Annotation

Действие романа происходит во второй половине XIX века. Героиня романа – юная и привлекательная Марта Лей, натура пылкая и незаурядная, – лишившись отца и поддержки родных, становится гувернанткой.

Приехав в Маунт Меллин, холодный и мрачный замок, и познакомившись с его обитателями. Марта понимает, почему ее предшественницы не задерживались там надолго. Она чувствует, что старинный замок хранит много страшных тайн…

Сложная сюжетная линия, в которой тесно переплелись любовь и коварство, страх и интриги, держит читателя в напряжении до самой последней страницы.

- Виктория Холт

- Аннотация

- Глава 1

- Глава 2

- Глава 3

- Глава 4

- Глава 5

- Глава 6

- Глава 7

- Глава 8

- ЭПИЛОГ

Виктория Холт

Госпожа замка Меллин

Москва: Междунар. журн. "Панорама", 1993 – 272с.

(Панорама романов о любви)

ISBN 5-7024-00070-4

Переводчики: М.П. Тарасевич, Е.Д. Провоторова

Оригинал: Victoria Holt "Mistress of Mellyn", 1960

Аннотация

Действие романа происходит во второй половине XIX века. Героиня романа – юная и привлекательная Марта Лей, натура пылкая и незаурядная, – лишившись отца и поддержки родных, становится гувернанткой.

Приехав в Маунт Меллин, холодный и мрачный замок, и познакомившись с его обитателями. Марта понимает, почему ее предшественницы не задерживались там надолго. Она чувствует, что старинный замок хранит много страшных тайн…

Сложная сюжетная линия, в которой тесно переплелись любовь и коварство, страх и интриги, держит читателя в напряжении до самой последней страницы.

***

Роман выходил под названиями:

Госпожа замка Меллин Роман: [Пер. с англ.] / Виктория Холт М.: Междунар. журн. "Панорама", 1993, переводчики: М.П. Тарасевич, Е.Д. Провоторова

Прокаженная; Майорат Михоровский [Перевод] / Гелена Мнишек. Госпожа замка Меллин: [Перевод] / Виктория Холт СПб.: ВИС, 1994

Проклятие колдуньи; Хозяйка замка Меллин Романы: [Пер. с англ.] / Виктория Хольт; [Худож. И. Цыганков] М.: Сантакс-пресс, 1994

Зыбучие пески; Хозяйка Меллина / Виктория Хольт; [Пер. с англ. Г.Б. Грубмана; Худож. О. А. Давыдова] Красноярск: Произв.-изд. комб. "Офсет", 1994

Тайна поместья; Хозяйка Меллина [Романы: Пер. с англ.] / / Виктория Холт М.: АО "Вече": ТКО "АСТ", 1996

Хозяйка Меллина [Пер. с англ.] / Виктория Холт М.: Вече, 1997

Хозяйка замка Меллин Роман; В ночь седьмой луны: Роман / / Виктория Холт; [Перевод с англ. Н. Карпович, М. Воронова] М.: Изд. центр "Терра", 1997

Хозяйка Меллина = Mistress of Mellyn: Роман: [Пер. с англ.] / Виктория Хольт Mistress of Mellyn М.: Центрполиграф, 2002

Хозяйка замка Меллин / Виктория Хольт; [пер. с англ. И.В. Ковалевой] СПб.: Лениздат, 2004: Ленинград

Обитель страсти ISBN: 978-5-9910-1125-9 Переводчик: Благина Оксана, Редактор: Скляр С. С. Издательство: Клуб семейного досуга, 2010 г. Серия: Век искушений

Глава 1

– У молодой женщины из приличной семьи, оставшейся без средств к существованию, два пути, – сказала тетя Аделаида. – Выйти замуж или найти место, соответствующее ее положению.

И вот уже поезд мчит меня мимо лесистых холмов и зеленых лужаек. Я выбрала второй путь, наверное, отчасти потому, что мне так и не удалось попытать счастья на первом.

Я представила себе, что могли бы увидеть мои соседи по купе, посмотри они в мою сторону, что, впрочем, было весьма маловероятно. А увидели бы они молодую, хотя и не юную – ведь мне уже исполнилось двадцать четыре года – женщину среднего роста в коричневом шерстяном платье с кремовым кружевным воротничком и манжетами, ведь кремовый цвет, как говорила тетя Аделаида, намного практичней белого. Верхние пуговицы черной пелерины расстегнуты, так как в вагоне жарко, а на голове коричневая бархатная шляпка, завязанная под подбородком коричневыми лентами. Такие шляпки очень идут женственным особам, вроде моей сестры Филлиды, но мне всегда казалось, что на людях моего типа они выглядят довольно нелепо. Лицо длинновато, густые волосы с бронзовым отливом причесаны на прямой пробор и уложены в тяжелый узел, торчащий из-под шляпки. Моя гордость – большие глаза, иногда кажущиеся янтарными, но тетя Аделаида считала их слишком дерзкими, потому что они так и не научились принимать добродетельное выражение, подобающее моему полу. Нос слишком короток, а рот – велик. Да, подумала я, красавицей меня не назовешь, и надо примириться с тем, что всю оставшуюся жизнь мне придется служить в разных семьях и переезжать с места на место, чтобы зарабатывать себе на жизнь, потому что первый путь – замужество – с моей внешностью мне недоступен.

Зеленые поля Сомерсета остались далеко позади, и теперь за окном поезда мелькали вересковые пустоши и лесистые холмы Девона. Мы приближались к известному шедевру мистера Брюнеля – мосту через реку Тамар у местечка под названием Солташ. Проехав его, мы покидали пределы Англии и оказывались уже в герцогстве Корнуэльском.

Чем ближе мы подъезжали к мосту, тем сильнее меня охватывало волнение. В то время, надо признаться, я не отличалась богатым воображением – не поручусь, что это и сейчас так, но, с другой стороны, жизнь в таком доме, как Маунт Меллин, разовьет чье угодно воображение, – поэтому я никак не могла понять, в чем причина такого необъяснимого чувства.

В конце концов, это просто глупо, говорила я себе. И Маунт Меллин может быть великолепным дворцом, и Коннан Тре-Меллин может оказаться человеком, которому подходит такое романтически звучащее имя, но что тебе-то до этого. Твои комнаты будут там, где живет прислуга: на чердаке или под лестницей, а заботить тебя должны только твои обязанности при маленькой Элвине.

Какие странные имена у этих людей! – думала я, глядя в окно. И хотя яркое солнце заливало вересковые пустоши, скалистые вершины вдали напоминали окаменевшие человеческие фигуры и, казалось, чем-то угрожали мне.

Семья, в которую я ехала, была корнуэльская, а у корнуэльцев свой язык. Быть может мое имя – Марта Лей – тоже покажется им странным. Марта! Это имя казалось странным мне самой. Правда, тетя Аделаида называла меня именно так, но дома, когда был жив отец, им с Филлидой и в голову не пришло бы звать меня Мартой. Для них я всегда была только Марти. Я не могла избавиться от ощущения, что человек с именем Марти гораздо милее и приятнее того, которого зовут Марта. Мне было грустно и немного страшно, потому что я чувствовала, что надолго расстаюсь с Марти. Она останется на том берегу Тамар, а меня на новом месте будут называть мисс Лей, или мисс или, того хуже, просто Лей.

О «затруднении Коннана Тре-Меллина» тете Аделаиде сообщила одна из ее многочисленных подруг. Ему нужна была подходящая особа, которая помогла бы разрешить его проблемы. Она должна быть достаточно терпеливой, чтобы ухаживать за его дочерью, достаточно образованной, чтобы учить ее, и достаточно благовоспитанной, чтобы ребенок не пострадал от общения с лицом не своего круга. Другими словами, Коннану Тре-Меллину нужна была гувернантка из обедневшей дворянской семьи, и тетя Аделаида решила, что я как раз то, что ему нужно.

После смерти отца, деревенского священника, тетя Аделаида забрала меня и мою сестру в Лондон. Она решила, что двадцатилетнюю Марту и восемнадцатилетнюю Филлиду необходимо вывезти в свет. Тем же летом Филлида вышла замуж. С тех пор прошло уже четыре года, а я все еще жила в доме тети Аделаиды. Наконец наступил день, когда она сказала, что мне пора сделать выбор.

Я выглянула в окно. Вот и Плимут. Все мои спутники сошли, а я поудобней расположилась на сиденье и смотрела в окно на вокзальную суету.

Когда свисток кондуктора возвестил об отправлении поезда, дверь вагона распахнулась, впустив нового пассажира. Он вошел в купе, где я сидела, и улыбнулся, как бы ожидая моего разрешения сесть, но я отвела глаза.

Мы выехали из Плимута и приближались к знаменитому мосту, как вдруг мой сосед спросил:

– Ну как, нравится вам наш мост?

Я повернула голову и взглянула на него. Передо мной сидел джентльмен лет тридцати, одетый хорошо, но не по-городскому. На нем был темно-синий сюртук и серые брюки, а его шляпа, того фасона, который в Лондоне зовется «котелком» из-за сильного сходства с этим предметом, лежала на сиденье рядом. Его темные глаза светились лукавством. Повеса, подумала я. Догадывается, что меня предупреждали не вступать в разговор с незнакомыми мужчинами, потому и смотрит так насмешливо.

Я ответила:

– Да, конечно. Это работа настоящего мастера.

Он улыбнулся, и в этот момент поезд пересек мост и въехал в Корнуэл.

Попутчик смотрел на меня своими темными глазами, я сразу почувствовала себя непривлекательной и подумала:

– Он интересуется мной только потому, что в купе больше никого нет, – и тут же вспомнила слова Филлиды о том, что отпугиваю людей, проявляющих ко мне интерес, считая его вызванным отсутствием более привлекательного объекта. Ее правило гласило: «Люди видят в тебе то, что ты сам в себе видишь».

– Далеко едете? – спросил он.

– По-моему, теперь уже недалеко. Я выхожу в Лискирде.

– А, в Лискирде, – он вытянул ноги и перевел взгляд с меня на кончики своих сапог. – Вы едете из Лондона? – продолжал он расспросы.

– Да, – ответила я.

– Вы будете скучать по развлечениям большого города.

– Я жила когда-то в деревне и знаю, что это такое.

– Вы будете жить в Лискирде?

Я не была уверена в том, что мне нравится этот допрос, но тут мне снова пришли на память слова Филлиды:

«Ты слишком резко разговариваешь с мужчинами, Марти. Ты их просто отпугиваешь». Я решила быть вежливой и ответила:

– Нет, не в Лискирде. Я еду дальше в маленькую деревушку под названием Меллин, на самом побережье.

– Понятно, – он помолчал несколько минут, продолжая разглядывать свои сапоги. Его следующие слова меня поразили: – Наверное, молодая здравомыслящая леди, вроде вас, не верит в ясновидение, предсказания… ну, и так далее?

– Как? – пролепетала я. – Какой странный вопрос!

– Позвольте вашу руку?

Я заколебалась, подозрительно глядя на него. Прилично ли мне выполнить такую просьбу? Тетя Аделаида, наверное, узрела бы в ней какой-нибудь недобрый умысел и в этом случае, подумала я, может быть, и не сильно ошиблась. В конце концов, я женщина, и кроме нас в купе никого нет. Он улыбнулся:

– Уверяю вас, я только хочу заглянуть в ваше будущее.

– Но я в это не верю.

– И тем не менее, дайте взглянуть, – он наклонился вперед и быстрым движением взял меня за руку. Он держал ее легко, едва касаясь, и разглядывал, склонив голову набок.

– Вы подошли к решающему моменту в своей жизни… – сказал он. – Вас ждет новый мир, совершенно отличный от всего того, что вам было известно раньше. Вы должны быть осторожны… очень осторожны.

Я скептически улыбнулась:

– Вы видите, что я путешествую. А что вы скажете, если я еду навестить родственников, а значит, никакой незнакомый мир меня не ждет?

– Я скажу, что вы не очень правдивая молодая леди, – ответил он с лукавой улыбкой.

Против воли я почувствовала к нему расположение. Конечно, подумала я, он человек несерьезный, но легкий в общении, и эта заразительная легкость передалась и мне.

– Нет, – продолжал он, – вас ждет новая жизнь, новое положение. Ошибки здесь нет. Раньше вы вели уединенную жизнь в деревне, а потом переехали в город.

– По-моему, я сама вам об этом сказала.

– Могли бы и не говорить. Но ведь в подобных случаях нас интересует не прошлое, а будущее. Разве не так?

– Ну хорошо. И что вы скажете о будущем?

– Вы едете в странный, таинственный дом; дом, где живут тени. По этому дому надо ходить с опаской, мисс… э-э…

Он умолк, но поскольку я ничего не сказала, продолжал:

– Вы должны зарабатывать на жизнь. Я вижу на вашей руке ребенка и мужчину… Возможно, это отец ребенка. Их окутывают тени. Там есть кто-то еще… но, кажется, она уже мертва.

Что-то мрачно-зловещее прозвучало в его голосе, и это испугало меня больше, чем сами слова. Я выхватила руку:

– Какая чепуха!

Он продолжал, прикрыв глаза и не обращая внимания на мою реакцию:

– Вам надо смотреть за маленькой Элис, и ваши обязанности станут больше, чем просто забота и уход за ней. Вне всякого сомнения, вам надо остерегаться Элис.

Я почувствовала, как по спине у меня пробежал холодок, и подумала, что, наверно, выражение «мороз по коже» означает именно такое состояние.

Маленькая Элис! Но ведь ее зовут не Элис, а Элвина. А испугалась я потому, что имена звучат похоже.

Я почувствовала раздражение, а потом и гнев. Неужели я настолько вошла в роль? Настолько очевидна? Неужели я похожа на женщину из приличной семьи без гроша за душой, вынужденную искать себе место? На гувернантку!

Он что, смеется надо мной? Он сидел с закрытыми глазами, откинувшись на спинку сиденья. Я отвернулась к окну, как будто и он сам, и его нелепые предсказания меня совершенно не интересуют.

Вскоре он открыл глаза и взглянул на часы. Тщательно изучив их, он сказал деловым тоном, как будто всего предыдущего странного разговора и не было:

– Через четыре минуты мы прибываем в Лискирд. Я помогу вам с чемоданами, – и снял их с полки. На багажных ярлыках было ясно написано: «Мисс Марта Лей. Маунт Меллин, Меллин, Корнуэл». Мне показалось, что он не обратил на ярлыки никакого внимания да и ко мне потерял всякий интерес.

Когда поезд прибыл на станцию, он вынес мои чемоданы на перрон, затем снял шляпу, которую надел, выходя из купе, и откланялся.

Не успела я его поблагодарить, как увидела, что ко мне спешит пожилой человек со словами:

– Мисс Лей! Мисс Лей! Вы будете мисс Лей?

И на время я позабыла о своем попутчике.

Передо мной стоял веселый человек маленького роста с загорелой морщинистой кожей и карими глазами. На нем была вельветовая куртка и шляпа с конусообразным верхом, сбитая на затылок. Брови и усы того же рыжеватого оттенка, что и торчащие из-под шапки волосы.

– Ну, мисс, – сказал он, – вот я вас и нашел. Это ваши чемоданы? Дайте-ка их мне. Вы, да я, да старушка Вишенка скоро будем дома.

Он взял мои чемоданы и пошел вперед, а я за ним, но вскоре он придержал шаг и поравнялся, со мной.

– А дом далеко отсюда? – спросила я.

– Старушка Вишенка нас туда быстро доставит, – ответил он, укладывая мои вещи в двуколку.

Я села рядом с ним.

Он производил впечатление человека словоохотливого, и я не могла удержаться от искушения еще до приезда на место разузнать что-нибудь о людях, с которыми мне придется жить.

– Этот дом, – спросила я, – Маунт Меллин – судя по названию стоит на холме?

– Он построен на вершине скалы, на берегу моря, так что парк спускается к самой воде. Маунт Меллин и Маунт Уидден – они как близнецы. Стоят и будто дразнят море: «Смой-ка нас». А сами-то прочно стоят на скалах.

– Так значит там два дома? – заметила я. – У нас есть соседи?

– Можно и так сказать. Нэнселлоки – из Маунт Уиддена – они здесь вот уже двести лет живут. От них до нас не больше мили, но через бухту Меллин. И семьи-то дружили, пока…

Он замолчал, и я подсказала:

– Пока?…

– Скоро узнаете, – ответил он.

Я подумала, что настаивать на расспросах ниже моего достоинства, и переменила тему.

– А в доме много слуг? – спросила я.

– Ну, я, миссис Тэпперги и наши дочки, Дейзи и Китти. Мы живем в комнатах над конюшнями. А в большом доме – миссис Полгрей, Том Полгрей и малышка Джилли. Ее-то вряд ли можно назвать прислугой. Но коли она там живет, то считается служанкой.

– Джилли! Какое необычное имя, – заметила я.

– Ну да. Джилли – это ночная фиалка по-вашему. Не иначе, Дженифер Полгрей малость спятила, что выбрала ей такое имечко. Не удивительно, что ребенок такой получился.

– Дженифер? Это так миссис Полгрей зовут?

– Нет! Дженифер – ее дочка. Глазищи – огромные, темные, а талия – тонкая. Такая тонкая, что вы и не видывали. Все особняком держалась, пока однажды не полежала с кем-то на сене. А может, в ночных фиалках. Не успели мы обернуться, как появилась малышка Джилли, а Дженифер – она взяла и утопилась как-то утром. Мы-то все догадывались, кто отец Джилли.

Я промолчала, и, разочарованный отсутствием расспросов, он продолжал:

– Не она первая, не она последняя. Джеффри Нэнселлок всюду, где бы ни был, оставлял о себе память в виде потомства. – Он рассмеялся и искоса взглянул на меня. – Не напускайте на себя строгий вид, мисс. Вам он ничего не сделает. Призраки молодым леди не опасны, а это все, что от него – от мистера Джеффри Нэнселлока – осталось… призрак.

– Так он тоже умер. Но он не… не утопился, вслед за Дженифер?

Тэпперти усмехнулся.

– Ну нет. Он погиб в железнодорожной катастрофе. Вы, должно быть, о ней слышали. Поезд только отошел от Плимута, сошел с рельсов и полетел под откос. Много народу погибло. Мистер Джеф – он ехал этим поездом. И наверняка не по богоугодным делам. Но это было его последнее путешествие.

– Значит, с ним мы не встретимся, но полагаю, что с Джилли я познакомлюсь. А больше прислуги нет?

– Есть еще кое-кто – в парке, на конюшне, в доме. Но все это не то, что было когда-то. Многое изменилось с тех пор, как умерла хозяйка.

– Наверно, мистер Тре-Меллин очень грустит о ней.

Тэпперти пожал плечами.

– А давно она умерла? – спросила я.

– Пожалуй, уж больше года будет.

– И он только сейчас решил, что ему нужна гувернантка для маленькой мисс Элвины?

– У нас уже было три гувернантки. Вы будете четвертая. Никто из них долго не задерживается. Ни одна. Мисс Брей и мисс Гэррет – они говорили, что здесь для них слишком тихо и уединенно. Потом была мисс Дженсен. Настоящая красавица. Но ей отказали от места – взяла кое-что, что ей не принадлежало. Жаль. Она нам всем нравилась. Казалось, она считает большой честью и удачей жить в Маунт Меллине. Бывало говорила нам, что очень любит старые дома. Как выяснилось, она еще кое-что любила, потому-то ее и выгнали.

Я перестала его слушать и стала смотреть по сторонам. Был конец августа, и в промежутках между изгородями по обеим сторонам дороги виднелись поля пшеницы с красными огоньками мака и очного цвета. Время от времени попадались дома из серого корнуэльского камня, мрачные и заброшенные на вид.

Наконец впереди между холмами появилось море, и я почувствовала, что настроение мое улучшается. Казалось, что и природа вокруг изменилась. Цветов на обочинах стало как будто больше; запахло соснами, а у растущих вдоль дороги фуксий цветки были крупнее, чем нам когда-либо удавалось вырастить в саду около нашего дома при церкви.

Свернув с дороги, мы стали спускаться с крутого холма к морю. Я поняла, что мы приближаемся к скалам. Вдруг перед нами открылся вид потрясающей красоты. Скалы поднимались прямо из моря, крутые и неприступные; их покрывали цветы и травы. Я заметила гвоздику, красные и белые цветки валерианы вперемешку с вереском темно-лилового цвета.

Наконец показался дом, похожий на замок, замок на вершине скалы. Как и многие другие дома в этих местах, он был выстроен из гранита, но выглядел величественно и благородно – дом, который стоит уже много столетий и простоит еще больше.

– Вся земля вокруг принадлежит хозяину, – с гордостью сказал Тэпперти. – А там, на той стороне бухты – Маунт Уидден.

Я повернула голову и увидела его. Как и Маунт Меллин, Маунт Уидден был построен из серого камня, но меньше и более поздней постройки. Времени разглядывать его не было, так как мы приближались к Маунт Меллину, а меня этот дом интересовал намного больше.

Мы въехали на вершину скалы и оказались перед красивыми коваными воротами.

– Эй, открывайте! – прокричал Тэпперти.

У ворот была сторожка, перед которой с вязаньем в руках сидела пожилая женщина.

– А ну-ка, Джилли, детка, – сказала она, – пойди открой ворота, а то у меня очень ноги болят.

Тут я заметила девочку, сидевшую у ног привратницы. Она послушно встала и подошла к воротам. Мне сразу бросилась в глаза ее необычная внешность с длинными, прямыми, почти белыми волосами и большими голубыми глазами.

– Спасибо, Джилли, детка, – сказал Тэпперти. Вишенка бодро въехала в ворота, и он объявил девочке: – А это мисс, которая будет здесь жить и заниматься с мисс Элвиной.

Голубые глаза, обращенные ко мне, казалось, не выражали абсолютно ничего или нечто такое, что постичь было невозможно. Пожилая женщина подошла к воротам, и Тэпперти представил ее:

– А это миссис Соуди.

– Добрый день, – сказала миссис Соуди. – Надеюсь, вам у нас здесь будет хорошо.

– Спасибо, – ответила я, с трудом переведя взгляд с ребенка на женщину. – Я тоже на это надеюсь.

– Дай-то Бог, – прибавила миссис Соуди и покачала головой, как будто боялась, что надежды ее не оправдаются.

Я повернулась, чтобы снова взглянуть на девочку, но она уже исчезла. Интересно, куда она делась, подумала я. Единственным подходящим местом могли быть кусты герани с темно-голубыми, как море в солнечный день, цветами. Таких крупных кустов мне еще не приходилось видеть.

Мы поехали дальше, и я заметила:

– Девочка ничего не сказала.

– Нет. Она почти не говорит. Петь – поет. Бродит сама по себе. А говорить… почти не говорит.

От ворот до дома было примерно полмили, и по обеим сторонам дорогу обрамляли кусты цветущей герани и фуксии. Кое-где за соснами мелькало море. Вот и дом. Перед ним широкая лужайка, по которой, распустив свои роскошные хвосты, разгуливали два павлина, красуясь перед самочкой. Еще один сидел на каменной стене; по обеим сторонам крыльца – две высокие стройные пальмы.

Дом оказался больше, чем я предполагала, увидев его с дороги. В нем было всего три этажа, но он был длинный и построен в форме буквы «Г». В окнах отражалось солнце, и меня вдруг охватило ощущение, что за мной следят.

Тэпперти подъехал к крыльцу, и не успела двуколка остановиться, как дверь распахнулась. На пороге стояла высокая женщина в белом чепце на седых волосах. Одного взгляда на ее горбоносое лицо с надменным, властным выражением было достаточно, чтобы я поняла – передо мной миссис Полгрей.

– Надеюсь, вы хорошо доехали, мисс Лей? – сказала она.

– Очень хорошо, спасибо, – ответила я.

– Но, наверное, устали и хотите отдохнуть. Входите. Сейчас мы выпьем по чашке хорошего чаю в моей комнате. Оставьте чемоданы здесь. Я распоряжусь, чтобы их отнесли в вашу комнату.

Я почувствовала облегчение. Эта женщина рассеяла то жутковатое ощущение, которое вселил в меня дорожный попутчик. Своими разговорами о смертях и самоубийствах Джон Тэпперти усилил его. Но миссис Полгрей была женщиной иного склада. От нее, казалось, исходил здравый смысл, и, может быть, потому, что долгая дорога меня утомила, мне было приятно это чувствовать.

Я поблагодарила, сказав, что с удовольствием выпью чашку чая, и она провела меня в дом.

Мы оказались в огромной прихожей, настоящей зале, где когда-то, наверно, проходили пиршества. Пол был из каменных плит, а обшитый деревом потолок высок, как в храме. Искусная резьба на балках придавала всему помещению нарядный вид. В конце залы было возвышение, за ним огромный камин, а на возвышении – длинный узкий обеденный стол, уставленный сосудами и блюдами из олова.

– Великолепно! – невольно вырвалось у меня, что доставило миссис Полгрей большое удовольствие.

– Я сама наблюдала за полировкой мебели, – сообщила она мне. – В наше время за служанками нужен глаз да глаз. Эти две девчонки Тэпперти – настоящие вертушки и балаболки, скажу я вам, и, чтобы разобрать, что они замышляют, нужно смотреть в оба. Воск и скипидар – вот из чего получается настоящая смесь для полировки. Все остальные – подделки. Я сама делаю свой состав.

– Результат просто превосходен и делает вам честь, – похвалила я ее.

Мы двинулись к двери в противоположном конце залы, за ней оказалась короткая – ступенек в шесть – лестница. Слева была еще одна дверь, на которую она сначала только указала, а потом, поколебавшись немного, открыла.

– Часовня, – сказала она, и я на одно мгновение увидела перед собой плиты пола из голубоватого сланца, алтарь, скамьи. На меня пахнуло сыростью. Миссис Полгрей быстро закрыла дверь.

– Сейчас мы ею не пользуемся, – пояснила она. – Ездим в церковь в Меллин. Это в деревне, на той стороне бухты… как раз за Маунт Уидденом.

Мы поднялись по ступенькам и оказались в огромной столовой, стены которой были увешаны гобеленами. Дерево стола мягко светилось полировкой, а в нескольких стеклянных шкафах стояла дорогая посуда. Пол накрыт голубым ковром. Из окон открывался вид на внутренний дворик замка.

– Это не ваша часть дома, – объяснила мне миссис Полгрей, – но я решила провести вас в свою комнату через передние покои. Как говорится, познакомить с характером местности.

Я поблагодарила ее, понимая, что она тактично намекает, что гувернантке не положено на равных общаться с членами семьи.

Мы прошли через столовую и, поднявшись еще по одной лестнице, очутились в небольшой уютной гостиной. Стены комнаты были обтянуты декоративной тканью, ею же обиты сиденья и спинки стульев и кресел. Мебель в комнате в основном старинная, и на ней видны следы заботливого ухода миссис Полгрей.

– А это – красная гостиная, или пуншевая, – сказала мне она. – Ее всегда так называли, потому что здесь раньше пили прохладительный пунш. В этом доме мы соблюдаем все старинные традиции.

На другом конце комнаты за тяжелыми парчовыми занавесями скрывалась еще одна лестница, по которой мы вышли в галерею, увешанную портретами. Мне было любопытно, нет ли среди них портрета Коннана Тре-Меллина и поэтому я постаралась взглянуть на каждый из них, но не найдя портрета мужчины в современном платье, пришла к выводу, что, по всей вероятности, он еще не написан и не занял подобающего ему места.

Из галереи вело несколько дверей, но мы быстро прошли по ней, и, когда миссис Полгрей открыла передо мной дверь в другом конце галереи, я поняла, что мы находимся в другой части дома. Помещения вокруг были менее просторными, и я решила, что здесь, должно быть, и размещается прислуга.

– Вот это, – сказала миссис Полгрей, – ваша часть дома. Лестница в конце коридора ведет в детскую. Ваша комната тоже наверху. Но сначала мы пройдем ко мне в гостиную и выпьем обещанный чай. Я приказала Дейзи приготовить его, как только услышала, что вы подъехали. Так что он должен быть скоро готов.

– Боюсь, что я не сразу научусь ориентироваться в этом доме, – сказала я.

– И не заметите, как научитесь. Но, выходя, пользуйтесь не той лестницей, которой мы сегодня поднялись наверх, а одной из других. Я покажу их вам после того, как вы распакуете вещи и отдохнете.

– Спасибо, вы очень добры.

– Я хочу, чтобы вам у нас понравилось. Я всегда говорила, что мисс Элвине нужна твердая рука. А у меня столько дел, что просто некогда с ней заниматься. Если бы я позволила мисс Элвине занимать мое время, то можно себе представить, в каком виде был бы весь этот дом. Нет, ей нужна хорошая гувернантка, а их, кажется, сейчас не просто найти. Поэтому, мисс, если вы сумеете справиться с ребенком, мы все будем очень рады.

– Я поняла, что у меня были предшественницы. – Она взглянула на меня непонимающе, и я быстро добавила: – У вас уже были гувернантки.

– А, да. Но не очень-то хорошие. Лучше всех была мисс Дженсен, но у нее, оказывается, были дурные привычки. Я была поражена. Она даже меня провела, – выражение лица миссис Полгрей красноречиво говорило о том, что человек, которому удастся ее провести, должен быть настоящим хитрецом. – Да, но ведь говорят же, что внешность обманчива. Когда все выяснилось, мисс Селестина была очень огорчена.

– Мисс Селестина?

– Молодая леди из Уиддена. Мисс Селестина Нэнселлок. Она здесь часто бывает. Тихая такая молодая леди, и очень любит этот дом. Сразу замечает, если я передвину что-нибудь. Вот почему они с мисс Дженсен так подружились. Обеим нравились старые дома, понимаете. Она была очень неприятно удивлена и расстроена. Вы с ней как-нибудь познакомитесь. Редко день пройдет, чтобы она сюда не приехала. Кое-кто у нас думает… О, господи, ну и заболталась же я, а вы, наверно, чаю ждете не дождетесь.

Она распахнула передо мной дверь, и я вошла как бы в другой мир. Куда девалась элегантная старина? Эта комната была совершенно современна и полностью подтверждала мои впечатления от миссис Полгрей. На спинках стульев – белые салфеточки, в углу комнаты на этажерке – чего только нет: вся заставлена безделушками, среди которых и хрустальный башмачок, и золотой поросенок, и кружка с надписью «Привет из Уэстона». Комната так забита мебелью, что непонятно, как в ней можно передвигаться. Даже на каминной полке дрезденская пастушка, кажется, борется за место с мраморными ангелами. Чинно тикают часы из позолоченной бронзы, и повсюду стулья, кресла, маленькие столики. Едва увидев эту комнату, я поняла, что миссис Полгрей – женщина твердых убеждений, испытывающая большое уважение к порядку и справедливости, но точное им определение знает только она сама. И все же эта комната производила успокаивающее впечатление нормальности, как и ее хозяйка.

Она взглянула на большой стол и, раздраженно хмыкнув, дернула шнурок звонка. Через несколько минут в комнате появилась черноволосая девушка с бойкими глазами. Она внесла поднос, на котором стояли серебряный чайник, спиртовка, чашки, блюдца, молочник и сахарница.

– Давно пора, – сказала миссис Полгрей. – Поставь все сюда, Дейзи.

Дейзи взглянула на меня и даже как будто подмигнула, но мне не хотелось обижать миссис Полгрей, и я притворилась, что ничего не заметила. В этот момент миссис Полгрей добавила:

– Это Дейзи, мисс. Если вам что-то понадобится, вы можете сказать об этом ей.

– Спасибо, миссис Полгрей, спасибо, Дейзи.

Они, казалось, обе были удивлены моими словами.

Дейзи сделала довольно неуклюжий книксен, как бы против воли, и вышла.

– В наши дни… – пробормотала миссис Полгрей и зажгла спиртовку. Потом она отперла буфет и достала жестянку с чаем. – Ужин подается в восемь, – продолжала она, – его принесут в вашу комнату. Но я подумала, что вам следует немного перекусить. А когда вы распакуете вещи, я познакомлю вас с мисс Элвиной.

– А что она обычно делает в это время дня?

Миссис Полгрей нахмурилась.

– Ходит где-то сама по себе. Она так часто делает. Хозяину это не нравится. Поэтому ему и хотелось скорее найти гувернантку, понимаете.

Я начала понимать. Теперь я была уверена, что Элвина будет трудным ребенком. Миссис Полгрей отмерила чай, как будто это был золотой песок, и налила в чайник кипятку.

– Многое зависит от того, понравитесь ли вы ей, – продолжала миссис Полгрей. – Она непредсказуема. Кто-то ей нравится, а кто-то нет. Вот миссис Дженсен ей очень нравилась. Жаль, что у той оказались дурные привычки.

Миссис Полгрей печально покачала головой, помешала чай и, закутав чайник, спросила:

– Сливки? Сахар?

– Да, пожалуйста, – ответила я.

– Я всегда говорю, что лучше хорошей чашки чая ничего нет, – заметила она, как бы желая меня утешить.

К чаю миссис Полгрей подала печенье, достав его из специальной коробки, которую тоже держала под замком в буфете. За чаем я выяснила, что хозяина – Коннана Тре-Меллина – дома не было.

– У него есть еще одно поместье дальше к западу, – объяснила мне миссис Полгрей, – недалеко от Пензанса. – Теперь, у себя в комнате, она чувствовала себя свободнее, и ее акцент стал более заметен.

– Он туда временами ездит, чтобы проверить, как идут дела. Оно ему от жены осталось. Она была из Пенделтонов, из пейзанских Пенделтонов то есть.

– А когда он вернется? – спросила я.

Она изумленно взглянула на меня, и по ее ставшему вдруг надменным тону я поняла, что спросила что-то неподобающее.

– Когда сочтет нужным.

Было ясно: чтобы сохранить ее хорошее расположение, мне нужно строго придерживаться правил приличия, а для гувернантки задавать вопросы о хозяине дома неприлично. Сама миссис Полгрей могла о нем говорить: ведь она занимала особое положение в доме. Мне же надо было как можно скорее приспособиться к своему новому положению.

После чая она отвела меня наверх. У меня оказалась большая комната с высокими окнами и широкими подоконниками, обтянутыми мягкой тканью. Из окон открывался красивый вид на лужайку перед домом, пальмы и дорогу, ведущую к парадному входу. Большая кровать с пологом того же стиля, что и остальная мебель, казалась маленькой в такой огромной комнате. На отполированном до блеска полу лежали ковры. Ступать на них было крайне опасно, так как они могли тут же выскользнуть из-под ног, и я подумала, что страсть миссис Полгрей к полированным поверхностям не такое уж великое благо. Еще в комнате были высокий комод и гардероб, а, повернувшись, я обнаружила еще одну дверь. Заметив это, миссис Полгрей пояснила:

– Эта дверь ведет в классную комнату. А за ней – комната миссис Элвины.

– Значит между нами – классная комната.

Миссис Полгрей кивнула. В углу комнаты за ширмой я обнаружила сидячую ванну.

– Если вы захотите умыться с дороги, – сказала миссис Полгрей, – позвоните, и Дейзи или Китти принесут горячей воды.

– Спасибо, – ответила я и, взглянув на камин и представив, как весело в нем будет играть огонь зимними вечерами, добавила:

– Я уверена, что мне здесь будет очень удобно.

– Да, это хорошая комната. Она никогда раньше не использовалась для гувернанток. Прежде их помещали в комнате по ту сторону спальни миссис Элвины. Это мисс Селестина предложила такой вариант, и, должна сказать, что эта комната намного приятнее. – Значит, я должна поблагодарить за прекрасную комнату мисс Селестину. – Она очень приятная молодая леди. И хорошо относится к мисс Элвине. – Миссис Полгрей многозначительно покачала головой, как будто хотела сказать, что хозяин только год как овдовел и, вероятно, захочет жениться снова. Кто тогда будет ему лучшей женой, чем соседка, да еще такая, которая любит мисс Элвину? Возможно, они просто выжидают, когда пройдет положенный для траура срок.

– Хотите умыться и распаковать вещи? Ужин через два часа. А, может быть, вы сначала взглянете на комнату для занятий?

– Спасибо, миссис Полгрей, – сказала я. – Пожалуй, я сначала умоюсь и приведу себя в порядок.

– Хорошо. Может, вы хотите отдохнуть? Переезды так утомительны, уж я-то знаю. Я сейчас прикажу Дейзи принести вам горячей воды. Да, вы можете пользоваться классной комнатой как столовой. Хотите?

– Вместе с мисс Элвиной?

– Она теперь кушает с отцом в столовой и только молоко с печеньем перед сном пьет в детской. Дети в семье допускаются к большому столу после того, как им исполнится восемь лет, а мисс Элвине было восемь в мае.

– А что, в семье есть еще дети?

– Нет, что вы, нет. Я говорила о детях вообще. Об одной из семейных традиций, понимаете…

– Да-да.

– Ну, сейчас я вас оставлю. Если хотите, можете погулять по парку перед ужином. Тогда позвоните, и кто-нибудь из прислуги покажет вам лестницу, которой вы будете пользоваться в дальнейшем. Она ведет в огород, но оттуда легко попасть в любую часть сада. Значит, не забудьте – ужин в восемь.

– В классной.

– Или в вашей комнате, если пожелаете.

– Но, – уточнила я, – в помещении для гувернантки.

Миссис Полгрей не знала, как ей следует понять эти слова, и поэтому просто пропустила их мимо ушей. Еще несколько минут и я осталась одна.

Не успела за миссис Полгрей закрыться дверь, как я с новой силой ощутила, что нахожусь в странном, необычном доме. Просто кожей ощущала я тишину – жутковатую тишину древнего замка.

Я подошла к окну. Казалось, целая вечность прошла с тех пор, как Тэпперти привез меня сюда, но за окном все так же светило солнце и раздавалась торжествующая песнь коноплянки.

Я взглянула на свои часы, приколотые к блузке. Шесть часов. Еще два часа до ужина. Позвонить, чтобы мне принесли горячей воды? А может, заглянуть за эту дверь, в классную комнату? В конце концов, классная входит в мои владения, решила я, а раз так, то у меня есть полное право проверить, на что она похожа. И я открыла дверь. Классная комната была еще больше, чем моя спальня. В ней были такие же окна, а подоконники точно так же обтянуты красным плюшем. В центре комнаты стоял стол. Подойдя к нему, я увидела, что он весь покрыт царапинами и кляксами, и поняла, что за ним, наверно, постигали премудрости учения целые поколения Тре-Меллинов. Я попыталась представить себе за этим столом Коннана Тре-Меллина маленьким мальчиком. Наверно, он был прилежным учеником в отличие от своенравной дочери, с которой мне придется повозиться.

На столе лежало несколько детских книг для чтения с рассказами и статьями поучительного характера. Затем мое внимание привлекла тетрадь с надписью «Элвина Тре-Меллин. Арифметика». В тетради было несколько примеров с неверными ответами, но, перелистывая странички, я вдруг наткнулась на набросок портрета и сразу узнала Джилли, девочку, которую видела у ворот поместья.

– Неплохо, – сказала я себе, – значит, наша Элвина – художница. Это уже кое-что.

Я закрыла тетрадь, и вдруг у меня снова возникло ощущение, что за мной кто-то наблюдает.

– Элвина! – позвала я неожиданно для самой себя. – Ты здесь, Элвина? Элвина, где ты спряталась?

Ответа не было, и я покраснела от досады на саму себя, почувствовав себя довольно глупо в полной тишине классной комнаты. Я резко повернулась и, войдя в свою комнату, позвонила, попросив появившуюся Дейзи принести горячей воды.

Пока я распаковывала и развешивала вещи, пробило восемь, и с последним ударом часов на пороге комнаты снова показалась Дейзи с подносом, на котором лежал мой ужин. Сегодня мне полагалась жареная ножка цыпленка с овощами и на отдельной тарелочке под оловянной крышкой десерт из заварного крема.

– Здесь будете ужинать, мисс, – спросила она, – или в классной?

Представив себя в классной, где мне чудится чье-то присутствие, я почувствовала себя неуютно и ответила:

– Накройте, пожалуйста здесь, Дейзи, – и поскольку Дейзи, похоже, была не прочь поболтать, добавила, – а где мисс Элвина? Странно, что я ее еще до сих пор не видела.

– Она дурная девочка, – воскликнула Дейзи. – Если бы мы с Кэт позволили себе что-нибудь подобное, знаете, что бы мы за это получили? Хорошенькую взбучку – вот что! Да такую, что и сидеть потом было бы больно! А она – услыхала, что новая мисс едет, и ищи-свищи ее. Хозяина нет, а мы себе головы ломаем, куда она подевалась, пока не пришел слуга из Маунт Уиддена и не сказал, что она там. Видите ли, навестить решила мисс Селестину и мистера Питера.

– Понятно. Значит, она решила таким образом выразить протест против новой гувернантки.

Дейзи подошла ко мне вплотную и подтолкнула меня локтем:

– Ну и портит же девчонку мисс Селестина. Души в ней не чает. Как будто это ее собственная дочка. Слышите! Будто коляска подъехала.

Дейзи подбежала к окну и поманила меня пальцем. Я подумала, что мне не следует подглядывать из окна за тем, что делается внизу, да еще вместе со служанкой, но искушение было слишком велико.

И вот, стоя у окна рядом с Дейзи, я смотрела, как они вылезают из коляски… молодая женщина моего возраста или чуть старше и ребенок. На женщину я взглянула мельком, меня, в первую очередь, интересовал ребенок. Ведь это была та самая Элвина, от которой зависела моя дальнейшая судьба. Неудивительно, что в эти первые минуты я видела только ее.

На первый взгляд, она была девочка как девочка. Пожалуй, довольно высокая для своих восьми лет; темно-русые волосы заплетены в косы, такие длинные, что они уложены вокруг головы. Выглядит старше своего возраста и наверняка развита не по годам, подумала я. На ней было коричневое клетчатое платье, белые чулки и черные туфельки с ремешками на щиколотках. Она была похожа на крошечную женщину, и это почему-то меня расстроило.

Очевидно, Элвина почувствовала, что за ней наблюдают, и взглянула вверх. Невольно я сделала шаг назад, но она, наверное, увидела меня, и я подумала, что это обстоятельство не в мою пользу.

– Опять что-то замышляет, – вполголоса сказала стоявшая рядом Дейзи.

– Может быть, – заметила я, вернувшись на середину комнаты, – она волнуется перед встречей с новой гувернанткой.

– Кто?! Она?! – Дейзи громко расхохоталась. – Извините, мисс. Ну и шутница же вы!

Я вернулась к столу и принялась за ужин. Дейзи уже собиралась уходить, как вдруг раздался стук в дверь, и появилась Китти.

Она скорчила рожу своей сестре и по-приятельски ухмыльнулась мне:

– Мисс, – сказала она, – миссис Полгрей просила вас спуститься в пуншевую, когда поужинаете. Мисс Нэнселлок тоже там и хотела с вами познакомиться. Мисс Элвина уже дома. Они вас ждут, а то мисс Элвине уже давно пора ложиться спать.

– Я приду, когда поужинаю, – сказала я.

– Тогда позвоните, когда будете готовы, мисс, и я или Дейзи проводим вас.

– Спасибо, – и я, не торопясь, продолжила ужин.

Я встала и подошла к зеркалу на туалетном столике: лицо порозовело, что определенно шло мне, а глаза приобрели янтарный цвет. Дейзи и Китти ушли примерно минут пятнадцать тому назад, и, по моему мнению, миссис Полгрей, Элвина и мисс Нэнселлок должны были с нетерпением дожидаться моего появления. Но я не собиралась превращаться в покорную маленькую служанку, как это часто бывает с гувернантками. Поэтому, если мое представление об Элвине верное, ей надо дать понять, причем с самого начала, что распоряжения здесь буду отдавать я и что относиться ко мне надо с уважением.

Я позвонила, и появилась Дейзи.

– Они вас ждут в красной гостиной, – сказала она. – А ведь мисс Элвина давно уже должна была поужинать и лечь в постель.

– Ну, что ж, в таком случае жаль, что она не вернулась раньше, – невозмутимо парировала я.

Дейзи хихикнула, и ее пышный бюст, который, казалось, с трудом помещается в корсаже ситцевого платья, затрясся. Похоже, Дейзи не упускала случая посмеяться, и я решила, что они с сестрой довольно легкомысленные особы.

Она провела меня в красную гостиную, которую я уже видела, когда миссис Полгрей показывала мне дом, и, откинув портьеру, несколько театрально возгласила:

– А вот и мисс!

Миссис Полгрей и Селестина Нэнселлок сидели в креслах, а Элвина стояла посреди комнаты, сложив руки за спиной. Вид у нее был, на мой взгляд, слишком уж скромный и серьезный.

– А, – сказала миссис Полгрей, вставая, – это мисс Лей. Мисс Нэнселлок хотела с вами познакомиться.

В ее голосе прозвучало осуждение. Я прекрасно поняла, что она хочет упрекнуть меня за то, что я, простая гувернантка, заставила леди ждать, пока не поужинаю.

– Здравствуйте, – сказала я.

На всех лицах отразилось изумление. Очевидно, они ожидали, что я сделаю книксен или что-нибудь подобное, чтобы показать, что отдаю себе отчет в том, что всего лишь прислуга, подумала я, ощущая на себе взгляд голубых глаз девочки. Надо признаться, что в этот момент для меня в комнате была только она. Какие у нее удивительно голубые глаза, мелькнула у меня мысль, она будет настоящей красавицей, когда вырастет. Интересно, на кого она похожа: на отца или на мать?

Леди Нэнселлок подошла к Элвине и положила руку ей на плечо.

– Мисс Элвина зашла навестить нас, – сказала она. – Мы большие друзья. Я – мисс Нэнселлок из Маунт Уиддена. Вы, наверное, видели наш дом.

– Да, мне его показали, когда мы ехали со станции.

– Я надеюсь, вы не сердитесь на Элвину.

Глядя прямо в дерзкие голубые глаза девочки, я ответила:

– Мне трудно сердиться на то, что произошло до моего приезда.

– Она относится ко мне… к нам… как к родственникам, – продолжала Селестина Нэнселлок. – Наши семьи всегда были хорошими соседями.

– Я уверена, что это соседство для нее большая поддержка, – ответила я и впервые внимательно взглянула на Селестину Нэнселлок.

Она была выше меня и совсем не красавица. Волосы неопределенного цвета, глаза карие, лицо бледное. Она производила впечатление человека замкнутого, лишенного яркой индивидуальности. Но, может быть, это дерзость Элвины и высокомерность миссис Полгрей создавали такое впечатление.

– Надеюсь, мисс Лей, – сказала она, – что, если вам понадобится мой совет по любому поводу, вы без колебаний обратитесь ко мне. Видите ли, я живу очень близко, и, мне кажется, что здесь ко мне относятся как к члену семьи.

– Благодарю вас, вы очень любезны.

– Мы хотим, чтобы вам здесь было хорошо, мисс Лей, – ее кроткие глаза встретились с моими. – Мы все этого хотим.

– Спасибо. Я полагаю, – продолжала я, – что сейчас Элвина должна отправиться в постель. Ей, наверное, уже давно пора спать.

Селестина улыбнулась:

– Вы правы. Так оно и есть. Она обычно пьет молоко с печеньем в классной комнате в половине восьмого, а сейчас уже девятый час. Но сегодня я уложу ее. Возвращайтесь к себе, мисс Лей. Вы, наверно, устали с дороги.

Прежде чем я успела что-либо ответить, Элвина воскликнула:

– Нет, Селестина. Пусть она это сделает. Она – моя гувернантка. Это ее обязанность.

Лицо Селестины сразу же приняло огорченное выражение, а Элвина не смогла сдержать торжествующей улыбки. Мне показалось, что я поняла ее: девочка чувствовала свою власть и отказалась, чтобы Селестина укладывала ее спать только потому, что той этого хотелось.

– Ну, хорошо, – сказала Селестина, – тогда я могу ехать домой.

Она глядела на Элвину, словно ожидая, что та передумает и станет упрашивать ее остаться, но Элвина с любопытством разглядывала меня и не обращала на нее никакого внимания.

– Спокойной ночи, – сказала она, не поворачиваясь, и бросила мне: – Пошли. Я есть хочу.

– Ты забыла поблагодарить мисс Нэнселлок за то, что она привезла тебя домой, – напомнила я.

– Нет, не забыла, – отрезала она, – я никогда ничего не забываю.

– Ну, значит, у тебя память намного лучше, чем манеры, – заметила я. Все были поражены – все, без исключения. Пожалуй, и я тоже. Но я понимала, что если хочу добиться послушания, мне надо быть твердой.

Элвина покраснела, глаза сделались злыми. Она хотела ответить, но не нашлась и выбежала из комнаты.

– Ну вот! – сказала миссис Полгрей. – Мисс Нэнселлок, спасибо вам за…

– Не стоит, миссис Полгрей, – ответила Селестина. – Как я могла не привезти ее!

– Она поблагодарит вас позже, – заверила я.

– Мисс Лей, – Селестина повернулась ко мне с серьезным лицом, – вы должны быть очень бережной с этим ребенком. Она… она совсем недавно… потеряла мать, – губы Селестины задрожали, но она попыталась улыбнуться. – Прошло так мало времени, кажется, эта трагедия произошла только вчера. Она была моей хорошей подругой.

– Понимаю, – ответила я, – я не собираюсь быть с ней слишком строгой, но вижу, что ей нужна твердая рука.

– Будьте к ней повнимательней, мисс Лей, – Селестина подошла ко мне совсем близко и тронула меня за руку. – Дети – такие ранимые существа.

– Я сделаю все, что в моих силах, – пообещала я.

– Желаю вам удачи, – она улыбнулась и повернулась к миссис Полгрей. – Мне пора. Я хочу вернуться засветло.

Миссис Полгрей позвонила и, когда появилась Дейзи, приказала:

– Проводи мисс к ней в комнату, Дейзи. А мисс Элвине ты отнесла молоко и печенье?

– Да, мэм, – последовал ответ.

Я пожелала спокойной ночи Селестине Нэнселлок, которая кивнула мне на прощание, и вышла в сопровождении Дейзи.

В классной за молоком и печеньем сидела Элвина. Когда я подошла и села рядом с ней, она сделала вид, что меня не замечает.

– Элвина, – сказала я, – если мы с тобой хотим поладить, нам надо попытаться понять друг друга. Как ты думаешь?

– А мне какое дело? – грубо бросила она.

– Такое, что если мы поладим, то так для всех будет лучше.

Она пожала плечами:

– А если нет, то вам откажут от места, – продолжала она грубить, – а у меня будет другая гувернантка. Только-то и всего. Какое мне дело!

Она глядела на меня торжествующе, пытаясь показать, что она здесь хозяйка, а я всего лишь прислуга, пусть и более привилегированная. Меня начало трясти. Впервые я поняла, что чувствуют люди, чей хлеб, не говоря уже о масле, зависит от расположения других.

Ее глаза смотрели на меня со злой усмешкой, и мне захотелось влепить ей пощечину.

– И тем не менее, тебе должно быть до этого дело, – заметила я, – потому что жить в ладу и мире с окружающими намного приятнее.

– Подумаешь! Они очень просто могут перестать быть «окружающими»… можно их взять и прогнать.

– И все-таки, если подумать, то придется согласиться, что доброта людей друг к другу самое главное в мире.

Усмехнувшись, она быстро допила молоко.

– А теперь – в кровать, – сказала я и встала из-за стола вместе с ней, но она заявила:

– Я ложусь сама. Я не маленькая.

– Ты, наверно, показалась мне моложе, чем ты есть, потому что тебе надо многому учиться.

Она промолчала, пожав плечами, что, как я потом поняла, было ее любимым жестом.

– Спокойной ночи, – сказала она наконец, как бы отсылая меня.

– Когда ты будешь в постели, я зайду пожелать тебе спокойной ночи.

– Не трудитесь.

– И все же я зайду.

Она направилась к двери в свою комнату, а я повернулась и вышла к себе.

Теперь, когда я поняла, какая передо мной стоит задача, я почувствовала себя угнетенной и подавленной. Мне никогда раньше не приходилось иметь дело с детьми, и они представлялись мне послушными любящими малютками, заботиться о которых настоящее наслаждение. И вот теперь мне придется иметь дело с трудным ребенком. А что, если я не справлюсь? Что происходит с бедными женщинами из хороших семей, если хозяева остаются ими недовольны?

Я могу поехать к Филлиде. И стать одной из тех старых незамужних теток, которые вечно у всех на побегушках и доживают свой век в полной зависимости от родственников. Нет, я всегда была независимой. Мне придется искать себе другое место.

Признаться, я немного испугалась. До встречи с Элвиной мне и в голову не приходило, что можно не справиться с работой. Я постаралась выбросить из головы мысли о том будущем, которое меня ждет, когда придется переходить с места на место и всюду хозяева будут мной недовольны. Какая судьба уготована женщинам, вроде меня, лишенным этого важного качества – привлекательности – и вынужденным бороться с жестоким миром за право выжить?

Еще немного, и я брошусь лицом в подушку и разрыдаюсь, разрыдаюсь от гнева и обиды на жестокую судьбу, отнявшую у меня любящих родителей и не давшую мне почти ничего что требуется в этом мире, чтобы преуспеть.

Представляю, как я появлюсь у постели Элвины с лицом, залитым слезами. Это будет ее триумф! Нет, так нельзя начинать сражение, которое пойдет между нами.

Я стала ходить по комнате, чтобы взять себя в руки и, подойдя к окну, выглянула из него. За подстриженной лужайкой поднимались холмы. Моря видно не было, потому что окна выходили на противоположную сторону, и, вместо моря, сразу за парком начинались холмы.

Какая красота! Какой мир и покой вокруг. И такие бури, такая борьба внутри. Я подальше высунулась из окна, чтобы увидеть Маунт Уидден на той стороне бухты. Вот уже долгие годы стоят здесь два дома; в них прожили свои жизни поколения Нэнселлоков и поколения Тре-Меллинов, и жизни их так переплелись, что история одной семьи и одного дома неотделима от истории другого.

Я повернулась спиной к окну и через классную комнату вошла в спальню Элвины.

– Элвина, – прошептала я. Молчание, но веки не прикрыты, а зажмурены. Я наклонилась над ней: – Спокойной ночи, Элвина. И все же мы с тобой будем друзьями, – сказала я вполголоса.

Она не ответила. Притворялась спящей.

Я очень устала, но спала плохо, все время просыпалась, и наконец сон окончательно покинул меня. Лежа в кровати, я разглядывала комнату. В неясном лунном свете предметы мебели казались какими-то странными таинственными существами. У меня опять возникло чувство, что в комнате еще кто-то есть: мне чудился шепот. Было такое впечатление, что последний акт случившейся в этом доме трагедии еще не сыгран. Связано ли это со смертью хозяйки дома – матери Элвины? Ведь она умерла только год назад… Интересно, от чего?

Вспомнив Элвину, ее непонятную враждебность, я подумала, что дети не становятся злыми и агрессивными просто так. Для этого должна быть какая-то причина, и я дала себе слово найти ее, чтобы Элвина снова стала нормальным веселым ребенком.

Когда я наконец заснула, было уже совсем светло, и от этого мне стало спокойнее. Как ни по-детски это звучит, я не могла заснуть в темноте от страха.

Завтракала я в классной вместе с Элвиной, которая с гордостью сообщила мне, что когда отец дома, она завтракает вместе с ним в большой столовой.

Потом мы принялись за занятия, и оказалось, что Элвина умная девочка. Видимо, она много читала, больше, чем дети в ее возрасте, и несмотря на твердое решение ссориться и постоянно досаждать мне, она не смогла погасить огонек интереса во время занятий. Это меня несколько воодушевило и вселило надежду на успех.

На обед нам подали вареную рыбу и рисовый пудинг, а когда затем Элвина предложила пойти на прогулку, я решила, что наши отношения потихоньку улучшаются.

В поместье был лес, который она предложила мне показать. Я с радостью согласилась, и вскоре мы уже шли по тропинке между деревьями.

– Глядите, – воскликнула она, протягивая мне цветок с малиновым венчиком. – Знаете, что это такое?

– По-моему, буквица.

Она кивнула.

– Нарвите букет и поставьте у себя в комнате. Она предохраняет от несчастий.

– Ну, это старое суеверие, – рассмеялась я. – Почему ты считаешь, что мне надо предохраняться от несчастий?

– Это всем нужно. Такие цветы сажают на кладбищах – прямо на могилах. Потому что люди боятся мертвецов.

– Их глупо бояться. Они не могут причинить никому вреда.

Она приколола цветок к моему жакету. При этом ее лицо стало добрым и нежным. Мне показалось, что ей захотелось защитить меня; на душе потеплело, и я мягко сказала:

– Спасибо, Элвина.

Она взглянула на меня, и лицо вдруг из ласкового сделалось дерзким и плутоватым.

– Не догоните, – прокричала она, убегая.

Я и не пыталась, окликнула только:

– Элвина, вернись! – Но она уже скрылась за деревьями. До меня донесся ее вызывающий смех.

Я решила вернуться, но лес был густой, незнакомый, и нельзя было разобрать дороги. Меня охватил панический ужас, но я стала уговаривать себя, что в конце концов это просто глупо. Светит солнце, от дома мы были не более чем в получасе ходьбы, да и сам лес не может быть очень большим. Нет, не дам Элвине злорадствовать, что она завела меня в лес и бросила. И я решительно пошла вперед, но лес становился все гуще. Я поняла, что заблудилась и начала уже всерьез сердиться на Элвину, когда вдруг за спиной послышался шорох листьев. Негодная девчонка шла за мной все это время и теперь насмехается, спрятавшись где-то неподалеку!

И тут я услышала пение – странное, немного фальшивое, и хотя это была мелодия популярного романса, мне все равно стало жутко.

«Элис, где ты? Год назад

Ты была со мною рядом,

И клялась любить меня,

И ласкала нежным взглядом.

Элис, что нам суждено…»

– Кто здесь? – окликнула я. Ответа не было, но вдалеке мелькнула фигурка ребенка с белыми, как лен, волосами, и я узнала малышку Джилли, которая в день приезда разглядывала меня из-за кустов герани около сторожки.

Я быстро пошла вперед, вскоре лес посветлел, и за опушкой мелькнула дорога. Выйдя на нее, я оказалась на склоне холма, прямо возле ворот. У своей сторожки, как и вчера, сидела миссис Соуди с вязанием в руках.

– А, мисс, – приветствовала она меня, – гуляете?

– Да, мы с мисс Элвиной пошли на прогулку и потеряли друг друга в лесу.

– Так-так, значит она от вас сбежала, – миссис Соуди подошла к воротам, покачивая головой. Вязальный клубок катился за ней по земле.

– Я думаю, она найдет дорогу домой? – спросила я.

– О, господи, ну конечно. Да она здесь все леса как свои пять пальцев знает. А я гляжу у вас цветочек буквицы. Вот и хорошо.

– Это мисс Элвина приколола.

– Смотрите-ка. Так вы уже друзья.

– Я слышала, как в лесу поет малышка Джилли, – сказала я.

– Наверно, так оно и есть. Она всякий раз в лесу поет.

– Я ее окликнула, но она убежала.

– Да, она, как лань, пугливая.

– Ну, я, пожалуй, пойду. До свидания, миссис Соуди.

– До свидания, мисс.

Я пошла по дороге мимо герани и фуксий, прислушиваясь, не раздастся ли пение снова, но, кроме редких шорохов в траве, ничего слышно не было.

Наконец, изнемогая от жары и усталости, я добралась домой и, поднявшись к себе в комнату, позвонила, чтобы принесли воды. Умывшись и приведя себя в порядок, я прошла в классную, где был накрыт чай. Элвина уже сидела за столом с видом примерной ученицы. Она ни словом не обмолвилась о нашем походе в лес, я – тоже. После чая я сказала:

– Не знаю, какой у тебя был распорядок дня при прежних гувернантках, но я хочу предложить тебе такой: занятия с утра, потом – с обеда до чая – перерыв, а с пяти до шести – урок чтения.

Элвина не ответила, внимательно меня разглядывая. Потом вдруг спросила:

– А вам нравится мое имя, мисс? Вы знаете еще кого-нибудь по имени Элвина?

Я ответила, что имя мне нравится и я слышу его впервые.

– Оно корнуэльское. Знаете, что оно значит?

– Не имею представления.

– Тогда я вам скажу. Мой отец умеет говорить и писать по-корнуэльски. – Когда она заговорила о своем отце, вид у нее стал задумчивый. Значит, есть все-таки человек, которым она восхищается и чью похвалу хочет заслужить. Она между тем продолжала: – На корнуэльском Элвина означает маленькая Элис.

– Вот как, – сказала я, и мой голос слегка дрогнул.

Она подошла совсем близко и, положив руки мне на колени, серьезно сказала, глядя прямо в лицо:

– Видите ли, мисс, мою мать звали Элис. Ее больше нет. А меня назвали в ее честь, поэтому я – маленькая Элис.

Не в силах выносить ее пристального взгляда я встала и подошла к окну:

– Взгляни! На лужайке – два павлина.

Она встала рядом со мной:

– Они ждут, чтобы их покормили. Обжоры! Дейзи обычно кормит их в это время, и они это знают.

Но я уже не видела никаких павлинов. Передо мной стояли лукавые глаза человека из поезда, который предупреждал меня остерегаться Элис.

Глава 2

Через три дня после моего приезда в Маунт Меллин вернулся его владелец.

К этому времени я уже успела привыкнуть к своим обязанностям. Каждое утро после завтрака я занималась с Элвиной. Она оказалась хорошей ученицей, несмотря на упорные старания привести меня в замешательство вопросами, на которые, как она надеялась, я не смогу дать ответа. Элвина вовсе не стремилась понравиться мне, просто ее желание учиться было настолько велико, что ей трудно было его скрыть. Я подозреваю, она хотела как можно скорее усвоить все, чему я могла ее научить, чтобы затем поставить своего отца перед фактом: поскольку мисс не может больше ничему ее научить, дальнейшее пребывание в доме гувернантки не имеет смысла.

Я часто вспоминала слышанные ранее рассказы о престарелых гувернантках, благополучно доживающих свой век, окруженных заботой бывших воспитанников. Такая счастливая судьба, судя по отношению ко мне со стороны Элвины, не мой удел.

Впервые услышав имя Элис, я испытала глубокое потрясение, и мне вдруг почудилось, что наступившие сумерки наполнили дом пугающими тенями. Полнейший вздор, конечно, игра воображения. Это все оттого, что начало было плохим – этот человек в поезде, его разговоры о ясновидении.

Тем не менее, поднявшись к себе после того как в доме все стихло, я задалась вопросом, от чего умерла Элис. Она ведь была совсем молодой. Ее присутствие все еще ощущается в доме, подумала я. Это оттого, наверное, что она умерла недавно, в конце концов, один год – срок небольшой.

Ночью я несколько раз просыпалась. Мне казалось, что я слышала голоса, которые печально звали:

– Элис. Элис. Где Элис?

Я подошла к окну и прислушалась: похоже было, что шепот голосов доносит сюда ветер.

Дейзи, которая, как и ее сестра, отнюдь не страдала от избытка воображения, развеяла все мои ночные фантазии на следующее же утро, когда она принесла горячей воды.

– Вы слышали, мисс, как шумело ночью море в старой бухте Меллин? Шш… шш… шш… ox… ox… ox… всю ночь напролет. Словно две беззубые старухи болтали там без умолку.

– Да, слышала.

– Так иногда бывает по ночам во время прилива, если ветер дует в определенном направлении.

Я посмеялась над собой. Всему можно найти разумное объяснение.

Постепенно я познакомилась со всей прислугой замка. Миссис Тэпперти как-то раз позвала меня к себе и угостила своей наливкой из смородины. Она спросила, нравится ли мне в Маунт Меллине, а потом поведала, как трудно ей приходится с Тэпперти, который просто проходу не дает молодым девушкам, и чем они моложе, тем он настойчивее. Она боялась, что Китти и Дейзи пошли в отца. Это было прискорбно, тем более что их мать, по ее собственным словам, была человеком набожным и каждое воскресенье ходила в деревенскую церковь к утренней и вечерней службе. Теперь, когда девушки стали взрослыми, ей приходится беспокоиться не только о том, ухлестывает ли Джон Тэпперти за живущей по соседству миссис Тулли, но и о том, чем занимаются в конюшне Дейзи и Билли Тригай или что делает Китти с молодым слугой из Маунт Уиддена. Это была нелегкая жизнь для набожной женщины, которая хотела, чтобы не только она сама, но и все другие жили праведно.

Я навестила миссис Соуди, которая рассказала мне о своих трех сыновьях и их детях.

– Вот уж больше никогда не встречала таких, как они. Вечно у них носки в дырах. Только и делаю, что штопаю.

Мне очень хотелось узнать как можно больше о замке и его обитателях, а секреты вязания и штопки волновали меня мало, поэтому я не часто бывала у миссис Соуди.

Я пробовала поговорить с Джилли, но безуспешно: услышав мой голос, она быстро убегала. Однажды я окликнула ее, но она лишь быстрее пустилась прочь. Всякий раз, когда я слышала ее тихое пение, меня охватывало сильное беспокойство.

Я чувствовала, что для нее нужно что-то сделать, и сердилась оттого, что все местные считали ее сумасшедшей, из-за того что она была не такая, как все. Мне хотелось по возможности поговорить с Джилли, понять, что кроется за пустым взглядом ее голубых глаз.

Я знала, что она интересуется мной. Каким-то образом и она почувствовала мой интерес. Но она боялась меня. Наверное, что-то однажды сильно напугало ее, поэтому она всех сторонится. Если бы я только могла узнать, что произошло, если бы я смогла приучить ее не бояться меня, думаю, мне удалось бы помочь ей стать нормальным ребенком.

В те дни, как мне кажется, мои мысли были заняты скорее Джилли, а не Элвиной, которую я считала просто избалованным и непослушным ребенком, каких тысячи. А в Джилли было что-то особенное.

Говорить с миссис Полгрей о ее внучке было совершенно бесполезно, поскольку женщина она была самая заурядная и обыкновенная. По ее мнению, человек бывает либо сумасшедшим, либо в здравом уме, при этом степень здравомыслия прямо зависела от схожести его характера с характером самой миссис Полгрей. И Джилли, которая была совершенно не похожа на свою бабушку, естественно, считалась безнадежно ненормальной.

Тем не менее, я все же решилась заговорить с миссис Полгрей о ее внучке. В ответ она не проронила ни слова и только мрачно взглянула на меня, давая понять, что мне следует заботиться о мисс Элвине и оставить Джилли в покое.

Так обстояли дела, когда Коннан Тре-Меллин вернулся в Маунт Меллин.

С самого начала Коннан Тре-Меллин произвел на меня огромное впечатление. По правде говоря, я почувствовала его присутствие еще до встречи с ним.

Он приехал днем после обеда. Элвина ушла гулять, а я собралась умыться перед вечерней прогулкой и велела принести горячей воды. Воду принесла Китти, и едва она переступила порог, как я почувствовала происшедшую в ней перемену. Ее черные глаза сияли, а рот был слегка приоткрыт.

– Хозяин приехал, – сказала она.

Я пыталась не показать вида, что это сообщение меня взволновало. Из-за двери выглянула Дейзи. В ту минуту сестры были очень похожи друг на друга. В них угадывалось какое-то нетерпение, от чего мне вдруг стало противно. Мне показалось, я правильно поняла выражение лиц этих здоровых деревенских девиц. Подозреваю, что ни та, ни другая не была девственницей. Я не раз наблюдала их заигрывания с Билли Тригаем и другими молодыми деревенскими парнями, которые работали в замке. Они неуловимо менялись в присутствии лиц противоположного пола, и я понимала, что это означает. Их возбуждение из-за приезда хозяина замка, перед которым, как было ясно из разговоров, все трепетали, привело меня к вполне определенному заключению, и я вдруг почувствовала какую-то брезгливость не только по отношению к ним, но и к себе, оттого что подобные мысли приходят мне в голову.

– Неужели он именно такой человек? – спрашивала я себя.

– Он приехал полчаса назад, – сказала Китти.

Они изучающе смотрели на меня, и вновь мне показалось, что я читаю их мысли. Они думают, не соперница ли я им.

Чувство брезгливости и отвращения с новой силой охватило меня. Я отвернулась и холодно бросила через плечо:

– Вы можете унести воду, как только я умоюсь. Я собираюсь пойти прогуляться.

Надев шляпу, я быстро спустилась по задней лестнице. Даже здесь чувствовалась перемена. Миссис Полгрей что-то делала в саду, а двое парней из деревни работали так, словно от этого зависело само их существование. Тэпперти чистил конюшни и был так поглощен этим занятием, что даже не заметил меня.

Не оставалось ни малейшего сомнения: все боялись хозяина.

Гуляя по лесу, я внушала себе, что если он останется мной недоволен, я в любой момент могу уехать. Поживу у Филлиды, пока не найду себе другого места. По крайней мере, у меня есть родственники, к которым я могу поехать. Я не совсем одинока в этом мире.

Я позвала Элвину, думая, что она где-то рядом, но мой голос затерялся в гуще леса. Никто не откликнулся.

Потом я позвала:

– Джилли! Ты слышишь меня, Джилли? Если ты меня слышишь, иди сюда. Давай поговорим. Я не сделаю тебе ничего плохого.

Ответа не было.

В половине четвертого я направилась назад к замку и, когда поднималась к себе, меня нагнала Дейзи.

– Хозяин спрашивал о вас, мисс. Он ждет вас в красной гостиной.

Я кивнула и сказала:

– Сейчас сниму шляпу и приду.

– Он видел, как вы вернулись, мисс, и велел, чтобы вы прямо сразу пришли.

– Сначала я сниму шляпу, – повторила я.

Сердце мое сильно билось, и кровь прилила к лицу. Не знаю, почему, но настроение у меня было очень воинственное. Я настолько убедила себя, что мне велят собирать вещи, что решила вести себя с большим достоинством.

Поднявшись к себе, я сняла шляпу и пригладила волосы. Мои глаза сегодня определенно были янтарного цвета. Они смотрели с неприязнью, что было довольно глупо, так как я еще даже не познакомилась с этим человеком. Направляясь в красную гостиную, я призналась себе, что нарисовала его мысленный портрет на основании лишь выражения лиц Дейзи и Китти. Я даже успела убедить себя, что бедная Элис умерла от разбитого сердца, так как ее муж оказался распутным повесой.

Я постучала в дверь.

– Войдите. – У него был сильный голос – голос надменного человека, решила я, еще не видя его самого.

Он стоял спиной к камину, засунув руки в карманы брюк для верховой езды. Меня сразу поразил его огромный рост; он был значительно выше шести футов и при этом худощав, от чего казался еще выше. Волосы темные, а глаза, напротив, очень светлые. На нем был синий сюртук и белый шелковый галстук. Он стоял с видом непринужденной элегантности, нимало не заботясь о том, как сидит на нем костюм, зная, что не может выглядеть плохо.

Он производил впечатление сильного и жестокого человека. В его лице угадывалась чувственность, но было и еще что-то скрытое от глаз. Уже в ту минуту, впервые увидев его, я поняла, что в одном теле живут два человека, две личности – один Коннан Тре-Меллин, которого знал мир, и другой, скрытый от посторонних глаз.

– Итак, мисс Лей, наконец-то мы с вами встретились.

Он не сделал ни шагу навстречу мне, а в его манере было что-то пренебрежительное, сразу напомнившее мне о том, что я всего лишь гувернантка.

– Прошло не так уж много времени, – ответила я. – Я приехала сюда всего несколько дней назад.

– Давайте не будем считать, сколько времени нам понадобилось для того, чтобы наконец встретиться. Достаточно того, что вы здесь.

Его светлые глаза смотрели на меня изучающе и насмешливо, отчего я немедленно почувствовала себя нескладной и некрасивой. Я стояла перед знатоком женской красоты, осознавая, что даже на неискушенный взгляд не слишком привлекательна.

– Миссис Полгрей хорошо о вас отзывается.

– Она очень добра.

– Вы считаете ее доброй только потому, что она говорит мне правду? Я требую честности от всех, кому плачу деньги.

– Я имела в виду ее доброе отношение ко мне. Это помогло мне заслужить хороший отзыв.

– Вижу, что вы не из тех, кто любит вежливые фразы. Похоже, вы предпочитаете говорить то, что думаете.

– Надеюсь, это так.

– Прекрасно. Мне кажется, мы с вами поладим.

Я чувствовала, что от его глаз не укрылась ни малейшая подробность моей внешности. Наверное, он знал, что меня вывозили в свет, и что мне была предоставлена, говоря словами тети Аделаиды, «прекрасная возможность» найти себе мужа – возможность, которой я так и не сумела воспользоваться. Как истинному знатоку женщин ему не составило труда догадаться почему. По крайней мере, я буду избавлена от его ухаживаний. Только красивые женщины удостаивались его внимания, решила я.

– Скажите, как вы находите мою дочь? – спросил он. – Вы полагаете, она недостаточно развита для своего возраста?

– Нет, что вы. Она очень способная, но ей нужна твердая рука.

– Уверен, что это вам по плечу.

– Я бы хотела думать, что справлюсь.

– Придется справиться. Вы здесь именно для этого находитесь.

– Скажите, насколько строга я могу быть с ней?

– Вы имеете в виду телесные наказания?

– Подобное мне и в голову не приходило. Я имела в виду другое. Могу ли я с вашего позволения применять свою собственную методику? Скажем, ограничивать ее свободу, в случае если мне нужно будет ее наказать.

– За исключением убийства вы, мисс Лей, можете поступать так, как вам заблагорассудится. Если ваши дисциплинарные методы не встретят моего одобрения, вы об этом узнаете.

– Хорошо, я поняла вас.

– Если вы желаете внести какие-нибудь изменения в э… э… распорядок дня – это так, кажется, называется… вы вправе это сделать.

– Благодарю вас.

– Я положительно отношусь к экспериментам. Если ваши методы не увенчаются успехом, то, скажем месяцев через шесть, мы пересмотрим их. Договорились?

Его глаза смотрели дерзко. Я подумала: он намерен в скором времени избавиться от меня. Я вовсе не хорошенькая дурочка, как он, наверное, надеялся, которая не прочь была бы завести с ним интрижку, проживая в его доме под видом гувернантки его дочери.

– Я думаю, – продолжил он, – нам следует проявить снисхождение к Элвине. Она недостаточно хорошо воспитана, так как год назад лишилась матери.

Я взглянула на него, но его лицо оставалось холодным и бесстрастным.

– Я слышала об этом, – ответила я.

– Естественно. Думаю, нашлось немало желающих рассказать вам об этом. Для ребенка, несомненно, это было большим ударом.

– Да, наверное, это было для нее ударом, – согласилась я.

– Это произошло так неожиданно. – На мгновение он замолчал, но затем продолжил. – Бедное дитя. У нее нет матери. А отец… – он пожал плечами, не закончив фразы.

– Тем не менее, – сказала я, – на свете много детей еще более несчастных, чем она. Все, что ей нужно, это твердая рука.

Внезапно он наклонился вперед и сказал с иронией:

– Не сомневаюсь, что ваша рука обладает необходимой твердостью.

В этот момент я внезапно ощутила притягательность этого человека. Правильные черты лица, холодные светлые глаза, таящаяся в них усмешка – все это была лишь маска, скрывавшая то, что он ревностно хранил от посторонних глаз.

Неожиданно в дверь постучали, и в комнату вошла Селестина Нэнселлок.

– Я слышала, что ты вернулся, Коннан, – сказала она, и мне показалось, что она нервничает. Значит, он производит такое впечатление не только на меня, но и на людей своего круга.

– Как быстро распространяются новости, – произнес он. – Моя дорогая Селестина, как мило, что ты пришла меня навестить. А я только что познакомился с новой гувернанткой. Она находит, что Элвина способная, но нуждается в твердой руке.

– Конечно, она способная! – воскликнула Селестина с негодованием. – Надеюсь, мисс Лей не будет с ней излишне строга. Элвина хороший ребенок.

Коннан Тре-Меллин взглянул на меня с усмешкой.

– Не думаю, что мисс Лей придерживается того же мнения. Ты, дорогая Селестина, в нашем гадком утенке видишь прекрасного лебедя.

– Возможно, я слишком привязана…

– Вы не возражаете, если я оставлю вас? – спросила я, так как мне не терпелось уйти.

– Ах, я помешала вам? – воскликнула Селестина.

– Нисколько, – заверила я ее. – Мы уже закончили наш разговор.

Коннан Тре-Меллин, смерил взглядом нас обеих.

Казалось, его что-то забавляло. Мне вдруг пришло в голову, что в его глазах мы одинаково непривлекательны. По всей видимости, ни одна из нас не походит на женщину, способную вызвать его восхищение.

– Вернее сказать, мы можем продолжить нашу беседу позднее, – непринужденно произнес он. – По-моему, мисс Лей, нам с вами еще многое предстоит обсудить по поводу моей дочери.

Слегка кивнув, я оставила их вдвоем.

В классной комнате для меня уже накрыли чай, но от волнения у меня пропал аппетит. Элвина не пришла, и я догадалась, что она с отцом.

Пробило пять часов, а ее все еще не было. Тогда я послала Дейзи разыскать Элвину и напомнить ей о наших вечерних занятиях.

Меня нисколько не удивил бунт Элвины, этого следовало ожидать: приехал отец, и она предпочла его общество занятиям с гувернанткой.

Что же мне делать, если моя ученица откажется подняться в классную? Пойти в красную гостиную или в столовую, словом туда, где они расположились, и потребовать, чтобы она немедленно последовала за мной? Но Селестина тоже там, а уж она непременно встанет на сторону Элвины.

На лестнице послышались шаги. Дверь в комнату отворилась, и я увидела Коннана Тре-Меллина, который держал за руку Элвину.

Выражение лица Элвины поразило меня. У нее был такой несчастный вид, что я невольно почувствовала к ней жалость. Ее отец улыбался и был несколько похож на сатира, словно эта ситуация, мучительная для Элвины и неловкая для меня, забавляла его. Возможно, так оно и было. За ними стояла Селестина.

– Ну вот и она, – сказал Коннан Тре-Меллин. – Долг есть долг, дочь моя, – сказал он, обращаясь к Элвине. – Когда твоя гувернантка велит тебе заниматься, ты должна ее слушаться.

– Но вы только сегодня приехали, папа, – прошептала Элвина, и я заметила, что она с трудом удерживается от рыданий.

– А мисс Лей говорит, что вам нужно заниматься, здесь командует она.

– Благодарю вас, мистер Тре-Меллин, – сказала я. – Элвина, проходи, садись.

Девочка взглянула на меня, и выражение ее лица тут же изменилось. Теперь ее глаза горели злостью и ненавистью.

– Коннан, – тихо вмешалась Селестина, – сегодня действительно твой первый день дома, а Элвина так ждала тебя.

Он улыбнулся, но лицо его осталось мрачным.

– Дисциплина прежде всего, Селестина. Идем, мы оставим Элвину на попечение ее гувернантки.

Он слегка поклонился мне и вышел, не обращая никакого внимания на умоляющие взгляды Элвины. Дверь закрылась, и я осталась наедине со своей воспитанницей.

Этот случай открыл мне многое. Элвина обожает отца, тогда как он к ней совершенно равнодушен. Негодование, которое я испытывала по отношению к Коннану Тре-Меллину, становилось все сильнее по мере того, как росла моя жалость к его дочери. Не удивительно, что с ней так трудно. Что еще можно ожидать от ребенка, который несчастен? Я взглянула на нее другими глазами… отец, которого она любит, не обращает на нее внимания, а Селестина Нэнселлок во всем ей потакает. Эти двое словно сговорились, только портят ее.

Возможно, я была бы более снисходительна к Коннану Тре-Меллину, если бы в день своего приезда он забыл о дисциплине и уделил своей дочери немного внимания.

Элвина бунтовала весь вечер, однако я настояла на том, чтобы она легла спать в привычное для нее время. Она сказала, что ненавидит меня, хотя в этом не было никакой нужды, это было очевидно.

Уложив ее спать, я незаметно выскользнула из дома и направилась к лесу. Присев на ствол поваленного дерева, я задумалась. На душе у меня было неспокойно.

Дни стояли жаркие, и лес, казалось, застыл в глубоком оцепенении.

Я размышляла о своем будущем: уволят ли меня или я останусь в Маунт Меллине? Сейчас трудно было сказать что-либо определенное, к тому же я сама еще не знала, хочу я остаться или уехать.

Многое меня удерживало: и Джилли, которая меня заинтересовала, и Элвина, которую мне хотелось отучить от желания всем перечить. Однако теперь, после знакомства с хозяином дома, мой энтузиазм несколько ослабел.

Я слегка побаивалась этого человека, хотя сама не могла объяснить почему. Я нисколько не сомневалась, что меня-то он оставит в покое, но чувствовалось в нем какое-то притяжение, какой-то магнетизм, нечто такое, что не позволяло мне выбросить его из головы. Я все чаще и чаще вспоминала Элис. Мысли о ней не давали мне покоя: я все старалась угадать, какой она была.

Что-то во мне забавляло мистера Тре-Меллина. Возможно, причиной тому моя непривлекательность, а возможно, и то, что я принадлежу к той огромной армии женщин, которые вынуждены зарабатывать себе на жизнь, и оттого так сильно зависят от капризов людей его круга. Быть может, он имеет склонность к садизму? Наверное, так оно и есть. Возможно, бедняжка Элис не смогла этого вынести. Может быть, она, как и мать малышки Джилли, утопилась в море?

В этот момент я услышала звук приближающихся шагов. Кто-то шел по лесу. Мгновение я колебалась, не зная, как поступить – остаться на месте или вернуться в замок.

Показался мужчина. Он направлялся прямо ко мне. В его облике было что-то очень знакомое, и мое сердце забилось сильнее.

Заметив меня, он вздрогнул, затем улыбнулся, и я узнала в нем того самого человека, с которым ехала в поезде.

– Вот мы и встретились, – сказал он. – Я знал, что это должно скоро произойти. Что с вами? У вас такой вид, словно вы увидели привидение. Или это Маунт Меллин так на вас действует? Говорят, что в этих местах климат хорош для привидений?

– Кто вы такой? – спросила я.

– Меня зовут Питер Нэнселлок. Должен признаться, что я немного обманул вас.

– Вы брат мисс Селестины?

Он кивнул в ответ.

– Еще в поезде я догадался, кто вы, и нарочно подразнил вас. Когда я увидел вас в вагоне, я сразу же подумал – гувернантка. У вас был вид типичной гувернантки. Что касается имени, я прочел его на ярлыках ваших чемоданов. Кроме того я знал, что в Маунт Меллине ожидают приезда мисс Марты Лей.

– Рада слышать, что моя внешность соответствует той роли, которую мне выпало играть в жизни.

– Юная леди, как нехорошо обманывать! Помнится, у меня уже был повод упрекнуть вас в этом во время нашей предыдущей встречи. В действительности вам очень неприятно узнать, что вас приняли за гувернантку.

Я почувствовала, как мое лицо порозовело от негодования.

– Я не намерена выслушивать оскорбления незнакомых людей, даже если я всего лишь гувернантка.

Я поднялась с поваленного дерева, собираясь уйти, но он удержал меня за руку:

– Прошу вас, – сказал он умоляющим голосом, – давайте поговорим. Мне нужно вам о многом рассказать, а вам необходимо это знать.

Мое любопытство взяло верх над уязвленным самолюбием, и я снова села.

– Вот так-то лучше, мисс Лей. Видите, я помню, как вас зовут.

– Чрезвычайно любезно с вашей стороны и достаточно необычно. Запомнить имя всего лишь гувернантки!

– Вы похожи на ежа, – парировал он. – Достаточно упомянуть слово «гувернантка», и ваши колючки встают дыбом. Вам придется научиться смирению. Мы все должны довольствоваться тем, что нам в этой жизни предназначено, не так ли?

– Раз я так похожа на ежа, то вряд ли меня можно назвать беззащитной.

Он рассмеялся, но тотчас же сделался серьезным.

– Я не владею даром ясновидения, мисс Лей, – тихо произнес он, – и ровным счетом ничего не смыслю в гаданье по руке. Я обманул вас тогда, мисс Лей.

– Вы в самом деле думаете, что сумели обмануть меня?

– Уверен в этом. Готов поклясться, что до этой самой минуты вы вспоминали обо мне с чувством трепетного восторга.

– По правде говоря, я вообще о вас не думала.

– Опять не правда! Я начинаю сомневаться, что молодая леди, которая настолько не в ладах с правдой, достойна учить нашу маленькую Элвину.

– Поскольку вы друг семьи, вам следует немедленно предупредить об этом мистера Тре-Меллина.

– Но посудите сами, как будет жаль, если Коннан Тре-Меллин возьмет и уволит гувернантку! А я буду бродить по этому лесу, лишенный надежды увидеться с ней.

– Я вижу, вы человек легкомысленный.

– Это сущая правда, – сказал он с серьезным видом. – Мой брат тоже был легкомысленным человеком. Моя сестра, пожалуй, единственный достойный член нашей семьи.

– Мы с ней уже познакомились.

– Естественно. Она постоянная гостья в Маунт Меллине, а в Элвине она души не чает. Не удивительно, что она часто бывает в замке, она и мистер Тре-Меллин – соседи. Мы с вами тоже станем хорошими соседями, мисс Лей. Вам нравится такая перспектива?

– Не то, чтобы очень.

– Мисс Лей, вы не только не любите говорить правду, но еще и жестокосердны. Я надеялся, мой интерес к вам не оставит вас равнодушной. Я просто хотел сказать, что если жизнь в Маунт Меллине вдруг станет вам невыносимой, Маунт Уидден находится рядом, и я буду рад помочь вам. Уверен, что среди широкого круга моих знакомых найдется кто-нибудь, кому срочно понадобится гувернантка.

– Почему моя жизнь в Маунт Меллине может вдруг стать невыносимой?

– Это не дом, а настоящий склеп. Коннан надменно высокомерен, Элвина кого угодно выведет из себя, да и атмосферу в доме после смерти Элис никак не назовешь приятной.

Я резко повернулась к нему и спросила:

– Вы велели мне остерегаться Элис. Что вы этим хотели сказать?

– Значит, вы все-таки думали обо мне? Вы помните мои слова.

– Они мне показались странными.

– Элис умерла, – сказал он, – но странным образом еще жива. Я чувствую это всякий раз, когда бываю в Маунт Меллине. Все изменилось с того самого дня, как она… как ее не стало.

– Как она умерла?

– Вам разве еще не рассказали?…

– Нет.

– Я думал, что миссис Полгрей или одна из этих девчонок непременно расскажут вам. А оказывается, нет, хм? Они, верно, побаиваются гувернантки.

– Мне хотелось бы услышать эту историю.

– Это очень простая история. Такое, должно быть, нередко случается и в других семьях: жена решает, что больше не может жить со своим мужем и уходит… к другому. Как видите, истерия достаточно банальная. Только вот конец у этой истории несколько иной.

Он уставился на кончики своих сапог, совсем как тогда в поезде.

– В данном случае этим другим оказался мой брат.

– Джеффри Нэнселлок! – воскликнула я.

– Я вижу, вы кое-что уже слышали о нем!

Я подумала о Джилли, чье рождение оказалось для ее матери таким ударом, что она утопилась.

– Да, – ответила я, – я слышала кое-что о Джеффри Нэнселлоке. Кажется, он не отличался постоянством.

– Бедняга Джефф, вы судите о нем слишком строго. Он был чертовски привлекателен… некоторые говорят, он один унаследовал все фамильное обаяние. – Питер Нэнселлок улыбнулся мне. – Другие, напротив, полагают, что он был его начисто лишен. Джефф был неплохим парнем. Я всегда хорошо к нему относился. Его величайшей слабостью были женщины. Он любил их, он просто не мог устоять перед ними. А женщинам нравятся мужчины, которые их любят. Тут уж ничего не поделаешь. То есть, я хочу сказать, что им это, должно быть, очень лестно, не правда ли? Одна за другой они становились жертвами его обаяния.

– Он, не раздумывая, включал в число своих жертв и замужних женщин!

– Так могла сказать только истинная гувернантка! Увы, моя дорогая мисс Лей, похоже, что вы правы… коль скоро Элис оказалась в их числе. По-видимому, не все обстояло хорошо в Маунт Меллине. Как вам кажется: легко ли ужиться с Коннаном?

– Гувернантке не подобает обсуждать хозяина дома.

– Какое вы противоречивое создание, мисс Лей! Вы, не стесняясь, пользуетесь своим положением: когда вам это выгодно, вы становитесь гувернанткой, когда же вы не желаете ею быть, вы хотите, чтобы и другие забыли об этом. Полагаю, что любой живущий в доме должен знать некоторые его секреты.

– О каких секретах вы говорите?

Он чуть ближе наклонился ко мне.

– Элис боялась Коннана. Еще до замужества она была влюблена в моего брата. Она и Джеффри были в поезде вместе… Должно быть, они решили уехать вдвоем.

– Понимаю.

Я слегка отстранилась от него. Мне было неловко оттого, что я обсуждаю частную жизнь Коннана Тре-Меллина с малознакомым человеком. Все эти тайны и интриги не имеют ко мне совершенно никакого отношения.

– Им удалось опознать Джеффри, хотя его лицо было сильно изуродовано. Рядом с ним нашли женщину, но она так сильно обгорела, что в ней невозможно было узнать Элис. Однако опознали ее медальон. Только так и смогли установить ее личность… ну, конечно, учли и то, что Элис исчезла из дома.

– Как ужасно умереть такой смертью!

– Чопорная гувернантка шокирована, оттого что бедняжка Элис умерла в тот самый момент, когда вступила в преступную связь с моим очаровательным, но беспутным братом?

– Неужели она была так несчастна в Маунт Меллине?

– Вы уже видели Коннана. Не забывайте о том, что он знал о ее прежней любви к Джеффри, а Джеффри был все еще свободен. Могу представить, каким адом казалась Элис ее жизнь.

– Да, все это очень трагично, – сказала я деловым тоном, – но это все в прошлом. Почему вы сказали: «Остерегайся Элис», – словно она все еще здесь?

– Уж не испугались ли вы, мисс Лей? Нет, безусловно, нет. Вы же гувернантка, а здравомыслия у вас хватит на двоих. Вы ни за что не поверите фантазиям и выдумкам.

– Что вы имеете в виду?

Он широко улыбнулся, наклонившись еще ближе, и я вдруг заметила, что скоро будет совсем темно. Мне не терпелось вернуться в замок, и это нетерпение, по-видимому, отразилось у меня на лице.

– Опознали медальон, но не тело. Некоторые считают, что в поезде с Джеффом погибла вовсе не Элис.

– Если это так, то где же она?

– Многие задают себе этот вопрос. Вот почему в Маунт Меллине так много теней.

Я поднялась.

– Уже поздно. Мне пора возвращаться.

Он стоял рядом, и я увидела, что мы с ним почти одного роста. Наши взгляды встретились.

– Я подумал, вам следует это знать, – сказал он почти ласково. – Было бы несправедливо, если бы вас не предупредили.

Я направилась назад той же дорогой, какой пришла.

– Я здесь для того, чтобы присматривать за ребенком, – ответила я довольно резко. – Только это – и ничто другое – входит в круг моих обязанностей.

– Кто может предугадать заранее, как распорядится судьба? Даже такая рассудительная гувернантка, как вы, не может этого знать.

– Свои обязанности я знаю хорошо.

Меня беспокоило, что он шел рядом со мной. Мне хотелось скрыться, сбежать от него и побыть наедине со своими мыслями. Я чувствовала, что этот человек способен заставить меня потерять самообладание, мое драгоценное чувство собственного достоинства, за которое я цеплялась с упорством, свойственным людям, которые боятся лишиться того немногого, что у них есть. Еще в поезде он подсмеивался надо мной. И сейчас, наверное, ждет, когда ему представится новая возможность для шутки.

– На этот счет у меня нет никаких сомнений.

– Вам необязательно провожать меня до дома.

– Вынужден не согласиться с вами. Это совершенно необходимо.

– Вы думаете, я не способна о себе позаботиться?

– Я думаю, что лучше вас самой никто не способен справиться с этим. Но дело в том, что я шел туда с визитом, а это кратчайшая дорога к замку.

Я молчала всю дорогу, пока мы не пришли в Маунт Меллин. Неподалеку от конюшни мы увидели Коннана Тре-Меллина.

– Здравствуй, Кон! – крикнул Питер Нэнселлок.

Коннан Тре-Меллин взглянул на нас несколько удивленно, оттого, наверное, что увидел нас вместе.

Я торопливо, почти бегом, направилась к заднему крыльцу дома.

Этой ночью я долго не могла уснуть. События дня теснились в моей голове, и я мысленно вновь видела себя и Коннана Тре-Меллина, Элвину, Селестину, вновь переживала свой разговор в лесу с Питером Нэнселлоком.

Волны с грохотом разбивались о камни в бухте Меллин, и в моем возбужденном состоянии мне, конечно, снова слышались голоса, которые шептали там внизу:

«Элис. Элис. Где Элис? Где же ты, Элис?»

Глава 3

Наступило утро, и мои ночные страхи показались мне смешными. Я недоумевала, почему столько людей, да и я сама, считали таинственным то, что однажды случилось в этом доме. История ведь довольно обычная.

Знаю почему, сказала я себе. Когда люди видят такой старый дом, как Маунт Меллин, они думают, что, умей он говорить, он рассказал бы много интересного. Размышляя о тех поколениях, которые жили и страдали в этих стенах, они дают волю своему воображению. Вот почему может показаться, что призрак трагически погибшей хозяйки замка все еще бродит по дому, и несмотря на то, что она умерла, ее присутствие еще ощущается здесь. Что касается меня, надеюсь, я достаточно рассудительна. Элис погибла в том поезде, и здесь нет никакой тайны.

Я посмеялась над собственной легковерностью и впечатлительностью. Разве Дейзи и Китти не объяснили мне, что тот шепот, который я слышу по ночам, всего лишь звук волн, разбивающихся о скалы?

Впредь я больше не собиралась позволять себе подобные фантазии.

Моя комната была залита солнечным светом, и сегодня я чувствовала себя совершенно иначе, чем всегда. Я была на седьмом небе от счастья и знала почему. Это все из-за него, из-за Коннана Тре-Меллина. Не то чтобы он мне нравился, скорее он бросил мне вызов. Я обязательно справлюсь со своей работой. Я сделаю из маленькой Элвины не только образцовую ученицу, но и хорошо воспитанного, живого и непосредственного ребенка.

Я была так довольна собой, что невольно начала напевать песенку, которую отец бывало часто играл для Филлиды. Надо сказать, что моя сестра Филлида, помимо всех прочих достоинств, обладала прелестным голосом. Спев одну, я запела другую нашу любимую песню и на какое-то мгновение забыла, где я, и вновь увидела отца, сидящего за фортепиано: его очки съехали ему на нос, а ноги в домашних тапочках энергично давят на педали.

Я вдруг с удивлением обнаружила, что, сама того не замечая, запела песенку, которую услышала в лесу от Джилли: Элис. Где ты…

Ну нет, только не это, одернула я себя. Тут я услышала топот копыт и подошла к окну, но никого не увидела. Как красиво, подумала я. Покрытые утренней росой лужайки выглядели свежо, а пальмы придавали пейзажу несколько тропический вид. Ясное утро обещало великолепный день.

– Таких дней осталось совсем мало, – произнесла я вслух и, широко распахнув окно, свесилась через подоконник. Мои густые с медным отливом волосы, заплетенные на ночь в косы, тоже свесились из окна.

Я снова принялась что-то напевать. За этим занятием и застал меня Коннан Тре-Меллин, выходивший из конюшни. Он заметил меня прежде, чем я успела спрятаться, и я чувствовала, как покрылась краской смущения оттого, что меня увидели в ночной сорочке с неубранными волосами.

– Доброе утро, мисс Лей, – весело поздоровался он.

Так это его лошадь я слышала! Интересно, это он с утра ездил на прогулку или же его с вечера не было дома и он только что вернулся? Я живо представила себе, как он отправляется с визитом к какой-нибудь соблазнительнице, если таковая живет по соседству. Да, он на это способен. Меня разозлило, что он-то не выказал ни тени смущения, тогда как я покраснела с головы до пят – во всяком случае, покраснели все видимые глазу участки тела.

– Доброе утро, – сухо ответила я.

Он быстро шагал через лужайку, наверное, с намерением поближе рассмотреть меня во всей красе и еще больше смутить.

– Прекрасное утро, – воскликнул он.

– Очень, – с трудом выдавила я.

Я быстро отошла от окна и услышала, как он сказал:

– Здравствуй, Элвина! Вижу, ты уже встала.

Стоя от окна на безопасном расстоянии, я услышала ее ответ:

– Здравствуйте, папа.

Ее голос звучал мягко и нежно, но с той же грустной ноткой, которую я заметила еще накануне, когда она говорила об отце. Я знала, что она в восторге от того, что увидела его, что она уже давно проснулась и как только услышала его голос, тут же бросилась к окну. Она будет счастлива, если он остановится поболтать с ней.

Но ничего подобного не произошло. Не останавливаясь, он направился к дому.

Подойдя к зеркалу, я взглянула на свое отражение. В ночной сорочке из розовой фланели, наглухо застегнутой на все пуговицы, с нерасчесанными волосами и лицом цвета этой сорочки я представляла зрелище не только малопривлекательное, но лишенное какого бы то ни было достоинства.

Мне вдруг захотелось пойти к Элвине. Накинув халат, я прошла через классную к ее комнате, открыла дверь и вошла. Она сидела верхом на стуле спиной к двери и говорила себе:

– Это совсем не страшно. Нужно только крепко держаться и не пугаться, тогда не упадешь.

Она была так увлечена этим занятием, что не слышала, как отворилась дверь, и некоторое время я стояла, наблюдая за ней.

В тот момент я многое поняла. Ее отец был прекрасным наездником; он хотел, чтобы его дочь тоже хорошо ездила верхом, но Элвина, которая так отчаянно хотела заслужить его благосклонность, боялась лошадей.

Я было направилась к ней. Моим первым естественным желанием было поговорить с ней, сказать, что я помогу ей. Это единственное, что я умела делать по-настоящему хорошо: у нас в деревне всегда были лошади, и уже в пятилетнем возрасте я и Филлида участвовали во всех местных верховых состязаниях.

Но в ту же минуту я передумала, так как уже начинала понимать Элвину. Она была несчастна. Трагедия оставила в ее душе глубокий след. Она лишилась матери, а это самое большое несчастье, которое может случиться с ребенком; но когда стало ясно, что отец, которого она обожает, совершенно равнодушен к ней, это усугубило трагедию.

Я тихонько прикрыла дверь и вернулась к себе. Но стоило лишь взглянуть на залитый солнцем ковер, как хорошее настроение вновь вернулось ко мне. Я обязательно добьюсь успеха! Я принимаю вызов Коннана Тре-Меллина, я буду бороться, если он так хочет. Я заставлю его гордиться своей дочерью, заставлю его уделять ей внимание: она имеет на это полное право. Только бездушное чудовище может отказывать во внимании своему ребенку.

Заниматься в то утро было трудно. Начать с того, что Элвина опоздала; по семейному обычаю она завтракала с отцом. Мысленно я вообразила их сидящими за большим столом в той комнате, которая, как я узнала, служила столовой, когда в доме не было гостей. Ее называли малой столовой, хотя небольшой она была только по меркам Маунт Меллина.

Он, конечно же, принялся читать газету или просматривать письма, размышляла я, в то время как Элвина сидит напротив него в надежде услышать хоть слово, но тщетно: он так и не удостоит ее своим вниманием – он слишком большой эгоист.

В конце концов, мне пришлось послать за ней, чтобы наконец мы смогли начать занятия. Она даже не пыталась скрыть свое возмущение.

Я постаралась сделать наши занятия как можно более интересными, и, кажется, мне это удалось, потому что несмотря на все свое раздражение и неприязнь ко мне Элвина не смогла скрыть свой интерес к истории и географии, которыми я решила заняться в то утро.

Обедала она вместе со своим отцом, а я обедала одна в классной комнате. После обеда я решила поговорить с Коннаном Тре-Меллином.

Размышляя о том, где мне его искать, я увидела, как выйдя из дома, он направился к конюшням. Я немедленно последовала за ним и услышала, как он велел Билли Тригаю оседлать для него Королевского Дублона.

Казалось, он удивился, увидев меня, но затем на его лице появилась улыбка. Несомненно, он вспомнил нашу утреннюю встречу, когда застал меня в ночной сорочке.

– Неужели это мисс Лей? – сказал он.

– Я хотела поговорить с вами, – ответила я официальным тоном. – Но, возможно, это не очень подходящий момент.

– Как долго вы собираетесь говорить со мной? – Он вынул из кармана часы и взглянул на них. – Я могу уделить вам пять минут, мисс Лей.

Билли Тригай стоял рядом, а мне не хотелось, чтобы слуга стал свидетелем моего унижения, если Коннан Тре-Меллин вздумает осадить меня.

Коннан Тре-Меллин предложил сам:

– Давайте немного пройдемся. Управишься за пять минут, Билли?

– Да, хозяин, – ответил Билли.

Развернувшись, Коннан Тре-Меллин направился прочь от конюшен, и я последовала за ним.

– В детстве я целые дни проводила в седле, – сказала я. – Похоже, Элвина хотела бы научиться ездить верхом. Прошу вас разрешить мне давать ей уроки верховой езды.

– Разрешаю, попробуйте, мисс Лей, – ответил он.

– Вы, как мне кажется, сомневаетесь, что я смогу добиться успеха.

– Боюсь, что так.

– Не понимаю, как вы можете ставить под сомнение мои способности. Вы даже не видели меня в седле.

– Ах, мисс Лей, – воскликнул он почти насмешливо, – вы несправедливы ко мне. Я сомневаюсь не столько в вашей способности обучить Элвину верховой езде, сколько в ее способности этому научиться.

– Вы хотите сказать, что другие уже пытались это сделать и потерпели неудачу?

– Я сам пытался, но напрасно.

– Но, я уверена, что…

Он махнул рукой, прервав меня на полуслове.

– Странно видеть этот страх в ребенке, – сказал он. – Большинство детей так же легко научить ездить верхом, как и дышать.

Тон его стал резким, выражение лица хмурым, и мне хотелось крикнуть ему: «Какой же вы отец!» Я представила себе эти уроки – нетерпение, непонимание, ожидание чуда. Неудивительно, что ребенок так испугался.

– Есть люди, которые так и не могут научиться ездить верхом, – продолжил он.

– Есть люди, которые не умеют учить, – вырвалось у меня.

Он остановился и уставился на меня в крайнем изумлении, и я догадалась, что в его доме никто не смел говорить с ним в подобном тоне.

Я подумала: ну вот и все. Сейчас мне будет сказано, что в моих услугах больше не нуждаются и что в конце месяца я могу собрать свои вещи и покинуть замок.

У этого человека, похоже, крутой нрав: я видела, что он изо всех сил старается сдержаться. Он продолжал смотреть на меня, но угадать выражение его светлых глаз я так и не сумела. Мне показалось, я прочитала в них презрение. Затем он перевел взгляд на конюшни.

– Прошу меня извинить, мисс Лей, – произнес он и ушел, оставив меня одну.

Я незамедлительно вернулась к Элвине. Она была в классной комнате. В ее глазах я прочитала обиду и вызов: наверное, она видела, как я разговаривала с ее отцом.

Я сразу перешла к делу.

– Твой отец разрешил мне учить тебя верховой езде. Как ты на это смотришь, Элвина?

Она вся напряглась, и у меня упало сердце. Можно ли научить ездить верхом ребенка, который так боится лошадей?

Не дав ей возможности ответить, я быстро продолжила:

– Мы с моей сестрой, когда были в твоем возрасте, очень любили ездить верхом. Она была на два года моложе меня, но это не мешало нам обеим принимать участие во всех состязаниях, которые устраивались по соседству. Когда эти состязания проводились у нас в деревне, я помню, это были самые счастливые дни в нашей жизни.

– У нас здесь тоже устраивают такие состязания, – угрюмо ответила она.

– Это очень весело. Стоит только немного поупражняться, и вскоре ты будешь чувствовать себя в седле как дома.

Немного помолчав, Элвина сказала:

– Я не смогу. Я не люблю лошадей.

– Ты не любишь лошадей? Этого не может быть! – Со стороны могло показаться, что я сильно шокирована. – Они такие милые, добрейшие создания.

– А вот и нет. Они не любят меня. Когда я села верхом на Мышку, она вдруг как поскачет и никак не желала останавливаться, и если бы Тэпперти не поймал ее за узду, она бы убила меня.

– Мышка для тебя не годится. Для начала тебе нужен был пони.

– Потом я пробовала на Кувшинке. Она тоже вредная, только наоборот. Как я ни старалась, она так и не сдвинулась с места, стояла на берегу реки и щипала кусты, я тянула за поводья, а она все не шла. А когда Билли Тригай сказал ей: «Пошли, Кувшинка», – она сразу забыла про кусты и пошла как ни в чем не бывало, как будто это я была во всем виновата.

Я рассмеялась, а Элвина взглянула на меня с ненавистью. Я тут же поспешила уверить ее, что лошади ведут себя таким образом, только пока тебя не знают. Но как только они поймут тебя, они полюбят тебя так сильно, словно ты их самый близкий друг.

В ее глазах промелькнуло грустное выражение, а я обрадовалась, потому что наконец поняла причину ее агрессивности – она была очень одинока и страстно желала, чтобы ее любили.

Я сказала:

– Послушай, Элвина, пойдем со мной. Посмотрим, что мы сможем сделать.

Она подозрительно посмотрела на меня и отрицательно покачала головой. Я знала, о чем она подумала. Она решила что я, наверное, хочу ее проучить за упрямство и непослушание и поэтому постараюсь поставить в глупое и смешное положение. Мне захотелось обнять ее, но я хорошо знала, что этим лишь отпугну девочку.

– Прежде чем ты сядешь верхом, тебе следует усвоить одну очень важную вещь, – сказала я, словно и не заметила ее отказа. – Ты должна любить свою лошадь, тогда не будешь ее бояться. Как только ты перестанешь ее бояться, твоя лошадь полюбит тебя. Она будет знать, что ты ее хозяйка, ласковая и заботливая.

Теперь она внимательно слушала меня.

– Когда лошадь не останавливается, это значит, что она чего-то испугалась. Она, как и ты, может испугаться, а когда лошади боятся, они пускаются вскачь. Главное – не показать, что ты тоже боишься. Нужно лишь шепнуть ей: «Все хорошо, Мышка. Я с тобой». Что касается Кувшинки – она просто хитрюга. Еще и лентяйка к тому же. Она прекрасно поняла, что тебе с ней не справиться, вот и не слушалась. Но достаточно один раз показать ей, кто хозяин, и она подчинится. Послушалась же она Билли Тригая!

– Я не знала, что Мышка меня боится, – сказала Элвина.

– Твой отец хочет, чтобы ты научилась ездить верхом, – сказала я и тут же пожалела об этом.

Мне не следовало этого говорить. Мои слова напомнили ей о прошлых страхах и унижениях, она снова смотрела на меня с испугом, и я почувствовала новый приступ негодования к этому надменному человеку, способному так пренебрегать чувствами ребенка.

– Как было бы замечательно удивить его, – сказала я. – Я хочу сказать… Вот если бы ты научилась скакать на лошади и прыгать через барьеры, а он бы ничего не знал об этом, пока сама ему не покажешь…

Радость, отразившаяся на ее лице, отозвалась во мне болью, и я в который уже раз подумала о том, каким жестоким должен быть человек, способный лишить своего ребенка любви, которой ей так недостает.

– Элвина, давай попробуем.

– Хорошо, – ответила она. – Давайте попробуем. Я пойду надену костюм для верховой езды.

Тут я вспомнила, что у меня нет ничего подходящего. Пока я жила у тети Аделаиды, мне не часто случалось надевать амазонку. Она сама неважная наездница, и ее никогда не приглашали принять участие в охоте. Поэтому я тоже была лишена возможности прогуляться верхом. Когда я в последний раз примеряла свою амазонку, то заметила, что ее в нескольких местах проела моль. Тогда-то я и смирилась с мыслью о том, что мне уже никогда не понадобится новое платье для верховой езды.

Элвина смотрела на меня с недоумением, и я сказала ей:

– У меня нет подходящего платья.

Она было расстроилась, но тотчас улыбнулась:

– Идемте со мной.

У нее был почти заговорщицкий тон, и эта перемена в наших с ней отношениях доставила мне огромное удовольствие: я чувствовала, что мы сделали большой шаг навстречу друг другу и нашей дружбе.

По галерее мы прошли в ту часть дома, куда мне, по словам миссис Полгрей, ходить не позволялось. Перед одной из комнат Элвина остановилась и, казалось, собирается с духом, чтобы войти. Наконец она распахнула дверь и отступила на шаг, пропуская меня вперед: почему-то ей захотелось, чтобы я вошла первой.

С первого взгляда можно было определить, что это гардеробная. Комната была небольшая, с огромным зеркалом, шифоньером, высоким комодом, шкафом для белья и дубовым сундуком. В ней, как и во многих других комнатах этого дома, было две двери. Все комнаты галереи вели одна в другую, и в этой комнате вторая дверь тоже стояла слегка приоткрытой. Когда Элвина направилась к ней, я пошла следом и заглянула в ту комнату.

Это была спальня – просторная, красиво обставленная, на полу ковер в голубых тонах, на окнах шторы из голубого бархата, у стены – кровать с пологом. Хотя я знала, что кровать большая, она не казалась такой из-за размера комнаты.

Заметив, с каким интересом я рассматриваю спальню, Элвина расстроилась. Она подошла к двери и прикрыла ее.

– Здесь много одежды, – сказала она, – и в комоде, и в шифоньере. Наверняка найдется и платье для верховой езды. Вы сможете подобрать что-нибудь для себя.

Она откинула крышку сундука. Чувствовалось, что она взволнована, а я была так рада, что мне удалось найти ниточку к ее сердцу, что позволила себе на какое-то время забыть о том, что я гувернантка.

В сундуке лежали платья, юбки, шляпы и обувь.

Элвина быстро произнесла:

– На чердаке еще больше одежды. Огромные сундуки с платьями, в которых ходили еще бабушки и прабабушки. Когда у нас бывали гости, они любили надевать старую одежду и разыгрывать спектакли.

Я вынула дамскую шапочку из черного бобра – несомненно, это была шапочка для верховой езды. Я надела ее, и Элвина рассмеялась. Ее смех растрогал и взволновал меня гораздо сильнее, чем какое-либо другое событие с момента моего появления в этом доме. Это был смех ребенка, который не привык смеяться: смущенный и какой-то виноватый. Я твердо решила, что отныне она будет смеяться часто, не испытывая при этом ни малейшего чувства вины или стыда.

Внезапно она замолчала, словно вспомнив о том, где находится.

– У вас в ней такой забавный вид, мисс, – сказала она.

Я встала и подошла к зеркалу. Определенно я выглядела не так, как всегда. Глаза блестят, а волосы под черным мехом отливают бронзой. Я решила, что выгляжу несколько более привлекательно, чем всегда, и что Элвина именно это имела в виду, сказав, что у меня забавный вид.

– Сейчас вы совсем не похожи на гувернантку, – объяснила она, извлекая из сундука платье из черной шерсти, отделанное тесьмой и бахромой, с голубым воротничком и манжетами.

Это была очень элегантная амазонка. Приложив платье к себе, я сказала:

– Думаю, оно мне подойдет.

– Примерьте его, – предложила Элвина и добавила, – только не здесь. Наденьте его у себя. – Казалось, что ее внезапно охватило желание поскорее уйти из этой комнаты. Она бегом бросилась к двери.

Я подумала, ей не терпится начать урок, а времени у нас не так уж и много, так как нам нужно успеть вернуться к чаю, который в Маунт Меллине подают ровно в четыре.

Взяв платье и шапочку, я направилась в свою комнату, а Элвина поспешила к себе. Оставшись одна, я немедленно примерила амазонку.

Не могу сказать, что платье сидело идеально, но поскольку у меня никогда не было дорогих нарядов, я с готовностью забыла о том, что оно тесновато в талии, да и рукава несколько коротковаты, потому что на меня из зеркала смотрела незнакомая женщина. Надев меховую шапочку, я осталась очень довольна собой.

Элвина уже переоделась, когда я зашла к ней. При виде меня ее глаза широко раскрылись, и она принялась рассматривать меня с таким интересом, словно видела впервые.

Мы спустились вниз. В конюшне я велела Билли Тригаю оседлать Кувшинку для Элвины и какую-нибудь лошадь для меня, поскольку у нас будет урок верховой езды.

Он глядел на меня с изумлением, и мне пришлось поторопить его, сказав, что у нас мало времени.

Когда, наконец, все было готово, я направила свою лошадь к загону, ведя на поводу Кувшинку, на которой сидела Элвина.

Мы занимались около часа, и, когда пришло время уходить, я поняла, что в наших с Элвиной отношениях произошла заметная перемена. Она еще не полностью доверяла мне – для этого прошло еще слишком мало времени – однако я твердо знала, что Элвина больше не считает меня врагом.

Я сосредоточила все усилия на том, чтобы вселить в нее уверенность в себе. Я велела ей разговаривать с лошадью, заставляла ее откидываться в седле и смотреть на небо почти лежа на спине у лошади, затем учила ездить с закрытыми глазами. Снова и снова я заставляла ее садиться в седло и спешиваться. Все это время Кувшинка шла шагом, и к концу нашего первого урока Элвина почти избавилась от своего страха, а это было именно то, чего я добивалась.

Я с удивлением обнаружила, что уже половина четвертого. Элвина казалась не менее удивленной.

– Нам нужно немедленно возвращаться, если мы хотим успеть переодеться к чаю, – сказала я.

Недалеко от того места, где мы занимались, из травы поднялась фигура, и я с изумлением узнала Питера Нэнселлока.

Когда мы подъехали к нему, он захлопал.

– Вот и закончился ваш первый урок, – воскликнул он, глядя на меня. – И прекрасный урок, между прочим. Я не знал, что, помимо талантов, вы еще и прекрасная наездница.

– Вы видели, как мы занимались, дядя Питер? – спросила Элвина.

– Я наблюдал за вашими успехами последние полчаса. Невозможно выразить словами мое восхищение.

Элвина робко улыбнулась:

– Вы в самом деле восхищались нами?

– Как ни велико искушение одарить комплиментом двух прекрасных дам, – произнес он, положив руку на сердце и склонившись в элегантном поклоне, – я никогда бы не позволил себе солгать.

– До этого момента, – сухо парировала я. Заметив, что радость на лице Элвины погасла, я сказала: – Не вижу ничего достойного восхищения в желании научиться ездить верхом. Тысячи людей занимаются этим каждый день.

– Но никогда еще этому искусству не обучали с таким изяществом, и никогда еще им не овладевали с таким терпением.

– Твой дядя большой шутник, Элвина, – вставила я.

– Вы правы, – ответила с грустью Элвина.

– Интересно знать, пригласят ли меня на чашку чая в классную?

– Вы пришли повидаться с мистером Тре-Меллином, не так ли? – спросила я.

– Я пришел для того, чтобы выпить чаю с вами, дорогие дамы.

Элвина внезапно рассмеялась; было заметно, что она не осталась равнодушной к обаянию этого человека.

– Мистер Тре-Меллин уехал из Маунт Меллина сразу после обеда, и я не знаю, вернулся ли он.

– Когда кошки дома нет, мышам раздолье, – протянул он негромко, окинув меня с ног до головы взглядом, который иначе как наглым не назовешь.

Я холодно произнесла:

– Идем, Элвина, нам нужно немедленно возвращаться, если мы хотим успеть к чаю.

Я пустила свою лошадь легкой рысью, ведя за собой на поводу Кувшинку, и мы направились в сторону замка.

Питер Нэнселлок пешком отправился за нами, и когда мы достигли конюшен, я увидела его идущим в направлении дома.

Спешившись, мы с Элвиной оставили наших лошадей на попечение конюхов, а сами поспешили наверх.

Сняв амазонку и переодевшись в свое платье, я на мгновение задержалась у зеркала: я выглядела так же блекло и малопривлекательно, как это серое сукно. Рассердившись на себя из-за собственной глупости, я решила при первой же возможности узнать у миссис Полгрей, прилично ли мне пользоваться амазонкой. Боюсь, что сегодня днем я вела себя слишком импульсивно, забыв про свою привычную сдержанность, и всему виной был Коннан Тре-Меллин.

Взяв в руки черное платье, я собиралась повесить его в шкаф, как вдруг заметила на талии аккуратно вышитые буквы. «Элис Тре-Меллин», – прочитала я и невольно вздрогнула от неожиданности. Наверное, еще не раз мне придется столкнуться с подобными напоминаниями.

Теперь мне все стало понятно. Та комната была ее гардеробной, и спальня, в которую я заглянула краем глаза, была ее спальней. Как странно, что Элвина отвела меня туда и отдала мне одежду своей матери.

Мое сердце бешено колотилось. Как это глупо, сказала я себе. Где еще мы смогли бы найти современное платье для верховой езды? Уж, наверное, не в тех сундуках на чердаке, о которых говорила Элвина; та одежда годилась только для маскарада.

Я веду себя ужасно глупо, подумала я. Почему бы мне и не воспользоваться амазонкой Элис? Ей она уже не понадобится. А я привыкла донашивать чужую одежду, не так ли?

Смело взяв в руки платье, я повесила его в свой шкаф.

Что-то заставило меня подойти к окну и взглянуть на длинные ряды окон. Я пыталась угадать, которое из них было окном ее спальни, и, кажется, смогла его отыскать.

По спине пробежал холодок, я ничего не могла с собой поделать, но тут же постаралась взять себя в руки. Она должна быть рада, что я воспользовалась ее платьем.

Ну, конечно! Разве я не стараюсь помочь ее дочери?

Я понимала, что пытаюсь успокоить себя – ах, как это все глупо!

Куда девалось мое здравомыслие? Что бы я ни говорила себе, как бы я ни пыталась себя успокоить, нельзя было отрицать – мне было бы легче, если бы это платье принадлежало кому угодно, но не Элис.

В это время в дверь постучали, и я с облегчением увидела миссис Полгрей.

– Входите же, прошу вас, – воскликнула я. – Я как раз собиралась разыскать вас.

Она вошла в комнату, и в ту минуту я почувствовала, что успела привязаться к ней. Она была такая обыкновенная, такая нормальная, что все мои опасения и фантазии в миг исчезли.

– Я сегодня давала мисс Элвине урок верховой езды, – быстро сказала я прежде, чем она объяснит мне причину своего прихода. – А поскольку у меня не было подходящего платья, Элвина, кажется, отдала мне платье своей матери.

В подтверждение своих слов я открыла шкаф. Миссис Полгрей утвердительно кивнула.

– Я его сегодня надевала. Может быть, мне не стоило этого делать?

– Вы получили разрешение хозяина давать мисс Элвине уроки верховой езды?

– Да, конечно. Я с этого начала.

– В таком случае не о чем волноваться. Он не будет возражать, если вы станете носить это платье. Можете спокойно хранить его у себя, но надевать будете только во время занятий верховой ездой.

– Благодарю вас. Вы успокоили меня.

Миссис Полгрей взглянула на меня с одобрением.

Ей было приятно, что с моим затруднением я обратилась именно к ней.

– Внизу в гостиной мистер Питер Нэнселлок, – сказала она.

– Я знаю, мы видели его, когда возвращались после занятий.

– Хозяина нет дома, а мистер Питер просит вас с Элвиной присоединиться к нему и выпить чаю в гостиной.

– Но, позволительно ли нам… то есть, позволительно ли это мне?

– Конечно, мисс, не вижу в этом ничего дурного. Думаю, что и хозяин не стал бы возражать, тем более, что мистер Питер сам предложил. Мисс Дженсен, пока жила здесь, часто помогала развлекать гостей. Помнится, однажды ее даже пригласили обедать в столовой вместе со всеми.

– Да что вы говорите, – сказала я, надеясь, что мой ответ прозвучал с должным благоговением.

– Вы понимаете, мисс, что в доме без хозяйки порой бывает трудно; а когда джентльмен сам желает, чтобы вы составили ему компанию – честно говоря, не вижу в этом ничего плохого. Я предупредила мистера Нэнселлока, что чай подадут в красной гостиной и что вы присоединитесь к нему и мисс Элвине, как только будете готовы. Надеюсь, вы не возражаете?

– Нет, нет, нисколько не возражаю.

Миссис Полгрей благосклонно улыбнулась.

– Так вы спуститесь вниз?

– Да, спущусь.

Она вышла из комнаты столь же величественно, как и вошла. Я улыбнулась не без некоторого самодовольства. С каждой минутой день становился все более приятным.

Когда я вошла в красную гостиную, Элвины еще не было, и Питер Нэнселлок сидел, небрежно развалясь в старинном кресле.

Увидев меня, он стремительно поднялся.

– Ах, как мило.

– Миссис Полгрей сказала, что в мои обязанности входит развлекать гостей в отсутствие мистера Тре-Меллина.

– Как это на вас похоже – немедленно напомнить, что вы всего лишь гувернантка!

– Я подумала, что это необходимо сделать, поскольку может статься, вы об этом забыли.

– Вы такая очаровательная хозяйка! Надо признаться, вы совершенно не походили на гувернантку во время урока верховой езды.

– Это из-за платья. Роскошное, но чужое оперенье. В павлиньих перьях и ворона будет смотреться, как павлин.

– Моя дорогая мисс Ворона, позвольте с вами не согласиться. Мужчину – равно как и женщину – красит не одежда, а умение держаться. Но позвольте кое о чем спросить вас, пока не пришла малышка Элвина. Вам здесь нравится? Вы собираетесь остаться?

– Вопрос скорее в том, насколько понравлюсь я, и захотят ли власть предержащие, чтобы я осталась.

– Ага, в данном случае эти силы довольно непредсказуемы, не так ли? Что вы думаете о старике Коннане?

– Старике? Это не соответствует действительности. Что касается вашего вопроса – мне не пристало высказывать свое мнение.

Он громко рассмеялся, показав ровные белые зубы.

– Уважаемая Гувернантка! Вы меня со свету сживете.

– Мне очень жаль это слышать.

– Хотя признаюсь, – продолжил он, – я всегда считал, что умереть от смеха должно быть очень приятно.

Нашу пикировку прервало появление Элвины.

– А вот и юная леди собственной персоной! – воскликнул Питер. – Дорогая Элвина, как это мило, что вы с мисс Лей позволили мне выпить с вами чаю.

– Непонятно, почему вам вдруг захотелось чаю, – ответила Элвина. – Раньше с вами никогда такого не случалось… только когда мисс Дженсен была здесь.

– Тише, тише! Не выдавай меня, – негромко произнес он.

Вошли миссис Полгрей и Китти. Пока миссис Полгрей зажигала лампу, Китти опустила на стол поднос с чайными приборами и расстелила небольшую салфетку, поставив на нее тарелку с пирожными и сэндвичами. На подносе я заметила чайницу.

– Вы желаете сами заварить чай, мисс? – спросила меня миссис Полгрей.

Я ответила, что сделаю это с удовольствием, и миссис Полгрей подала знак Китти, которая все это время, не отрываясь, смотрела на Питера Нэнселлока, как на божество.

Похоже было, что Китти очень не хочется уходить из комнаты, и мне стало ее немного жаль. Подозреваю, что на миссис Полгрей тоже действовали чары этого человека. Это, наверное, оттого, думала я, что он полная противоположность хозяину дома. Питер ухитрялся льстить одним лишь взглядом, и я заметила, что он с одинаковой щедростью одаривал своим вниманием всех женщин: Китти, миссис Полгрей; Элвина и я сама не являлись исключением.

Вот цена его комплиментам! Я была немного уязвлена, потому что этот человек обладал замечательной способностью – в его присутствии все женщины, без исключения, ощущали свою привлекательность.

Я разлила чай, а Элвина протянула ему хлеб с маслом.

– Какая роскошь! – воскликнул он. – Я чувствую себя, как самый настоящий султан, которому прислуживают две прекрасные леди.

– Вы снова говорите неправду, – вскричала Элвина. – Мы вовсе не леди, потому что я еще не выросла, а мисс – гувернантка.

– Какое святотатство! – произнес он, не спуская с меня глаз.

Под его пристальным, почти ласковым взглядом я чувствовала себя неловко и смущенно.

Решительно сменив тему разговора, я произнесла:

– Мне думается, что со временем из Элвины получится хорошая наездница. А вы что на это скажете?

Заметно было, с каким нетерпением ждала Элвина его ответа.

– Она станет чемпионкой Корнуэла, вот увидите!

Элвина не скрывала своего удовольствия.

– И не забудь, – он погрозил ей пальцем, – кому ты этим обязана.

Элвина робко взглянула на меня, и внезапно я почувствовала себя счастливой; мне было радостно оттого, что я здесь. Моя обида на судьбу развеялась, как дым, и я больше не завидовала своей очаровательной сестре. В тот момент я желала быть тем, кем я была – Мартой Лей, сидящей в красной гостиной за чашкой чая с Питером Нэнселлоком и Элвиной Тре-Меллин. Элвина сказала:

– Пока это наша тайна.

– Да, мы собираемся удивить ее отца.

– Я буду нем, как могила.

– Почему говорят «нем, как могила»? – спросила Элвина.

– Потому что, – объяснил Питер, – мертвые всегда молчат.

– Но иногда они бродят, как призраки, – сказала Элвина, оглянувшись.

– Мистер Нэнселлок имел в виду лишь то, – быстро вставила я, – что он сохранит нашу маленькую тайну. Элвина, думаю, наш гость не откажется съесть еще пару сэндвичей.

Она немедленно принялась угощать его; было приятно видеть ее такой послушной и приветливой.

– Вы еще не были с визитом в Маунт Уиддене, мисс Лей, – сказал он.

– Мне это не пришло в голову.

– Это немного не по-соседски. Ах, я знаю, что вы скажете мне в ответ. Вы здесь не для того, чтобы наносить светские визиты, а для того, чтобы учить Элвину. Вы – гувернантка.

– Это правда, – ответила я.

– Наш дом не такой старый и большой, как Маунт Меллин. У него нет никакой истории, но это милое место, и я уверен, моя сестра будет в восторге, если вы с Элвиной навестите нас как-нибудь. Почему бы вам не зайти к нам на чашечку чая?

– Я не знаю… – начала было я.

– Не противоречит ли это вашим обязанностям? Я скажу вам, как все можно устроить. Вы приведете мисс Элвину к нам в Маунт Уидден на чай. Уверен, даже самая придирчивая гувернантка вынуждена будет признать, что сопровождение подопечной сначала в Маунт Уидден, а затем домой, безусловно, входит в круг ее обязанностей.

– А когда нам прийти? – спросила Элвина.

– В любое удобное для вас время.

Я улыбнулась. Я знала, что это значит. Это были пустые слова; у него не было ни малейшего намерения приглашать меня на чай. Я мысленно представила, как он приходил сюда, чтобы поволочиться за мисс Дженсен, которая, судя по разговорам, была привлекательной молодой особой. Мне знаком этот тип мужчин, сказала я себе.

Внезапно дверь открылась и, к моему немалому смущению, которое, надеюсь, мне удалось скрыть, в гостиную вошел Коннан Тре-Меллин.

Я почувствовала себя так, словно в отсутствие хозяина дома я принялась разыгрывать из себя хозяйку и попалась.

Я поднялась, а он слегка улыбнулся.

– Мисс Лей, не угостите ли вы и меня чаем?

– Элвина, – обратилась я к ней. – Позвони, пожалуйста, и вели, чтобы принесли еще одну чашку.

Девочка тотчас встала, чтобы исполнить мою просьбу, но в ней произошла перемена. Она вся напряглась. Ей очень хотелось сделать все правильно и доставить удовольствие отцу, но в стремлении угодить она неловко опрокинула свою чашку, когда вставала из-за стола. Девочка вся покраснела от унижения, обиды и стыда.

– Ничего страшного. Звони. Придет Китти и все приберет, – сказала я.

Я видела, что Коннан Тре-Меллин насмешливо наблюдает за мной. Знай я заранее, что он вернется, я бы так легко не согласилась угощать Питера Нэнселлока чаем в красной гостиной, расположенной как раз в той части дома, где мне не пристало появляться. Я была твердо уверена, что хозяин дома именно так и думает.

Питер произнес:

– Мисс Лей любезно согласилась взять на себя роль хозяйки. Я умолял ее об этом, и она не смогла мне отказать.

– Это действительно было очень любезно с ее стороны, – непринужденно согласился Тре-Меллин.

Пришла Китти, и я молча указала на пролитый чай и осколки чашки на ковре.

– И, пожалуйста, принесите еще чашку для мистера Тре-Меллина.

Уходя, Китти ухмыльнулась. Ситуация, по-видимому, сильно забавляла ее. Что касается меня, я чувствовала себя совершенно не в своей тарелке. Я не из тех женщин, которые умеют даже чаепитие превратить в очаровательную игру, а теперь, когда вернулся хозяин дома, я казалась себе такой же неловкой, как Элвина. Мне самой нужно быть очень осторожной, чтобы избежать подобной катастрофы.

– У тебя сегодня был тяжелый день, Коннан? – спросил его Питер.

Коннан Тре-Меллин принялся рассказывать ему о всех сложных вопросах, связанных с управлением имением, а мне показалось, он нарочно завел этот разговор, чтобы еще раз напомнить мне, что мое дело разливать чай и ничего больше. Мне не следует воображать, что я здесь хозяйка. В этом доме я в некотором роде прислуга, только и всего.

Я злилась на него за то, что он пришел и лишил меня моего маленького триумфа. Интересно, какой будет его реакция, когда он увидит, как хорошо Элвина держится в седле. Я твердо решила добиться успеха. Хотя он, верно, скажет, что-нибудь унизительное и посмотрит на нас так равнодушно, что все наши усилия покажутся нам напрасными.

Бедный ребенок, подумала я, ты пытаешься завоевать любовь человека, который не знает, что такое любовь. Бедная Элвина! Бедная Элис!

В этот момент мне показалось, что Элис вошла в красную гостиную, и сейчас я могла нарисовать ее в своем воображении гораздо более точно, чем раньше. Это была женщина чуть ниже меня ростом и более тонкая в талии, хотя, надо признаться, я с недоверием отношусь к тугим корсетам. Мне казалось, я вижу ее в черной амазонке с голубой отделкой и в черной бобровой шапочке. Только очертания ее лица оставались неясными.

Принесли чашку, и я налила чай мистеру Тре-Меллину. Он смотрел на меня, ожидая, что я встану и подам ему чай.

– Элвина, – сказала я. – Передай, пожалуйста, чай своему отцу.

Она с радостью сделала это.

Он коротко бросил «спасибо», а Питер воспользовался наступившей паузой, чтобы втянуть меня в разговор.

– Мы познакомились с мисс Лей в поезде в тот самый день, когда она приехала в Маунт Меллин.

– В самом деле?

– Истинная правда. Только она, конечно, не знала, кто я такой. Да и откуда ей было знать? Она и не подозревала о существовании знаменитых Нэнселлоков. Она даже не догадывалась о существовании Маунт Уиддена. Я-то знал, кто она. По странной иронии судьбы мы ехали в одном купе.

– Очень интересно, – сказал Коннан с таким видом, что нетрудно было догадаться, как мало это в действительности его интересует.

– Поэтому, – продолжил Питер, – она была сильно удивлена, узнав, что мы близкие соседи.

– Надеюсь, ее удивление не было неприятным, – ответил Коннан.

– Ничуть, – вставила я.

– Я благодарен вам, мисс Лей, за ваши добрые слова, – сказал Питер.

Я посмотрела на часы:

– С вашего позволения мы с Элвиной оставим вас. Уже почти пять, а у нас в это время занятия.

– И мы ни в коем случае не должны им помешать, – сказал Коннан.

– Но сегодня, наверное, можно было бы сделать небольшое исключение из ваших правил? – воскликнул Питер.

Элвина с надеждой посмотрела на меня. В присутствии отца она не была счастлива, но и мысль о том, чтобы оставить его, была для нее невыносима.

– Не думаю, что это стоит делать, – сказала я, поднимаясь. – Идем, Элвина.

Она взглянула на меня с неприязнью. Неужели я уже утратила те позиции, которые мне удалось завоевать днем?

– Ну, пожалуйста, папа… – начала было она.

Он сурово взглянул на нее.

– Дорогое дитя, ты же слышала, что сказала твоя гувернантка.

Она покраснела, смутившись, а я попрощалась с Питером Нэнселлоком и направилась к дверям.

В классной Элвина потребовала объяснений:

– Почему вам всегда все нужно испортить?

– Что именно испортить? – спросила я.

– Мы могли бы заняться чтением в любое другое время, когда угодно.

– Тем не менее наш урок чтения начинается именно в пять, а вовсе не когда угодно, – ответила я строже, чем хотела, потому что я испугалась проснувшегося во мне чувства. Мне хотелось объяснить ей: ты любишь своего отца. Ты страстно желаешь заслужить его одобрение, но, мое дорогое дитя, ты не знаешь, как это сделать. Я помогу тебе. Конечно, я не сказала этого, потому что не привыкла открыто выражать свои чувства и не в силах была изменить давнишней привычке.

– Приступим, – сказала я. – В нашем распоряжении только один час, и не стоит попусту терять время.

Надувшись, она села за стол и недовольно уставилась на книгу, которую мы с ней читали. Это были «Записки Пиквикского клуба» Диккенса. Я выбрала эту книгу в надежде скрасить слишком серьезную жизнь моей воспитанницы.

Она сидела, задумавшись, ее привычного энтузиазма как ни бывало. Внезапно она взглянула на меня и сказала:

– Мне кажется, вы ненавидите его. Его присутствие вам невыносимо.

– Не знаю, кого ты имеешь в виду, Элвина, – ответила я.

– Нет, знаете, – возразила она. – Вы знаете, что я имею в виду отца.

– Какая чушь, – вымолвила я, боясь покраснеть. – Не отвлекайся, мы зря теряем время.

И я углубилась в книгу, подумав, что следует пропустить сцену о ночном приключении Пиквика в спальне пожилой дамы. Это не совсем подходящая тема для девочки ее возраста.

Вечером, когда Элвина удалилась к себе, я пошла прогуляться в лес. Этот лес стал для меня прибежищем, тихим укромным местом, где я могла спокойно предаваться мыслям о жизни и о том, как распорядится мною судьба.

Прошедший день был полон событий, и все шло хорошо до тех пор, пока не появился Коннан Тре-Меллин и не нарушил мой покой. Интересно, уезжает ли он когда-нибудь надолго по делам – действительно надолго, а не на день или два. Если бы это было так, думаю, мне удалось бы сделать Элвину немного счастливее.

Забудь ты о нем, увещевала я себя. По возможности избегай встреч с ним. Ничего другого тебе не остается.

Говорить легко, но даже когда его не было рядом, я не могла перестать думать о нем.

Я гуляла в лесу, пока не стемнело. Затем я вернулась в дом, но не прошло и пяти минут после моего возвращения, как Китти постучала в дверь.

– Я слышала, что вы вернулись, мисс, – сказала она. – О вас хозяин спрашивал. Он ждет в библиотеке.

– В таком случае вам придется проводить меня туда, так как в библиотеке я еще ни разу не была.

Мне хотелось причесаться и немного привести себя в порядок, но я подозревала, что Китти интересовал лишь один аспект отношений между мужчиной и женщиной, и я не собиралась дать ей повод думать, что я специально прихорашиваюсь перед встречей с хозяином.

Она повела меня в ту часть дома, которую я до сих пор не видела, и меня с новой силой поразили огромные размеры замка. В этом крыле все было намного роскошнее, и я сразу догадалась, что эти апартаменты предназначаются исключительно для хозяина.

Китти открыла дверь и с глупой улыбкой объявила:

– Мисс Лей.

– Спасибо, Китти, – сказал Тре-Меллин. Затем пригласил: – Входите, мисс Лей.

Он сидел за столом, на котором лежали книги в кожаных переплетах и какие-то бумаги. Стоявшая тут же на столе лампа из розового кварца была единственным источником света.

– Присаживайтесь, мисс Лей, прошу вас, – сказал он.

Я подумала: он знает о том, что я надевала платье Элис, и шокирован. Сейчас он мне скажет, что в моих услугах больше не нуждаются.

Я ждала с несколько надменным видом, высоко подняв голову.

– Сегодня днем я с интересом узнал, – начал он, – что вы уже успели познакомиться с мистером Нэнселлоком.

– Вас это заинтересовало? – в моем голосе прозвучало неподдельное изумление.

– Конечно, – продолжил он, – рано или поздно это должно было произойти. Он и его сестра постоянно бывают в моем доме, однако…

– Однако вы полагаете, ему совершенно необязательно было знакомиться с гувернанткой вашей дочери, – быстро вставила я.

– Насколько это необходимо, мисс Лей, – укоризненно произнес он, – решать вам или ему.

Смутившись, я с запинкой продолжала:

– Я полагаю, вы считаете, что мне, как гувернантке, не пристало быть… держаться на равных с другом вашей семьи.

– Умоляю вас, мисс Лей, не приписывайте мне слов, которые я и не собирался произносить. Ваши знакомства касаются лишь вас одной. Но ваша тетя, позволив вам жить в моем доме, некоторым образом возложила на меня обязанность заботиться о вас, поэтому я пригласил вас сюда, чтобы дать вам небольшой дружеский совет по одному вопросу. Боюсь, этот вопрос может показаться вам несколько деликатным.

Мое лицо пылало от смущения. Чувство неловкости еще более усиливала моя уверенность, что втайне эта ситуация его забавляет.

– У мистера Нэнселлока репутация… как бы это выразиться… очень влюбчивого молодого человека.

– Вот как! – воскликнула я, не в силах сдержаться, так велико было мое смущение.

– Мисс Лей, – он улыбнулся, и на какое-то мгновение его лицо смягчилось. – Считайте это своего рода предостережением.

– Мистер Тре-Меллин, – ответила я, усилием воли взяв себя в руки. – Не думаю, что нуждаюсь в подобного рода предостережениях.

– Он очень красив, – продолжил он, и в его голосе вновь зазвучала насмешливая нотка. – У него есть обаяние. До вас здесь была гувернанткой некая мисс Дженсен. Он частенько навещал ее. Только прошу вас, не истолкуйте мои слова превратно, мисс Лей. И еще одно: пожалуйста, не принимайте всерьез все то, что может наговорить вам мистер Нэнселлок.

Я услышала, что отвечаю ему высоким чужим голосом:

– Очень любезно с вашей стороны, мистер Тре-Меллин, проявлять такую заботу о моем благополучии.

– Безусловно, меня заботит ваше благополучие. Вы здесь для того, чтобы присматривать за моей дочерью. Поэтому ваше благополучие представляется мне чрезвычайно важным.

Он поднялся, я – тоже, поняв, что разговор окончен. Он быстро подошел ко мне и положил руку на плечо.

– Простите меня, – сказал он. – Я человек прямолинейный, мне не хватает той утонченности манер, которая так естественна для мистера Нэнселлока. Я всего лишь хотел дать вам дружеский совет.

Я взглянула в его холодные светлые глаза, и на какое-то мгновение мне показалось, что увидела того человека, который скрывается под маской. В это странное мгновение я ощутила всю глубину своего одиночества и трагедию тех людей, которые совсем одни на этом свете и о которых действительно некому позаботиться. Наверное, мне просто стало жаль себя, не знаю. Мои чувства в тот момент были настольно запутанными, что по сей день я не в состоянии описать их.

– Благодарю вас, – сказала я и, выйдя из библиотеки, почти бегом направилась к себе.

Каждый день мы с Элвиной отправлялись на луг, где в течение часа занимались верховой ездой. Наблюдая за Элвиной верхом на Кувшинке, я убедилась, что отец был слишком нетерпелив с ней: не будучи прирожденной наездницей, она добилась хороших успехов.

Я узнала о том, что каждый год в ноябре в деревне Меллин проводятся конные состязания, и сказала Элвине, что она обязательно примет участие в одном из видов программы.

Нам доставляло огромное удовольствие планировать выступление Элвины, потому что Коннан Тре-Меллин будет в числе судей, и мы уже воображали, с каким изумлением он узнает в наезднице, завоевавшей первый приз, собственную дочь, которая, по его мнению, была не способна научиться скакать верхом.

Триумф воображаемой победы в равной степени принадлежал нам обеим. Однако радость Элвины была более похвальна. Она желала добиться успеха ради любви к отцу; я же хотела этим сказать: смотрите, высокомерный человек! Я преуспела там, где вы потерпели неудачу.

Поэтому каждый день после обеда я спокойно надевала амазонку Элис, и мы отправлялись на луг, где я обучала Элвину всем премудростям верховой езды. Теперь меня совсем не беспокоило, кому эта амазонка принадлежала раньше.

В тот день, когда она в первый раз поскакала галопом, радости нашей не было предела. После урока мы вернулись вместе и оставили лошадей в конюшне. Элвина вприпрыжку направилась к дому, и видно было, что радость переполняет ее. Я знаю, что в ту минуту она уже видела себя в числе других участников состязаний и предвкушала тот славный момент, когда ее изумленный отец обратит на нее внимание и скажет: «Неужели это ты, Элвина? Мое дорогое дитя, я так горжусь тобой!»

Я последовала за ней, улыбаясь воображаемой картине. Когда я зашла в дом, внизу ее уже не было. Наверное она бегом, перепрыгивая через ступеньки, отправилась к себе.

Сейчас она больше походила на того нормального, счастливого ребенка, в которого я хотела ее превратить. Поднявшись по темной лестнице на второй этаж, я вдруг услышала сдавленный вздох, и чей-то голос произнес:

– Элис!

На мгновение я вся оцепенела, но затем заметила Селестину Нэнселлок. Мертвенно бледная, она стояла на ступеньках лестницы, крепко вцепившись в перила. Мне показалось, она вот-вот упадет в обморок.

Я поняла, что это она сказала «Элис». Увидев меня в ее платье, она подумала, что я действительно Элис… или ее призрак.

– Мисс Нэнселлок, – сказала я, чтобы успокоить ее. – Я даю уроки верховой езды.

Она слегка пошатнулась, лицо сделалось серым.

– Мне очень жаль, что я напугала вас, – продолжила я.

– Мне вдруг показалось… – прошептала она.

– Вам следует присесть, мисс Нэнселлок. Вы сильно испугались. – Я быстро поднялась к ней и взяла ее за руку. – Может быть, зайдете ко мне и немного отдохнете?

Она кивнула, и я заметила, что она вся дрожит.

– Мне очень жаль, что я расстроила вас, – сказала я, распахивая дверь в свою спальню. Мы вошли в комнату, и я помогла ей сесть в кресло.

– Хотите, я велю принести бренди? – спросила я.

Она отрицательно качнула головой.

– Все в порядке. Вы действительно напугали меня, мисс Лей. Теперь я вижу, что это из-за костюма.

– На лестнице довольно темно, – сказала я.

Она снова повторила.

– Мне вдруг показалось…

Затем она взглянула на меня то ли со страхом, то ли с надеждой. Она, похоже, думает, что перед ней действительно призрак с лицом гувернантки Марты Лей, которое с минуты на минуту может измениться, принять другие очертания.

Я поспешила успокоить ее.

– Это только одежда, – сказала я.

– У миссис Тре-Меллин была точно такая же амазонка. Я так хорошо запомнила воротничок и манжеты. Мы вместе ездили гулять верхом… даже за день до того, как она… Мы были большими друзьями, знаете ли, всегда вместе, а потом… – Она отвернулась и вытерла слезы.

– Вы подумали, что я Элис Тре-Меллин, вставшая из могилы.

– Это так глупо с моей стороны. Однако странно, что у вас точь-в-точь такая амазонка, как у нее.

– А это и есть ее амазонка, – сказала я.

Она вздрогнула. Протянув руку, она дотронулась до платья. Зажав складку юбки между большим и указательным пальцем, она замерла с отсутствующим видом, словно глядя куда-то в прошлое. Я быстро объяснила:

– Я учу Элвину верховой езде, но подходящей для этого одежды у меня не было. Она отвела меня в комнату, которая, как я знаю теперь, когда-то служила гардеробной ее матери, и нашла это платье. Я спросила миссис Полгрей, могу ли я носить его, и та заверила меня, что в этом нет ничего предосудительного.

– Теперь мне понятно, – сказала Селестина. – Всему нашлось объяснение. Прошу вас, мисс Лей, не рассказывайте никому о моей глупости. Я рада, что нас никто не видел.

– Но любой на вашем месте мог испугаться, тем более, что…

– Что?

– Тем более, что присутствие Элис… миссис Тре-Меллин все время ощущается в этом доме.

– Ее присутствие?

– Возможно, это только иллюзия, обман чувств, простая игра воображения. Но мне действительно кажется, как впрочем и многим другим в этом доме, что Элис не обрела покоя.

– Какие странные вещи вы говорите! Почему вы думаете, что Элис не обрела покоя? Кто вам это сказал?

– Я… Я не могу припомнить, – заколебалась я. – Возможно, это только мое воображение. Может быть, никто ничего и не говорил, и эта мысль сама пришла мне в голову. Мне очень жаль, что я расстроила вас.

– Не нужно извиняться, мисс Лей. Вы были очень добры ко мне. Я чувствую себя значительно лучше. – Она встала. – Не говорите никому о том, что случилось. Так значит, вы обучаете Элвину верховой езде. Я рада. Скажите, как вы с ней поладили? Мне показалось, когда вы только приехали, Элвина испытывала к вам некоторую враждебность.

– Она из тех детей, которые враждебно относятся к дисциплине. Да, мне кажется, мы постепенно становимся друзьями. Этому очень помогают уроки верховой езды. Кстати, мы их держим в секрете от ее отца.

Селестина Нэнселлок была несколько шокирована моими словами, и я поспешила разъяснить:

– Он знает про уроки. Естественно, я сначала спросила его позволения. Но он совершенно не догадывается о том, что она уже добилась больших успехов. Именно это мы и держим в секрете. Мы готовим ему сюрприз.

– Понятно, – сказала Селестина. – Мисс Лей, я надеюсь, Элвина не слишком переутомляется во время уроков?

– Переутомляется? Но почему? Она нормальный здоровый ребенок.

– Она очень эмоциональна. Честно говоря, я сомневаюсь, что с ее темпераментом она станет хорошей наездницей.

– Она еще достаточно мала, поэтому у нас есть возможность формировать ее характер, а это обязательно отразится на ее темпераменте. Ей очень нравятся уроки, и она ждет не дождется, когда сможет удивить своего отца.

– Итак, вы с Элвиной становитесь друзьями. Я рада это слышать, мисс Лей. Мне пора. Еще раз спасибо за вашу доброту. И помните… никому ни слова.

– Конечно нет, если вы так хотите.

Она улыбнулась и вышла.

Я подошла к зеркалу и взглянула на свое отражение – боюсь, это вошло у меня в привычку с тех пор, как я здесь. Я тихо сказала вслух:

– Если бы не мое лицо… Это могла бы быть Элис. – Затем, слегка прикрыв глаза, отчего мое отражение несколько смазалось, я мысленно нарисовала совершенно иное лицо.

Да, это, должно быть, было ударом для Селестины.

И мне было велено молчать, а я с готовностью согласилась. Интересно, что скажет Коннан Тре-Меллин, когда узнает, что я разгуливаю в одежде его жены и пугаю таких рассудительных людей, как Селестина Нэнселлок, подкарауливая их в темных углах.

Мне кажется, ему не понравится, что я могу быть так похожа на Элис.

А поскольку мне нужно это платье для того, чтобы продолжить уроки – ведь я совершенно твердо решила, что мы будем заниматься и что я не откажу себе в удовольствии сказать ему: «Я же вам говорила!» – то я ничуть не меньше, чем Селестина Нэнселлок, была заинтересована, чтобы никто ничего не узнал о нашей странной встрече на лестнице.

Прошла еще неделя, моя жизнь текла своим чередом. Занятия как в классной, так и вне ее продвигались довольно успешно. Раза два приезжал Питер Нэнселлок, но мне удалось избежать встречи с ним. Я очень хорошо запомнила предостережение Коннана Тре-Меллина, сознавая его правоту. Я заставила себя признаться, что мне нравится общество Питера, и, может статься, что легко и незаметно во мне произойдет перемена, когда я с нетерпением стану ожидать его прихода. У меня не было ни малейшего желания ставить себя в подобное положение, поскольку я и без Коннана Тре-Меллина сознавала, что Питер Нэнселлок настоящий повеса.

Временами я думала о его брате Джеффри и пришла к выводу, что Питер должен быть сильно похож на него; а думая о Джеффри, я вспоминала и о дочери миссис Полгрей. Она никогда не говорила о своей Дженифер, тихой и скромной Дженифер, с «самой тонкой талией на всем белом свете», которая не устояла перед обаянием Джеффри и уступила ему среди луговых трав и ночных фиалок. А потом она однажды зашла в море и больше не вернулась.

Я содрогнулась, думая о том, какие ужасные ловушки поджидают неосторожных женщин: таких же непривлекательных как я, вынужденных зарабатывать себе на жизнь и зависеть от капризов своих хозяев, или других – красивых, но не менее несчастных. На свою беду они ненадолго привлекают внимание распутных повес и однажды осознают, что жизнь может предложить им единственный выход – смерть.

На некоторое время я забыла про малышку Джилли, потому что меня больше интересовали уроки с Элвиной и личность ее отца. Джилли была таким тихим ребенком, что забыть про нее было нетрудно. Иногда я слышала ее тонкий голосок, нескладно напевающий что-то в доме или в лесу. Комната четы Полгреев находилась прямо под моей спальней, а Джилли жила рядом, поэтому когда она пела у себя в комнате, я хорошо ее слышала. И каждый раз говорила себе: если она может выучить песни, она может научиться всему остальному.

По-видимому, я слишком часто позволяла себе предаваться мечтам, так как рядом с картиной, на которой Коннан Тре-Меллин вручает своей дочери приз за первое место в конных состязаниях, одновременно одаривая меня взглядом, полным восхищения и преклонения перед моим талантом, в моем воображении рисовалась еще одна картина, на которой Элвина и Джилли сидят бок о бок за одной партой. Я даже слышала слова: «Если бы не мисс Марта Лей, этого никогда бы не произошло. Она просто волшебница, как хорошо она понимает детей! Посмотрите, сколько она сделала для Элвины… а теперь и для Джилли».

На самом же деле Элвина оставалась все такой же упрямой, а Джилли такой же неуловимой, и у нее, как говорили сестры Тэпперти, было «на чердаке не все в порядке».

Затем мое более или менее мирное существование было нарушено: произошли два события, которые сильно обеспокоили меня.

Первое событие было довольно незначительным, но, как ни старайся, я никак не могла выбросить его из головы.

Однажды во время урока, пока Элвина писала сочинение, я просматривала ее тетрадь по арифметике, исправляя ошибки. Перевернув несколько страниц, я наткнулась на листок бумаги. Он был весь в рисунках. Я уже обнаружила, что у Элвины определенно был талант к рисованию, и при первой удобной возможности собиралась поговорить об этом с Коннаном Тре-Меллином. Ведь такие способности нужно развивать! Сама я могла научить ее только основам рисования, но мне казалось, что она достойна, чтобы с ней занимался квалифицированный учитель рисования.

Это были изображения лиц. В одном из них я узнала себя. Неплохо. Неужели у меня на самом деле такой чопорный вид? Надеюсь, не всегда. Хотя, возможно, она видит меня именно такой. Было там и изображение ее отца, даже несколько. Его тоже не составляло труда узнать. На обратной стороне листка я увидела изображения девочек. Было трудно понять, кого она хотела нарисовать. Себя? Да нет… Вот это, похоже, Джилли. Однако одно лицо чем-то неуловимо напоминало и Элвину.

Я долго смотрела на эти странные лица и так задумалась, что не заметила, как Элвина, перегнувшись через парту, выхватила листок из моих рук.

– Это мое, – сказала она.

– А это – ужасно дурные манеры, – отомстила я.

– Вы не имеете права брать мои вещи.

– Дорогая моя, листок был в твоей тетради.

– Ему там не место.

– Тогда его и наказывай, – легко ответила я. Потом добавила, уже более серьезным тоном: – Прошу тебя, не вырывай ничего у людей из рук. Это очень некрасиво.

– Извините меня, – сказала Элвина, но голос ее еще звучал дерзко.

Я вернулась к проверке примеров, большинство из которых она решила неверно. Арифметика не была ее любимым предметом. Возможно, именно поэтому вместо того, чтобы решать задачи, она рисовала разные лица. Почему она так рассердилась? И зачем нарисовала эти лица так, что они напоминали сразу и Джилли и ее саму?

– Элвина, – сказала я ей, – тебе нужно уделять больше внимания арифметике.

В ответ она что-то буркнула невразумительное.

– Ты совсем не усвоила правило умножения. Если бы ты считала так же хорошо, как рисуешь, я была бы тобой очень довольна.

Она промолчала.

– Почему ты не захотела показать мне свои рисунки? Некоторые из них получились действительно хорошо.

Снова молчание.

– Особенно мне понравилось изображение твоего отца.

Даже сейчас при одном лишь упоминании его имени, на ее губах появилась нежная, хотя и немного грустная, улыбка.

– А лица этих девочек? Скажи мне, кто они? Это ты или Джилли?

Улыбка словно примерзла к ее губам. Затем она быстро спросила:

– А вам как кажется, мисс?

– Дай-ка мне еще раз взглянуть на них.

Поколебавшись, она все-таки протянула мне листок; ее глаза горели от нетерпения.

Я принялась внимательно рассматривать лица девочек, затем сказала:

– Вот это может быть либо Джилли, либо ты.

– Значит, вы все-таки думаете, что мы с ней похожи?

– Н-нет. Мне до сих пор это и в голову не приходило.

– А сейчас вы так думаете?

– Ты в том возрасте, когда дети бывают похожи друг на друга.

– Я совсем не похожа на нее! – закричала она. – Я совсем не такая, как эта… идиотка.

– Элвина, ты не должна так говорить. Неужели ты не понимаешь, как это жестоко?

– Да, вы правы. Но все равно, я не такая, как она. Я не хочу, чтобы вы так обо мне говорили. Если вы еще раз так про меня скажете, я попрошу отца, чтобы он прогнал вас. Он это сделает… если я попрошу его об этом. Мне стоит его только попросить, и вы отсюда уедете.

Она перешла на крик, пытаясь убедить себя сразу в двух вещах: в том, что она ни капельки не похожа на Джилли, и что ей достаточно только о чем-то попросить отца, как любое ее желание будет исполнено.

Почему? Снова задала я себе этот вопрос. В чем причина такой ярости?

На ее лице застыло замкнутое выражение.

Спокойно взглянув на часы, приколотые к корсажу серого платья, я сказала:

– У тебя осталось ровно десять минут, чтобы закончить сочинение. – И, придвинув к себе учебник арифметики, я сделала вид, что внимательно изучаю его.

Второе происшествие расстроило меня еще сильнее. День прошел спокойно. Закончив занятия с Элвиной, я, как обычно, пошла гулять в лес, а когда вернулась, у парадного крыльца стояло два экипажа. Один из них я узнала – это Питер и Селестина Нэнселлок приехали из Маунт Уиддена. Второй экипаж был мне незнаком: очень красивая карета с гербом. Интересно, чей это герб, подумала я, прежде чем спохватилась, что меня это не должно касаться.

С заднего крыльца я быстро поднялась к себе. Ночь была теплая, и, сидя у открытого окна, я слышала звуки музыки, которые доносились из окон гостиной. Я догадалась, что Коннан Тре-Меллин принимает гостей.

Мое воображение немедленно нарисовало их сидящими в одной из тех комнат, где я так и не была. А почему, собственно, это тебя задевает? Ты всего лишь гувернантка. Коннан Тре-Меллин, элегантно одетый, наверное, сидит сейчас за карточным столом или слушает музыку вместе с гостями.

Я узнала «Сон в летнюю ночь» Мендельсона, и меня вдруг охватило страстное желание быть рядом с ними. Странно, что никогда раньше я не испытывала такой потребности ни в доме тети Аделаиды, когда она устраивала свои вечера, ни на обедах у моей сестры Филлиды. Теперь же меня снедало любопытство, и я не удержалась от соблазна позвонить и вызвать Китти или Дейзи, которые всегда все знали и с радостью делились своими знаниями с любым, кто был готов их слушать.

На мой звонок пришла Дейзи. Она выглядела радостно взволнованной.

– Я хочу умыться, Дейзи, – сказала я ей. – Принесите, пожалуйста, горячей воды.

– Сию минуту, мисс, – ответила она.

– Сегодня в доме гости, не так ли?

– О да, мисс. Хотя сегодняшний вечер ничто по сравнению с теми приемами, которые бывали здесь раньше. Думаю, теперь хозяин будет чаще принимать гостей, ведь год уже прошел. Так говорит миссис Полгрей.

– Здесь, наверно, было очень тихо в прошлом году.

– Но так ведь полагается… после смерти в семье.

– Конечно. А кого сегодня принимает мистер Тре-Меллин?

– Приехали мисс Селестина и мистер Питер.

– Я видела у крыльца их карету. – Заметив интерес и нетерпение в своем голосе, я устыдилась: чем я лучше этих болтливых служанок?

– Я могу сказать, кто еще приехал.

– Кто же?

– Сэр Томас и леди Треслин.

У нее был такой заговорщицкий вид, будто мне следовало знать что-то очень важное об этих гостях.

– Вот как? – спросила я с интересом, чтобы она продолжала.

– Миссис Полгрей говорит, – сказала Дейзи, – что ему впору в постели с грелкой лежать, а не по гостям разъезжать да с дамочками кокетничать.

– Разве он болен?

– Да ему уж когда за семьдесят-то перевалило, и сердечко у него неважное. Миссис Полгрей говорит, что с таким-то сердцем недолго и на тот свет угодить и без особых стараний. Не то, что…

Она замолчала и лукаво уставилась на меня. Меня так и подмывало сказать ей, чтобы она продолжала, но я понимала, что это ниже моего достоинства. Разочарованная, она замолчала, но затем опять продолжила:

– А она-то штучка непростая.

– О ком это вы?

– Как это о ком, да о леди Треслин, конечно. Вы бы только видели ее. У нее вырез на платье вот до сих пор, а на плече такие цветы – красивее не бывает. Она – красавица, сразу видно, ждет не дождется…

– Насколько я понимаю, она не одних лет со своим мужем?

Дейзи хихикнула:

– Говорят, между ними почти сорок лет разницы, хотя она делает вид, что будто бы все пятьдесят.

– Похоже, она вам не очень-то нравится.

– Мне-то? Ну и что, что она мне не нравится. Кое-кому так даже очень!

Дейзи снова залилась смехом, а я стояла и смотрела на ее неуклюжую фигуру в тесном платье и слушала ее захлебывающийся смех. Мне было стыдно за себя из-за того, что я сплетничаю с прислугой, поэтому я сказала ей:

– Так принесите же воду, Дейзи. Я хочу умыться.

Дейзи успокоилась и отправилась за водой, оставив меня с более точной картиной того, что в тот момент происходило в гостиной.

Я все еще думала о них, когда, умывшись и вынув из волос шпильки, готовилась ко сну.

Музыканты играли вальсы Шопена, и эта музыка манила меня и влекла за собой прочь из моей комнатки к недоступным наслаждениям: и вот я уже изящная красавица, желанная гостья салонов и гостиных, таких как в этом замке, блистающая остроумием, очарованием, перед которой никто не может устоять.

Меня поразили такие мысли. Какое отношение ко всему этому имеет бедная гувернантка вроде меня?

Я подошла к окну. Теплая и солнечная погода стояла уже так долго, что трудно было предположить, что она продержится еще несколько дней. Скоро пойдут осенние туманы, а вслед за ними задуют штормовые ветры с юго-запада, которые в этих краях, по словам Тэпперти, «страшенные».

Пахло морем, и слышно было, как волны мягко и ритмично бьются о скалы. В бухте Меллин снова начинали шептать «голоса».

Внезапно в одном из окон в неосвещенной части дома я увидела свет, и мне стало жутко. Я знала, что светится окно той самой комнаты, где мы с Элвиной нашли для меня амазонку – окно гардеробной Элис.

Штора была опущена. Как странно! Еще вечером она была поднята. Я знала это наверняка: с тех самых пор, как я выяснила, что в этой комнате когда-то жила Элис, у меня появилась привычка смотреть в ту сторону всякий раз, когда я подходила к своему окну; привычка, которая меня не радовала, и от которой я тщетно пыталась избавиться.

Штора была из легкого материала, потому что за ней я совершенно отчетливо видела свет. Довольно слабый, но ошибки быть не могло. Перед моими изумленными глазами светлое пятно переместилось, словно кто-то прошел по комнате со свечой в руке.

Я стояла, не в силах оторвать глаз от того окна, и вдруг на штору упала тень – тень женщины.

Я услышала рядом чей-то голос: «Это Элис!» – и поняла, что сама произнесла вслух ее имя.

Это сон, я сплю, я все себе вообразила.

Но силуэт женской фигуры снова появился на шторе.

Мои руки, судорожно сжимавшие подоконник, дрожали, а я все смотрела на этот мерцающий свет. Я хотела было позвать Дейзи или Китти или спуститься к миссис Полгрей, но удержала себя, представив, какой у меня при этом будет глупый вид. И я не тронулась с места, не отрываясь глядя на то окно.

Через некоторое время свет погас, и стало темно.

Я еще долго стояла, но так ничего больше и не увидела.

В гостиной играли вальсы Шопена, а я все стояла, пока не замерзла, хотя эта сентябрьская ночь была очень теплой.

Потом я легла в постель, но долго не могла уснуть.

Когда же наконец сон пришел, мне приснилась женщина в амазонке с голубым воротничком и манжетами, отделанной тесьмой и бахромой. Она сказала мне:

– Меня не было в том поезде, мисс Лей. Вы все гадаете, где я. Именно вам предстоит меня найти!

Сквозь сон я слышала шепот волн, бьющихся внизу о камни; и первым делом, проснувшись поутру, а встала я как только забрезжил рассвет, посмотрела на то окно напротив. Всего лишь год назад его открывала сама Элис.

Шторы были подняты. Я отчетливо видела тяжелые занавеси из голубого бархата.

Глава 4

Впервые я увидела Линду Треслин примерно неделю спустя.

Было начало седьмого, и, отложив книги, мы с Элвиной отправились на конюшню, чтобы взглянуть на Кувшинку, которая растянула сухожилие.

Ветеринар уже осмотрел лошадь и поставил ей компресс. Элвина очень расстроилась. Ее искреннее сочувствие, как всегда, тронуло меня.

– Не тревожьтесь, мисс Элвина, – сказал ей Тэпперти, – и недели не пройдет, как Кувшинка поправится, вот увидите! Джим Бонд, а он лучший коновал на всю округу, обещает. Я вам точно говорю.

Это обещание ее немного утешило, а когда я предложила Элвине попробовать завтра силы на Черном Принце, та совсем развеселилась, а я обрадовалась, что она не испугалась. Ведь Черный Принц намного норовистей Кувшинки, и Элвине придется проявить все свое умение, чтобы с ним справиться.

Выйдя из конюшни, я взглянула на часы и предложила:

– Хочешь побродить по парку? У нас есть еще полчаса.

К моему удивлению она согласилась, и мы отправились на прогулку.

Вершина скалы, на которой стоял Маунт Меллин, была примерно с милю шириной. По крутому склону, обращенному в сторону моря, можно спуститься удобными извилистыми дорожками. Садовники здесь хорошо потрудились, и парк со множеством цветущих кустов был просто великолепен. Кое-где в нем стояли беседки, увитые розами, которые и сейчас, несмотря на осень, наполняли воздух своим ароматом.

Из беседок открывался чудесный вид на море и южный фасад дома. С этой стороны он был особенно похож на величественную крепость на вершине скалы, гордую и неприступную, бросающую вызов не только морю, но и всему миру.

Мы шли по одной из благоухающих тропинок и только поравнялись со стоящей на ней беседкой, как увидели, что в ней кто-то есть.

Элвина вдруг ахнула, и, повернув голову, я увидела, что в беседке – совсем близко друг к другу – сидят двое: мужчина и женщина. Женщина была удивительно красива – с точеным лицом, обрамленным темными волосами, которые прикрывал расшитый блестками газовый шарф. Она показалась мне похожей на героиню шекспировского «Сна в летнюю ночь» – Титанию, хотя я всегда почему-то думала, что та должна быть блондинкой. Ее красота была яркой, притягивающей взгляд, как магнит, помимо воли вызывающей восхищение. На ней было облегающее фигуру светлое розовато-лиловое шифоновое платье с большой бриллиантовой брошью у ворота. Коннан, а это был он, первым прервал молчание:

– Так ведь это моя дочь со своей гувернанткой. Значит, вы с Элвиной решили подышать свежим воздухом, мисс Лей?

– Да, ведь сегодня чудесный вечер, – ответила я и взяла было Элвину за руку, но та резким движением вырвала ее.

– Можно я посижу с вами, папа? – спросила она.

– Вы с мисс Лей совершаете прогулку, – отвечал он, – и не стоит ее прерывать.

– Да-да, конечно, – вставила я, прежде чем девочка успела ответить. – Пойдем, Элвина.

Коннан повернулся к своей спутнице:

– Нам очень повезло, что мы нашли мисс Лей. Она… восхитительна.

– Надеюсь, Коннан, что на сей раз это действительно образцовая гувернантка, – ответила леди Треслин.

Они спокойно обсуждали меня в моем присутствии, как выставленную на продажу лошадь. Мне было гадко и стыдно, и неприятнее всего было то, что он явно догадывался о моем состоянии, и оно его забавляло. Временами он казался мне очень неприятным, жестоким человеком. Я холодно сказала:

– Нам пора возвращаться. Мы ведь вышли только немного подышать воздухом перед сном. Пойдем, Элвина, – и крепко схватила ее за руку.

– Но я хочу остаться, – запротестовала она. – Мне надо поговорить с вами, папа.

– Но ты же видишь, что я занят. В другой раз, дитя мое.

– Нет, это очень важно, – настаивала она, – сейчас.

– Не вижу никакой необходимости так спешить. Обсудим все завтра.

– Нет… нет… Сейчас! – в голосе Элвины появились истерические нотки. Первый раз на моей памяти она осмеливалась открыто не слушаться отца.

– Я вижу, Элвина – девочка с характером, – вполголоса заметила леди Треслин.

– Мисс Лей с ней справится, – холодно произнес Коннан Тре-Меллин.

– Да, конечно. Она ведь образцовая гувернантка… – в голосе леди Треслин звучала насмешка, и это настолько подстегнуло меня, что, схватив Элвину за руку, я буквально потащила ее прочь.

Она едва сдерживала слезы, но не проронила ни слова, пока мы не вернулись в дом. Только тогда она вдруг сказала:

– Ненавижу ее. Вы ведь знаете, мисс Лей, она хочет стать моей мамой.

Я промолчала, потому что не хотела, чтобы нас кто-нибудь услышал, но, войдя за ней в комнату и плотно прикрыв дверь, я ответила:

– Ты говоришь странные вещи, Элвина. Как она может хотеть стать твоей мамой, если она замужем?

– Он скоро умрет.

– Почему ты так решила?

– Все говорят, что они только этого и ждут.

Я была потрясена, что она могла слышать такие разговоры, и подумала, что обязана поговорить с миссис Полгрей. Слуги не должны болтать при Элвине, о чем им вздумается. От кого она могла услышать такое: от этих двух болтушек Дейзи и Китти… или от Джона Тэпперти и его жены?

– Она вечно здесь, – продолжала Элвина, – но я не позволю ей занять место мамы. Ни ей, ни кому другому.

– Ты просто не отдаешь себе отчета, что говоришь. Я не хочу больше слышать ничего подобного. Этими разговорами ты унижаешь своего отца.

Это на нее подействовало, она задумалась. Бедная маленькая Элвина, бедное одинокое дитя! Как она его любит!…

Там, в прекрасном саду, где меня насмешливо разглядывала та красавица из беседки, мне стало себя очень жалко, и я подумала, что это несправедливо.

Почему одному человеку дано так много, а другим – ничего? Имея платье из шифона и бриллианты, я тоже была бы красавицей. Может, не такой, как леди Треслин, но уж, по крайней мере, более привлекательной, чем в своей одежде из ситца или шерсти с единственным украшением в виде брошки с бирюзой, доставшейся мне от бабушки.

Но теперь я больше не думала о себе, так жалко мне было бедную Элвину.

Уложив Элвину, я в подавленном настроении вернулась к себе. Перед глазами стояли Коннан Тре-Меллин с леди Треслин в беседке. Там ли они еще и о чем разговаривают? Наверное, друг о друге, ведь мы с Элвиной прервали любовное свидание. Как мог он позволить себе такую недостойную связь! В том, что она недостойна, у меня не возникло никаких сомнений, ведь его дама замужем и обязана хранить верность своему мужу.

Я подошла к окну. К счастью, из него не было видно ни моря, ни южной части сада. Опершись о подоконник я вдыхала ароматный вечерний воздух. Солнце уже село, смеркалось, но было еще не очень темно, и я невольно взглянула на окно, в котором несколько дней назад мелькнула чья-то тень.

Шторы были подняты, и мне были хорошо видны синие занавеси. Я смотрела на них не отрываясь. Не знаю, что я ожидала увидеть: лицо в окне, манящую руку? В другое время суток мне, может быть, самой стало бы смешно от подобных фантазий, но только не в сумерки, когда все кажется возможным.

Вдруг занавеси шевельнулись: в комнате кто-то был!

Мое странное состояние в тот вечер было, вероятно, связано со встречей в беседке, тогда я этого не понимала, потому что еще не разобралась в своих чувствах. Но несмотря на то, что встреча была унизительной и оскорбила мое достоинство, я была готова еще к одной, даже, наверное, еще менее приятной. В саду я могла гулять, где захочу, но комнаты Элис были в недоступной для меня части дома. Попадись я кому, было бы очень трудно объяснить, что я там делаю. Но я не чувствовала опасности: мне было все равно. Мысли об Элис не давали покоя. Иногда мне так хотелось раскрыть тайну ее смерти, что я была готова на все что угодно.

Выскользнув из комнаты, я, никем не замеченная, прошла через свое крыло дома в галерею, а оттуда к гардеробной Элис. Тихонько постучав, я резким движением открыла дверь. Сердце билось так громко, что стук его, казалось, был слышен по всему дому.

В первое мгновение мне показалось, что в комнате никого нет. Но затем занавеси снова едва заметно шевельнулись. За ними кто-то прятался.

– Кто здесь? – как ни странно мой голос не дрожал, хотя от страха внутри все трепетало.

Ответа не последовало: кто бы ни прятался за занавесями, он явно не хотел, чтобы его заметили.

Решительным шагом я пересекла комнату, отдернула занавеси и увидела притаившуюся Джилли. Ее пустые голубые глаза быстро моргали от ужаса. Я хотела взять ее за руку, но она съежилась и отпрянула к окну.

– Не бойся, Джилли, – сказала я как можно более мягко, – я тебя не обижу.

Она смотрела на меня, не отводя пустого, ничего не выражающего взгляда. Я попробовала еще раз:

– Скажи, что ты здесь делаешь?

Молчание. Вдруг взгляд ее забегал по комнате, как будто она ждала чьей-то помощи, и на мгновение, на одно жуткое мгновение, мне показалось, что она действительно видит что-то или кого-то, кого не вижу я.

– Джилли, ты ведь знаешь, что тебе не следует находиться в этой комнате?

Она вздрогнула, но когда я повторила вопрос, кивнула, а потом вдруг сразу же замотала головой.

– Пойдем ко мне, Джилли, и поговорим.

Я обняла ее за плечи: она вся дрожала. Мы направились к двери, но она шла неохотно, еле передвигая ноги, а на пороге оглянулась и неожиданно позвала…

– Мадам… вернитесь, мадам. Вернитесь… пожалуйста!

Мы вышли из комнаты, и я буквально силой потащила Джилли к себе. Плотно затворив дверь, я повернулась и увидела, что у девочки дрожат губы.

– Джилли, пойми, я не сделаю тебе ничего плохого. Я хочу быть твоим другом, – ее глаза оставались пустыми, и я добавила наугад, – как миссис Тре-Меллин.

Она вздрогнула, в глазах что-то мелькнуло. Неожиданно для себя я сделала еще одно открытие; Элис была добра к этому несчастному ребенку.

– Ты ведь там искала миссис Тре-Меллин, правда?

Она кивнула. Вид у нее был такой несчастный, что я не сдержалась и, опустившись на колени, обняла ее; теперь мое лицо оказалось вровень с ней.

– Ты не сможешь найти ее, Джилли. Она умерла. Ее нет в этом доме.

Джилли кивнула, но непонятно чему: то ли соглашаясь, что искать бесполезно, то ли считая, что миссис Тре-Меллин действительно нет в доме.

– Поэтому, – продолжала я, – нам надо постараться забыть ее. Не так ли, Джилли?

Она закрыла глаза и как бы спряталась от меня.

– Мы будем друзьями. Я хочу, чтобы мы были друзьями, – уговаривала я. – Если мы будем друзьями, то тебе ведь будет уже не так одиноко, правда?

Джилли кивнула, и мне показалось, что глаза ее потеряли свое бессмысленное выражение. Она больше не дрожала и, по-моему, уже меня не боялась.

Вдруг Джилли выскользнула из моих рук и подбежала к двери. Не двигаясь, я смотрела ей вслед. Открыв дверь, она обернулась: по ее губам скользнула слабая улыбка. Потом она исчезла…

События этого вечера должны сблизить нас. Джилли перестала меня бояться, думала я. А Элис была добра к ней. Постепенно ее образ становился для меня все отчетливей.

Я снова подошла к окну и, глядя через двор на противоположное крыло дома, опять вспомнила ту ночь, когда за шторами мелькнула чья-то тень.

Моя встреча с Джилли ничего не объясняла, ведь я видела тень явно не ребенка, а женщины, и хотя девочка и пряталась в комнатах Элис, та тень принадлежала кому-то другому.

На следующий день я отправилась к миссис Полгрей на чашку чая.

– Миссис Полгрей, – объяснила я ей, – мне бы очень хотелось обсудить с вами нечто чрезвычайно важное.

Она просто засветилась от удовольствия. Несомненно, в ее глазах гувернантка, которая спрашивала у нее совета, была просто идеальной гувернанткой.

– Я с удовольствием уделю вам час, – сообщила она. – Да и угощу вас чашечкой своего лучшего чая.

И вот мы уже пьем чай в ее гостиной. Благосклонно взглянув на меня, миссис Полгрей осведомилась:

– Итак, мисс Лей, что же вы хотели со мной обсудить?

– Меня очень обеспокоила одна фраза Элвины, – ответила я, задумчиво помешивая чай. – Она, наверно, услышала разговоры прислуги, а для ребенка ее возраста это крайне нежелательно.

– Это нежелательно для любого из нас. Я уверена, что такая достойная молодая леди, как вы, именно так и думает, – заметила миссис Полгрей, по-моему, не без лицемерия.

Я рассказала ей, что мы встретили в саду хозяина вместе с леди Треслин и добавила, что свое замечание Элвина сделала именно тогда.

– Она сказала, что леди Треслин хочет стать ее мамой.

Миссис Полгрей покачала головой и спросила:

– Как насчет капельки виски в чай, мисс? Очень помогает поправить настроение.

И хотя мне виски не хотелось, я видела, что, отказавшись, огорчу миссис Полгрей, которой не терпится слегка приправить свой чай, и поэтому сказала:

– Но, пожалуйста, только самую чуточку, миссис Полгрей.

Она отперла буфет и, достав оттуда бутылку, отмерила виски еще более тщательно, чем чай, а я поймала себя на том, что мне интересно, что же еще спрятано в буфете. Теперь мы напоминали двух заговорщиков, и миссис Полгрей явно получала удовольствие от нашего разговора.

– Боюсь, мисс, – начала она, – вы будете шокированы.

– Ничего, продолжайте, – успокоила я ее.

– Дело в том, что сэр Томас Треслин – глубокий старик. И вот несколько лет назад он женился на этой молодой леди. Кое-кто говорит, что она всего-навсего какая-то комедиантка из Лондона. Как-то сэр Томас поехал туда с визитами, а вернулся уже с ней. Все соседи были поражены, мисс. Можете мне поверить.

– Верю и без труда.

– Говорят, что красивей ее во всей округе нет.

– Это тоже похоже на правду.

– О красоте надо судить по делам.

– Дела – делами, а красота – красотой, – заметила я.

– Мужчины падки на красивую внешность. И хозяин – не исключение, – признала миссис Полгрей.

– Если на эту тему идут пересуды, мне бы очень не хотелось, чтобы Элвина их слышала.

– Ну, конечно, мисс. Но вы правы, разговоры идут, а у этого ребенка слух, как у ночной птицы.

– А как вы думаете, Дейзи и Китти болтают на эту тему?

Миссис Полгрей наклонилась ко мне, и, почувствовав, что от нее попахивает виски, я с ужасом подумала, не пахнет ли от меня.

– Все болтают, мисс.

– Понятно.

– Поговаривают даже, что они не из тех, кто будет дожидаться церковного благословения.

– Что ж, может быть и так.

Я чувствовала себя отвратительно. Это гадко! Какая возмутительная мерзость и грязь! Как ужасно это должно быть для такой впечатлительной и легко ранимой девочки, как Элвина.

– Хозяин – человек увлекающийся, и он непрочь приударить за женщинами.

– И вы думаете…

Она печально кивнула.

– Вот умрет сэр Томас, и в этом доме появится новая хозяйка. Им только осталось дождаться, чтобы он умер. А миссис Тре-Меллин… ее уже нет.

Мне не хотелось задавать следующий вопрос, но какая-то сила заставила меня это сделать:

– А при жизни миссис Тре-Меллин… все было так же?

Миссис Полгрей опять кивнула.

– Он часто навещал Треслин. Это началось почти с тех самых пор, как она сюда приехала. Иногда он уезжает поздно вечером, и до утра его нет. Что ж, он – хозяин, сам свои правила устанавливает. Наше дело готовить, убирать, вести хозяйство или заниматься с ребенком… в общем, выполнять свои обязанности. И говорить тут не о чем.

– Так вы думаете, что Элвина просто повторила то, что всем уже известно? Что когда сэр Томас умрет, леди Треслин станет-таки ее мамой?

– Кое-кто считает, что это более чем вероятно, а другие даже рады этому. Ее милость не из тех, кто будет вмешиваться в дела слуг, а я всегда говорила, что во всем должен быть порядок, – и она благочестиво добавила: – По мне пусть уж хозяин дома, где я служу, живет в законном браке, чем в грехе. Да и все так думают.

– А нельзя ли предупредить девушек не болтать на эту тему при Элвине?

– Это все равно, что приказать кукушке не куковать по весне. Я могу задать им такую взбучку, что с ног буду валиться от усталости, а все равно будут сплетничать. Ничего не поделаешь. У них это в крови. Да сейчас все девчонки таковы. Вот в наше время…

Я сочувственно кивнула, думая об Элис и о том, что связь ее мужа с леди Треслин развивалась на ее глазах. Неудивительно, что она готова была убежать с Джеффри Нэнселлоком. Бедняжка Элис! Что ей пришлось пережить замужем за таким человеком.

Миссис Полгрей была в разговорчивом настроении, и я решила воспользоваться этим и заговорить на другую тему, которая меня интересовала.

– Скажите, а вы никогда не думали о том, чтобы научить Джилли грамоте?

– Джилли! Это бесполезно. Вы, наверное, знаете, мисс, что с Джилли не все в порядке, – и миссис Полгрей постучала себя по лбу.

– Но она много поет, знает разные песни. Если она смогла выучить слова песен, то ее можно научить и еще чему-нибудь?

– Она – странное создание. Наверное, это связано с тем, как она появилась на свет. Я об этом редко говорю, но уверена, что вам уже рассказывали про мою Дженифер, – в голосе миссис Полгрей зазвучали новые нотки. Похоже, ей было жаль свою дочь, но это могло быть связано и с виски, ведь я не знала, сколько «капелек» она уже добавила сегодня в свой чай. – Иногда я думаю, что Джилли проклята богом. Мы ее не хотели… Да она еще совсем крошкой была… в колыбели… едва два месяца исполнилось… когда Дженифер не стало. Через два дня ее тело вынесло приливом. Ее здесь нашли, в бухте Меллин.

– Мне очень жаль, – сказала я мягко, но миссис Полгрей уже взяла себя в руки.

– Ее не стало, но Джилли-то осталась. А она с самого начала была не похожа на других детей.

– Может быть, она чувствовала произошедшую трагедию? – предположила я.

Миссис Полгрей бросила на меня высокомерный взгляд.

– Мы все, что могли, для нее делали – мы с мистером Полгреем. Он уж с ней носился!

– А когда вы заметили, что она не такая, как другие дети?

– Да когда ей около четырех было.

– И давно это было?

– Года четыре назад.

– Значит, они с Элвиной ровесницы. А она выглядит намного младше.

– Она младше мисс Элвины на несколько месяцев. Они вместе играют иногда… в одном доме находятся, да и возраст подходящий, понимаете. С ней несчастье случилось, когда ей было… дай бог памяти, да около четырех.

– Какое несчастье?

– Она играла на дороге, недалеко от сторожки. А хозяйка скакала верхом от дома. Она, хозяйка, была хорошая наездница. А Джилли возьми да и выскочи из кустов прямо под копыта. Ну и упала она и головой сильно ударилась. Счастье, что не насмерть.

– Бедняжка Джилли! – воскликнула я.

– Хозяйка очень расстроилась. Все себя винила, хотя она-то тут ни при чем. Джилли сама виновата. Ей много раз говорили смотреть по сторонам. Наверно, за бабочкой погналась или еще за чем. Джилли всегда нравились птицы, цветы, насекомые, ну и все такое. Хозяйка с ней потом много возилась. Джилли за ней бывало хвостом ходила и беспокоилась, когда та уезжала.

– Понимаю, – сказала я.

Миссис Полгрей предложила налить мне еще чаю, а когда я отказалась, налила себе, добавив в него виски.

– Джилли, – продолжала она, – родилась в грехе. Она не должна была появляться на свет. Похоже, Господь ее карает, ведь сказано же, что грехи отцов падут на детей.

Меня вдруг охватил гнев. Я не могла больше слушать такое.

Мне хотелось ударить эту женщину, спокойно попивающую виски и рассуждающую о том, что несчастье, постигшее ее внучку, – Божья воля. Как могли эти люди быть настолько невежественными, что им даже в голову не пришло связать странности Джилли с ее травмой. Нет, они считают это карой Божьей за грехи родителей, наказанием, ниспосланным свыше! Но я промолчала. В этом доме я вела борьбу с таинственными силами, и для победы мне нужны были союзники, все, кого можно было бы привлечь на свою сторону.

Мне хотелось понять Джилли. Утешить Элвину. Во мне вдруг проявилась любовь к детям, о существовании которой я раньше и не подозревала. Признаться, во мне открылось много нового с тех пор, как я приехала сюда.

Правда, была еще одна причина, по которой меня так занимали обе девочки. Они отвлекали от мыслей о Коннане Тре-Меллине и леди Треслин, сильно меня огорчавших и сердивших. Однако в то время я считала, что они вызывают только отвращение.

Поэтому, сидя в комнате миссис Полгрей и слушая ее, я ничего не рассказала ей о тех мыслях, которые меня обуревали.

В доме царило оживление. Должен был состояться бал – первый с тех пор, как умерла Элис, и целую неделю все только об этом и говорили. Мне с трудом удавалось засадить Элвину за уроки, а Китти и Дейзи так просто помешались: то и дело я натыкалась на них – крепко обняв друг друга, они пытались вальсировать.

Садовники были страшно заняты. Они должны были украсить бальный зал цветами из сада и оранжерей и работали не покладая рук: ведь на бал была приглашена вся округа, и им не хотелось ударить в грязь лицом.

– Не понимаю, – сказала я Элвине, – чему ты так радуешься. Ни тебя, ни меня на бал не пригласили.

– Когда мама была жива, – мечтательно ответила она, – у нас часто устраивались балы. Она их обожала и прекрасно танцевала. Перед началом бала всегда приходила показаться мне. Она была такая красивая. Потом она отводила меня в солярий и там, спрятавшись в нише за занавеской, я видела весь бал через потайное окно.

– Потайное окно? – спросила я.

– А, не знаете, – она взглянула на меня торжествующе. Наверно, ей было приятно обнаружить, что гувернантка, которая постоянно поражалась ее невежеству, тоже может чего-то не знать.

– Мне в этом доме многое неизвестно, – сказала я довольно резко. – Я и трети его не видела.

– Да, в солярии вы не были, – согласилась она. – В нашем доме есть несколько потайных окон. Вы никогда не видели потайного окна и не знаете, что это такое. Но они есть во многих домах. Даже в Маунт Уиддене одно есть. Мама рассказывала мне, что их делали специально для дам. Когда-то им не разрешалось присутствовать на пирах, но они могли наблюдать за всем, что происходит через потайные окна. Понимаете, их как бы там нет, но они все видят. В часовне тоже есть такое… ну или что-то в этом роде. Мы его называем глазок для прокаженных. Они не могли присутствовать на службе вместе со всеми, ведь они были прокаженные, но могли подсматривать через глазок из своей молельни. Я хочу подняться в солярий и поглядеть на бал через потайное окно. А почему бы вам не пойти со мной, мисс? Давайте пойдем вместе.

– Посмотрим, – сказала я.

Наступил день бала, и мы с Элвиной, как обычно, отправились на урок верховой езды, только сегодня для нее была оседлана не Кувшинка, а Черный Принц.

Когда несколько дней тому назад я впервые увидела ее на нем верхом, то признаюсь, немного волновалась, хотя и уговаривала себя, что ей надо учиться ездить и на более резвых, чем Кувшинка, лошадях, если мы хотим, чтобы она стала настоящей наездницей. Попробовав свои силы на Принце, она поверит в себя и, может быть, больше не захочет пересаживаться на Кувшинку.

Первые несколько занятий прошли хорошо. Принц вел себя безупречно, а Элвина стала уверенней, и мы уже не сомневались, что в ноябре она сможет выступить хотя бы в одном из номеров верховых состязаний.

Но в этот день все получилось несколько иначе. Подозреваю, что мысли Элвины были заняты скорее предстоящим балом, чем верховой ездой. Она все еще не доверяла мне, хотя, как ни странно, во время уроков верховой езды вела себя так, будто мы лучшие подруги. Стоило же нам переодеться, и ее прежнее настороженное отношение ко мне возвращалось, как по мановению волшебной палочки. Как ни старалась я изменить это, все было безуспешно.

Примерно в середине занятия Принц вдруг сорвался в галоп. Я разрешала Элвине скакать галопом, только держа коня на длинном поводу. Не говоря уже о том, что в загоне для этого было мало места, прежде чем разрешить ей что-нибудь, я хотела быть абсолютно уверенной, что она не испугается.

Все бы обошлось, не потеряй Элвина голову. Но как только Принц пошел в галоп, она забыла все, чему я ее учила, и взвизгнула от страха, который тут же передался испуганному животному. Принц понесся, стук его копыт прозвучал в моих ушах, как набат. Элвина покачнулась в седле и стала сползать на сторону.

Все закончилось мгновенно, потому что я тут же пустилась за ней в погоню. Мне надо было перехватить Принца за узду до того, как он достигнет изгороди. Я была уверена, что он прыгнет, а Элвина упадет и расшибется. Страх придал мне силы, и я нагнала и остановила коня у самой изгороди. Бледная, дрожащая, но невредимая Элвина соскользнула на землю.

– Все в порядке, – сказала я. – Ты просто думала о чем-то другом, хотя пока еще не такая уж хорошая наездница, чтобы позволять себе мечтать и не следить за тем, где ты и что делаешь.

Я понимала, что это единственно правильный тон. Несмотря на ее испуг, я заставила ее снова сесть верхом, потому что знала, что именно после похожего происшествия она стала бояться лошадей. Прежний страх прошел, но нельзя было допустить, чтобы он вернулся.

Элвина повиновалась, хотя и неохотно, но к концу занятия уже преодолела свой страх и наверняка не откажется завтра ездить верхом. После этого я почувствовала большую уверенность в том, что удастся сделать из нее наездницу.

Мы уже возвращались, когда она вдруг рассмеялась.

– Что случилось? – спросила я, обернувшись, потому что ехала впереди.

– О, мисс, – воскликнула она. – У вас лопнуло!

– Что ты хочешь сказать?

– У вас платье подмышкой лопнуло. Ой… оно дальше ползет.

Заведя руку за спину, я поняла, что произошло. Амазонка мне всегда была узковата, и шов на рукаве не выдержал резких движений, которые мне пришлось сделать, когда я пыталась справиться с Принцем и спасти Элвину от падения. Наверно, мое смятение было заметно, потому что Элвина сказала:

– Не огорчайтесь, мисс. Я найду вам другое. Там есть еще. Я знаю.

Всю дорогу домой Элвина тихонько посмеивалась. Мне никогда еще не приходилось видеть ее в таком веселом настроении. Однако, признаюсь, я немного огорчилась, что мое замешательство так ее развеселило. Она, казалось, совсем забыла о том, что случилось с ней в загоне.

Начали съезжаться гости, и я не могла удержаться, чтобы не взглянуть на них из окна. Вся дорога к дому была забита экипажами, а при виде туалетов я прямо ахала от зависти.

Бал должен был состояться в большой зале, куда я сегодня днем заглянула. Я не была там со дня своего приезда, потому что все время пользовалась задней лестницей. Китти уговорила меня взглянуть:

– Там такая красота, мисс! Мистер Полгрей носится как угорелый. Если что-нибудь случится хоть с одним цветком, он кого-нибудь пришибет.

Зала действительно была очень красива. Потолочные балки украшали гирлянды из листьев.

– Это – старый корнуэльский обычай, – объяснила мне Китти, – украшать помещения листьями на Майский день. Неважно, что сейчас сентябрь, правда, мисс? Теперь, когда траур закончился, балы будут часто. Да так и должно быть. Нельзя же вечно пребывать в трауре. Поэтому сегодня вроде как Майский день, понимаете? Ну, как конец одного года и начало нового, новый расцвет.

Глядя на кадки и горшки с цветами, принесенные из оранжереи, свечи в канделябрах, я сказала, что мистер Полгрей и его садовники потрудились на совесть. Как хороша будет эта зала с зажженными свечами и танцующими парами в ярких одеждах и дорогих украшениях!

Мне тоже хотелось быть на этом балу. Очень хотелось! Китти тем временем начала танцевать, улыбаясь и кланяясь воображаемому кавалеру. Я не смогла сдержать улыбки, такой она была неудержимо веселой, ее буквально распирало от восторга.

Я вдруг подумала, что не должна быть здесь, ведь это неприлично. Я веду себя, как служанка. И я пошла прочь, ощущая какой-то дурацкий комок в горле.

В этот вечер мы с Элвиной ужинали вместе. Она не могла ужинать с отцом в малой столовой, потому что он был занят с гостями.

– Мисс, – сказала она, – я повесила вам в гардероб новую амазонку.

– Спасибо, это очень любезно с твоей стороны.

– Ведь вы не можете ездить верхом в этом, – воскликнула она насмешливо, указывая на мое бледно-лиловое платье.

Так значит, она сделала это только для того, чтобы из-за отсутствия подходящего костюма не сорвался завтрашний урок верховой езды! Мне следовало бы догадаться. Может быть, я слишком наивна, что ожидаю от людей большего, чем они готовы дать? Ведь Элвина видит во мне всего лишь средство получить то, чего ей хочется, рассуждала я, и мне не следует забывать об этом.

Я с неприязнью взглянула на свое платье из бледно-лилового хлопка. Оно нравилось мне больше другого, серого. Оба эти платья портниха тети Аделаиды специально сшила для меня, когда я получила это место. Серый цвет мне вообще не идет, и мне казалось, что в лиловом я выгляжу менее строгой, не так похожа на гувернантку. Хотя и оно, с воротничком из кремовых кружев на глухом корсаже и такими же манжетами, мало шло мне. Я вдруг поняла, что невольно сравниваю его с платьями собравшихся гостей.

– Поторопитесь, мисс, – сказала Элвина. – Вы не забыли, что мы идем в солярий?

– Надеюсь, отец разрешил тебе… – начала было я.

– Мисс, но я всегда наблюдаю за балом через потайное окно в солярии. Это всем известно. Мама каждый раз махала мне из зала, – ее лицо слегка скривилось, и она продолжала, как бы говоря сама с собой. – Сегодня я буду думать, что она там… в зале… несмотря ни на что… танцует и веселится. Как вы думаете, мисс, люди возвращаются после смерти?

– Какой странный вопрос! Конечно, нет.

– Значит, вы не верите в привидения? Некоторые верят. Говорят, что видели их. Вы думаете, они лгут, что видели привидения, мисс?

– Думаю, что они просто жертвы собственного воображения.

– И все-таки я буду думать, что она там… танцует, – повторила она мечтательно. – Может быть, если я очень постараюсь, то действительно ее увижу. Может быть, и я стану жертвой воображения.

Я промолчала, но мне стало жутко.

– Если она возвращается, – размышляла Элвина вслух, – она придет на бал. Ведь она очень любила танцевать. Мисс, – казалось, она неожиданно вспомнила о моем присутствии, – если вы не пойдете со мной в солярий, я могу пойти одна.

– Пойду, – сказала я.

– Тогда чего же мы ждем?

– Сначала доедим ужин, – твердо сказала я.

Следуя за Элвиной через галерею вверх по лестнице, мимо целого ряда спален в помещение, которое она называла солярий, я не переставала удивляться размерам дома. Над солярием была стеклянная крыша, от которой он, наверно, и получил свое название. Летом здесь должно быть очень жарко.

На стенах висели великолепные гобелены, изображающие историю «Великого мятежа» Кромвеля и Реставрации. На одном – казнь Карла I, за которой, спрятавшись в ветвях дуба, наблюдает его сын – будущий Карл II. На других – его возвращение в Англию, коронация, посещение доков.

– Не обращайте на них внимания, – сказала Элвина. – Мама любила здесь бывать, говорила, что отсюда видно все что происходит. Здесь два потайных окна. Разве вы не хотите взглянуть, мисс?

Я смотрела на секретер, на диван, стулья с позолоченными спинками и видела, как она сидит здесь, разговаривая с дочерью – покойная Элис, которая с каждым днем становится для меня все более живой.

По обоим концам этой длинной комнаты были высокие окна с парчовыми занавесями. На всех четырех стенах висели портьеры, скрывая то, что я поначалу приняла за двери: та, через которую мы вошли, другая – в противоположном конце комнаты и еще по одной двери в каждой стене. Но по поводу этих последних я ошиблась.

Элвина исчезла за одной из портьер и теперь звала меня оттуда приглушенным голосом. Подойдя к ней, я оказалась в нише. В стене передо мной было звездообразное отверстие – довольно большое, но так замаскированное, что не зная о его существовании, найти его было невозможно.

Я заглянула в него и увидела часовню. Мне была видна она вся, кроме одной стены – и маленький алтарь с триптихом, и скамьи.

– Мама говорила, что в прежние времена больные, которые не могли присутствовать на службе, наблюдали за ней отсюда. Тогда в доме жил священник. Но об этом мне уже не мама рассказывала. Она не знала истории дома. Это – мисс Джексен. Она про наш дом много знала. Любила приходить сюда и смотреть в потайное окошко. Она и часовню любила.

– По-моему, тебе было очень жалко, когда она уехала.

– Да. Другое отверстие – на той стороне. Через него видна зала.

Она перешла на противоположную сторону комнаты и отдернула занавеси: там было такое же звездообразное отверстие.

Взглянув вниз, я была потрясена открывшимся передо мной видом: на возвышении – музыканты, а вокруг – нарядные гости. Стоят группками и беседуют в ожидании начала танцев.

Народу в зале было много, и до нас отчетливо доносился гул голосов. Затаив дыхание, Элвина обводила зал глазами в поисках матери. У меня мороз пробежал по коже. Неужели она действительно верит, что любовь к танцам заставит Элис встать из могилы?

Мне захотелось обнять ее, прижать к себе. Бедная сиротка! Бедное, сбитое с толку создание!

Но я справилась с собой, потому что знала, что Элвина не примет моего сочувствия.

Я увидела Коннана Тре-Меллина. Он разговаривал с Селестиной Нэнселлок. Питер тоже был в зале. Он, без сомнения, был одним из самых красивых мужчин, которых я когда-либо видела. А Коннан – самым элегантным. В этом великолепном собрании почти не было никого, кого бы я знала, кроме, пожалуй, леди Треслин. Даже здесь, на этом ярком фоне она выделялась. На ней было пышное платье из алого шифона. Редко кто осмелился бы надеть такой цвет, но в нем она была еще эффектнее: темные локоны казались черными, а кожа открытых плеч и грудь – снежно-белой. На голове ее сверкала бриллиантовая диадема, бриллианты же переливались на шее, запястьях, пальцах, в ушах…

Элвина заметила ее одновременно со мной и, нахмурившись, пробормотала:

– Опять она здесь.

– А где ее муж?

– А он там. Маленький старичок, который разговаривает с полковником Пенлендзом.

– А где полковник Пенлендз?

Она объяснила, и рядом с полковником я увидела сгорбленного, седого и морщинистого старика. Казалось невероятным, что он муж такой роскошной женщины.

– Смотрите! – зашептала Элвина. – Сейчас папа откроет бал. Раньше они открывали бал двумя парами: он с тетей Селестиной и мама с дядей Джеффри. Интересно, кто будет папиными партнерами сегодня?

– Кто будет, тот и будет, – ответила я рассеянно, потому что все мое внимание было поглощено тем, что происходило внизу.

– Сейчас музыканты начнут, – продолжала она. – Они всегда открывают бал одним и тем же танцем. Знаете, как он называется? «Фэрри»! Его завез сюда кто-то из наших предков. С тех пор его всегда танцуют. Смотрите! Смотрите! Первые две пары исполняют несколько движений, а потом к ним присоединяются все остальные.

Музыка заиграла. Взяв Селестину за руку, Коннан вывел ее в центр залы. За ними вышел Питер Нэнселлок, который выбрал себе в партнерши леди Треслин.

Глядя на то, как они исполняют начальные движения традиционного танца, я пожалела Селестину. Даже в бальном туалете из голубого шелка она казалась неловкой и неуместной в этой четверке. Ей не хватало безупречной элегантности Коннана, красоты леди Треслин, стремительности и блеска брата.

Я пожалела, что Селестине пришлось открывать бал, но такова уж была традиция. Казалось, ими напичкан весь дом. То-то и то-то делалось потому, что так делалось всегда, и этого было достаточно. Что ж, все знаменитые дома таковы.

Глядя на танцующих, мы с Элвиной не чувствовали усталости. Прошел час, а мы все еще оставались у окна. Мне почудилось, что раз или два Коннан бросил взгляд наверх. Знал ли он о привычке дочери подсматривать за танцующими? Элвине давно пора было спать, но я решила, что по такому случаю можно проявить некоторую снисходительность.

Она ни на минуту не отводила глаз от окна, без устали переводя их с одного лица на другое. Казалось, она абсолютно уверена, что если будет смотреть не отрываясь, непременно увидит то, что так хочет увидеть. Это было и трогательно, и в то же время жутко.

Уже совсем стемнело. Встала луна. Подняв глаза от окна, я взглянула через стеклянную крышу на ее огромный круглый диск. Она словно улыбалась нам и говорила:

– Для вас не зажгли свечи. Вас не пустили туда, где веселье и блеск. Но зато я дарю вам свой мягкий волшебный свет.

Я снова посмотрела в залу. Музыканты играли вальс, и я почувствовала, как меня захватывает его ритм. Пожалуй, когда мы приехали в Лондон, я сама не ожидала от себя, что буду хорошо танцевать. Это умение обеспечивало мне партнеров в те далекие времена, когда тетя Аделаида еще не отчаялась выдать меня замуж и вывозила на балы. Увы! Бедная тетя Аделаида! За приглашениями на балы не следовало иных предложений.

Я слушала, как зачарованная, когда вдруг меня кто-то взял за руку. Я вздрогнула от испуга и повернулась. Рядом со мной стояла маленькая фигурка, и я с облегчением узнала Джилли.

– Ты пришла посмотреть, как танцуют? – спросила я.

Она кивнула. Ей не хватало роста дотянуться до окна, и мне пришлось подсадить ее. При лунном свете разобрать было трудно, но я была уверена, что сейчас ее взгляд потерял свою пустоту.

Обернувшись к Элвине, я попросила:

– Принеси табурет, чтобы Джилли могла встать на него. А то ей плохо видно.

– Пусть сама возьмет, – ответила та.

Джилли кивнула, и я опустила ее на пол. Через мгновение она вернулась с табуретом, а я подумала:

– Если она все понимает, то почему же она не может говорить с нами?

Теперь, когда появилась Джилли, Элвина потеряла интерес к тому, что происходит внизу. Она отошла от окна и с первыми тактами вальса, который всегда действовал на меня магически – я имею в виду «Голубой Дунай» Штрауса – начала танцевать.

Музыка, казалось, подействовала и на мои ноги. Я не знаю, что произошло: в меня как будто вселилось что-то, подчиняя зовущим звукам «Голубого Дуная», и я двинулась навстречу Элвине, повторяя движения, которые делала когда-то на балах, куда возила меня тетя Аделаида. Но никогда еще я не танцевала, как в ту ночь в солярии.

До меня донесся радостный возглас Элвины, потом – смех Джилли.

– Не останавливайтесь, мисс. Пожалуйста, продолжайте. У вас так хорошо получается, – воскликнула Элвина.

Я танцевала с воображаемым партнером в залитом лунным светом солярии, а добрая луна улыбалась мне. Но вдруг из угла комнаты навстречу мне выступила фигура – и мы продолжили танец.

– Вы восхитительны, – произнес голос, и я узнала Питера Нэнселлока в элегантном вечернем костюме. Его рука лежала на моей талии, как полагается в вальсе. Я опомнилась и хотела остановиться, но он попросил:

– Нет… нет. Слышите: дети не хотят, чтобы мы останавливались. Вы должны танцевать со мной, мисс Лей, как положено.

И мы закружились снова. Мои ноги существовали как бы отдельно от меня и, раз начав, без устали исполняли знакомые движения. И все же я сказала:

– Так не принято.

– Однако это доставляет удовольствие и мне, и вам, – парировал он.

– Вы должны быть с гостями.

– Но с вами – приятнее.

– Вы забываете…

– Что вы гувернантка? С удовольствием бы забыл, если вы позволите.

– Не существует причин, по которым вам бы следовало это забывать.

– Я уверен, если бы мы все могли об этом забыть, вы были бы счастливее. Как вы прекрасно танцуете!

– Это единственное из того, что надлежит уметь дамам, в чем я достигла некоторых успехов.

– А я уверен, что вы похоронили в этой пустой комнате целый клад.

– Мистер Нэнселлок, по-моему, эта милая маленькая шутка несколько затянулась.

– Это не шутка.

– Я хочу вернуться к детям.

В этот момент мы оказались около них, и я увидела восторг на лице Джилли и восхищение в глазах Элвины. Остановись я сейчас, все вернется на свое место и я снова стану простой гувернанткой, а танцуя, я существо иного порядка. Какие глупые и смешные мысли, но сейчас мне хотелось быть не серьезной, а легкомысленной.

– Вот он где!

Я повернула голову и, к моему ужасу, увидела, что в солярий поднялись несколько человек. Среди них была и леди Треслин в своем алом платье, а значит, Коннан Тре-Меллин тоже тут. Кто-то захлопал, остальные подхватили, и в этот момент музыка кончилась. В замешательстве я попыталась поправить прическу, которая растрепалась от танцев, и подумала:

– Завтра мне откажут от места за легкомыслие и безответственность: я заслужила это.

– Какая прекрасная мысль, – сказал кто-то. – Танцы при луне – что может быть приятнее? Музыку здесь слышно, как в зале.

– У вас здесь прелестный бальный зал, Коннан, – заметил другой.

– Так давайте воспользуемся им, – отвечал он и, подойдя к потайному окошку, приказал музыкантам: – еще раз «На прекрасном голубом Дунае».

Они заиграли. Я повернулась к Элвине, взяв за руку Джилли. Гости уже начали танцевать. Они беседовали между собой, не понижая голоса. Зачем? Ведь я всего лишь гувернантка. Я услышала обрывки разговоров:

– Это гувернантка Элвины.

– Какая развязность! Наверно, очередное увлечение Питера.

– Мне всегда жаль их. У них, должно быть, невеселая жизнь.

– Но танцевать в лунном свете! Что может быть неприличнее?

– По-моему, предыдущую пришлось уволить.

– Придет черед и этой.

Щеки мои горели. Как мне хотелось сказать им всем, что мое поведение было намного более приличным, чем кое-кого из присутствующих. Никогда еще я не была так разгневана, но к гневу примешивалась изрядная доля страха.

Я знала, что рядом со мной стоит Коннан Тре-Меллин, и, хотя в лунном свете разобрать трудно, я была уверена, что он смотрит на меня с отвращением. Ведь ничего другого своим поведением я вызвать не могла.

– Элвина, – сказал он, – отправляйся к себе и возьми с собой Джилли.

Он говорил таким тоном, что она не посмела ослушаться. Как можно спокойнее я добавила:

– Да-да, пойдемте, – и уже хотела последовать за детьми, но Коннан крепко схватил меня за руку и, подойдя совсем близко, произнес:

– Вы очень хорошо танцуете, мисс Лей. Мне всегда нравились люди, умеющие хорошо танцевать. Может быть, потому, что я сам далек от совершенства в этом искусстве.

– Благодарю вас, – сказала я и попыталась высвободить руку, но он не отпускал меня.

– Я уверен, что «Голубой Дунай» – ваша любимая мелодия. У вас был… вдохновенный вид, – с этими словами он вдруг закружил меня в вальсе, и вот мы уже танцуем с ним среди гостей. Я – в своем лиловом ситцевом платье с бирюзовой брошкой, они – в шелках и бархате, изумрудах и бриллиантах. Как хорошо, что солярий освещен только луной, и никто не видит моего лица. Я сгорала от стыда, и у меня не было никаких сомнений, что он заставляет меня танцевать, чтобы продлить мои мучения и еще сильнее наказать за легкомыслие. Мы неслись и кружились в такт музыке, и я не могла отделаться от мысли, что с этого момента музыка «Голубого Дуная» будет всегда напоминать мне о том, как я танцевала с Коннаном Тре-Меллином в солярии при луне.

– Приношу вам свои извинения, мисс Лей, – сказал он неожиданно, – за дурные манеры своих гостей.

– Я должна была этого ожидать, и более того, несомненно заслужила.

– Какая чепуха, – ответил он, и мне показалось, что я сплю, потому что в голосе, звучавшем у самого моего уха, мне почудилась нежность.

Танцуя, мы оказались в углу комнаты. Он вдруг откинул портьеры, открыл дверь, и вот мы уже на маленькой лестничной площадке в незнакомой мне части дома. Он остановился, но все еще не отпускал меня. На стене над нами горела керосиновая лампа из нефрита, в ее свете мне было едва видно его лицо. Мне показалось, что оно вдруг стало жестким, почти грубым.

– Мисс Лей, – сказал он, – когда вы забываете о строгости, вы просто очаровательны.

Я не успела ничего ответить. Он прижал меня к стене и попытался поцеловать. На мгновение я оцепенела, потрясенная. Я не отдавала себе отчета в своих чувствах, но прекрасно понимала, что означает этот поцелуй. Если я не прочь пофлиртовать с Питером Нэнселлоком, разве откажусь от интрижки с хозяином? Я так рассердилась, что, не думая о последствиях, изо всех сил оттолкнула его. От неожиданности он покачнулся и сделал шаг назад.

Подхватив юбки, я бросилась бежать вниз по лестнице прочь, не разбирая дороги, пока не оказалась в галерее. Оттуда уже без приключений добралась до своей комнаты, бросилась на кровать и с трудом отдышалась.

Мне оставалось одно – как можно скорее уехать из этого дома. Теперь мне были совершенно ясны его намерения на мой счет. Наверняка и мисс Дженсен выгнали потому, что она отказалась стать его любовницей. Это не человек, а чудовище. Нанимая людей на работу, он считает, что они его рабы. Он ведет себя, как турецкий паша! Как смеет он так относиться ко мне! У меня перехватило горло. Никогда еще не чувствовала я себя такой несчастной. И все из-за него. Я не хотела признаться себе, что больше всего переживаю его презрительное отношение ко мне.

А это был уже опасный симптом. Надо трезво оценить свои чувства.

Поднявшись с кровати, я заперла дверь. Теперь надо всегда запирать ее на ночь. Конечно, в мою комнату можно было пройти через спальню Элвины и классную, но я была уверена, что этим путем он не воспользуется. И все-таки я не чувствовала себя в безопасности.

Глупости! Я смогу защитить себя. А если он осмелится войти ко мне в комнату, я всегда могу позвонить. Прежде всего мне надо написать Филлиде. Я села к столу, но руки так дрожали, что пришлось отказаться от этого занятия.

Тогда можно сложить вещи, и я приступила к делу. Открыв гардероб, я вскрикнула от ужаса. Мне показалось, что там кто-то прячется, в таком я была нервном расстройстве. Но это была всего лишь амазонка, про которую говорила Элвина. Она, должно быть, сама повесила ее мне в шкаф. События сегодняшнего вечера так подействовали на меня, что я совершенно забыла о дневном происшествии. Быстро сложив вещи, которых у меня было немного, и успокоившись, я написала Филлиде.

Я только закончила письмо, как со двора послышались голоса. На лужайке перед домом танцевали несколько пар.

– Какая чудесная лунная ночь, – сказал кто-то.

Притаившись у окна, я наблюдала за ними. И наконец увидела то, чего дожидалась. На лужайке появился Коннан. С леди Треслин, конечно. Они танцевали, тесно прижавшись друг к другу. Представив себе, что он ей нашептывает, я сердито отвернулась от окна, пытаясь убедить себя, что испытываю не боль, а отвращение.

Я разделась и долго лежала без сна, а когда заснула, то меня мучили кошмары. Мне снились Коннан, леди Треслин, я сама и то таинственное существо, которое занимало меня со дня приезда.

Среди ночи я вдруг проснулась. Луна еще не зашла, и спросонок мне почудилась темная фигура женщины в углу комнаты. Это Элис. Она молчит, но я понимаю – она здесь потому, что хочет мне сказать:

– Вы не должны уезжать отсюда. Вы должны остаться. Мне нет покоя. Вы можете помочь мне. Вы должны помочь всем нам…

Меня била дрожь. Я села в кровати и только тут поняла, что меня так напугало. Сложив вещи, я оставила дверь шкафа открытой, и призрак Элис оказался висевшей в нем амазонкой.

Под утро я заснула, да так крепко, что меня разбудил только громкий стук в дверь. Китти принесла горячей воды, а так как дверь не открывалась, стала стучать. Она явно не понимала, что произошло.

– Что случилось, мисс? – спросила она, когда выскочив из постели, я отперла дверь.

– Ничего, – ответила я резко, но она продолжала смотреть на меня выжидательно. Однако я не собиралась удовлетворять ее любопытство. Впечатления от бала настолько переполняли ее, что после некоторой паузы она сказала:

– Правда здорово было, мисс? Я смотрела из окна. Они танцевали на лужайке при луне. Господи боже, я давно такого не видела. Прямо, как при хозяйке. А у вас усталый вид, мисс. Они что, не давали вам спать?

– Да.

– Ну, теперь все уже кончилось. Мистер Полгрей убирает цветы обратно в оранжерею. Хлопочет, как наседка с цыплятами. А в зале такой беспорядок, что нам с Дейзи и дня не хватит, чтобы там прибраться. Это уж точно.

Я зевнула. Она вышла, поставив воду около ванны, но через пять минут снова вернулась и сообщила:

– Вас спрашивает хозяин. Хочет видеть вас сейчас же. Он в красной гостиной и просил сказать, чтобы вы пришли не мешкая.

– Ого, – сказала я, – но ведь я не одета.

– Но это очень срочно, мисс, – повторила она.

Я кивнула.

Быстро умывшись и одевшись, я отправилась в красную гостиную, догадываясь, что означала эта утренняя встреча. Он, конечно, окажется чем-то недоволен и скажет, что больше не нуждается в моих услугах. Несомненно, что-то похожее произошло и с мисс Дженсен. Придумали против нее какое-нибудь обвинение и прогнали. Интересно, а в чем он собирается обвинить меня? Ведь это совершенно бессовестный человек. Но я не позволю ему меня уволить, а сама, первая сообщу, что отказываюсь от места.

Я вошла в гостиную, готовая дать бой своему обидчику. Он ждал меня. Сегодня утром на нем был синий редингот. По его свежему, отдохнувшему виду нельзя было даже предположить, что он лег далеко за полночь.

– Доброе утро, мисс Лей, – сказал он улыбаясь, но я не ответила на его улыбку.

– Доброе утро. Я уже уложила вещи и хочу как можно скорее уехать.

– Мисс Лей! – его голос звучал укоризненно, и я вдруг почувствовала совершенно необъяснимую радость – он не хочет, чтобы я уезжала. Он не собирается меня отсылать. Неужели извинится? Но жестким тоном, который мне самой в других обстоятельствах казался бы самодовольно педантичным, я продолжала:

– Это единственное, что мне остается после…

Он не дослушал:

– После моего возмутительного поведения вчера. Мисс Лей, прошу вас забыть об этом. Боюсь, что я не до конца отдавал себе отчет, что делаю и с кем танцую. Пожалуйста, не придавайте значения моей выходке, будьте великодушны – ведь вы же без сомнения человек великодушный. Давайте опустим занавес на этой неприятной сцене, и пусть все останется по-прежнему.

Я не сомневалась, что он поддразнивает меня, но радость от его слов была так велика, что это уже не имело значения. Я остаюсь. Меня не прогоняют с позором. Письмо к Филлиде можно не отсылать. Наклонив голову, я сказала:

– Принимаю ваше извинение, мистер Тре-Меллин. Забудем этот неприятный случай, – и, повернувшись, вышла из комнаты.

Я едва сдерживала себя, чтобы не запрыгать от радости. Казалось, ноги сами несут меня вверх по лестнице через три ступеньки. Инцидент исчерпан. Мне не надо уезжать.

В доме стало даже как будто светлее, и в это мгновение я поняла, что если мне придется из него уехать, я буду безутешна.

При своей склонности к самоанализу я не могла не спросить себя, отчего такая радость. Почему одна мысль, что мне придется уехать из Маунт Меллина, так меня расстроила? Ответ был готов: этот дом хранит тайну, которую мне хочется разгадать. Я должна помочь двум несчастным детям – Элвине и Джилли.

Но, возможно, была и еще одна причина. Если быть совершенно откровенной, то надо признаться, что хозяин дома занимал меня не меньше. Будь я более разумна, то поняла бы, что такой интерес очень опасен. Но об этом я не думала тогда, как и любая другая женщина на моем месте.

Днем, как обычно, мы с Элвиной отправились на урок верховой езды. Все прошло благополучно. Сегодня я надела новую амазонку – единственное отличие этого урока от всех предыдущих. Она была другого фасона: облегающее платье с жакетом мужского покроя.

К моей радости Элвина совершенно забыла о вчерашнем происшествии и не проявляла ни малейшего страха, и я пообещала ей, что скоро сможем учиться прыгать через препятствия. После урока я поднялась к себе в комнату, чтобы переодеться к чаю.

Сейчас мне казались смешными ночные страхи. Я надела серое платье – тетя Аделаида всегда предупреждала, что носить одно и то же платье два дня подряд некрасиво – и уже собиралась повесить амазонку в шкаф, как вдруг мне показалось, что в кармане жакета что-то лежит.

Я очень удивилась, потому что отчетливо помнила, что, когда проверяла карманы раньше, они были пусты, и снова сунула туда руку. Сам карман был пуст, как и прежде, но нащупала – какой-то предмет под шелковой подкладкой. Положив жакет на кровать, я тщательно осмотрела его и обнаружила потайной карман, застегнутый на крючки, а в нем книжечку – маленький дневник.

Сердце мое часто забилось, потому что этот дневник принадлежал Элис. С минуту я колебалась, но потом открыла его. Искушение было слишком велико, мне даже казалось, что это мой долг.

На первой странице детским почерком было написано «Элис Тре-Меллин» и стояла дата. Элис вела этот дневник в последний год своей жизни. Пролистнув несколько страниц, я поняла, что не сделаю никаких сногсшибательных открытий, потому что в этой книжечке Элис просто записывала список дел на день. Среди них были: «Чай в Маунт Уиддене», «Трилендеры приглашены к обеду», «Отъезд К. в Пензанс», «К. возвращается», но все записи были сделаны рукой самой Элис, и одно это делало их для меня чрезвычайно интересными.

Последняя запись в дневнике была датирована августом. Я перелистала странички и нашла записки за июль. На четырнадцатое июля Элис сделала такие отметки: «Треслины и Трилендеры приглашены в М. М. на обед», «Поговорить с портнихой о платье из голубого шелка», «Напомнить Полгрею про цветы», «Послать Джилли к портнихе», «Если брошь не будет готова к 16-му, зайти к ювелиру». На шестнадцатое была такая запись: «Брошь не готова, надо зайти к ювелиру. Она нужна мне для обеда с Трилендерами 18-го».

Во всем этом не было ничего необычного. Мое «великое открытие» оказалось пустяковым, и сунув книжечку обратно в карман, я отправилась пить чай в классную.

Но во время урока чтения меня вдруг осенило, что я не знаю точной даты смерти Элис. Она погибла, по всей видимости вскоре после того, как в дневнике появились эти обыденные записи. Странно, что, собираясь бросить мужа и дочь и бежать с другим человеком, она продолжала их делать. Я поняла, что мне совершенно необходимо узнать точную дату ее смерти и как можно скорее!

Элвина пила чай с отцом, потому что в Маунт Меллин приехало несколько вчерашних гостей с визитами вежливости. Я была совершенно свободна и отправилась в деревню Меллин на кладбище, где рассчитывала найти могилу Элис.

До того я редко бывала в деревне, только когда мы ездили в церковь, поэтому поход обещал стать интересной экскурсией. Я почти бегом спустилась вниз с нашей скалы и скоро оказалась в деревне. Однако обратная дорога в гору обещала быть нелегкой.

Посреди деревни стояла старая церковь, увитая плющом. Рядом с ней была уютная маленькая площадь, а вокруг теснились дома из того же серого камня, что и здание церкви. Некоторые из них показались мне старинными, и пообещав себе, что как-нибудь хорошенько осмотрю все вокруг, я направилась на поиски могилы Элис, которая занимала меня сейчас больше всего.

Войдя в ворота, я оказалась на кладбище. Здесь стояла особая тишина – тишина вечного покоя, и я на какое-то мгновение пожалела, что не взяла с собой Элвину. Она сразу показала бы мне могилу матери.

Смогу ли я вообще найти ее среди бесконечных рядов надгробий, крестов и памятников? Но тут мне пришло в голову, что у Тре-Меллинов не может быть простого захоронения. Надо искать склеп фамильный, а это будет проще.

Заметив неподалеку огромное сооружение из черного мрамора с позолотой, я направилась к нему и обнаружила, что это склеп семьи Нэнселлоков. Тут меня осенило, что Джеффри Нэнселлок погиб в тот же день, что и Элис.

Ведь мне рассказывали, что их нашли вместе. На плите были выбиты имена покойных Нэнселлоков с середины восемнадцатого века. Правильно, мне говорили, что семья Нэнселлоков поселилась в Маунт Уиддене намного позже того, как в Маунт Меллине появились первые Тре-Меллины.

Без всякого труда я нашла имя Джеффри – оно было, естественно, последним. Он умер в прошлом году, семнадцатого июля. Надо было скорей возвращаться, чтобы свериться с записями в дневнике.

Я повернулась, чтобы идти назад, и увидела, что ко мне направляется Селестина Нэнселлок.

– Мисс Лей, – воскликнула она, – я так и думала, что это вы.

Я покраснела, вспомнив, что прошлой ночью она была среди гостей в солярии.

– Решила прогуляться до деревни и вот оказалась здесь, – объяснила я.

– Вы нашли наш фамильный склеп.

– Да. Очень красивое сооружение.

– Пожалуй, если склепы могут вообще быть красивы. Я часто прихожу сюда, – сообщила мне она, – чтобы принести цветов на могилу Элис.

– Да-да, конечно, – пробормотала я.

– Вы, разумеется, видели склеп Тре-Меллинов?

– Нет.

– Он вон там. Пойдемте, я покажу вам.

Она провела меня к склепу, который не уступал в роскоши только что виденному. На черной плите – ваза с маргаритками, похожими на розовые звезды.

– Это я их принесла. Ее любимые цветы, – губы Селестины дрожали, казалось, она сейчас заплачет.

Взглянув на дату, я увидела, что она совпадает с датой смерти Джеффри Нэнселлока.

– Мне пора возвращаться, – сказала я.

Селестина кивнула. Горе мешало ей говорить. Я подумала, что она-то любила Элис, и, может быть, больше, чем кто-либо другой. Я уже совсем было собралась рассказать ей о своей находке, но заколебалась. Память о вчерашнем позоре была еще слишком свежа. А что если она снова напомнит мне, что я всего лишь гувернантка и не имею никакого права вмешиваться в дела своих хозяев?

Я распрощалась с ней и, уходя, видела, как она опустилась на колени перед могилой. У ворот я еще раз оглянулась: лицо ее было закрыто руками, а плечи сотрясались от рыданий.

Придя домой, я тут же вытащила дневник. Шестнадцатого июля, накануне того дня, когда Элис, по рассказам, бежала из дома с Джеффри Нэнселлоком, она записала, что должна завтра зайти к ювелиру по поводу броши, которая понадобится ей для приема восемнадцатого июля.

Женщины, собирающиеся бежать из дома, таких записей не делают.

Я чувствовала, что у меня в руках пусть косвенное, но все же доказательство того, что рядом с телом Джеффри Нэнселлока в разбившемся поезде нашли не Элис. Но тогда придется вернуться к тому же вопросу. Что случилось с Элис? И если не она похоронена в склепе из черного мрамора, то где она?

Глава 5

Каждое утро я просыпалась в предвкушении новых открытий, но дни, как один похожие друг на друга, тянулись однообразной чередой, и в моем расследовании я не продвинулась ни на шаг.

Прекрасно понимая, что в моих руках находится очень важная улика, я не знала, как поступить дальше. Может, рассказать Коннану Тре-Меллину о том, что я прочитала в дневнике его жены? Было совершенно ясно, что она не собиралась никуда уезжать и тем более исчезать так внезапно. Я уже хотела было так и поступить, но передумала, не вполне доверяя Коннану Тре-Меллину. Размышляя о судьбе Элис, я вдруг подумала: если предположить, что Элис не ехала в том поезде, значит, кто-то знает, что в действительности с ней произошло. Кто может это знать? Тре-Меллин? Соседи? Слуги?

Но была, пожалуй, еще одна причина, по которой мне не хотелось говорить об Элис с Коннаном Тре-Меллином. С Питером Нэнселлоком говорить на эту тему скорее всего бесполезно: он слишком легкомысленный, любой разговор превращает в флирт.

Лучше всего было бы поговорить с его сестрой Селестиной. Она любила Элис, они были дружны. И все-таки что-то удерживало меня от такого шага. Селестина Нэнселлок жила в другом мире, она принадлежала обществу, границы которого не смела переступать обыкновенная гувернантка, о чем недвусмысленно мне уже дали понять. Я и так позволила себе слишком многое.

Миссис Полгрей? Наверное, она была бы не прочь со мной поговорить, но я сама не желала этого разговора. У меня никак из головы не шли ее привычка пить чай с «капелькой» виски и отношение к Джилли.

Именно поэтому я и решила на время оставить свои сомнения при себе. Наступил октябрь, а осенью эта часть Англии необычайно красива. Неистовый юго-западный ветер, одновременно теплый и влажный, казалось, впитал в себя все ароматы пряностей солнечной Испании; он подхватывал тонкие паутинки и развешивал их на кустах и ветках деревьев. Издалека они напоминали легкие газовые шарфики, усыпанные бриллиантами. Дни стояли жаркие, как в начале лета.

– В Корнуэле лета долгие, – повторял Тэпперти.

Нередко с моря ветер пригонял туман, который окутывал дом, сливаясь с серым камнем, так что из беседки на южном склоне порой невозможно было различить ни дома, ни моря, ни неба. В такие дни чайки кричали очень тоскливо, словно напоминая о бренности мира. Но цветы продолжали цвести – синие, розовые, желтые. Такое огромное количество цветов я видела только в оранжереях. Цвели и розы, и фуксии.

Однажды я спустилась в деревню и на двери церкви заметила объявление: конные состязания состоятся первого ноября.

Вернувшись, я рассказала об этом Элвине, которая, к моей радости, пришла в неописуемый восторг. У меня были опасения, что она возьмет и откажется от нашей затеи, что с приближением конного праздника в ней проснутся все ее прежние страхи. Я сказала ей:

– Осталось всего три недели. Неплохо было бы побольше позаниматься в эти дни.

Она живо согласилась.

Я предложила изменить распорядок дня, чтобы мы могли ездить верхом не только после обеда, но и по утрам.

Получив одобрение, я пообещала ей:

– Я посмотрю, как это лучше устроить.

Коннан Тре-Меллин уехал в Пензанс. Узнала я об этом совершенно случайно, когда Китти принесла вечером воды.

– А хозяин сегодня днем уехал. Вернется теперь только через неделю, никак не раньше, – сказала она.

– А как же конный праздник? – спросила я.

– Ну, к празднику он обязательно будет дома. Он же один из судей. Нет, праздника он никогда не пропускал.

Я разозлилась на него. Мне он мог ничего не говорить о предстоящем отъезде, но как не зайти попрощаться с дочерью?

Я много думала о нем. У меня возникли сомнения, действительно ли он поехал в Пензанс. Может быть, и леди Треслин срочно понадобилось навестить своих родственников?

– Прекрати немедленно! – стыдила я себя. – Что это на тебя нашло? Какие мысли тебе приходят в голову! И совершенно бездоказательно, между прочим.

Я убедила себя, что пока Тре-Меллин в отъезде, думать о нем не стоит.

С моей стороны это было достаточно искренне. Зная, что его нет в доме, я действительно почувствовала облегчение. Запирая на ночь дверь спальни, я понимала, что это совершенно излишне, но продолжала так делать из-за сестер Тэпперти. Мне не хотелось, чтобы они догадались, что все это время я запиралась от Коннана Тре-Меллина: хотя и совершенно необразованные, в таких вопросах они соображали совсем не плохо.

– Сейчас надо сосредоточиться на подготовке к состязаниям, – сказала я Элвине.

Я раздобыла программу праздника. Для детей школьного возраста устраивались соревнования в прыжках, и я решила записать Элвину в группу для начинающих, где у нее будет больше шансов на успех. Весь смысл затеи в том, что она должна победить и выиграть приз, чтобы удивить отца.

– Посмотрите-ка, мисс, – сказала Элвина. – А почему бы вам самой не принять участие вот в этом соревновании?

– Естественно, я не стану этого делать.

– Но почему?

– А потому, моя дорогая, что здесь я для того, чтобы тебя учить, а не в соревнованиях участвовать.

Глаза Элвины заискрились лукавством.

– Мисс, – сказала она, – я сама запишу вас на этот вид соревнований. Приз будет ваш. Здесь никто так не умеет ездить верхом, как вы. Ах, мисс, вы обязательно должны участвовать!

Она смотрела на меня с робкой гордостью, и мне вдруг стало приятно, что она гордится мной и хочет, чтобы я выиграла приз.

А почему бы и нет, собственно говоря? В таких конных праздниках, насколько мне известно, участвуют все сословия без исключения.

Вслух же я произнесла свою излюбленную фразу, которую берегу для подобных затруднительных случаев:

– Посмотрим, – сказала я.

Как-то раз после обеда мы с Элвиной проезжали мимо Маунт Уиддена и повстречали Питера Нэнселлока.

Под ним была гнедая кобыла изумительной красоты, и, едва взглянув на нее, я почувствовала, что у меня глаза заблестели от зависти.

Питер пустил лошадь галопом и, поравнявшись с нами, осадил ее, при этом он театральным жестом сорвал с головы шляпу и низко поклонился. Элвина радостно засмеялась.

– Какая приятная неожиданность, дорогие дамы, – воскликнул он. – Надеюсь, вы едете навестить нас?

– У нас были другие планы, – ответила я.

– Жестокая! Но поскольку вы здесь, вы обязательно должны зайти к нам и выпить чего-нибудь прохладительного.

Я собралась было отказаться, но Элвина попросила:

– Ну, пожалуйста, мисс, давайте заедем в Маунт Уидден. Спасибо, дядя Питер, мы обязательно заедем к вам.

– Я-то надеялся, что вы давно навестите нас, – сказал он с упреком.

– Мы не получали конкретного приглашения, – напомнила я.

– В Маунт Уиддене вам всегда будут рады. Неужели вы все еще сомневаетесь?

Развернувшись, он теперь ехал рядом с нами и, заметив, что я не могла оторвать взгляда от его лошади, сказал:

– Я вижу, она вам очень нравится.

– Очень. Такая красавица.

– Джесинта действительно хороша.

– Значит, ее зовут Джесинтой?

– Да. Красивое имя, вы не находите? Красивое животное заслуживает красивое имя. Она быстрая, как ветер, не то что ваша водовозная кляча, мисс Лей.

– Водовозная кляча? Чепуха! Дион – великолепный жеребец.

– Был когда-то, мисс Лей, согласитесь, что это так. Его лучшие дни уже позади. Честно говоря, я удивлен, что Коннан не подобрал для вас в своей конюшне что-нибудь поприличнее.

– Мой отец здесь вовсе не причем, – горячо вступилась за него Элвина. – Он даже не знает, каких лошадей нам дают в конюшне, правда, мисс? Это Тэпперти распорядился, чтобы нам таких дали.

– Бедняжка мисс Лей! Она заслуживает лучшего. Перед тем как вы вернетесь в Маунт Меллин, мисс Лей, мне хотелось, чтобы вы сделали круг на Джесинте. Вы сразу же вспомните, что значит иметь отличную верховую лошадь.

– Нас вполне устраивает то, что мы уже имеем, – легко парировала я. – Наша задача – научить Элвину ездить верхом, и эти лошади прекрасно служат своей цели.

– Я буду выступать на конном празднике, – сказала Элвина. – Только не говорите об этом папе, это сюрприз.

Питер приложил палец к губам.

– Можете положиться на меня. Я сохраню это в тайне.

– И мисс тоже будет выступать! Я ее уговорила.

– Она обязательно возьмет приз. Готов биться об заклад! – воскликнул Питер.

– Я еще ничего не решила, – сухо бросила я. – Это только фантазия Элвины.

– Но вы должны, мисс! – воскликнула Элвина. – Я настаиваю.

– Мы оба настаиваем на этом, – поддержал ее Питер.

Мы подъехали к широко распахнутым воротам Маунт Уиддена. Перед ними не было сторожки, как в Маунт Меллине. Меня снова поразило огромное количество цветов и елей, растущих по обе стороны аллеи, которая вела к дому.

А вот и сам дом, из того же серого камня, что и Маунт Меллин, только меньше. Мне сразу бросилось в глаза, что Маунт Уидден не так хорошо ухожен, как «наш» дом, хотя с моей стороны называть Маунт Меллин «своим» было просто смешно. Тем не менее, было приятно сознавать, что Маунт Меллин выигрывает в сравнении с Маунт Уидденом.

Питер велел конюху заняться лошадьми, а когда мы вошли в дом, громко хлопнул в ладоши и позвал:

– Дик! Куда ты запропастился. Дик?

Появился молодой слуга, которого я уже встречала в Маунт Меллине, где он бывал с разными поручениями от Нэнселлоков. Питер приказал ему:

– Немедленно чай в библиотеку, Дик. У нас гости.

– Слушаюсь, хозяин, – сказал тот и поспешно скрылся.

Мы стояли в зале, которая в сравнении с нашей выглядела вполне современно. Пол был выложен мозаикой, и широкая лестница вела в галерею, со стен которой смотрели фамильные портреты Нэнселлоков.

Я посмеялась над собственной заносчивостью: мое высокомерие было совершенно неуместно. Маунт Уидден намного больше и величественнее домика приходского священника, в котором прошло мое детство. Однако здесь царило запустение, словно в доме давно уже никто не жил.

Питер проводил нас в библиотеку – огромную комнату, сплошь установленную книгами. Покрытая пылью мебель и грязные шторы на окнах свидетельствовали о том, что тут давно не убирали. Им явно не хватает миссис Полгрей с ее воском и скипидаром, подумала я.

– Прошу вас, присаживайтесь, милые дамы, – пригласил Питер. – Надеюсь, что чай сейчас подадут, хотя должен сразу предупредить, что в отличие от Маунт Меллина слуги у нас не отличаются расторопностью и пунктуальностью.

– Разве вы соперничаете с Коннаном Тре-Меллином?

– Конечно. Когда два дома стоят так близко, как наши, естественно возникает соперничество. Только в данном случае все преимущества на той стороне: и дом больше, и прислуги хватает, чтобы содержать его в порядке. Твой отец, Элвина, богатый человек, а мы, Нэнселлоки, всего лишь бедные родственники.

– Вы нам не родственники, – возразила Элвина.

– А не кажется ли вам это странным? Посудите сами, две семьи живут бок о бок на протяжении многих поколений, но так и не породнились. Не сомневаюсь, что у Тре-Меллинов были очаровательные дочери, а у Нэнселлоков не менее очаровательные сыновья. Действительно странно, что до сих пор Тре-Меллины и Нэнселлоки не породнились! Это, наверное, потому, что могущественные Тре-Меллины высокомерно считали бедных Нэнселлоков не достойными брачного союза. А сейчас у них растет прекрасная Элвина. Как обидно, что нет молодого Нэнселлока, за которого ты могла бы выйти замуж. Придется самому дожидаться, пока ты подрастешь. Другого выхода не вижу.

Элвина радостно засмеялась. Было видно, что Питер Нэнселлок очаровал ее. Возможно, подумала я, все гораздо серьезнее, чем может показаться на первый взгляд, и он в самом деле исподволь начал ухаживать за Элвиной.

Элвина принялась рассказывать о наших уроках верховой езды, и он внимательно слушал ее. Время от времени я тоже что-то говорила, минуты бежали незаметно, и вот уже принесли чай.

– Мисс Лей, не сочтите за труд, разлейте, пожалуйста, – попросил меня Питер.

Я ответила, что с удовольствием сделаю это, и села во главе стола.

Питер внимательно наблюдал за мной. Это слегка смущало меня, потому что в его взгляде я читала не только восхищение, но и удовлетворение.

– Как я рад этой встрече с вами, – произнес он, когда Элвина передавала ему чашку с чаем. – Подумать только, если бы я выехал несколькими минутами раньше или позже, то, возможно, наши пути так бы и не пересеклись. Какое важное значение имеет в жизни случай!

– Мы могли встретиться в другой раз.

– Может статься, что у нас осталось мало времени.

– Что за мрачные мысли. Или вы в самом деле полагаете, что с одним из нас может что-то произойти?

Он бросил на меня серьезный взгляд.

– Я скоро уезжаю, мисс Лей, – сказал он.

– Куда, дядя Питер? – потребовала объяснений Элвина.

– Далеко, девочка моя, на другой конец света.

– Когда вы едете? – поинтересовалась я.

– Возможно, в начале января.

– Но зачем вы уезжаете – воскликнула Элвина.

– Мое дорогое дитя, кажется, известие о моем отъезде немного расстроило тебя?

– Отвечайте же, дядя! – повелительным тоном потребовала Элвина.

– Я еду искать сокровища.

– Вы смеетесь надо мной. Вы никогда не разговариваете со мной серьезно.

– На этот раз я не шучу. Я получил письмо от друга. Мы с ним вместе учились в Кембридже. Он сейчас в Австралии и успел сколотить себе состояние. Золото! Только подумай, Элвина. Вы тоже, мисс Лей. Волшебное золото… золото, которое любого делает богатым: любого мужчину… или женщину. Нужно только знать, где искать его.

– Многие едут туда в надежде разбогатеть, – сказала я, – но всем ли это удается?

– Вот слова здравомыслящей женщины! Нет, мисс Лей, далеко не всем. Но в человеческом сердце неугасимо горит огонь, имя которому надежда. Не многим суждено найти золото, но надежда дана всем.

– Что толку в обманутых надеждах?

– Пока надежда не оставила тебя, она источник наслажденья.

– В таком случае я желаю, чтобы надежда никогда не покинула вас.

– Спасибо, мисс Лей.

– Но я не хочу, чтобы вы уезжали, дядя Питер.

– И тебе спасибо, моя дорогая. Но я вернусь богатым человеком. Вообразите только: я смогу пристроить крыло к Маунт Уиддену. Я сделаю этот дом таким же величественным – нет, еще величественнее, чем Маунт Меллин. И все следующие поколения будут знать, что именно Питер Нэнселлок спас фамильную гордость и честь. Потому что, мои дорогие дамы, кому-то их придется спасать… и очень скоро.

Тут он начал рассказывать о своем друге, который уехал в Австралию, не имея гроша за душой, и уже стал миллионером.

Затем он принялся строить планы реконструкции дома, и мы с удовольствием включились в эту игру.

Как приятно вообразить, что строишь дом своей мечты!

В его обществе я чувствовала себя раскованно и оживленно. По крайней мере, он ни разу не напомнил мне о моем положении. И даже то, что он был беден – или думал, что беден, – усиливало в моих глазах его привлекательность.

Время за чаем и разговорами пролетело мгновенно. Уже в конюшне они с Элвиной настояли, чтобы я показала им на Джесинте, на что способна. Сначала я пустила ее рысью, потом галопом, потом заставила прыгать через барьеры. Лошадь слушалась малейшего прикосновения. Это было удивительное животное, и я испытывала зависть к ее владельцу.

– А вы ей сразу понравились, мисс Лей, – сказал он. – Обычно она капризничает, когда на нее садится чужой, но не сегодня.

Я ласково погладила ее:

– Она красавица.

Лошадь, казалось, понимала каждое слово.

Затем мы все вместе отправились в Маунт Меллин. Питер верхом на Джесинте проводил нас до самых ворот.

День прошел чрезвычайно приятно, подумала я, поднявшись к себе.

Элвина зашла ко мне в комнату и некоторое время стояла молча, склонив голову на бок. Затем сказала:

– Мне кажется, вы ему нравитесь, мисс.

– Это всего лишь вежливость, – ответила я.

– Нет, мне кажется, вы ему нравитесь… так же, как ему нравилась мисс Дженсен.

– А мисс Дженсен тоже приглашали в Маунт Уидден?

– О да. Только мы туда с ней пешком ходили, и однажды тоже пили чай. Совсем как сегодня. Он тогда только-только купил эту лошадь и показывал ее нам. Он сказал, что даст ей новое имя, чтобы ничто не напоминало о прежнем владельце. Тут-то он и объявил, что назовет ее Джесинтой в честь мисс Дженсен.

Я почувствовала сильное разочарование. Затем сказала:

– Ему, наверное, было жаль, что она так внезапно уехала.

Элвина призадумалась.

– Кажется, да. Но он скоро забыл о ней. В конце концов… – она остановилась.

– Она была всего лишь гувернантка, – закончила я.

Вечером того же дня ко мне зашла Китти и сказала, что мне письмо из Маунт Уиддена.

– И еще кое-что, мисс, – сказала она возбужденно, но я удержалась от расспросов, потому что так или иначе скоро все узнаю сама.

– Так где же письмо? – спросила я.

– В конюшне, мисс, – хихикнула она. – Спуститесь и увидите.

Я направилась к конюшням, а Китти за мной, соблюдая дистанцию.

В конюшне был Дик, слуга из Маунт Уиддена, и, к моему большому изумлению, Джесинта.

Он вручил мне письмо.

Дейзи, ее отец и Билли Тригай смотрели на меня с многозначительной усмешкой.

Распечатав письмо, я прочитала его.

Уважаемая мисс Лей!

Вы не смогли скрыть Вашего восхищения Джесинтой. Кажется, она отвечает Вам взаимностью. Поэтому я дарю ее Вам. Было невыносимо видеть такую прекрасную и грациозную наездницу, как Вы, на старой кляче Дионе. Умоляю, примите этот подарок. Остаюсь в восхищении Ваш сосед,

Питер Нэнселлок

Несмотря на все старания держать себя в руках и не поддаваться эмоциям, я почувствовала, как горячая краска залила лицо и шею. Тэпперти с трудом удерживался, чтобы не рассмеяться.

Как мог Питер вести себя так неосмотрительно? Неужели он смеется надо мной? Как я могу принять от него такой подарок, даже если мне очень хочется? Лошадей надо кормить, за ними нужно ухаживать, где-то держать. Он, похоже, забыл, что Маунт Меллин не мой дом!

– Будет ответ, мисс? – спросил Дик.

– Да, будет, – ответила я. – Я сейчас же поднимусь к себе и напишу его, а вы сможете его отнести.

С чувством собственного достоинства, которое мне удалось кое-как принять перед лицом заинтересованной публики, я направилась к дому и, поднявшись к себе, написала следующий ответ:

Уважаемый мистер Нэнселлок!

Благодарю Вас за великолепный подарок, который я, разумеется, принять не могу. Я не располагаю возможностью держать в этом доме лошадь. Возможно, от Вашего внимания ускользнул тот факт, что в Маунт Меллине я служу гувернанткой. Мне не по средствам содержать Джесинту. Спасибо за Вашу доброту.

С уважением,

Марта Лей

Я немедленно вернулась в конюшню. Слышно было, как они смеются и возбужденно переговариваются друг с другом.

– Вот возьмите. Дик, – сказала я, протягивая ему письмо. – Пожалуйста, передайте это вашему хозяину и не забудьте Джесинту.

– Н-но… – произнес, запинаясь Дик. – Мне велено было ее тут оставить.

Я посмотрела прямо в бесстыжие глаза старика Тэпперти.

– Мистер Нэнселлок, – отчеканила я, – очень большой шутник.

Развернувшись, я вернулась в дом.

На следующий день, а это была суббота, Элвина упросила меня отменить утренние занятия и съездить навестить ее двоюродную бабушку, которую она звала просто тетя Клара. Она сказала, что тетя Клара будет очень рада нам.

Я обдумала это предложение. Было соблазнительно на несколько часов покинуть дом, где все, я это хорошо знала, судачат обо мне и Питере Нэнселлоке.

Я уже догадалась, что он вел себя со мной так же, как раньше с мисс Дженсен, и по-видимому, всех забавляло, что история с гувернанткой повторяется.

Интересно, какая она была, эта мисс Дженсен. Может быть, немного легкомысленна? Я представила, как она решилась на кражу, что бы там она ни взяла. Хотела купить себе красивые наряды, чтобы покорить своего поклонника?

А он даже палец о палец не ударил, когда ее рассчитали! Хорош друг, нечего сказать.

У тети Клары был дом на вересковой пустоши. Мы отправились сразу после завтрака. Погода для верховой прогулки стояла прекрасная: октябрьское солнце светило уже не так ярко, как летом, с юго-запада дул легкий ветерок. Элвина была в приподнятом настроении, а я подумала, что это будет хороший урок на выносливость. Дорога к дому ее бабушки и назад в Маунт Меллин неблизкая, и если она не устанет, это можно будет считать еще одной маленькой победой.

Как приятно вырваться из-под наблюдения прислуги! И как хороши вересковые пустоши!

Пейзаж гармонировал с настроением. Меня восхищали низкие каменные стены и большие серые валуны и веселые ручейки, журчащие в камнях.

Я предупредила Элвину, чтобы она внимательно следила за дорогой, но особенно за нее не беспокоилась, потому что она уже уверенно держалась в седле и все делала так, как я ей говорила.

Мы изучили карту и нашли дорогу к дому тети Клары, расположенному в нескольких милях к югу от Бодмина. Элвина уже раза два навещала бабушку и была уверена, что мы не потеряемся. Однако в вересковых пустошах очень легко заблудиться, поэтому я воспользовалась представившейся возможностью провести урок ориентирования по карте.

Оставив в замке свою строгость, я весело смеялась вместе с Элвиной, когда мы свернули не на ту тропинку, и нам пришлось возвращаться.

Наконец мы добрались до Дома на Болотах – так живописно называлось это место.

Это был очаровательный дом, стоящий на краю небольшой деревушки в центре вересковых полей. Там была церковь, небольшой постоялый двор, несколько домиков и Дом на Болотах, напоминавший миниатюрный замок.

Вместе с тетей Кларой в доме жили трое слуг, которые ухаживали за ней, и, когда мы приехали, все страшно переполошились, потому что нас никто не ждал.

– Господи помилуй! Это же мисс Элвина, – воскликнула старая экономка. – А кто это с тобой, моя дорогая?

– Это мисс Лей, моя гувернантка, – ответила Элвина.

– Вот оно что! Вы приехали, стало быть, вдвоем? А где же ваш батюшка?

– Папа уехал в Пензанс.

В этот момент я засомневалась, правильно ли я сделала, уступив желанию Элвины и забыв, что я гувернантка. Наверное, сперва нужно было спросить позволения у бабушки Элвины навестить ее.

Может, меня отправят обедать на кухню вместе со слугами? Такая перспектива меня не особенно расстроила – лучше так, чем сидеть за столом с надменной, чопорной старухой.

Однако мои опасения скоро развеялись. Нас провели в гостиную, и я увидела тетю Клару – очаровательную пожилую даму, седую, розовощекую, с живыми и приветливыми глазами. Она сидела в кресле, а рядом лежала трость из черного дерева. По-видимому, ходить ей трудно, догадалась я.

Элвина бросилась к ней в объятия.

Затем яркие голубые глаза пожилой дамы остановились на мне.

– Так, значит, вы и есть гувернантка Элвины, дорогуша, – сказала она. – Как хорошо, что вы привезли ее навестить меня. Это очень кстати, потому что у меня сейчас гостит внук, и боюсь, что ему немного скучно здесь одному без друзей его возраста. Когда он узнает, что приехала Элвина, он будет очень рад.

Трудно представить, что внук будет еще больше рад нашему визиту, чем сама тетя Клара. Со мной она была сама любезность, и вскоре я отбросила робость и застенчивость, так как ко мне отнеслись как к знакомой, которая приехала навестить подругу, а не как к гувернантке, которая лишь сопровождает свою подопечную во время поездки к родственникам.

Из буфета достали вино из одуванчиков и уговорили нас его попробовать. Надо признаться, вино было отменным. Я разрешила Элвине выпить маленький стаканчик, но, пригубив свой, подумала, что, наверное, это было лишним, так как оно оказалось довольно крепким.

Тетя Клара хотела знать все, что происходит в Маунт Меллине. Она была человеком разговорчивым; это оттого, догадалась я, что ей одиноко в своем доме на болотах.

Появился внук – красивый мальчик немного моложе Элвины, и они вдвоем отправились гулять, но я предупредила Элвину, чтобы они далеко не уходили, потому что нам надо вернуться засветло.

Как только за детьми закрылась дверь, я поняла, что старушка не прочь посплетничать, и, возможно, из-за крепкого одуванчикового вина или потому, что она знала Элис, не знаю, но разговор этот показался мне очень увлекательным.

Она говорила об Элис так, как со мной до нее никто не разговаривал – откровенно и без утайки; и очень скоро я поняла, что от этой любительницы поболтать я узнаю об Элис гораздо больше, чем от кого бы то ни было.

Как только мы остались вдвоем, тетя Клара тут же потребовала:

– Ну а теперь расскажите мне, как в действительности обстоят дела в Маунт Меллине.

Я высоко подняла брови, словно не поняла, о чем она меня спрашивает. Она продолжила:

– Когда бедная Элис умерла, это было для всех ударом. Все случилось так внезапно. И надо же было такой трагедии случиться с такой молодой женщиной – она ведь была еще почти ребенком.

– В самом деле?

– Уж не хотите ли вы сказать, что ничего не слышали о том, что произошло?

– Я знаю об этом очень мало.

– Элис и Джеффри Нэнселлок. Они уехали вместе… сбежали. А потом эта ужасная трагедия.

– Я слышала о несчастном случае.

– Я о них частенько думаю, об этих молодых людях, особенно по ночам. Это я во всем виновата.

Ее слова меня очень удивили. Не понимаю, почему эта добрая словоохотливая старушка винит себя за то, что Элис не была верна своему мужу.

– Никому не следует вмешиваться в жизнь других людей. А может быть, и следует, кто знает? А вы что на этот счет думаете, дорогуша? Если можно помочь кому-то…

– Да, – твердо сказала я. – В том случае, если можно помочь, мне кажется, следует простить подобное вмешательство.

– Но как узнать, помогаешь ты этим человеку или наоборот?

– Каждый должен поступать так, как считает верным.

– Но даже поступая правильно, можно навредить.

– Да, наверное, можно.

– Я часто думаю о ней. Бедная моя племянница! Она была такой милой, но как бы это выразиться, совсем не умела противостоять превратностям судьбы.

– Вот оно что.

– Я вижу, мисс Лей, что вы очень добры к ее девочке. Элис была бы счастлива, знай она, как много вы сделали для нее. Последний раз я видела Элвину с ее… с Коннаном. Она вела себя не так естественно, как сегодня.

– Мне очень приятно это слышать. Я поощряю ее желание ездить верхом, – ответила я, но мне очень не хотелось прерывать старую даму в надежде как можно больше узнать об Элис. Я боялась, что в любую минуту вернутся Элвина и внук тети Клары, и наша доверительная беседа может прерваться. – Вы говорили мне о матери Элвины. Уверена, что вам не в чем себя упрекать.

– Хотелось бы так думать, но порой я сильно переживаю. Наверное, я утомила вас своей болтовней, но вы такая симпатичная и так благожелательно настроены, к тому же вы живете в Маунт Меллине и присматриваете за Элвиной, как… как родная мать. За это я вам очень благодарна.

– Мне платят за то, чтобы я присматривала за ней, – я не смогла удержаться от этой фразы и тут же представила улыбку на лице Питера Нэнселлока, услышь он ее.

– Не все в этом мире можно купить за деньги. Любовь… привязанность… они не продаются. До свадьбы Элис жила со мной, в этом доме. Это было удобно, знаете ли. Отсюда до Маунт Меллина всего несколько часов езды. У молодых людей была возможность узнать друг друга поближе.

– У каких молодых людей?

– У жениха и невесты.

– А разве они совсем не знали друг друга до свадьбы?

– О том, что они поженятся, было решено давно, когда они еще были детьми. Они идеально подходили друг другу: оба богаты, оба из хороших семей. У Элис было большое приданое – земля, лес, дом. Коннан в то время доставлял отцу массу неприятностей, у него был просто бешеный нрав. Всем казалось, чем скорее они поженятся, тем лучше.

– Он позволил отцу выбрать ему невесту?

– Они оба восприняли как должное, что их брак устроен родителями. Так вот, до свадьбы она несколько месяцев жила у меня. Я ее очень любила.

Вспомнив про малышку Джилли, я сказала:

– Наверное, ее многие любили.

Тетя Клара молча согласилась, и в эту минуту вошли Элвина и внук.

– Я хочу показать Элвине мои рисунки, – объявил он.

– В таком случае поди принеси их сюда, – велела ему бабушка.

По-видимому, она поняла, что сказала больше, чем нужно, и сама испугалась собственного многословия. Было ясно, что она не из тех, кто может хранить тайну. С какой готовностью она поведала мне, совершенно постороннему человеку, о семейных неурядицах Тре-Меллинов.

Вернулся ее внук с большой папкой для рисунков, и дети уселись за стол. Я присоединилась к ним. Меня вновь охватило чувство гордости за успехи Элвины в рисовании и я еще сильнее утвердилась в своем намерении при первой возможности поговорить об этом с Коннаном Тре-Меллином.

Сидя рядом с детьми, я, однако, испытывала непонятное чувство досады. Меня не оставляла уверенность в том, что тетя Клара не успела сказать мне что-то чрезвычайно важное.

Мы собрались и уехали сразу после обеда.

Дорогу назад мы нашли без особого труда. Очень скоро, решила я, мы снова навестим Дом на Болотах.

Однажды в деревне Меллин мое внимание привлекла небольшая ювелирная лавка. На витрине я не увидела дорогих украшений, только несколько серебряных брошей и скромные золотые колечки, украшенные гравировкой или полудрагоценными камнями. По-видимому, здесь жители деревни покупали кольца к свадьбе, а ювелир зарабатывал на жизнь мелким ремонтом.

Мой взгляд упал на серебряную брошь в виде кнута. Сделана она была со вкусом, хотя стоила совсем недорого.

Я решила купить эту брошь для Элвины и подарить ее накануне состязаний. Пусть она принесет ей удачу.

Открыв дверь, я спустилась по ступенькам в лавку.

За прилавком сидел старик, его очки в тонкой металлической оправе съехали на кончик носа. Он поднял на меня глаза.

– Я хочу взглянуть вон на ту брошь, – сказала я. – Серебряная, в виде кнута.

– Сию минуту, мисс, – откликнулся он. – Я с удовольствием покажу вам ее.

Он достал брошь с витрины и вручил мне.

– Вы можете примерить ее, – он показал на маленькое зеркало, стоявшее рядом на прилавке.

Я так и поступила. Аккуратно и со вкусом сделанная брошь, подумала я.

Пока я рассматривала ее, мой взгляд случайно упал на поднос с украшениями. На каждой вещице была бирочка. Наверное, это украшения, которые ему принесли в починку. Может быть тогда, в июле, именно ему Элис отнесла свою брошь?

– Вы из Маунт Меллина, мисс? – обратился ко мне ювелир.

– Да, – ответила я, приветливо улыбнувшись. Желание узнать, что произошло с Элис, превратилось в навязчивую идею, и я была готова говорить с любым, кто мог хоть что-нибудь рассказать мне о ней. – Я хочу подарить эту брошь моей воспитаннице.

Подобно многим живущим в маленьких городках и деревнях, он живо интересовался всем, что происходит вокруг.

– Ах, – вздохнул он, – бедная сиротка. Как хорошо, что за ней присматривает такая добрая леди, как вы.

– Я куплю эту брошь, – сказала я.

– Я найду для нее маленькую коробочку. Раз речь идет о подарке, красивая коробочка совсем не повредит, вы согласны, мисс?

Наклонившись, он достал из-под прилавка небольшую картонную коробочку и положил в нее немного ваты.

– Сделаем для брошки гнездышко, – произнес он с улыбкой.

Мне показалось, ему не хочется меня отпускать.

– Теперь редко кто заходит ко мне из Маунт Меллина. Вот миссис Тре-Меллин – та частенько наведывалась. Увидит какую-нибудь безделицу в витрине и обязательно купит… для себя ли, для кого другого. Она и в день смерти своей заходила.

Он перешел на шепот, и я почувствовала страшное возбуждение, вспомнив о дневнике Элис, спрятанном в кармане ее амазонки.

– Что вы говорите, – сказала я ободряюще.

Уложив брошь в коробочку, он взглянул на меня.

– Мне тогда это показалось немного странным. Я очень хорошо помню, как она пришла сюда и спросила: «Готова ли моя брошь, мистер Пастерн? Мне она очень нужна. Я хочу надеть ее завтра. Мы приглашены на обед к мистеру и миссис Трелэндерам, а эту брошь подарила мне на Рождество именно миссис Трелэндер, поэтому вы понимаете, мне очень важно ее получить сегодня, чтобы я смогла надеть ее и показать миссис Трелэндер, что я ценю ее доброту». – Он посмотрел на меня в замешательстве. – Она так всегда поступала. Обязательно расскажет, куда она идет, для чего ей нужно это или то. Я ушам своим не поверил, когда узнал, что она ушла из дома вечером того же дня. Странно, зачем ей понадобилось рассказывать мне о том обеде, на который они были приглашены на следующий день.

– Это действительно странно, – согласилась я.

– Видите ли, мисс, она могла бы мне ничего такого и не говорить. Скажи она это кому-нибудь другому, можно было подумать, что она специально старалась сбить с толку. Но зачем ей понадобилось все это рассказывать мне, мисс? Вот что непонятно. Я иногда думаю об этом… и никак не могу разобраться, что к чему.

– Наверное это можно как-то объяснить, – сказала я. – Вдруг вы ее не правильно поняли?

Он отрицательно качнул головой. Он знал, что не мог ошибиться. Я тоже знала. Запись в дневнике, которую я прочитала, лишь подтверждала слова ювелира.

На следующий день приехала Селестина Нэнселлок. Она хотела повидать Элвину и, узнав, что у нас урок верховой езды, присоединилась к нам.

– Сейчас, Элвина, мы проведем небольшую репетицию, – сказала я. – Посмотрим, сможешь ли ты удивить мисс Нэнселлок, как хочешь удивить отца.

В тот день мы должны были прыгать через барьеры и направились в поле за деревней.

Селестина была явно удивлена успехами Элвины.

– Да вы просто волшебница, мисс Лей.

Наблюдая за девочкой, скачущей галопом через поле, я сказала:

– Надеюсь, ее отец будет доволен. Она записалась участвовать в одном из видов соревнований.

– Уверена, он будет просто в восторге.

– Прошу вас, не говорите ему ничего об этом заранее. Мы действительно хотим сделать ему сюрприз.

Селестина улыбнулась.

– Он будет вам очень благодарен, мисс Лей, я уверена.

Она продолжала улыбаться, и я чувствовала на себе ее доброжелательный взгляд. Внезапно она сказала:

– Кстати, мисс Лей. Я хотела конфиденциально поговорить с вами о моем брате.

Я слегка покраснела и рассердилась на себя из-за этого.

– Мне известно, что он подарил вам свою лошадь и что вы отказались принять от него этот подарок.

– Это слишком ценный подарок, чтобы я могла его принять, – сказала я.

– Безусловно, вы правы. Боюсь, он об этом не подумал. Но он очень щедрый человек и переживает, что обидел вас.

– Пожалуйста, передайте ему, что я ничуть на него не сержусь, но если он немного задумается, то поймет, почему я не могу принять такой подарок.

– Я постараюсь объяснить ему это. Он очень восхищается вами, мисс Лей, однако есть еще одна причина, почему он хотел подарить вам свою лошадь. Ему хочется, чтобы Джесинта попала в хорошие руки. Вы знаете о его планах покинуть Англию?

– Да, он упоминал об этом.

– Думаю, он распродаст свою конюшню. Я, конечно, оставлю себе пару лошадей, однако нет смысла держать их много для меня одной.

– Вы правы.

– Увидев вас верхом на Джесинте, он подумал, что вы будете ее достойной хозяйкой. Именно поэтому он хотел вам ее отдать. Он очень привязан к этой лошади.

– Понимаю.

– Мисс Лей, вам хотелось бы иметь такую лошадь?

– От такой лошади никто бы не отказался.

– Предположим, я спрошу у Коннана, можно ли держать ее для вас в его конюшнях. Что вы на это скажете?

Мой ответ для меня самой прозвучал очень эмоционально:

– Вы очень добры, мисс Нэнселлок, и я ценю ваше желание и желание вашего брата доставить мне удовольствие. Однако я не хочу, чтобы мне оказывали одолжения подобного рода. У мистера Тре-Меллина конюшня большая и удовлетворяет все наши нужды. Мне бы очень не хотелось, чтобы ради меня делалось подобное исключение.

– Я вижу, вы очень решительны и горды, – сказала она.

Слегка наклонившись в седле, она коснулась моей руки. Это был дружеский жест, а в ее глазах я заметила слезы. Мои слова ее растрогали, и она поняла, как отчаянно я цеплялась за свою гордость, потому что гордость была моим единственным достоянием.

Мне она показалась доброй и заботливой: не составляло труда догадаться, почему с ней подружилась Элис. Думаю, я тоже легко смогла бы стать с ней дружна, так как она никогда не напоминала мне о моем положении в этом доме.

Я обязательно расскажу ей все, что мне удалось узнать об Элис. Но не сейчас, позднее. Недаром ее брат сказал как-то, что я похожа на колючего ежа. Ни на минуту не сомневаясь, что Селестина Нэнселлок не отвергнет моей дружбы, я тем не менее не желала рисковать.

Элвина подъехала к нам, и Селестина не поскупилась на похвалы. Затем мы вернулись в дом и стали пить чай, который для нас накрыли в пуншевой. Сидя во главе стола, я чувствовала себя легко и радостно. Какой счастливый день, подумала я.

Коннан Тре-Меллин вернулся домой накануне праздника. Я была даже рада, что он не приехал раньше, потому что Элвина, с нетерпением ожидавшая предстоящих состязаний, могла выдать свое волнение.

Я тоже должна была участвовать в соревновании, в котором очки начислялись в основном за умение прыгать через препятствия. В этом виде программы женщины выступали наравне с мужчинами.

Тэпперти, узнав, что я в числе участников, и слушать не желал, чтобы я выступала на Дионе.

– Что вы, мисс, – сказал он мне накануне, – да если бы вы не отказались от Джесинты, когда вам ее предлагали, приз уж точно был бы ваш. Это кобыла стоит всех остальных вместе взятых, и на ней, мисс, вы наверняка победили бы. Старина Дион не так уж плох, но приза ему не взять. Почему бы вам не попробовать Пирата?

– А мистер Тре-Меллин не станет возражать?

Тэпперти подмигнув мне.

– Нет, возражать он не станет. Сам-то он поедет на Майском Утре, а вы возьмете старину Пирата. Я вам вот что скажу: если вдруг хозяин прикажет мне: «Оседлай-ка, Тэпперти, Пирата», – хорошо, я оседлаю для него Пирата, и тогда вам, мисс, достанется Майское Утро. Хозяину будет ой как приятно, если его лошадь возьмет приз!

Мне очень хотелось показать Коннану Тре-Меллину, на что я способна, поэтому я согласилась с предложением Тэпперти. В конце концов, подумала я, я учу его дочь ездить верхом и имею право с ведома его старшего конюха выбирать лошадей в его конюшне.

Вечером накануне состязаний я подарила Элвине брошь.

Она была в восторге.

– Это же кнут! – воскликнула она.

– Мы приколем его тебе на шейный платок, – пообещала я, – и надеюсь, он принесет тебе удачу.

– Конечно, принесет, мисс. Я в этом ни капельки не сомневаюсь.

– Не слишком на него рассчитывай. Помни, «удача улыбается лишь тому, кто ее заслужил», – я процитировала слова наставлений, которые когда-то слышала от отца. – Не теряй головы, сиди прямо, смотри гордо, только пятки и подбородок опусти вниз. Когда будешь прыгать через барьер, помогай Принцу.

– Я все помню.

– Волнуешься?

– Почему так медленно тянется время?

– Это только так кажется.

Когда я зашла к ней пожелать спокойной ночи, я немного задержалась, и мы поболтали о завтрашнем дне.

Она была слишком взволнована, и я попыталась успокоить ее, велев закрыть глаза и постараться заснуть, чтобы завтра быть свежей и полной сил.

– Но как можно заснуть, мисс, если сон не идет? – спросила она.

В это мгновение я в полной мере осознала, как многого мне удалось добиться. Всего несколько месяцев назад, когда я впервые вошла в этот дом, Элвина боялась даже подойти к лошади, не говоря уже о том, чтобы сесть верхом. А сегодня она с нетерпением ждет начала верховых состязаний.

Это, конечно, замечательно, что в ней проснулся интерес к лошадям, но мне бы хотелось, чтобы этот интерес был мотивирован отнюдь не ее стремлением угодить отцу. Для нее самым важным было добиться его одобрения, и это внушало некоторые опасения.

Я сходила к себе и вернулась с томиком стихов Лонгфелло.

Присев рядом с ней на кровать, я стала читать вслух «Песню о Гайавате», по собственному опыту зная, как успокаивает размеренный ритм этого повествования.

Когда мне не спится, я принимаюсь читать наизусть «Гайавату», и отступают куда-то тревоги и волнения, и мое воображение переносит меня в первобытную чащу, где грохот ревущей реки гулким эхом отдается от скал.

Слова легко слетали с моих губ и рисовали причудливые образы. Я видела, что Элвина забыла о завтрашнем дне… о своих страхах и надеждах. Вместе с маленьким Гайаватой сидела она у ног доброй Нокомис до тех пор, пока наконец не уснула…

Проснувшись на следующий день, я заметила, что ночной туман, проник ко мне в спальню. Встав с постели, я подошла к окну и посмотрела в сад. Легкий туман еще окутывал пальмы, а на пушистых иголках вечнозеленых елей поблескивали капельки влаги.

– Надеюсь, что он скоро рассеется, – сказала я самой себе.

Однако время подходило к обеду, а туман и не думал рассеиваться, и в доме озабоченно шептались слуги, думая о предстоящем празднике. Почти все собирались пойти посмотреть на выступления. Так всегда бывает, сказала мне Китти, потому что хозяина каждый год выбирают в судьи, а Билли Тригай и другие молодые конюхи участвуют в соревнованиях.

– Хозяин всегда очень доволен, когда побеждают его лошади, – добавила она, – но, говорят, что он к своим гораздо строже.

Сразу после обеда мы с Элвиной отправились туда, где проводились соревнования: она на Черном Принце, а я на Пирате. Как приятно снова сидеть на отличной лошади! Меня так же, как Элвину, охватило сильное волнение. Мне тоже не терпелось блеснуть перед Коннаном Тре-Меллином.

Соревнования должны были состояться на большом поле неподалеку от деревенской церкви, и, когда мы подъехали, там уже собралось много народу.

Здесь нам пришлось разделиться, потому что соревнование, в котором участвовала я, как выяснилось, должно было открывать программу праздника.

Планировалось начать четверть третьего, но, как всегда, открытие задерживалось. Было уже двадцать минут, а мы все еще ждали начала церемонии.

Туман слегка поредел, но день все равно был пасмурным. Свинцовое небо казалось низким и тяжелым, и все вокруг подернулось влагой. Сильно пахло морем. Сегодня оно было спокойным, но чайки кричали как-то особенно тоскливо.

Вместе с другими судьями появился Коннан. Их было трое, все из числа местных помещиков. Как я и ожидала, Коннан был на Майском Утре, ведь Пират достался мне.

Деревенский оркестр заиграл старую корнуэльскую воинственную песню, которую с воодушевлением подхватили все присутствующие. Пели стоя, и гордые слова песни далеко разносились над полем.

В толпе я с удивлением заметила крошку Джилли, которая пела вместе со всеми. Она стояла рядом с Дейзи, и я надеялась, что та сумеет позаботиться о ребенке.

Она тоже увидела меня, но когда я помахала ей, тут же опустила глаза. Тем не менее я успела заметить ее улыбку, и от этого у меня стало легко на душе.

Я услышала за спиной звук копыт, и чей-то голос произнес:

– Неужели это сама мисс Лей?

Обернувшись, я увидела Питера Нэнселлока. Он был верхом на Джесинте.

– Добрый день, – ответила я, и мой взгляд задержался на его лошади.

– Только не говорите, что мы оба с вами участвуем в одном и том же виде программы, – воскликнул Питер Нэнселлок.

У меня на спине красовался номер, прикрепленный одним из организаторов соревнований.

– Вы тоже выступаете? – спросила я.

Он повернулся ко мне спиной, и я увидела, что у него тоже приколот номер.

– У меня нет никаких шансов, – сказала я.

– Вы боитесь проиграть мне?

– Я боюсь проиграть Джесинте, – ответила я.

– Мисс Лей, у вас была возможность сегодня выступать на ней.

– Вы знаете, что вы наделали? В конюшне только и говорят об этом случае с Джесинтой. Вы просто сумасшедший.

– Да не все ли равно, о чем болтают в конюшне?

– Мне не все равно.

– Я вас не узнаю. Вы всегда такая рассудительная.

– Гувернантка вынуждена прислушиваться к мнению всех без исключения.

– Вы не обычная гувернантка.

– А знаете, мистер Нэнселлок, – легко заметила я, – мне почему-то кажется, что все гувернантки в вашей жизни были необычными. Будь это не так, они скорее всего не оставили бы и следа в вашей памяти.

Пришпорив Пирата, я оставила Питера Нэнселлока одного и больше не говорила с ним до начала соревнований. Он выступал передо мной. Наблюдая за ним, я подумала, что они с Джесинтой как одно целое. Кентавр. Кажется, так называется существо, у которого тело коня, а голова и плечи мужчины.

– Изумительно, – громко вырвалось у меня, когда, искусно преодолев все расставленные барьеры, он галопом объехал поле. На такой лошади любой может стать победителем, едко заметила я про себя.

Он закончил выступление под громкие аплодисменты. Мои аплодисменты были еще впереди.

Мой взгляд упал на Коннана Тре-Меллина на судейской трибуне.

Наклонившись к шее коня, я прошептала:

– Помоги мне, Пират. Я хочу, чтобы ты победил Джесинту и выиграл приз. Я хочу показать Коннану Тре-Меллину, что я кое-что умею. Помоги мне, Пират.

Конь напрягся и слегка подался вперед. Я знала, он услышал призыв в моем голосе.

– Вперед, Пират, – шепнула я. – Мы победим.

Кажется, мы прошли дистанцию не хуже Джесинты. Я услышала взрыв аплодисментов, когда, закончив программу, покидала поле.

Пришлось ждать, пока выступят все участники, записавшиеся в этот вид соревнований. Я была рада, что результаты решили объявлять в конце каждого вида. Гораздо интереснее узнать имена победителей сразу после выступления. Мне всегда казалось, что когда победителей объявляют только в конце состязаний, это снижает интерес и удовольствие зрителей.

– В этом виде первое место заняли сразу два участника, – объявил Коннан. – Они набрали равное число очков. Это очень необычно, но я счастлив сообщить, что победителями стали мисс Марта Лей на Пирате и мистер Питер Нэнселлок на Джесинте.

Мы подъехали к судейской трибуне получить свои призы.

Коннан сказал:

– Призом является вот эта серебряная ваза для цветов. Поскольку мы не можем поделить ее пополам, вазу получает дама.

– Разумеется, – сказал Питер.

– Но вы получаете серебряную ложку, – сказал ему Коннан. – Утешительный приз за то, что разделили первое место с дамой.

Нам вручили наши призы. Когда Коннан передавал мне мой, он улыбался и был очень доволен.

– Великолепное выступление, мисс Лей. Я и не знал, что Пират способен на такое.

Похлопав коня по шее, я сказала, обращаясь скорее к нему, чем к кому-либо другому:

– Лучшего партнера нельзя и пожелать.

Затем мы с Питером отъехали, держа в руках наши трофеи: я – свою вазу, а он – ложку. Питер сказал мне:

– На Джесинте вам бы не было равных.

– Мне все равно пришлось бы соревноваться с вами, даже если бы вы были на другой лошади.

– Джесинта выиграет любую скачку… только посмотрите на нее. Само совершенство, не так ли? Ну, да что теперь об этом. Вы получили свою вазу.

– Я всегда буду думать, что она не совсем моя.

– Составляя букет в этой вазе, вы всегда будете думать: половина ее принадлежит тому человеку… как бишь его звали? Он всегда был со мной таким нежным, а я – несколько язвительной к нему. Как я сейчас раскаиваюсь в этом!

– Я очень редко забываю имена, к тому же в моем поведении я не нахожу ничего достойного сожаления.

– Мне кажется, я знаю, как разрешить проблему с вазой. А что, если нам зажить одним домом? Она займет в нем самое почетное место. Мы сможем называть ее «наша ваза», и оба будем счастливы при этом.

Меня разозлило его легкомыслие:

– Мы вряд ли будем счастливы в чем-либо другом, – ответила я, отъезжая.

Я хотела быть рядом с судейской трибуной, когда наступит очередь Элвины. Я хотела видеть лицо Коннана во время выступления его дочери. Я хотела быть рядом, когда она получит приз – а в том, что она его получит, я не сомневалась. Элвина мечтала о победе и немало для нее потрудилась. Ей не составит большого труда преодолеть барьеры.

Когда начались соревнования среди восьмилетних младшей группы, я с нетерпением ждала появления Элвины. Почти все дети уже выступили, а ее все не было. Соревнование закончилось, и объявили результаты. Элвина так и не появилась.

Меня душили слезы разочарования. Она испугалась, в последний момент испугалась! Все мои усилия напрасны! В решающую минуту вернулись прежние страхи.

Пока раздавали призы, я стала искать Элвину, но тщетно. Вот-вот должны были начаться соревнования для старшей детской группы. Тут меня осенило: она вернулась домой. Я вообразила ее отчаяние – после всех наших разговоров и тренировок мужество покинуло ее в самый критический момент.

Мой триумф теперь казался ничтожным и пустым. Мне захотелось уйти и поскорее найти Элвину, успокоить ее, потому что, несомненно, ей понадобится мое сочувствие.

Я вернулась в Маунт Меллин. Расседлав Пирата, я быстро обтерла его, налила воды, положила охапку сена в стойло и направилась к дому.

Я зашла с заднего крыльца, дверь была не заперта. В доме было очень тихо. Кроме миссис Полгрей все на празднике в деревне, догадалась я, а она скорее всего отдыхает в своей комнате.

Поднимаясь по лестнице, я позвала Элвину.

Ответа не было, и я бегом направилась в ее комнату через классную. Возможно, она и не возвращалась домой. Тут я вспомнила, что не видела Принца в конюшне. Но я не проверяла его стойло.

Я зашла к себе и в нерешительности остановилась у окна. Вернусь назад, решила я. Она, наверное, все еще там.

Стоя у окна, я вдруг поняла, что в комнате Элис кто-то есть. Не знаю, почему я была в этом так уверена. Может быть, это была всего лишь тень на стекле? Нет, там кто-то есть.

Не думая о том, что я буду делать, когда найду того, кто там прячется, я бросилась к комнате Элис. Мои шаги гулки отдавались под сводами галереи. Широко распахнув дверь в ее комнату, я крикнула:

– Кто здесь? Кто здесь?

В комнате никого не было, но в ту же секунду я заметила, как захлопнулась дверь в противоположном конце комнаты.

Мне показалось, что это могла быть Элвина; я была уверена, что нужна ей в эту минуту. Надо найти ее, и страх, который владел мной, вдруг исчез. Быстро пройдя через гардеробную, я открыла дверь в спальню. Осмотрелась. Подбежала к окну и заглянула за шторы. Там никого не было. Затем я подбежала к другой двери и открыла ее. Я увидела еще одну гардеробную, очень похожую на гардеробную Элис. Дверь на противоположном конце была приоткрыта. Я прошла туда и поняла, что это спальня Коннана: на туалетном столике лежал галстук, который еще сегодня утром был на нем. Поодаль лежал его халат.

При виде его вещей я покраснела, понимая, что нахожусь в той части дома, где не имела права быть.

Но ведь кто-то еще помимо Коннана только что побывал здесь. Кто?

Пройдя через комнату, я открыла еще одну дверь и снова оказалась в галерее. Там тоже никого не было.

Кто же был в комнате Элис? Кто этот призрак, что тревожит покой этого дома?

– Элис. Может быть, это ты, Элис? – произнесла я вслух.

Я поспешила в конюшню. Мне не терпелось вернуться и разыскать Элвину.

Вновь оседлав Пирата, я уже выезжала из конюшни, когда заметила Билли Тригая, спешащего в направлении к дому.

– Ах, мисс, произошел несчастный случай. Просто ужас, – крикнул он.

– Что случилось? – еле вымолвила я.

– Мисс Элвина. Она упала с лошади.

– Но ее же не было среди участников! – воскликнула я.

– Нет, была. Она была во второй группе, продвинутый класс. Барьер оказался слишком высоким. Принц споткнулся и упал. Они несколько раз перевернулись…

На мгновенье я потеряла контроль над собой. Закрыв лицо руками, я снова и снова повторяла:

– Нет, нет, нет.

– Они вас там ищут, мисс, – сказал он.

– Где она?

– Там же, на поле. Они не хотят ее трогать и ждут, когда приедет доктор. Боятся, что у нее много переломов. С ней отец, он без конца повторяет: «Где мисс Лей?» А я видел, как вы уходили вот и прибежал за вами. Наверное, вам лучше туда поехать, мисс… он все время про вас спрашивает.

Развернувшись, я поскакала вниз по дороге, ведущей в деревню. Я молила бога и одновременно ругала Элвину:

– О Господи, только бы все обошлось! Ах, Элвина, глупая девчонка! Достаточно было выступить в первой группе для начинающих. Он и так был бы очень доволен. А на следующий год можно было уже попробовать свои силы и в более трудных соревнованиях. Элвина, бедный, бедный ребенок!

А потом:

– Это он виноват. Это он во всем виноват. Ничего бы не случилось, будь он нормальным отцом.

В таком состоянии я наконец добралась до места. Никогда не забуду представшей передо мной картины:

Элвина лежит на траве без сознания, вокруг нее толпятся люди. Соревнования на сегодня закончены.

На какое-то мгновение меня охватил ужас; я подумала, что она умерла.

У Коннана было суровое выражение лица.

– Мисс Лей, – обратился он ко мне. – Я рад, что вы здесь. Произошел несчастный случай. Элвина…

Не дослушав его, я опустилась рядом с ней на колени.

– Элвина… дорогая моя… – прошептала я. Она открыла глаза. В ту минуту она совсем не была похожа на мою высокомерную ученицу. Это был потерянный, напуганный ребенок. Но она улыбнулась.

– Не уходи… – сказала она.

– Я никуда не уйду, я останусь с тобой.

– Но ты же ушла… тогда… – прошептала она так тихо, что мне пришлось низко наклониться, чтобы разобрать слова.

И тогда я поняла. Она разговаривала вовсе не с гувернанткой Мартой Лей. Она разговаривала с Элис.

Глава 6

Врач наконец приехал и поставил диагноз – сломана берцовая кость. Других видимых повреждений он не обнаружил. Тут же на месте он наложил шины на сломанную ногу, а потом с большой осторожностью Элвину перенесли в карету и повезли в Маунт Меллин. В полном молчании мы с Коннаном ехали следом.

В замке Элвину немедленно отнесли в ее комнату и уложили в постель, предварительно дав ей выпить успокоительного.

– Теперь нам остается только ждать, – сказал врач. – У девочки сильный шок, и сейчас для нее важнее всего сон, тепло и сон. Когда она проснется, я еще раз осмотрю ее. Тогда будет ясно, насколько сильным было потрясение.

Как только врач ушел. Коннан повернулся ко мне и сказал:

– Мисс Лей, я хочу с вами поговорить. Сейчас же. Пожалуйста, пройдемте в красную гостиную.

Я последовала за ним, а он продолжал говорить:

– Мы ничем не можем ей помочь. Остается только ждать. Нужно сохранять спокойствие.

Я вдруг поняла, что он никогда раньше не видел меня такой взволнованной и, возможно, даже не подозревал, что я способна испытывать такие сильные чувства.

Не удержавшись, я сказала:

– По-видимому, мистер Тре-Меллин, вы относитесь к своей дочери с большим спокойствием, чем я к своей воспитаннице.

Я была так сильно напугана тем, что произошло, что мне нужно было найти виноватого, и я во всем винила его.

– Что заставило Элвину сделать это? – потребовал он.

– Вы заставили ее! – ответила я. – Вы и никто другой!

– Я? Да я понятия не имел, что она уже так хорошо ездит.

Лишь позднее я осознала, что в тот момент была на грани истерики. Я боялась, что Элвина может остаться калекой. Я была уверена, что она ни за что больше не сядет верхом. Как я ошиблась в своих методах воспитания! Мне не следовало пытаться заставить ее побороть свой страх перед лошадьми; я просто хотела добиться ее расположения, показав, как завоевать любовь отца.

Несмотря на все усилия, я никак не могла избавиться от ужасного чувства вины и была в полном отчаянии. Над этим домом висит проклятье, говорила я себе. Кто ты такая, чтобы вмешиваться в жизни этих людей? Что ты пытаешься доказать? Хочешь изменить Элвину? Ее отца? Узнать, что на самом деле случилось с Элис? Что ты о себе возомнила? Или ты думаешь, что ты – Господь Бог?

Но брать всю вину на себя я не желала. Мне нужен был козел отпущения, и я говорила себе: это он виноват. Будь он другим, этого бы не произошло. Уверена в этом.

Я совершенно потеряла голову. Отнюдь не подверженная истерикам, я ничего не могла с собой поделать и, дав волю чувствам, уже не могла остановиться.

– Конечно, вы понятия не имели о том, что она уже хорошо ездит верхом, – почти закричала я. – Откуда вам это знать, когда вы совсем не интересуетесь своим ребенком? Вы ее не замечаете, словно она вообще не существует. Ваша дочь несчастна, поэтому она пыталась сделать то, чего еще не умеет.

– Моя дорогая мисс Лей, – произнес он, глядя на меня в полном недоумении, – моя дорогая мисс Лей!

Я думала: мне теперь все равно! Меня непременно уволят, но в любом случае я потерпела полную неудачу. Я надеялась добиться невозможного – заставить этого человека забыть про собственный эгоизм и полюбить свою маленькую одинокую дочь. А что получилось? Наделала дел, нечего сказать, а ребенок, может быть, на всю жизнь останется калекой. При этом поучаю других, как им следует себя вести!

Но я продолжала винить его, и мне уже было совершенно безразлично, что я говорю:

– Приехав сюда, я очень скоро поняла, как обстоят дела в этом доме. Бедная девочка, лишенная материнского тепла, была голодна. Я не хочу сказать, что ее держали впроголодь: свой бульон и хлеб с маслом она получала регулярно. Я имею в виду совсем иной голод, не голод плоти. Она изголодалась по родительской любви, на которую, ей казалось, она может рассчитывать и, как видите, ради которой была готова рисковать собственной жизнью.

– Мисс Лей, пожалуйста, умоляю вас, успокойтесь, возьмите себя в руки. Вы хотите сказать, что Элвина…

Я не дала ему договорить.

– Она сделала это ради вас. Она надеялась доставить вам удовольствие. Несколько недель она специально тренировалась.

– Понятно, – сказал он, затем вынул из кармана носовой платок. – Вы плачете, мисс Лей, – произнес он почти с нежностью, поднеся платок к моему лицу.

Я взяла носовой платок у него из рук и сердито вытерла слезы.

– Это оттого, что я очень рассердилась, – сказала я.

– Это также слезы сострадания. Дорогая мисс Леи, мне кажется, вы очень привязались к Элвине.

– Она еще ребенок, – сказала я, – кроме того, забота о ней входит в мои обязанности. Видит Бог, здесь больше некому о ней позаботиться.

– Я вижу теперь, что мое поведение достойно осуждения, – признал он.

– Как вы могли? Неужели у вас нет сердца? Ваша собственная дочь! Она потеряла мать. Разве вы не понимаете, что именно сейчас она нуждается в особой заботе?

Он вдруг сказал нечто совершенно удивительное:

– Мисс Лей, вы приехали сюда, чтобы учить Элвину, но мне кажется, вы и меня многому научили.

Я замерла в изумлении, не в силах оторвать от него заплаканных глаз. Я так и стояла, сжимая в руке его носовой платок, когда открылась дверь и вошла Селестина Нэнселлок.

Она немного удивленно взглянула на меня, но тут же перевела взгляд на Коннана.

– Я слышала, произошло что-то ужасное, – взволнованно сказала она.

– Несчастный случай, Селестина, – ответил Коннан. – Элвину сбросила лошадь.

– Ах… только не это! – жалобно воскликнула Селестина. – Но как… где?…

– Сейчас она наверху, в своей комнате, – объяснил Коннан. – Пенгелли все уже сделал. Бедный ребенок. Она спит, он дал ей какое-то лекарство. Он снова вернется, чтобы осмотреть ее.

– Она сильно?…

– Доктор еще не знает точно. Но я видел подобные случаи. Думаю, она поправится.

Трудно было сказать, действительно ли он так считает или только старается успокоить Селестину, которая была сильно расстроена. Меня тянуло к ней; мне казалось, она единственная, кто искренне любит Элвину.

– Бедная мисс Лей очень переживает, – сказал Коннан Селестине. – Я уверен, она считает себя виноватой в том, что случилось, и я пытаюсь переубедить ее.

Я виновата? В чем? В том, что учила его дочь ездить верхом? И что плохого, что она, научившись, решила принять участие в этих соревнованиях? Ну нет! Это вы виноваты, хотелось громко крикнуть мне. Если бы не он, она никогда не попыталась бы сделать то, что ей не под силу.

– Элвина очень хотела обратить на себя внимание отца, поэтому отважилась выступать в старшей группе. Знай она, что ему доставит радость ее победа в группе для начинающих, она не стала бы рисковать и делать то, что не умеет, – мои слова прозвучали вызывающе дерзко.

Селестина сидела, закрыв лицо руками, и я вдруг вспомнила ее на коленях у могилы Элис. Бедная Селестина, подумалось мне, она любит Элвину как собственную дочь, ведь своих детей у нее нет, и может быть, она думает, что уже никогда и не будет.

– Нам остается только надеяться и ждать, – произнес Коннан.

– Я поднимусь к себе, – сказала я, вставая. – Мое присутствие здесь необязательно.

– Нет, останьтесь, мисс Лей, – его слова прозвучали почти как приказ. – Останьтесь с нами. Я знаю, вы глубоко переживаете случившееся.

Посмотрев на свою амазонку, вернее амазонку Элис, я сказала:

– Я должна переодеться.

Мне вдруг показалось, он взглянул на меня совсем другими глазами. Возможно, и Селестина тоже. Если бы не мое лицо, меня в ту минуту, наверное, можно было принять за Элис.

Я чувствовала настоятельную потребность сменить амазонку на серое суконное платье, которое поможет мне вновь стать сдержанной, уравновешенной гувернанткой.

Коннан кивнул в ответ и сказал:

– Как только переоденетесь, немедленно возвращайтесь, мисс Лей. Мы будем поддержкой друг другу, и мне хочется, чтобы вы были здесь, когда вернется врач.

Я поднялась к себе и переоделась. Серое платье действительно помогло мне взять себя в руки. Застегивая пуговицы, я старалась припомнить, что наговорила Коннану Тре-Меллину в порыве гнева и отчаяния.

Из зеркала на меня смотрело лицо, искаженное гримасой горя: в глазах негодование и боль, губы дрожат от страха.

Я послала за горячей водой. Дейзи хотела было задержаться и немного поболтать, но, увидев, что я слишком расстроена, сразу ушла.

Умывшись, я снова спустилась в красную гостиную. Втроем мы стали дожидаться возвращения доктора Пенгелли.

Время тянулось медленно. Миссис Полгрей приготовила нам крепкого чая. В тот момент я не придала значение обстоятельству, поразившему меня позднее: сидя втроем за одним столом мы – Коннан, Селестина и я – пили чай как равные по положению. Несчастье, казалось, заставило их обоих забыть о том, что я всего лишь гувернантка. То есть Коннан забыл, что я гувернантка. Селестина вообще никогда не проявляла ко мне той пренебрежительности, которая угадывалась в других.

Глядя на Коннана, можно было подумать, что он совершенно не помнит о моей выходке. Напротив, он относился ко мне с почтительной заботой и какой-то новой нежностью. Он понимает, почему я набросилась на него с такой яростью, забыв о приличиях, подумала я. Он видит, что я испугалась, что виню во всем себя, и поэтому старается утешить меня.

– Она скоро поправится, – сказал он, – и снова захочет ездить верхом. Когда я был чуть старше ее, помню, попал в переделку похуже. У меня была сломана ключица, и я больше месяца был лишен возможности ездить на лошади. Едва дождался, пока мне снова разрешили сесть в седло.

Селестина поежилась.

– Если после всего, что случилось, она снова сядет на лошадь, я навсегда лишусь покоя!

– Ах, Селеста, ты преувеличиваешь опасность. Ты сама прекрасно знаешь, что дети чаще болеют, когда их кутают. Они вовсе не такие уж беспомощные. К тому же, рано или поздно они вырастают и вступают в мир, полный трудностей. К ним нужно быть готовым. А что на это скажет наш специалист?

Коннан взглянул на меня с некоторой тревогой. Я понимала, что, видя, насколько близко к сердцу мы приняли несчастье, он пытается отвлечь нас от мрачных мыслей.

Я ответила:

– Мне кажется, чрезмерно оберегать детей не следует. Однако, если им очень не хочется что-то делать, не стоит их принуждать.

– Но ее никто и не принуждал садиться верхом.

– Она сама проявила настойчивость, – согласилась я, – но трудно сказать, было ли ее стремление научиться верховой езде продиктовано искренним желанием или же ей безумно хотелось угодить вам?

Его ответ прозвучал почти беспечно:

– По-моему, это превосходно, когда ребенок пытается доставить удовольствие своим родителям, вы не находите?

– Только не тогда, когда он рискует жизнью ради одной улыбки.

Чувство гнева вновь охватило меня, и мне пришлось крепко вцепиться в свое серое платье, чтобы напомнить себе о том, что я не Элис, а всего лишь гувернантка, которой не пристало выражать свое мнение.

Мое замечание удивило их обоих, и я поспешила добавить:

– Если ребенок плохо ездит верхом, это не значит, что у него нет других способностей. К примеру, у Элвины явный талант к рисованию. Она очень одаренная девочка. Я давно уже хотела поговорить с вами на эту тему, мистер Тре-Меллин. Мне кажется, Элвине нужно нанять хорошего учителя рисования.

В комнате воцарилась напряженная тишина, и я не могла понять, почему их так поразили мои слова.

Я настойчиво продолжала:

– Она несомненно талантлива, и ее талант нужно развивать.

Медленно, как будто подбирая каждое слово, Коннан ответил:

– Но, мисс Лей, разве вы не учите мою дочь рисованию? Зачем нужно нанимать еще одного учителя?

– Потому что, – ответила я дерзко, – у девочки талант. Уроки рисования значительно обогатят ее жизнь, расширят круг интересов. И такие уроки должен давать ей специалист, которого она заслуживает. А я, мистер Тре-Меллин, всего лишь гувернантка, а не художница.

В ответ он сухо произнес:

– Мы подробнее обсудим этот вопрос в другое время, – и тут же сменил тему разговора, а вскоре вернулся врач.

Они втроем зашли в комнату Элвины, а я осталась ждать в коридоре.

В моей голове проносились мысли одна кошмарнее другой. Сначала я вообразила, что девочка обязательно умрет от полученных травм, а я навсегда оставлю этот дом. Если это произойдет, я никогда не буду счастлива, моя жизнь пройдет впустую. Потом мне представилось, что она на всю жизнь останется калекой, отчего ее характер вконец испортится. Бедный несчастный ребенок! Я всю себя посвящу ей. Картина вырисовывалась довольно мрачная.

Вышла Селестина и присоединилась ко мне.

– Нет ничего хуже неведения и ожидания, – сказала она. – Доктору Пенгелли уже шестьдесят. Наверное, пора сменить врача. Я боюсь, он…

– Успокойтесь, Селестина! Мне кажется, он знает свое дело, – заметила я.

– Элвина должна иметь только самое лучшее! Если с ней что-нибудь случится…

Пытаясь справиться с мучительным страхом, она нервно кусала губы. Как странно, подумала я, что всегда спокойная и невозмутимая Селестина так сильно переживает из-за дочери Элис.

Мне хотелось обнять и утешить ее, но, вспомнив о своем положении гувернантки, я, конечно, этого не сделала.

Наконец появились доктор Пенгелли и Коннан. Врач, улыбаясь, сказал:

– Кроме перелома ничего серьезного.

– Слава богу! – воскликнули мы с Селестиной в один голос.

– День, два – и она почувствует себя значительно лучше. Остальное – дело времени. Надо только подождать, пока срастется кость. А детские кости срастаются быстро. Вам, дорогие дамы, совершенно не о чем беспокоиться.

– Можно нам зайти к ней? – спросила Селестина, даже не пытаясь скрыть своего нетерпения.

– Ну, разумеется, можно. Она уже спрашивала о мисс Лей. Через полчаса я дам ей еще порцию лекарства, чтобы она спокойно спала ночью. Вот увидите, завтра ей станет намного легче.

Мы зашли в комнату. Бледная, осунувшаяся Элвина слабо улыбнулась, когда увидела нас.

– Здравствуйте, мисс, – сказала она. – Здравствуйте, тетя Селестина.

Опустившись на колени рядом с кроватью, Селестина взяла руку Элвины и осыпала ее поцелуями. Я остановилась по другую сторону постели. Элвина виновато взглянула на меня.

– Я не смогла… – сказала она.

– Но ты пыталась, а это главное.

Коннан тоже вошел и стоял рядом.

– Твой отец очень гордится тобой, – сказала я ей.

– Он думает, я вела себя ужасно глупо, – ответила Элвина.

– Ничего подобного! Он так не думает, – горячо возразила я. – Он сам тебе может это сказать. Наоборот, он гордится тобой. Он так и говорил мне. Самое главное, сказал он, это то, что Элвина попробовала взять тот барьер, и неважно, что она упала. Следующий раз, обязательно получится.

– Правда? Он правда так сказал?

– Конечно, правда, – воскликнула я. В моем голосе прозвучало негодование, потому что сам Коннан Тре-Меллин до сих пор не проронил ни слова, а девочка ждала, что он подтвердит мои слова.

Наконец он произнес:

– Ты просто молодчина, Элвина, и я очень горжусь тобой.

Ее бледные губы снова тронула улыбка, затем она прошептала:

– Мисс… ах, мисс… останьтесь, не уезжайте отсюда. Хоть вы не уезжайте.

Тут уже я упала на колени и, взяв ее руку, поцеловала ее. Не в силах сдержать слезы, я воскликнула:

– Я никуда не уеду, Элвина! Я всегда буду рядом с тобой.

И только встретившись глазами с Селестиной, я вспомнила, где нахожусь и что рядом стоит Коннан. Гувернантка – мое второе «я», не следует этого забывать. И я постаралась загладить свою оплошность:

– Я буду с тобой до тех пор, пока ты сама этого хочешь.

Элвина умиротворенно улыбнулась.

Когда Элвина заснула, мы оставили ее. Я собиралась было пойти к себе, но Коннан задержал меня:

– Зайдите на минуту в библиотеку, мисс Лей. Доктор хочет сказать нам несколько слов.

И мы втроем направились в библиотеку, чтобы обсудить, как лучше организовать уход за Элвиной.

– Я буду приходить каждый день, – сказала Селестина. – Может, мне даже стоит пожить у вас, пока она не поправится? Как ты думаешь, Коннан?

– Об этом, дамы, вам нужно договориться между собой, – сказал доктор Пенгелли. – Пока кости срастаются, девочку надо чем-то занимать, обязательно поддерживать хорошее настроение. В подобных случаях нередки депрессии, ей они ни к чему.

– У нас она будет в прекрасном настроении, – пообещала я. – А какую диету вы порекомендуете, доктор?

– В течение первых двух дней что-нибудь легкое, что обычно готовят для больных: паровая рыба, молочный пудинг, заварной крем и тому подобное. А потом давайте ей все что попросит.

На душе у меня было легко, даже радостно, и от такой резкой смены настроений немного закружилась голова.

Я слушала, как врач отдает распоряжения, как Коннан уверяет Селестину в том, что ей вовсе не нужно утруждать себя и переезжать в Маунт Меллин, что мисс Лей прекрасно со всем справится, но в случае необходимости он с благодарностью примет ее помощь.

– Ты, как всегда, прав, Коннан, – сказала Селестина. – Так действительно будет лучше. Местные любят поболтать, и если я перееду сюда… Глупо, конечно, но люди всегда могут найти повод для сплетен.

Я поняла, куда она клонит. Стоит ей только переехать в Маунт Меллин, как сразу же начнутся пересуды, намеки, кривотолки по поводу ее отношений с Коннаном. Между тем как мое пребывание в доме не подлежит обсуждению, хотя мы с Селестиной примерно одного возраста. Я ведь, в отличие от нее, гувернантка и, стало быть, нахожусь на службе и не ровня хозяевам.

Коннан рассмеялся и сказал:

– Ты приехала верхом или в коляске, Селеста?

– Верхом.

– Прекрасно, я провожу тебя.

– Спасибо, Коннан. Ты очень любезен. Но, право, я могу и одна вернуться домой, если тебе…

– Чепуха! Я еду с тобой. – Он повернулся ко мне. – У вас, мисс Лей, совершенно измученный вид. Советую вам немедленно пойти лечь и хорошенько выспаться.

Я была уверена, что не смогу заснуть, и, по-видимому, это отразилось у меня на лице, потому что врач сказал:

– Я вам дам настойку, мисс Лей. Примите ее перед сном и, смею вас заверить, вы прекрасно отдохнете.

– Спасибо, – поблагодарила я его, потому что внезапно ощутила полное изнеможение.

Завтра мне, как всегда, нужно снова проснуться прежней уравновешенной мисс Лей, способной успешно справиться с любой неожиданностью, если таковая возникнет в результате событий прошедшего дня.

Я поднялась к себе. В комнате меня ждал ужин. Я села за стол, но аппетита не было, и я отодвинула тарелку, едва притронувшись к еде, хотя в другое время отдала бы должное холодному цыпленку с овощами.

Приму-ка я настойку доктора Пенгелли и лягу спать, решила я. Но в это самое время в дверь постучали, и на мое «войдите» на пороге появилась миссис Полгрей. Она явно была чем-то расстроена. Ничего удивительного, подумала я. Сегодня всем досталось.

– Это ужасно! – начала она.

Я быстро вставила:

– Все хорошо, миссис Полгрей. Врач сказал, она скоро поправится.

– Да-да. Эту новость я уже слышала. Я о Джилли, мисс. Я очень волнуюсь из-за нее.

– Джилли? А что случилось?

– Она не вернулась после того, как закончились верховые состязания. Я ее с самого обеда не видела.

– Она скорее всего бродит где-нибудь. Интересно, а не видела ли она…

– Вот чего я не могу понять, мисс. Как это она пошла смотреть эти состязания? Ведь она к лошади даже и подойти боится. Да я ушам своим не поверила, когда мне рассказали, что она была там сегодня. И вот теперь… она не вернулась.

– Но она же часто где-то бродит одна, не так ли?

– Так-то оно так, но к чаю она всегда домой возвращается. Я прямо-таки ума не приложу, что с ней могло приключиться.

– А в доме искали?

– Да, мисс. Где уже только не искали. И Китти с Дейзи искали, да и Полгрей тоже. В доме ее нет.

– Хорошо, я помогу вам. Идемте.

И вот вместо того чтобы лечь спать, я отправилась на поиски Джилли.

Я тоже начала беспокоиться, потому что после сегодняшних событий ждала чего угодно. Куда могла подеваться крошка Джилли? Что могло с ней случиться? На это тут же нашлось не меньше тысячи ответов. Перед мысленным взором рисовались картины одна другой страшнее. А вдруг она случайно забрела на берег, оступилась и упала с обрыва в море, и теперь волны прилива безжалостно бросают о камни ее тело в бухте Меллин точно так же, как восемь лет назад эти волны выбросили на берег тело ее матери?

Нет, так нельзя! Это уже слишком. Наваждение какое-то! Джилли просто заснула где-то в лесу, она ведь туда часто ходит, убеждала я себя и тут же опровергала собственные аргументы: но в лесу-то она не может заблудиться – она знает его как свои пять пальцев.

Тем не менее я направилась в лес, громко выкрикивая: «Джилли! Джилли!»; туман, который с наступлением темноты опять сгустился, ватным облаком окутывал меня, заглушая голос, но я продолжала поиски. Интуиция подсказывала мне, что девочка не потерялась, а где-то прячется.

Так оно и оказалось. Нашла я ее на поляне, окруженной небольшими елочками, где уже видела ее несколько раз. Вероятно, это место служило ей своеобразным убежищем.

– Джилли! – позвала я ее. – Джилли!

Услышав мой голос, девочка быстро вскочила, готовая бежать, но задержалась, когда я снова заговорила:

– Все хорошо, Джилли, успокойся. Я здесь одна и не сделаю тебе ничего дурного.

Она была похожа на маленькую фею, с удивительными белыми волосами, которые спускались ей на плечи.

– Трава же совсем мокрая, ты простудишься. От кого ты прячешься, Джилли?

Большие глаза не отрываясь смотрели на меня: я точно знала, что искать спасения в лесу ее заставил страх.

Если бы она только заговорила со мной! – подумала я. Если бы только объяснила!

– Джилли, – снова обратилась я к ней, – мы ведь с тобой друзья, ведь правда? Ты же знаешь, я такой же друг, каким была тебе госпожа.

Она кивнула, и мне показалось, что страх в ее глазах пропал. Похоже, раз увидев меня в верховом костюме Элис, она каким-то странным образом мысленно поставила нас в один ряд.

Я прижала девочку к себе: ее платье, волосы, лицо были влажными на ощупь, даже на бровях и ресницах осели крошечные капельки тумана.

– Да ты совсем замерзла, Джилли.

Она позволила мне обнять себя.

– Пойдем, Джилли, – сказала я, – пойдем домой. Твоя бабушка очень волнуется, она не знает, где ты и что с тобой случилось.

Она не сопротивлялась, когда я вела ее на опушку, но шла неохотно.

Я крепко прижимала ее к себе одной рукой, затем спросила:

– Ты сегодня днем ходила смотреть, как выступают лошади?

Она повернулась ко мне и, вцепившись ручонками в платье, уткнулась в него лицом. Я чувствовала, что она вся дрожит.

Меня осенило: я поняла, что произошло. Эта девочка подобно Элвине смертельно боится лошадей. А как же иначе? Она же чуть было не погибла под копытами. И так же, как Элвина, она испытала сильное потрясение, но в отличие от Элвины Джилли не оправилась от испуга, потому что рядом не оказалось никого, кто помог бы рассеять внезапно окутавшую ее мглу.

Здесь, в туманном лесу я осознала, что в этом мое предназначение: я не отвернусь от бедного ребенка, которому так нужна моя помощь.

Сегодня днем она снова сильно испугалась. Увидев Элвину под копытами лошади, она вспомнила, что произошло с ней самой. Ведь прошло всего четыре года.

В эту минуту в отдалении я услышала стук копыт и крикнула:

– Ау-у! Я нашла ее.

– Еду, мисс Лей.

Огромная радость захлестнула меня. Это был Коннан.

Наверное, по возвращении из Маунт Уиддена ему сообщили, что пропала Джилли, и он тоже присоединился к поискам.

Он выехал на поляну, и Джилли еще теснее прижалась ко мне, пряча лицо в складках платья.

– Она здесь, – сказала я, когда он подъехал ближе. – Бедная девочка совсем выбилась из сил. Возьмите ее к себе.

Он наклонился в седле, чтобы поднять ее, но Джилли отпрянула.

– Нет! Нет! – закричала она.

Коннан был поражен, услышав, что она вдруг заговорила, ведь все считали ее немой. Но я уже не удивилась: я уже знала, что Джилли не лишилась дара речи, но говорит только в минуты сильных переживаний.

– Джилли, – попыталась внушить я ей, – мистер Тре-Меллин посадит тебя к себе в седло, а я буду идти рядом и держать тебя за руку.

Она затрясла головой.

– Посмотри, – продолжала я. – Эту лошадь зовут Майское Утро, и она очень хочет тебя подвезти, потому что знает, что ты устала.

Джилли со страхом посмотрела на лошадь, и я решила действовать быстро.

– Держите ее, – сказала я Коннану, и он, наклонившись, ловко подхватил Джилли и усадил впереди себя. Она стала вырываться, но я ее успокаивала. – Не бойся, тебе ничего не угрожает, мы уже скоро будем дома. А там тебя ждет кружка теплого молока с хлебом, потом ты ляжешь в свою удобную теплую кроватку. Я всю дорогу буду идти с тобой рядом и держать тебя за руку.

Девочка уже не пыталась вырываться, только крепко сжимала мою руку.

Так закончился этот странный день.

Передавая Джилли в руки ее бабушки, Коннан нежно улыбнулся мне. Это была удивительно приятная улыбка, именно улыбка, а не привычная усмешка.

Я направилась к себе, испытывая чудесную легкость во всем теле. Подобно туману в лесу она окутывала меня со всех сторон, переполняла сердце радостью, но было почему-то и немного грустно. Почему? К чему лукавить. Конечно же, я давно догадалась, что со мной случилось. А сегодня все стало окончательно ясно. Я поступила глупо, глупо как никогда. Впервые в жизни я полюбила, полюбила человека, который принадлежит совершенно иному миру. Я влюбилась в хозяина замка Маунт Меллин и, боюсь, он догадывается об этом.

Я заперла дверь, разделась, вылила настойку, которую мне дал доктор Пенгелли, и легла в постель.

Но перед тем как лечь я подошла к зеркалу и, взглянув на себя, рассмеялась: в ночной сорочке из розовой фланели, тщательно застегнутой на все пуговицы, я мало соответствовала придуманному образу. И тогда строгим «гувернантским» тоном я громко сказала самой себе:

– К утру ты образумишься! Благодаря настойке доктора Пенгелли ты отлично выспишься и придешь в себя.

Последующие несколько недель были, пожалуй, самыми счастливыми за все время моего пребывания в Маунт Меллине. Очень скоро выяснилось, что Элвина не пострадала сколько-нибудь серьезно. Я была в восторге от того, что она не только не утратила желания продолжать наши прогулки, но живо интересовалась самочувствием Черного Принца, ничуть не сомневаясь, что снова скоро сядет верхом.

Через некоторое время мы сможем возобновить занятия, и Элвина была этому рада. А пока я научила ее играть в шахматы. Она поразительно быстро освоила игру. Когда я соглашалась играть без ферзя, чтобы уравновесить силы, Элвина даже ставила мне шах.

Я была счастлива, но не только оттого, что Элвина выздоравливает и хорошо занимается, а и потому, что Коннан был рядом. Удивительно, но он принял к сведению все, что я наговорила ему в тот день, когда с Элвиной произошел несчастный случай, хотя ни словом не обмолвился, что помнит наш разговор. Теперь он часто навещал Элвину и приносил ей книги и загадки, которые, по его мнению, могли быть ей интересны.

Еще в самом начале я сказала ему:

– Ваше присутствие доставляет ей гораздо больше удовольствия, чем все те подарки, которые вы ей привозите.

Тогда он ответил мне:

– Если она действительно предпочитает меня книгам и игрушкам, то она очень странный ребенок.

Мы оба улыбнулись, и я снова отметила, что у него теперь совершенно иное выражение лица.

Иногда он садился рядом и наблюдал, как мы играем в шахматы. Затем на стороне Элвины он тоже вступал в игру. Я бурно возражала, что силы неравны, и требовала вернуть моего ферзя.

Элвина сияла, а он говорил:

– Смотри, Элвина. Мы сейчас поставим слона вот сюда и заставим нашу дорогую мисс Лей занять оборону.

Элвина, хихикнув, бросала на меня торжествующие взгляды, а я, счастливая оттого, что сижу с ними рядом, начинала играть небрежно и, случалось, проигрывала. Но не всегда. Я не могла забыть, что между Коннаном и мной идет своего рода борьба, в которой я не желала уступать. Хотя речь шла всего лишь о шахматах, мне хотелось доказать ему, что мы стоим друг друга.

Однажды он сказал:

– Как только Элвина сможет передвигаться, мы поедем в Фауэй на пикник.

– Зачем ехать в Фауэй, когда на берегу, рядом с Маунт Меллином, есть прекрасные места для пикника?

– Моя дорогая мисс Лей, – с недавних пор у него появилась привычка называть меня своей дорогой мисс Лей, – неужели вы не понимаете, что чужие владения гораздо более романтичны и заманчивы, чем свои собственные?

– Да, да, папа! – закричала Элвина. – Пожалуйста, давайте устроим пикник.

Ей так хотелось поскорее поправиться и поехать на пикник, что она съела все, что принесли на обед, и без умолку болтала о предстоящей экспедиции. Доктор Пенгелли был в восторге от своей маленькой пациентки да и все мы тоже.

Однажды я сказала Коннану:

– Вы лучше любого лекарства излечили Элвину. Она счастлива, потому что наконец вы заметили ее и больше не обходите своим вниманием.

И тут он сделал нечто неожиданное: он взял меня за руку и легко поцеловал в щеку. Этот поцелуй разительно отличался от того, другого, во время бала в Маунт Меллине. Это был дружеский поцелуй, не страстный, но ласковый.

– Нет, – возразил он, – излечили Элвину вы, мисс Лей, и никто другой.

Мне показалось, он хочет еще что-то добавить, но он промолчал и быстро ушел. Я осталась одна.

Я не позабыла Джилли и была полна решимости бороться за нее так же, как и за Элвину. Лучше всего было поговорить об этом с Коннаном. Я была уверена, что в том благодушном настроении, в котором он пребывает последнее время, он позволит мне все, что бы я у него ни попросила. Хотя, надо признаться, меня бы не удивило, если по мере выздоровления Элвины он снова превратится в того мистера Тре-Меллина, который не желал замечать свою дочь и насмешливо подтрунивал надо мной. Я не стала откладывать разговор в долгий ящик, потому что стремилась разрешить вопрос о судьбе Джилли, пока имела еще шансы на успех.

И вот как-то утром, предварительно выяснив, что Коннан в красной гостиной, я смело направилась туда и спросила разрешения поговорить с ним.

– Ну, разумеется, мисс Лей, – ответил он. – Мне всегда доставляет огромное удовольствие говорить с вами.

Я немедленно перешла к делу.

– Мне хотелось бы что-то сделать для Джилли.

– А что именно?

– Я не верю, что она слабоумная, просто никто никогда не пытался помочь ей. Я слышала о том, что с ней приключилось. Насколько я понимаю, до несчастного случая она была совершенно нормальным ребенком. Вполне возможно, она снова им станет, если с ней заниматься. Вы не находите?

В его глазах появилась прежняя насмешка, и он ответил:

– Если за дело берется Господь Бог или мисс Лей, то возможно все.

Я пропустила мимо ушей его ироническое замечание и продолжила:

– Я прошу разрешить мне заниматься с Джилли.

– Моя дорогая мисс Лей, разве ученица, ради которой вы приехали сюда, занимает не все ваше время?

– У меня есть немного свободного времени, мистер Тре-Меллин. Даже гувернантки имеют на это право, и я готова посвятить его урокам с Джилли, если, конечно, вы мне категорически не запретите этого.

– Даже если бы я и захотел поступить так, то, нисколько не сомневаюсь, вы все равно нашли бы способ обойти мой запрет. Поэтому, думаю, будет значительно проще сказать: «Поступайте, как считаете нужным, мисс Лей. Желаю вам успеха».

– Благодарю вас, – сказала я и уже повернулась, чтобы уйти.

– Мисс Лей, – окликнул он меня.

Я остановилась, ожидая, что он скажет.

– Давайте не будем тянуть с пикником. Я могу на руках снести Элвину в коляску.

– Это замечательно, мистер Тре-Меллин. Я сейчас же передам ей. Она будет очень рада.

– А вы, мисс Лей? Вы рады?

На какое-то мгновение мне показалось, что он собирается подойти ко мне, и отпрянула назад: я испугалась, что он положит мне на плечи руки, и я выдам себя с головой при его прикосновении.

Я холодно ответила:

– Все что доставляет радость Элвине, радует и меня, мистер Тре-Меллин, – и поспешила прочь, чтобы скорее поделиться с Элвиной хорошей новостью.

Так проходили недели – чудесные, приятные недели, которые, мне казалось, не могут тянуться вечно.

Я занималась с Джилли в классной и даже сумела научить ее некоторым буквам. Картинки в учебниках привели ее в неописуемый восторг, и она рассматривала их с большим вниманием. Кажется, ей действительно нравились наши уроки, потому что каждый день в точно назначенное время она появлялась в классной.

Мне передали, что Джилли начала понемногу говорить, хотя и очень редко. Я знала, что весь дом, не скрывая любопытства, наблюдает за этим экспериментом. Многих мои усилия откровенно забавляли, но только не Элвину.

Когда она поправится настолько, чтобы заниматься в классной, мне нужно быть готовой к сопротивлению с ее стороны. Элвина не скрывала своей неприязни к девочке. Как-то раз я привела Джилли навестить ее, и Элвина немедленно начала капризничать. Придется подумать, как примирить ее с Джилли, когда она наконец поправится. Я прекрасно понимала, что очень скоро наша жизнь снова войдет в привычную будничную колею, но все равно была рада, что мне не нужно заниматься этой проблемой, пока тянутся эти чудесные дни. Ее можно будет решить потом, когда идиллия закончится. Вряд ли можно ожидать, что она продлится бесконечно.

У Элвины было много посетителей. Каждый день приходила Селестина с фруктами и другими подарками. Питер тоже заходил навестить ее, и Элвина всякий раз была очень рада его видеть.

Однажды он сказал ей:

– Ты не находишь, Элвина, что я очень любящий дядя? Я так часто навещаю тебя.

На что она ему ответила:

– Но, дядя Питер, вы приходите сюда не только ради меня, не так ли? Вы приходите главным образом из-за мисс.

Его следующие слова были типично в его духе:

– Я прихожу сюда, чтобы увидеть вас обеих. Какой я счастливец, что могу навещать сразу двух таких очаровательных дам!

Заезжала и леди Треслин с дорогими книгами и цветами, но Элвина приняла ее хмуро и почти не разговаривала с ней.

– Она все еще плохо себя чувствует, леди Треслин, – объяснила я, и улыбка, блеснувшая в ответ, едва не ослепила меня, настолько она была прекрасна.

– Конечно, понимаю, – сказала леди Треслин. – Бедняжка! Мистер Тре-Меллин говорит, что она вела себя очень храбро, а вы так чудесно ухаживаете за ней. Я сказала, что ему очень повезло, ведь ему досталось настоящее сокровище в вашем лице. «В наши дни это такая редкость», – сказала я ему. Я до сих пор переживаю, что уволилась моя последняя кухарка – прямо перед званым ужином. Она была такое же сокровище.

Я стояла склонив голову и тихо ненавидела ее – не потому что она сравнила меня со своей кухаркой, а потому что она была так красива. Я знала, что слухи о ней и Коннане не прекращались, и боялась, что они соответствуют истине.

Рядом с этой женщиной Коннан становился совсем другим. Его словно подменяли. Казалось, он почти не замечает меня. Я слышала их смех и грустно думала: о чем они сейчас говорят? Я видела их в саду и говорила себе: в их отношении друг к другу безошибочно угадывается интимная близость.

Тогда я поняла, насколько была глупа, потому что все это время лелеяла мечты, в которых боялась признаться даже самой себе. Я притворялась, что они не существуют, но они не оставляли меня и, несмотря на всю мою рассудительность, не давали покоя.

Я не смела думать о будущем.

Однажды Селестина предложила Элвине провести целый день в Маунт Уиддене и обещала позаботиться о ней.

– Для разнообразия, – сказала она и добавила: – ты отужинаешь с нами, Коннан, и привезешь ее домой.

Он согласился. Мне было очень жаль, что меня не пригласили, и это разочарование лишь подтвердило, как далеко от реальности позволила я себе унестись в своих мечтах в течение нескольких невообразимо чудесных недель. Представить, что меня – гувернантку – пригласят на ужин в Маунт Уидден!

Я посмеялась над собственной глупостью, но смех мой был горьким и печальным. Словно, открыв поутру глаза, я увидела хмурое холодное небо вместо привычного солнца, света и тепла, которые так долго радовали меня, что казалось, они продлятся вечно. Возникло такое чувство, что яркое летнее небо затянули грозовые тучи.

Коннан посадил Элвину в коляску, и они уехали, оставив меня одну. Впервые со времени моего приезда в Маунт Меллин я была свободна от своих обязанностей.

Позанимавшись некоторое время с Джилли, я, чтобы не слишком переутомлять ребенка, вернула ее бабушке и задумалась, чем бы заняться мне самой.

Затем в голову пришла мысль: почему бы не прогуляться верхом? Взять и поехать куда-нибудь на весь день, возможно даже на болота.

Я вдруг вспомнила, как мы с Элвиной навещали ее бабушку – тетю Клару, и у меня несколько поднялось настроение. Я снова задумалась о таинственном исчезновении Элис, про которую совсем забыла во время этих безмятежных дней. Я спросила себя, почему меня так интересует история Элис? Не потому ли, что она отвлекает меня от мыслей о своей собственной судьбе?

Тетя Клара непременно захочет узнать, как себя чувствует Элвина. В любом случае, она ясно дала понять, что мне будут рады, когда бы я ни приехала. Конечно, ехать туда одной, без Элвины, совсем не то, что сопровождать ребенка во время поездки к родным, но, с другой стороны, я знала, что ей интереснее поговорить со мной, чем с ребенком, и решила: еду.

Разыскав миссис Полгрей, я сказала ей:

– Элвины целый день не будет дома, и я устрою себе выходной.

Миссис Полгрей заметно подобрела ко мне с тех пор, как я заинтересовалась Джилли. Она действительно любит внучку, решила я, но все это время она считала ее сумасшедшей, видя в странностях Джилли расплату за грехи родителей.

– Вы это заслужили, мисс, – сказала она мне. – А что вы собираетесь делать?

– Хочу поехать на болота, а пообедаю в какой-нибудь гостинице.

– Может, вам не следует ехать одной, мисс?

Я улыбнулась.

– Я сумею о себе позаботиться, миссис Полгрей.

– Но в этих болотах есть топи, опасные места. Там часто бывают туманы, а некоторые, говорят, видели маленьких болотных человечков.

– Да что вы! Маленьких человечков!

– Ах, не смейтесь, мисс. Они этого не любят. Говорят, они похожи на гномиков в остроконечных шляпках. Если вы им чем-то не понравитесь, они заманят вас своими волшебными фонариками в самую топь, из которой, как ни пытайтесь, не выбраться.

Я невольно вздрогнула.

– Я буду осторожна и не стану обижать маленьких человечков. А если повстречаю их, буду очень вежлива.

– Мне кажется, вы смеетесь надо мной, мисс.

– Ничего со мной не случится, миссис Полгрей. Не беспокойтесь.

Я направилась в конюшни и спросила у Тэпперти, какую лошадь я могу взять.

– Если хотите, можете взять Майское Утро. Она сегодня свободна.

Я сказала ему, что собираюсь поехать на болота:

– Это прекрасная возможность посмотреть здешние места.

– Уж кто-кто, а вы ничего не упустите, мисс, – ехидно рассмеялся он, словно его что-то позабавило. – У вас ведь будет компания? – хитро спросил он.

Я ответила, что еду одна, но было видно, он не поверил мне. Я рассердилась. Нетрудно было догадаться, что он намекает на Питера Нэнселлока. С тех самых пор, как он так необдуманно прислал Джесинту мне в подарок, пересуды о нас не смолкали.

Внезапно я подумала, что слуги могли заметить, как крепнут дружеские отношения между мной и хозяином дома. От этой мысли я пришла в ужас. Странно, но меня гораздо меньше волновало, что думают слуги о наших с Питером отношениях, чем возможность подобных пересудов о нас с Коннаном.

Как глупо! – уверяла я себя, когда верхом на Майском Утре выехала из конюшни и направилась в сторону деревни. С какой стати они станут говорить о тебе и Коннане? Ведь и говорить-то не о чем! Нет, есть о чем, подумала я, вспомнив, как он дважды меня поцеловал.

Я взглянула на Маунт Уидден. А вдруг Коннан уже возвращается домой, и мы с ним встретимся? Нет, этого, конечно, не может быть. Они с Элвиной у друзей в Маунт Уиддене. С чего я вдруг решила, что он захочет вернуться и побыть со мной? Я слишком увлеклась мечтами и позволила им взять верх над здравым смыслом.

Но надежда встретить его не покидала меня до тех пор, пока деревня не осталась далеко позади и не показались первые валуны и серые стены вересковых пустошей, граничащих с болотами.

Было чудесное декабрьское утро: солнце золотило заросли можжевельника, в воздухе чувствовался залах торфа, с юго-запада дул свежий, бодрящий ветер. Мне захотелось помчаться галопом навстречу ветру через пустоши и болота, и, поддавшись этому желанию, я устремилась вперед, вообразив, что рядом со мной скачет Коннан. Потом мы останавливаемся, и он говорит мне, что с моим появлением в Маунт Меллине его жизнь переменилась, я стала ему необходимой, как воздух – он любит меня.

Как легко предаваться фантастическим мечтам здесь, посреди вересковых полей и болот! Недаром люди говорят, что в таких местах живут маленькие человечки, значит, вполне может случиться, что и Коннан Тре-Меллин вдруг полюбит меня.

К полудню я добралась до Дома На Болотах. Так же, как и в прошлый раз, меня вышла встретить пожилая экономка. Она же проводила меня в гостиную к тете Кларе.

– Добрый день, мисс Лей! Я вижу, вы сегодня одна?

Я была удивлена: по-видимому, ей никто не рассказывал о том, что случилось с Элвиной. Я почему-то не сомневалась, что Коннан обязательно кого-нибудь пошлет известить ее, потому что было очевидно, что судьба Элвины небезразлична этой доброй старушке.

Я рассказала ей о несчастном случае, и она очень сильно встревожилась. Я тут же поспешила заверить ее, что Элвина чувствует себя уже хорошо и скоро совсем поправится.

– Вы, мисс Лей, наверное не откажетесь с дороги выпить чего-нибудь бодрящего? – осведомилась она. – Как вы отнесетесь к стаканчику домашнего ежевичного вина? Я надеюсь, вы отобедаете с нами?

Я поблагодарила ее за приглашение к обеду, сказав, что с удовольствием останусь, если это никого не стеснит.

Мы сидели в гостиной, попивая ежевичное вино, и, как и в прошлый раз, когда мы пили вино из одуванчиков, я почувствовала некоторую легкость в голове. На обед подали чудесно приготовленную баранину под соусом из каперсов, а после обеда мы вернулись в гостиную «немного поболтать». Именно на это я и рассчитывала, собираясь сюда, и тетя Клара меня не разочаровала.

– Скажите мне, милочка, – начала она, – как поживает моя дорогая Элвина? Довольна ли она своей жизнью?

– Да… мне кажется, довольна. После того несчастного случая она стала как будто счастливее. Отец сейчас так внимателен к ней, а она его просто обожает.

– Ах, – вздохнула тетя Клара, – ее отец…

Она взглянула на меня, и в ее живых голубых глазах я прочитала сильное возбуждение. Я еще в прошлый приезд догадалась, что она из числа тех женщин, которые любят поговорить, а поскольку она проводила столько времени одна, не считая, конечно, прислуги, приезд гостей, подобно сегодняшнему моему визиту, был большим искушением, перед которым она не могла устоять.

Я была полна решимости сделать это искушение еще более соблазнительным, поэтому осторожно произнесла:

– Мне показалось, что отношения между Элвиной и ее отцом несколько иные, чем обычно бывают в семье.

После небольшой паузы она быстро ответила:

– Вы правы, но, по-видимому, это неизбежно.

Я не проронила ни слова и сидела, затаив дыхание, боясь, как бы она не передумала и не замолчала. Она готова была пооткровенничать со мной и, я чувствовала, собирается поведать мне нечто чрезвычайно важное, что прояснит для меня ситуацию в Маунт Меллине. С некоторых пор история семьи Тре-Меллинов занимала меня все больше и больше, постепенно переплетаясь с моей собственной судьбой.

– Порой я во всем виню себя, – сказала она так, словно никого не было рядом. Взгляд ее голубых глаз устремился куда-то мимо меня. Казалось, она совсем забыла о моем присутствии и мысленно перенеслась на много лет назад. – Вопрос в том, – продолжала она, – насколько нам позволено вмешиваться в жизнь других людей…

Я и сама очень часто задавала себе этот вопрос. Нельзя же отрицать, что я пытаюсь вмешаться в жизни людей, с которыми меня столкнула судьба с тех пор, как я поселилась в Маунт Меллине.

– После помолвки Элис жила здесь со мной, – сказала она. – Тогда все еще можно было изменить. Но я уговорила ее. Видите ли, я считала его лучшим из двух.

Я не совсем понимала, кого она имеет в виду, но боялась спросить, чтобы не спугнуть ее настроения. Вдруг она вспомнит о том, что рассказывает семейные тайны любопытной молодой особе, которая проявляет к ним явно непозволительный интерес?

– Я частенько размышляю, как могла сложиться ее судьба, поступи она тогда по-другому. Вы когда-нибудь играли в такую игру, мисс Лей? Вы когда-нибудь спрашивали себя: если бы в тот момент я… или кто-то другой… поступили бы так, а не иначе, возможно, ваша жизнь или жизнь другого человека устроилась бы совершенно по-другому?

– Да, – ответила я, – все задают себе иногда подобные вопросы. Стало быть, вы думаете, что жизни вашей племянницы Элис и Элвины могли сложиться иначе?

– О да… Для нее – для Элис – больше, чем для кого-либо еще. Она стояла на перепутье: пойдешь в эту сторону, и жизнь будет такая-то, пойдешь в другую, и все будет иначе. Иногда мне становится страшно. Поверни она тогда направо, а не налево… и, возможно, теперь была бы жива. Ведь выйди она замуж за Джеффри, ей не пришлось бы убегать с ним, не так ли?

– Вижу, она доверяла вам свои сердечные тайны.

– Да, это так. Боюсь, я сыграла важную роль в ее судьбе и значительно повлияла на ход дальнейших событий. Вот что тревожит меня. Правильно ли я тогда поступила?

– Уверена, что в ту минуту вы думали, что поступаете правильно, а это единственное, чем мы можем руководствоваться в своих действиях. Вы же очень любили свою племянницу, правда?

– Очень! У меня были только мальчики, а мне так хотелось иметь дочку. Элис в детстве часто играла с моими сыновьями. Трое сыновей и ни одной дочки. Признаюсь, одно время я надеялась, что она выйдет за кого-нибудь из них замуж, хотя ничего хорошего из этого, наверное, все равно бы не вышло. Они же ее кузены. В то время я жила не здесь, а в Пензансе. У родителей Элис там было большое имение. Сейчас оно принадлежит ее мужу – она принесла ему хорошее приданое. Да, брак между кузенами ни к чему бы хорошему не привел. К тому же родители Элис хотели, чтобы она вышла замуж за Тре-Меллина.

– Значит, их брак родители устроили?

– Да. Отец Элис умер, а ее мать – моя сестра – всегда хорошо относилась к Коннану Тре-Меллину… я имею в виду отца. В этой семье на протяжении веков первенца называли Коннаном. Мне кажется, моя сестра не прочь была выйти замуж за отца нынешнего Коннана, но родители распорядились иначе. Поэтому они хотели, чтобы поженились хотя бы их дети. Помолвка состоялась, когда Коннану было двадцать, а Элис – восемнадцать лет. Годом позже планировали сыграть свадьбу.

– По-видимому, этот брак всех устраивал?

– Согласитесь, весьма странно, что такой выгодный брак не принес никому счастья? К тому времени я уже переехала в этот дом, и все решили: будет просто замечательно, если Элис поживет у меня. Маунт Меллин отсюда всего в нескольких часах езды, и молодые люди смогут часто встречаться. Вы, конечно, можете спросить, почему мать Элис не переехала вместе с дочерью в замок? Дело в том, что моя сестра в то время была больна и не перенесла бы утомительного переезда. Так или иначе было решено, что Элис будет жить у меня.

– Я полагаю, мистер Тре-Меллин часто приезжал проведать ее?

– Да. Однако не так часто, как можно было ожидать в подобной ситуации. Я начала сомневаться, действительно ли они так же хорошо подходят друг другу, как их состояния.

– Расскажите мне об Элис, – попросила я старушку. – Какой она была?

– Как бы вам это объяснить. На ум приходит слово легкая. Она была легкая по характеру, легковерная, легкомысленная. Я не хочу сказать, что она была девушкой легкого поведения, а некоторые именно так понимают это слово. Хотя, конечно, после, всего, что произошло… Но кому дано право судить? Видите ли, он приезжал сюда рисовать. Он написал несколько изумительных пейзажей этих мест.

– Кто? Коннан Тре-Меллин?

– Ах, боже ты мой, нет, конечно Джеффри. Джеффри Нэнселлок. Он был довольно известным художником. Разве вы не знали об этом?

– Нет, – ответила я. – Я знаю только то, что они с Элис погибли в июле прошлого года.

– Он часто сюда приезжал, когда она жила у меня. Чаще, чем Коннан. Я начала подумывать о том, не кроется ли здесь что. Между ними явно что-то было. Они уходили вместе гулять, он брал с собой мольберт и краски. Она говорила, что любит наблюдать за тем, как он работает. Она сама хотела стать художницей. Но, конечно, не рисование их занимало…

– Они… любили друг друга?

– Я очень перепугалась, когда она сказала мне, что у нее будет ребенок…

От неожиданности у меня перехватило дыхание. Элвина, подумала я. Неудивительно, что Коннан не мог заставить себя полюбить ее. Теперь понятно, почему его и Селестину так сильно расстроили мои слова о художественном таланте девочки.

– Она призналась мне за два дня до свадьбы. Она спросила: «Что мне делать, тетя Клара? Выйти замуж за Джеффри?»

– Я задала ей встречный вопрос: «А Джеффри хочет, чтобы ты вышла за него?» Она ответила: «Он женится на мне, когда я ему все расскажу, не правда ли?» Теперь-то я знаю, что ей нужно было так и поступить. Но день свадьбы был уже назначен. Элис была богатой наследницей, и я подумала, что Джеффри на это и рассчитывал. Видите ли, Нэнселлоки небогаты, и состояние Элис для них было бы божьим даром. Вот я и подумала… да и любой на моем месте подумал бы то же самое. Кроме того, он не пользовался хорошей репутацией. Были и другие женщины, которых он оставил в том же положении, что и Элис. Я подумала, что она не будет с ним счастлива…

Наступила тишина, а в моей голове все части головоломки соединились в одно целое.

– Я хорошо помню ее в тот день, – продолжила тетя Клара. – Мы были вот в этой самой комнате. Я часто вспоминаю наш разговор. Элис изливала мне свою душу так же, как и я сейчас: весь этот год с самого дня ее смерти меня мучают угрызения совести. Она спросила меня тогда: «Что мне делать, тетя Клара? Помогите мне, скажите, как мне быть?» И я ответила: «Лучшее, что ты можешь сделать, это выйти замуж за Коннана Тре-Меллина. Ты обручена с ним. Ты должна забыть, что у тебя было с Джеффри Нэнселлоком». А она спросила: «Тетя Клара, как же я смогу забыть? У меня будет живое напоминание о случившемся». И вот тогда я совершила ужасный поступок. Я сказала ей: «Ты должна выйти замуж. А твой ребенок родится раньше срока». Она вдруг расхохоталась и никак не могла остановиться. С ней случилась истерика. Бедняжка Элис, она была на грани нервного срыва.

Тетя Клара откинулась в кресле, у нее был такой вид, словно она только что вышла из гипнотического транса. Мне действительно показалось, что все время она видела перед собой не меня, а Элис. Она выглядела несколько испуганной: наверное, боялась, не слишком ли много рассказала мне.

Я сидела молча. Мысленно я представила себе все – пышную свадьбу, смерть матери Элис, которая случилась вскоре, смерть отца Коннана на следующий год. Этот брак состоялся по воле родителей жениха и невесты, а они умерли, так и не успев порадоваться за детей. И Элис осталась с Коннаном – моим Коннаном – и Элвиной, ребенком от другого мужчины, которого пыталась выдать за его дитя. Но безуспешно, это я знала точно.

Он только делал вид, что Элвина его дочь, но никогда в душе не считал ее своей. Элвина всегда чувствовала это. Она так восхищалась им, но подозревала что-то неладное; она страстно желала, чтобы он относился к ней действительно как к своей дочери. Возможно, он просто не был уверен, его ли она дочь или еще кого-то.

Какая драма! Но есть ли смысл в том, чтобы ворошить прошлое? Элис умерла, Элвина и Коннан живы. Не лучше ли им забыть о том, что было раньше? Не умнее ли постараться сделать друг друга счастливее?

– Ах, Боже мой! – воскликнула тетя Клара. – Ну и разболталась же я! Как будто вновь все пережила. Боюсь, что утомила вас, – в ее голосе послышался испуг. – Я слишком разговорилась о том, что для вас, конечно, малоинтересно, мисс Лей. Надеюсь, вы сохраните в тайне все, о чем я вам говорила?

– Можете не сомневаться, – заверила я ее.

– Да, знаю, иначе я и не рассказала бы вам ничего. В любом случае это дело прошлое. Мне стало легче после разговора с вами. По ночам я часто думаю обо всем случившемся. Может быть, ей действительно следовало выйти замуж за Джеффри? Возможно, она тоже так думала, поэтому в конце концов и решила сбежать с ним. Как подумаю, что они погибли вместе на том поезде! Вам не кажется, что эта кара Господня?

– Нет, – ответила я довольно резко. – Во время той катастрофы погибло много людей. Не все же они убегали с любовниками от своих мужей.

Она засмеялась.

– Вы совершенно правы! Я знала, что вы здравомыслящая женщина. Значит вы не думаете, что я во всем виновата? Иногда мне кажется, убеди я ее в тот день не выходить замуж за Коннана, она бы послушалась. Меня пугает, что именно я определила ее судьбу.

– Вы не должны винить себя, – ответила я ей. – Вы же хотели сделать как лучше. Что же касается судьбы, уверена, свою судьбу каждый определяет сам.

– Вы так утешили меня, мисс Лей. Останьтесь, чтобы выпить со мной чаю, хорошо?

– Вы очень добры, но думаю, мне лучше вернуться назад до темноты.

– Да, конечно, вы правы.

– В это время года темнеет так рано.

– Тогда я не буду вас дольше задерживать. Мисс Лей, когда Элвина поправится, вы привезете ее навестить меня?

– Обязательно.

– А если вам самой захочется приехать до того, как она…

– Конечно приеду. Мне у вас было очень приятно и интересно.

В ее глазах снова промелькнул страх.

– Вы не забудете сохранить все в тайне?

Я успокоила ее. Для этой пожилой дамы нет ничего более приятного в жизни, чем душевно поболтать с кем-нибудь, поделиться каким-либо секретом. Ну что ж, у всех нас есть свои маленькие слабости. В этом нет ничего предосудительного.

Тетя Клара вышла проводить меня и помахала рукой на прощанье.

– Я так рада, что вы заехали, – в который уже раз повторила она. – И не забудьте. – Она приложила палец к губам, но глаза ее лукаво блестели.

Я тоже приложила палец к губам и, еще раз помахав, поехала назад.

Всю дорогу в Маунт Меллин я пребывала в задумчивости. В этот день мне открылось многое.

Я уже почти добралась до деревни Меллин, когда меня вдруг осенило, что Джилли – сводная сестра Элвины. Я тут же вспомнила рисунки, на которых Элвина изобразила себя и Джилли. Значит, Элвина знает? Или только догадывается? Может быть, она старается убедить себя в том, что Джеффри Нэнселлок не был ее отцом? А может быть, ее страстное желание добиться одобрения Коннана объясняется именно тем, что она хочет, чтобы он признал ее своей дочерью?

Мне хотелось помочь им найти выход из той трагической и запутанной ситуации, в которой они оказались из-за неосторожности Элис.

Я должна помочь им, сказала я себе. И постараюсь помочь. Но затем я вспомнила о Коннане и леди Треслин, и меня вновь охватило отчаяние. Какие нелепые и невозможные мысли приходят мне в голову, а я, вместо того, чтобы гнать их прочь, потакаю им! Разве могу я – простая гувернантка – показать Коннану дорогу к счастью?

Приближалось Рождество, а вместе с ним радость и веселье, которые я так хорошо помню еще с детских лет, когда был жив мой отец – сельский священник.

Китти и Дейзи о чем-то шептались все время, а миссис Полгрей жаловалась, что они сведут ее с ума, потому что работать они толком не работали, а если и делали что, то очень небрежно. Сама миссис Полгрей ходила по дому и причитала: «Теперь уж не то, что раньше…» И хотя при этом она печально качала головой, в ней тоже угадывалось нетерпение.

Погода стояла теплая. Пахло весной. Гуляя в лесу, я заметила, что зацвели примулы.

– Эка невидаль, примулы в декабре, – сказал Тэпперти. – В Корнуэл весна приходит рано.

Я занялась рождественскими подарками и составила для себя небольшой список. Нужно было обязательно послать что-нибудь в подарок Филлиде, ее семье и тете Аделаиде. Но, признаюсь, меня больше волновали обитатели Маунт Меллина. Деньги на подарки у меня были: на себя я тратила очень мало, и у меня сохранилось нетронутым почти все жалованье, которое я получала с того момента, как поступила на службу в Маунт Меллин.

Подарки я покупала в Плимуте. Для Филлиды и ее семьи – книги, а для тети Аделаиды – шарф. В тот же день я их отправила им почтой. Долгое время я выбирала, что подарить Элвине, миссис Полгрей и остальным. Наконец, решила. Дейзи и Китти получат по платку: одна – красный, другая – зеленый, которые должны им понравиться. Джилли я тоже решила подарить платок, только голубого цвета, в тон глаз. Для миссис Полгрей я купила бутылку виски – этому подарку она обрадуется больше, чем какому-либо другому; а в подарок Элвине я выбрала набор носовых платков разных цветов с вышитой буквой «Э».

Своими покупками я была довольна, и подобно Китти и Дейзи испытывала сильное волнение в предвкушении праздника. Погода все еще стояла теплая. Накануне Рождества я помогала миссис Полгрей и сестрам Тэпперти украшать большую залу и некоторые комнаты плющом, остролистом, ветвями самшита и лавра, которые за день до праздника мужчины принесли из лесу. Мне показали, как украшать листьями колонны в зале, а Китти и Дейзи с удовольствием научили меня делать рождественские кусты – они были несколько шокированы моим полным невежеством в данном вопросе. Но я никогда раньше не слышала про рождественские кусты! Оказывается, берут два деревянных обруча, вставляют друг в друга и делают шаровидный каркас, который украшают листьями и ветками вечнозеленых растений и утесником. Затем к веткам прикрепляют яблоки и апельсины. Надо признаться, что в итоге получается нечто весьма симпатичное. Такие зеленые шары потом подвешивают в оконные проемы.

Для каминов заготовили большущие бревна. В доме то и дело звучал смех: зал для прислуги решили украсить точно так же, как и парадную залу Маунт Меллина.

– Мы здесь устраиваем свой бал, наравне с господами, – сказала мне Дейзи, а я подумала: на какой из двух мне суждено пойти? Наверное ни на тот и ни на другой: гувернантка не принадлежит ни одному, ни другому миру. Ее положение где-то посередине.

– Бог ты мой! – воскликнула Дейзи. – Я жду не дождусь этого дня. В прошлом году Рождество, можно сказать, не справляли… как же иначе, когда в доме траур. Хотя мы здесь в зале для слуг неплохо повеселились. Было что выпить: пиво, мед и джин из терна по рецепту миссис Полгрей; было что поесть – баранина, говядина и, помнится, еще был свиной холодец. Без холодца в здешних краях ни один праздник не обходится. Не верите? Спросите отца.

Весь день накануне Рождества из кухни доносились соблазнительные запахи. Тэпперти, Билли Тригай и другие конюхи пришли постоять у двери кухни, наслаждаясь запахом свежей выпечки. Миссис Тэпперти тоже весь день помогала на кухне. А миссис Полгрей, обычно такую спокойную и преисполненную собственного достоинства, было просто невозможно узнать. С раскрасневшимся от жара лицом она хлопотала на кухне, что-то без конца помешивая и напевая себе под нос. Больше всего меня поразило, что она разговаривает вслух с пирогами, у которых были очень странные названия – скоб, лэмми, магтети.

Меня тоже попросили помочь.

– Следите внимательно за этой кастрюлей, мисс, и как только она закипит, тут же скажите мне.

От волнения у миссис Полгрей снова стал заметен местный акцент, который усиливался по мере того, как росло всеобщее возбуждение, и скоро я почти уже ни слова не понимала, о чем говорили на кухне в тот день перед Рождеством.

С блаженной улыбкой я наблюдала, как из духовки вынимают очередную партию пирожков – румяных, покрытых золотой корочкой, пахнущих мясом и луковой начинкой. Вдруг дверь распахнулась, и вбежала Китти с криком:

– Мэм, коляды пришли!

– Так веди их сюда, дуреха, – воскликнула миссис Полгрей, забыв от волнения про все свое достоинство и вытирая рукой вспотевший лоб. – Чего ты еще ждешь? Ты что, не знаешь, что это дурная примета – заставлять кого-то ждать?

Я прошла за Китти в залу, где собралась группа деревенских детей и подростков. Когда мы пришли, они уже пели. Они спели «Семь Радостей Марии», «Плющ и Остролист», «Двенадцать дней Рождества», «Первый день Нового года», а мы все с удовольствием им подпевали.

Наконец, коляды запели песню, которая по традиции завершала выступление, и миссис Полгрей подала знак Дейзи и Китти. Те сразу же поспешили на кухню за угощением для веселой компании. Певцов угостили медом, вином из черники и бузины, пирогами с мясом и рыбой. Все остались очень довольны.

Закончив пить и есть, дети подали миссис Полгрей большую деревянную миску, украшенную красными лентами и веточками утесника, в которую та величественно опустила несколько монет.

После их ухода Дейзи спросила:

– Вот и отколядовали. Что будем делать теперь?

Я спросила ее, что значит «колядовать», и Дейзи снова пришла в восторг от моего невежества.

– Бег ты мой, оказывается, мисс, вы не все на свете знаете. Колядовать значит приходить под Рождество за пирогами, вином и другим угощеньем, что же еще?

Я еще очень многого не знала об обычаях и традициях корнуэльцев, но мне нравилось, как они справляют Рождество.

– Ах, мисс, я совсем забыла сказать, – воскликнула Дейзи. – Вам посылка пришла. Я отнесла ее к вам в комнату перед тем, как коляды пришли, и забыла про нее. – Она страшно удивилась, что я тут же не поспешила к себе. – Посылка, мисс! Разве вы не хотите узнать, что в ней? Во-от такая большая коробка.

Мне казалось, что я вижу чудесный сон: хотелось остаться здесь навсегда, выучить все обычаи этого края, который я с удовольствием бы назвала своим домом.

Усилием воли я стряхнула с себя наваждение. Ты хочешь, чтобы сказка с волшебным концом стала явью, строго сказала я себе. Хочешь стать хозяйкой замка Маунт Меллин. Признайся, ведь так?…

Я поднялась в свою комнату и увидела посылку. Ее прислала Филлида. Развернув оберточную бумагу, я достала шаль из черного шелка, расшитую изумрудной и янтарной нитью, и янтарный гребень в испанском стиле. Воткнув гребень в волосы и накинув на плечи шаль, я подошла к зеркалу и… не узнала себя. Я скорее походила на экзотическую испанскую танцовщицу, чем на обыкновенную английскую гувернантку.

В посылке еще что-то было. Быстро развернув второй сверток, я обнаружила там платье – платье Филлиды, которым я всегда восхищалась. Оно было из зеленого шелка того же оттенка, что и вышивка на шали. Из свертка выпало письмо.

Дорогая Марти!

Как тебе нравится жизнь гувернантки? Судя по твоему последнему письму, ты чем-то сильно заинтригована. Похоже, твоя Элвина – настоящий чертенок. Готова поклясться, она ужасно избалована. Как они к тебе относятся? Надеюсь, хорошо? Мне показалось, что с этим дела обстоят как раз неплохо. Кстати, что происходит с тобой? Ты когда-то писала такие забавные письма, но с тех пор как живешь в этом месте, ты изменилась и не хочешь откровенничать как бывало. Ты или влюбилась или ужасно ненавидишь этот дом. Ответь, пожалуйста.

Шаль и гребень – мои подарки к Рождеству. Надеюсь, они тебе понравятся, потому что я очень долго выбирала, что тебе подарить. Они не слишком легкомысленны? Или ты предпочла бы вместо этого комплект шерстяного белья и какую-нибудь книгу воспитательного содержания? Но тетя Аделаида упомянула, что белье для тебя она уже купила и даже отослала. Твои письма определенно написаны «гувернантским» слогом. Сплошные эмоции, моя дорогая Марти, слова, слова, но мало смысла. Интересно, пригласят ли тебя на рождественский обед к семейному столу или же ты займешь почетное место в зале для слуг? Уверена, что первое. Они не могут не пригласить тебя. В конце концов, это Рождество. Ты будешь обедать вместе со всей семьей, даже если это будет один из тех случаев, когда кто-то не приходит и говорят: «Пошлите за гувернанткой. Не можем же мы садиться за стол, когда нас тринадцать!» И тут моя Марти спускается к столу в моем старом платье, но в новой шали и с гребнем в волосах, и в нее влюбляется какой-нибудь богач, и они счастливо живут до конца дней своих.

Но шутки в сторону, Марти. Я подумала, что тебе действительно нужен праздничный наряд, поэтому дарю тебе свое зеленое платье. И не думай, что это обноски. Я очень люблю это платье и решила его тебе подарить не потому, что оно мне надоело, а потому что оно всегда шло тебе больше, чем мне.

Я хочу непременно узнать, как ты проводишь праздники. И, дорогая моя сестра, когда ты будешь четырнадцатой сидеть за столом, не пронзай холодным взглядом и не пугай умными речами поклонников, которые у тебя наверняка немедленно появятся. Будь милой и ласковой девушкой, очаровательной леди. Карты говорят, тебя ждут любовь и богатство.

Счастливого тебе Рождества, дорогая Марти, и, пожалуйста, напиши мне как можно скорее и расскажи обо всем, что с тобой происходит.

Уильям и дети шлют тебе горячий привет и свою любовь. Я тоже.

Филлида.

У меня стало тепло на душе. Это письмо было связующей ниточкой с домом. Дорогая Филлида! Значит она часто вспоминает обо мне. Ее шаль и гребень мне очень нравятся, хотя и не совсем соответствуют моему скромному положению. И как мило с ее стороны прислать это платье!

Неожиданно я вздрогнула. Меня напугал чей-то возглас. Быстро обернувшись, я увидела Элвину, стоявшую на пороге классной.

– Мисс! – воскликнула она. – Так это вы, мисс!

– Конечно. Кто же еще!

Она ничего не сказала в ответ, но я догадалась.

– Я никогда не видела вас такой, мисс.

– Ты никогда не видела меня в шали с гребнем?

– Вы… очень хорошенькая.

– Спасибо, Элвина.

Заметно было, что она потрясена. Я знала, за кого она меня приняла.

Я была одного роста с Элис, и хотя та была стройнее меня, шаль скрывала различие.

Тот рождественский день навсегда останется в моей памяти.

Утром меня разбудили звуки веселья. Под окном смеялись и переговаривались слуги.

Я открыла глаза и подумала: Рождество! А потом: мое первое Рождество в Маунт Меллине.

Вполне возможно, сказала я себе, испугавшись нахлынувших на меня противоречивых чувств, это твое первое и последнее Рождество здесь. Целый год отделяет нынешнее Рождество от следующего. Кто может знать заранее, что случится за это время?

Мне принесли воды для умывания, и я встала. Дейзи не могла задержаться ни на минуту, она вся сияла от возбуждения.

– Я опаздываю, мисс, еще так много нужно сделать! Вам тоже лучше поторопиться, а то вы не услышите, как будут петь здравицу. Певчие придут рано, уж в этом не сомневайтесь. Они знают, что семья с утра едет в церковь, поэтому не опоздают.

Вопросы задавать было некогда, я быстро умылась, оделась и достала приготовленные подарки. Подарок Элвине я еще накануне вечером положила у изголовья ее кровати.

Я подошла к окну. Воздух был наполнен ароматами трав и цветов, к которым примешивался сильный запах специй. Я стояла, глубоко вдыхая этот воздух, прислушиваясь к ритмичному шуму прибоя. Сегодня голоса молчали, а волны мирно шелестели о гальку. Было рождественское утро, и про все беды и заботы можно временно забыть.

Ко мне в комнату зашла Элвина. В руках она держала свои вышитые носовые платки. Немного смущенно она произнесла:

– Спасибо, мисс. Счастливого вам Рождества!

Я обняла и поцеловала ее, и, хотя мой жест немного удивил Элвину, она тоже робко поцеловала меня.

Мне в подарок она купила серебряную брошь в виде кнута, настолько похожую на ту, которую я подарила ей, что на мгновение мне показалось, она возвращает мой подарок.

– Я купила ее у мистера Пастерна, – сказала она. – Почти такая же, как моя, но и не совсем такая, чтобы мы их не перепутали. У вашего кнута на ручке маленький желобок. Теперь у каждой из нас такая брошь, и мы можем надевать их всякий раз, когда поедем кататься.

Я была счастлива. Она еще не садилась в седло после того, как сломала ногу, и этим подарком ясно дала понять, что готова продолжить наши верховые прогулки.

– Никакой другой подарок не доставил бы мне больше радости, – сказала я ей.

Элвина была довольна, но ответила несколько небрежно:

– Я рада, что вам понравился мой подарок, – и вышла.

Это будет чудесный день, сказала я себе. Это Рождество!

Мои подарки имели большой успех. У миссис Полгрей при виде виски заблестели глаза, а Джилли пришла в полный восторг от своего платка. Она не сводила с него изумленных глаз и время от времени проводила по шелку рукой. По-видимому, у бедняжки никогда в жизни не было ничего подобного. Дейзи и Китти тоже остались довольны подарками, и мне было радостно сознавать, что я сделала правильный выбор.

Миссис Полгрей подарила мне набор салфеток и, смущенно улыбаясь, сказала:

– Это для вашего приданого, моя дорогая.

Я шутливо ответила, что немедленно начну его собирать, и нам обеим стало очень весело. Она предложила выпить по чашечке чаю с капелькой подаренного мной виски, но на это уже не оставалось времени.

– Бог мой! Как подумаю, сколько еще дел надо сегодня переделать!

Из залы послышались музыка и пение – это певчие запели традиционную здравицу хозяевам замка.

Хозяин с Хозяйкой – в вашу честь мы поем,

Пусть радость придет с нашей песней в ваш дом.

Все слуги столпились в зале, и когда появился Коннан, песня зазвучала еще громче. Один из поющих держал в руках деревянную миску, в которую со звоном полетели монеты. Каждый куплет этой незатейливой песни начинался с одних и тех же слов – «Хозяин с Хозяйкой…»

Два года назад, подумала я, рядом с ним стояла Элис. Помнит ли он об этом? По лицу трудно сказать. Коннан допел здравицу вместе со всеми и велел, чтобы певцов на дорогу угостили брагой, медом, пирогами, имбирными пряниками, которые уже заранее были приготовлены для этого случая.

Он подошел ко мне.

– Итак, мисс Лей, – произнес он, глядя на меня. Певцы в это время запели новую песню, и другие не могли услышать его слова. – Что вы думаете о корнуэльском Рождестве?

– Очень интересно.

– Вы еще и половины не видели.

– Надеюсь, что так. День ведь только начался.

– Вам следует отдохнуть после обеда.

– Почему?

– Потому что вечером будет бал.

– Но я…

– Естественно вы будете справлять Рождество вместе с нами. С кем же еще? С Полгреями? Или с четой Тэпперти?

– Я не знаю. Я думала, где-то посередине между залой для гостей и залой для слуг.

– Вам не по душе мое приглашение?

– Не уверена в том, что это правильно.

– Да полноте вам, сегодня же Рождество. Правильно или не правильно, забудьте об этом. Просто приходите. Кстати, я вам еще не пожелал счастливого Рождества. У меня есть кое-что для вас… маленький подарок. Знак моей благодарности, если хотите. Вы были очень добры к Элвине после всего, что с ней случилось. И до того, конечно, я в этом нисколько не сомневаюсь, но окончательно я убедился только после…

– Я всего лишь выполняю свои обязанности… свой долг…

– Вы всегда его будете исполнять. Я это знаю. Скажем, я просто хочу сделать вам подарок на Рождество.

Он вложил в мою ладонь какой-то маленький предмет, и в ту минуту я почувствовала такую радость, что боюсь, это отразилось на моем лице, и он с легкостью угадал мои чувства.

– Вы очень добры ко мне, – начала было я. – Я не думала…

Он улыбнулся и отошел. Я заметила, что Тэпперти не спускает с нас глаз. Интересно, заметил ли он, что Коннан мне что-то подарил?

Чувства переполняли меня. Мне нужно было побыть одной. Маленькая коробочка в руке настоятельно требовала, чтобы ее открыли, но сделать это здесь, внизу, я не могла.

Незаметно выскользнув из залы, я бегом бросилась к себе.

Это был маленький футляр из синего плюша, в каких обычно хранят украшения.

Я открыла его. Внутри на бледно-розовом атласе лежала брошь в форме подковы, усыпанная, в том не было ни малейшего сомнения, бриллиантами.

Я смотрела на нее в полном смятении. Я не могу принять такой ценный подарок. Я, конечно, должна вернуть его.

Вынув брошь, я поднесла ее к окну, чтобы получше рассмотреть. На свету камни переливались красными и зелеными огнями. Она, наверное, стоит очень больших денег. У меня никогда не было бриллиантов, но я без труда догадалась, что это прекрасные камни.

Зачем он это сделал? Я была бы так счастлива, если бы это действительно был небольшой скромный подарок. Мне хотелось броситься на кровать и зарыдать во весь голос. Тут я услышала, что в классную кто-то вошел.

– Мисс, пора ехать в церковь, – это была Элвина. – Идемте, мисс. Уже подали карету.

Я быстро положила брошь обратно в футляр и едва успела надеть капор и пелерину, как Элвина зашла в мою комнату.

Возможность поговорить с Коннаном представилась после возвращения из церкви. Я увидела, что он направился в сторону конюшен, и окликнула его.

Он остановился и, оглянувшись через плечо, улыбнулся мне.

– Мистер Тре-Меллин, вы очень добры, – сказала я, подбежав к нему, – но это слишком ценный подарок. Я не могу его принять.

Склонив голову набок, он насмешливо смотрел на меня. Мне был хорошо знаком этот взгляд.

– Моя дорогая мисс Лей, – легко ответил он. – Боюсь, что я очень невежественный человек. Я понятия не имею о том, насколько ценным должен быть подарок, чтобы его согласились принять.

Сильно покраснев, я пролепетала:

– Это очень дорогое украшение.

– Подкова, как известно, приносит счастье. Я подумал, что этот подарок прекрасно соответствует случаю и вашему характеру. Вы ведь знаете толк в лошадях, не так ли?

– Но я никогда не смогу надеть такое ценное украшение, мне некуда в нем выйти.

– Я думал, вы могли бы быть в нем сегодня вечером на балу.

На мгновение я вообразила, как буду танцевать с ним. Мое бальное платье ничуть не хуже туалетов других дам, и на его зеленом фоне будет сверкать и переливаться драгоценная бриллиантовая брошь. Драгоценная потому, что ее подарил мне он.

– Я чувствую, что не имею права…

– Ах, вот оно что, – негромко произнес он. – Я начинаю понимать. Вам кажется, что в свой подарок я вкладываю тот же смысл, что и мистер Нэнселлок, когда он предлагал вам Джесинту.

– Так… значит… – с запинкой спросила я, – вы знаете об этом?

– Я знаю практически все, что здесь происходит, мисс Лей. Вы вернули лошадь. Очень похвально, другого я от вас и не ожидал. Но брошь вам преподнесена совершенно из иных побуждений. Вы добры к Элвине. Не только как гувернантка, но как женщина. Вы ведь понимаете, что я имею в виду? Заботиться о ребенке означает не только учить его писать и считать. Вы дали ей неизмеримо больше. Брошь когда-то принадлежала матери Элвины. Смотрите на мой подарок как на знак признательности от нас обоих, мисс Лей. Надеюсь, теперь мы уладили этот вопрос?

Некоторое время я молчала, затем сказала:

– Да… это, конечно, меняет дело. Я принимаю брошь. Большое спасибо, мистер Тре-Меллин.

Он улыбнулся мне. Я не поняла его улыбки. Мне показалось, она таила в себе слишком многое. Я боялась даже пытаться понять ее значение.

– Спасибо, – снова прошептала я и торопливо направилась назад к дому.

Поднявшись к себе, я вынула брошь и приколола ее к платью. Мое простенькое лиловое хлопчатое платье немедленно приобрело новый вид. Я надену сегодня вечером бриллианты. Я пойду на бал в платье Филлиды и в новой шали и с гребнем в волосах, а на моей груди будут сверкать бриллианты Элис! В этот странный рождественский день я неожиданно получила от нее подарок.

В середине дня мы с Коннаном и Элвиной пообедали в малой столовой. На обед подали индейку и сливовый пудинг. Прислуживали Дейзи и Китти, которые время от времени бросали в мою сторону многозначительные взгляды. Как объяснил мне Коннан, на Рождество не принято обедать в одиночестве.

– Боюсь, мисс Лей, мы поступили с вами не лучшим образом. Мне следовало бы дать вам возможность провести Рождество в кругу семьи. Почему вы не напомнили мне об этом?

– Мне казалось, что я еще слишком недолго у вас прослужила, чтобы просить об отпуске, – ответила я. – Кроме того…

– Вы сочли, что после несчастного случая с Элвиной вам следует остаться, – вполголоса закончил он мою фразу. – Вы так внимательны.

Мы оживленно беседовали о рождественских обычаях, Коннан рассказывал о том, как праздник проходил раньше. Он вспомнил случай, когда певчие пришли слишком поздно – после того как семья уже уехала в церковь, – и им пришлось дожидаться их возвращения, чтобы пропеть свою здравицу.

Я представила на своем месте Элис. Интересно, о чем они с Коннаном говорили? Вспоминает ли он ее, глядя на меня?

Ведь я сижу за этим столом только по случаю Рождества. Праздник закончится, и все опять будет по-старому. Нет, не буду об этом думать. Сегодня я приглашена на бал, и, – о чудо! – у меня есть бальное платье, янтарный гребень и бриллиантовая брошь. Сегодня мой день, и никто не посмеет взглянуть на меня так, как когда-то в ту ночь в солярии.

По совету Коннана я попыталась отдохнуть после обеда, чтобы хватило сил до утра. Ведь бал закончится никак не раньше. Странно, но я заснула и, хотя спала легко, видела сны. Как всегда в этом замке, мне снилась Элис. Вот она пришла на бал – легкий призрак, видный только мне. Я танцую с Коннаном, а она шепчет мне на ухо:

– Именно так я и хочу, Марти. Пусть так и будет. Мне приятно видеть тебя сидящей в моем кресле в столовой. Я счастлива, что ты танцуешь с Коннаном и твоя рука в его руке. Твоя… Марти… именно твоя… ничья другая…

Это был приятный сон. Мне не хотелось просыпаться, так хорошо было в том нереальном мире, где призраки встают из могил, чтобы сказать, что их желания совпадают с сокровенными мечтами живых.

В пять часов Дейзи принесла мне чашку чая.

– Это миссис Полгрей распорядилась, – сказала она. – А я вам еще и пирога принесла. Пирог с изюмом, по специальному рецепту миссис Полгрей. Если захотите еще, скажите, я мигом принесу.

– Спасибо. Этого вполне достаточно.

– Будете к балу готовиться? Да, мисс?

– По-моему еще рано…

– Я вам в шесть воды принесу, мисс. Вы успеете одеться. Гости начнут к восьми приезжать. Не забудьте – холодный ужин подадут только в девять, так что раньше перекусить не удастся. Может принести вам еще пирога, а?

Но у меня от волнения кусок не лез в горло, и я отказалась.

– Дело ваше, мисс.

Она на секунду задержалась у двери и еще раз искоса взглянула на меня. Взгляд ее мне показался оценивающим, заинтересованным.

Представляю, что за беседы идут сейчас на половине прислуги, где тон задает Тэпперти. Наверняка они рассуждают, не начались ли уже, а если нет, то когда начнутся новые отношения между хозяином и гувернанткой.

Я надела присланное Филлидой зеленое шелковое платье с плотно облегающим корсажем, низким вырезом и широкой юбкой. Прическа была тоже новая: волосы уложены высоко на голове и украшены гребнем. Брошь я приколола на корсаж.

Какое счастье, что сегодня я ничем не буду отличаться от гостей. И никто не догадается, что я гувернантка.

Я спустилась в залу, когда она уже была полна, чтобы не выделяться. Не успела я там появиться, как ко мне тут же подошел Питер.

– Вы ослепительны, – приветствовал он меня.

– Спасибо. Надеюсь, ваше зрение не пострадало.

– О нет! Меня трудно сразить: я всегда знал, как хороши вы можете быть.

– Вы мастер говорить комплименты.

– Вам я говорю только то, что думаю. Но сегодня я забыл сказать: «Счастливого Рождества».

– Спасибо. И вам того же.

– Насколько оно будет счастливым зависит от нас обоих. А я не приготовил вам подарка.

– Почему вы должны делать мне подарки!

– Потому что сегодня Рождество, и в этот день между друзьями принято обмениваться подарками.

– Но не…

– Умоляю вас… ни слова о гувернантках. Настанет день, и я подарю-таки вам Джесинту. Смотрите, Коннан собирается открывать бал. Вы позволите пригласить вас?

– Благодарю вас, с удовольствием.

– Вы ведь знаете, бал открывается традиционным старинным танцем?

– Но я не умею его танцевать.

– Он очень легкий, я вам покажу, – и он напел мелодию. – Разве вы его никогда не видели?

– Видела, через потайное окно в солярии.

– Ах, во время последнего бала! Мы ведь тогда танцевали с вами, но Коннан помешал нам, не так ли?

– Все это было довольно неприлично.

– Да, не правда ли? Особенно для нашей гувернантки. Право же, она меня очень удивила.

Заиграла музыка, и в центр залы, взяв под руку Селестину, вышел Коннан. К своему ужасу я поняла, что нам с Питером предстоит открывать бал вместе с ними, исполнив несколько первых фигур. Я попыталась было ускользнуть, но Питер крепко держал меня за руку.

Коннан не выразил удивления, увидев нас, чего нельзя было сказать о Селестине. Я прекрасно представила ход ее мыслей: конечно, на Рождество можно и гувернантку пригласить на танец, но следует ли ей сразу же вести себя так, будто она забыла о своем положении?

Однако Селестина была слишком добрым человеком, чтобы тут же не скрыть своих чувств и не приветствовать меня теплой улыбкой.

– Мне не следует быть здесь, – сказала я. – Я совсем не знаю этого танца. Я не представляла…

– Смотрите на нас, – прервал меня Коннан.

– Мы будем делать все так же, как и вы, – откликнулся Питер.

Через несколько секунд к нам присоединились остальные гости. В «Фэрри» мы прошли всю залу.

– У вас превосходно получается, – заметил с улыбкой Коннан, когда в танце мы поменялись партнерами.

– Вы скоро станете совсем как коренная корнуэлка, – добавила Селестина.

– А почему бы и нет? – воскликнул Питер. – Разве корнуэльцы – не соль земли?

– Я не уверена, что мисс Лей тоже так думает, – ответила Селестина.

– Традиции Корнуэла вызывают у меня большой интерес, – сказала я.

– Надеюсь, что и жители тоже, – лукаво шепнул мне Питер.

Танец продолжался. Он действительно оказался легким, и я скоро знала все фигуры. Когда музыка смолкла, я услышала, как рядом кто-то спросил:

– А кто эта интересная молодая женщина, которая танцевала с Питером Нэнселлоком? Она поразительно хороша собой, не правда ли?

Как бы мне не хотелось, чтобы в ответ раздалось что-то вроде:

– Это гувернантка.

Но вместо этого прозвучало:

– Понятия не имею, но она действительно… очень хороша.

Я была на седьмом небе от счастья. Каждая минута этого вечера навсегда останется в моей памяти, и не только потому, что меня на него пригласили, но и потому, что я пользовалась успехом. Меня приглашали наперебой, и даже когда я наконец призналась, что я всего лишь гувернантка, внимание ко мне не ослабело. За мной ухаживали так, как ухаживают за красивыми женщинами. Что произошло, думала я. Почему все изменилось? Может быть, я сама стала другой? Ведь на тех балах, куда вывозила меня тетя Аделаида, я не пользовалась успехом. В противном случае я никогда не оказалась бы в Корнуэле.

И вдруг я догадалась, что произошло. Дело было не в зеленом платье, не в янтарном гребне и даже не в бриллиантовой броши. Просто я была влюблена, а ничто не украшает так, как любовь. Ну и пусть моя любовь смешна и безнадежна. Я чувствовала себя, как попавшая на бал Золушка: не верила до конца своему счастью, но была полна решимости насладиться каждым мгновением этого чуда, пока оно длится.

Во время танцев случилось одно странное происшествие. Моим партнером оказался сэр Томас Треслин – очень учтивый пожилой джентльмен. Он устал танцевать, и я предложила ему присесть и немного отдохнуть. Сэр Томас был мне очень признателен. Признаюсь, он мне понравился, хотя, наверное, в ту ночь мне нравились все без исключения.

– Я становлюсь староват для танцев, мисс… э-э… – сказал он.

– Лей, – подсказала я, – мисс Лей. Я служу здесь гувернанткой, сэр Томас.

– Да-да. Я хотел поблагодарить вас, мисс Лей. Тронут, очень тронут вашей заботой обо мне. Ведь вам, наверное, хочется танцевать?

– Я с удовольствием сама немного отдохну.

– Вы не только красивы, но и очень добры.

Вспомнив инструкции Филлиды, я приняла эти комплименты спокойно и непринужденно, как будто ничего более естественного и быть не может. Сэр Томас был не прочь поговорить.

– Моя жена просто обожает танцы. У нее очень живой и веселый характер.

– Она настоящая красавица, – отметила я.

Я заметила ее сразу же, когда вошла в залу. На ней было изумительное платье из бледно-лилового шифона на зеленом чехле. Вся она так и искрилась бриллиантами. Сочетание лилового и зеленого производило впечатление изысканности, и я подумала, не кажется ли мой собственный наряд ярко изумрудного цвета вульгарным по сравнению с ее туалетом. Как всегда и везде, редкостная красота выделяла ее на общем фоне.

Он кивнул, как мне показалось, немного печально.

Мы сидели и непринужденно беседовали. Оглядывая залу, я в какой-то момент подняла глаза, и мое внимание привлекло потайное окно высоко под потолком. Звездообразное отверстие было искусно замаскировано фреской, так что его практически невозможно было заметить. В отверстие окна кто-то наблюдал за происходящим в зале, но было слишком далеко, чтобы разобрать черты лица.

Конечно, Элвина, мелькнула у меня мысль. Разве она не говорила мне, что всегда, когда в доме бал, наблюдает за гостями через потайное окно? Однако почти немедленно я заметила ее среди танцующих и вздрогнула. Я совсем забыла, что сегодня Рождество – особый день, когда на балу позволено присутствовать не только гувернанткам, но и их воспитанницам.

На Элвине было прелестное платьице из белого муслина с широким голубым кушаком, а к корсажу приколот серебряный кнут. Но все это прошло как бы мимо моего сознания. Я снова быстро взглянула вверх: из потайного окна на меня смотрело неясное, неузнаваемое на таком расстоянии лицо…

Ужин был накрыт в большой столовой и пуншевой. Столы ломились от яств, и гости сами выбирали все, что хотели. По традиции на Рождество у прислуги был свой бал, и теперь гости, которым никогда не приходилось самим себя обслуживать, проделывали это с большим удовольствием. В такой традиции тоже была частица праздника.

Чего только не было на этих столах: всевозможные пироги, но не большие – такие едят только слуги на кухне, – а маленькие и изящные; различными способами приготовленные цыплята, рыба, мясо; отдельно стояла огромная ваза с горячим пуншем, еще одна – с глинтвейном, а кроме того медовое вино, виски, джин.

Питер Нэнселлок, с которым мы танцевали последний танец перед ужином, провел меня в пуншевую. Там уже были сэр Томас Треслин с Селестиной, и мы подошли к их столику.

– Сидите, пожалуйста, – сказал Питер, обращаясь ко всем нам, – я о вас позабочусь.

– Позвольте мне помочь вам, – предложила я.

– Нет, не позволю! – весело отозвался он. – Садитесь здесь, рядом с Селестой. – И наклонившись ко мне, он лукаво шепнул: – Сегодня вы не гувернантка, а леди, как и все здесь. Не забывайте об этом, тогда никому и в голову не придет это вспомнить.

Но я вовсе не собиралась позволить ему за мной ухаживать и подошла вместе с ним к буфету.

– О гордыня! – вполголоса заметил он, беря меня под руку. – Не она ли погубила целый сонм ангелов?

– Не уверена. По-моему, там все дело было в честолюбии.

– Готов поклясться, что вы и им не обделены. Но не будем больше об этом. Чем вас угостить? Не исключено, что вы правильно поступили, решив пойти со мной. Наши корнуэльские блюда иногда кажутся странными иностранцам из-за реки Тамар, вроде вас.

Не переставая болтать, он начал усердно нагружать один из стоящих поблизости подносов.

– Какой вам положить пирог? Здесь я вижу есть пирог с гусиными потрохами, с начинкой из голубятины, из баранины с луком, с телятиной… а вот еще и просто с курицей. Лично я посоветовал бы вам попробовать голубиный. Представьте себе: слоеная начинка из яблок, бекона, лука, баранины и молодых голубей. Очень вкусно и типично по-корнуэльски.

– С удовольствием попробую, – сказала я.

– Мисс Лей, – продолжил он, – Марта… вам говорили когда-нибудь, что у вас янтарные глаза?

– Да.

– А то что вы настоящая красавица?

– Нет.

– Какой непростительный недосмотр! Но мы его немедленно исправим.

Я весело рассмеялась, и в этот момент в комнате появился Коннан под руку с леди Треслин. Она села рядом с Селестиной, а Коннан подошел к нам.

– Я рассказываю мисс Лей о наших национальных корнуэльских блюдах. Кон, представь себе, она не знает, что такое «красотка». Правда странно? Сама красавица, а что такое «красотка» не знает!

У Коннана был веселый и возбужденный вид, он улыбался. Наши взгляды встретились, и мне стало тепло от выражения его глаз.

– «Красотка», мисс Лей, – сказал он, – это сардинка в масле с лимоном.

Он положил на наши тарелки по рыбке и пояснил:

– Так корнуэльцы переделали на свой лад испанское кушанье из копченой рыбы. У нас считается, что корнуэльская «красотка» – блюдо, достойное испанского гранда.

– Своего рода напоминание, – вмешался Питер, – о тех временах, когда испанцы совершали набеги на наше побережье и проявляли большой интерес к красоткам иного рода.

К нам подошла Элвина. Мне показалось, что у нее усталый вид.

– Тебе пора спать, – заметила я.

– Но я хочу есть, – возразила она.

– Хорошо. Поужинай, а потом мы поднимемся наверх.

Она кивнула в знак согласия и принялась накладывать себе еду. Мы все сели к столу: Элвина, Питер, Селестина, сэр Томас, Коннан и леди Треслин. Казалось сном, что я тоже тут вместе с ними. На моем платье сверкала брошь Элис, и я подумала, что два года назад она, наверное, сидела здесь… там же, где теперь сижу я. Все должно было быть точно так, как сегодня, только Элвина тогда была еще слишком мала, чтобы присутствовать на балу. Интересно, вспоминают ли о ней остальные?…

В памяти снова всплыло виденное в потайном окне лицо и слова Элвины на предыдущем балу. Я не помнила их точно, но она говорила, как любила танцевать ее мать и как она всегда высматривала ее среди танцующих… А что если она наблюдает за балом откуда-нибудь еще?… Например, из солярия, освещенного призрачным светом луны? Ведь видела же я чье-то лицо в потайном окне!

Вдруг у меня мелькнула мысль: Джилли! А если это Джилли? Наверное, она. Кто еще это может быть?

Я настолько погрузилась в свои размышления, что забыла, где нахожусь, и к реальности меня вернул лишь голос Коннана, который, вставая из-за стола, произнес:

– Сейчас я принесу вам еще виски, Том.

Леди Треслин тоже поднялась и присоединилась к нему у буфета. Какая прекрасная пара! От них невозможно было отвести глаз – изысканная красавица в лилово-зеленом туалете и аристократически элегантный статный кавалер.

– Я помогу вам, Коннан, – сказала она.

До нас донесся их веселый смех.

– Осторожней, – воскликнул Коннан, – сейчас мы все разольем.

Они стояли к нам спиной, и, глядя на них, я почувствовала, что могу разрыдаться в любую минуту. Как нелепы все мои надежды!

Возвращаясь к столу, она взяла его под руку, и этот жест, свидетельствующий о близости их отношений, глубоко ранил меня. Очевидно, я выпила слишком много медового вина, раз принимаю все так близко к сердцу.

Да, холодно заметила я самой себе, тебе самое время распрощаться.

Коннан вручил виски сэру Томасу, который одним глотком осушил стакан. Повернувшись к Элвине, я увидела, что у нее под глазами появились синяки.

– Ты устала, Элвина. Пойдем, тебе пора, – сказала я.

– Бедняжка! – тут же вскричала Селестина. – Ведь она только-только начала поправляться…

– Я уложу Элвину, – сказала я, вставая.

Она настолько устала, что покорно пошла за мной.

– Спокойной ночи, – попрощалась я, выходя из-за стола.

Питер тоже поднялся.

– Мы с вами еще увидимся, – сказал он.

Я не ответила, стараясь случайно не взглянуть в сторону Коннана, потому что знала, что ему до меня нет никакого дела. Когда рядом с ним находится леди Треслин, он никого не замечает.

– До свидания, – сказал Питер.

Остальные тоже попрощались довольно равнодушными голосами, и мы с Элвиной вышли из пуншевой и направились в детскую.

Так же, наверное, чувствовала себя после бала и Золушка. Мгновения блеска и радости остались позади. Леди Треслин ясно дала мне понять всю тщетность моих мечтаний.

Элвина заснула мгновенно. Выйдя из детской, я направилась к себе, стараясь не думать о Коннане и леди Треслин. В свете свечей, горящих на туалетном столике, я выглядела действительно привлекательной. Но такое освещение обманчиво – любой в нем может показаться красивее, чем есть на самом деле. На корсаже поблескивали бриллианты, их слабое мерцание вдруг снова напомнило мне о лице в потайном окне.

Наверное я все-таки выпила слишком много в тот вечер, потому что не мешкая ни минуты, не раздумывая, спустилась этажом ниже. С половины прислуги доносились голоса и шум – их бал еще продолжался. Дверь в комнату Джилли была приоткрыта, и я вошла. В комнате было почти темно, но в лунном свете я заметила, что Джилли в кровати, но не спит, а сидит, глядя на дверь.

– Джилли, – начала я.

– Мадам! – воскликнула она радостно. – Я знала, что вы придете сегодня.

– Джилли, ты же прекрасно знаешь, кто я.

Она покорно кивнула.

– Сейчас я зажгу свечу, – сказала я.

В ее мягком свете я увидела, как пустые голубые глаза остановились на моей броши. Я присела на кровать. У меня не было ни малейшего сомнения, что сначала она приняла меня за кого-то другого. Но и теперь, узнав, кто перед ней, девочка не испугалась: она понемногу начинала доверять мне.

Прикоснувшись к броши, я сказала:

– Когда-то она принадлежала миссис Тре-Меллин.

Джилли улыбнулась и снова кивнула.

– Ты ведь разговаривала со мной, когда я вошла. Почему ты сейчас молчишь?

В ответ она только улыбнулась.

– Джилли, – спросила я, – это ты была у потайного окна в солярии? Смотрела на танцующих?

Девочка снова кивнула.

– Скажи «да», Джилли.

– Да, – повторила она.

– Ты была там одна? Тебе не было страшно?

Она отрицательно покачала головой и улыбнулась.

– Ты хочешь сказать «нет», правда, Джилли? Скажи – «нет».

– Нет.

– А почему тебе не было страшно?

Открыв рот, она улыбнулась и вдруг произнесла:

– Не страшно, потому что…

– Потому что? – подхватила я.

– Потому что, – повторила она.

– Джилли, ты была одна?

Девочка снова улыбнулась, но больше мне не удалось добиться от нее ни слова.

Я поцеловала ее и получила ответный поцелуй. Джилли по-своему привязалась ко мне, я знала это, но вместе с тем мне казалось, что она меня с кем-то путает. И я догадывалась с кем.

Вернувшись к себе, я не стала снимать платье. Казалось, пока оно на мне, я еще могу надеяться на невозможное.

Завернувшись в шелковую шаль, я села у окна. Ночь была теплая, и я совершенно не замерзла, хотя провела у окна около часа. До меня доносились голоса гостей, выходивших к экипажам. Прощание происходило на парадном крыльце. Вскоре я услышала голос леди Треслин. Она говорила тихо, но каждое слово было отчетливо слышно, и я хорошо знала, с кем она разговаривает.

– Теперь уже скоро, Коннан, – ее голос дрожал от волнения. – Осталось совсем недолго.

На следующее утро воду мне принесла Китти, но она была не одна. С ней явилась Дейзи. В полусне их резкие голоса показались мне похожими на пронзительные крики чаек.

– Доброе утро, мисс.

Они явно хотели, чтобы я поскорее проснулась. По лицам было видно, что у них есть какая-то важная новость, и им не терпится поделиться ею.

– Мисс… – заговорили они хором. Каждой хотелось сообщить мне потрясающее известие. – Вчера ночью… вернее, сегодня утром…

Китти удалось опередить сестру:

– Сэру Томасу Треслину стало плохо по дороге домой. Он умер, так и не доехав до Треслин Холла.

Сидя в постели, я переводила взгляд с одного возбужденного лица на другое.

Умер… один из гостей… умер! Я была потрясена. Но это была не простая смерть. Нет! Не хуже Дейзи и Китти я понимала, что может означать эта новость для всех нас в Маунт Меллине.

Глава 7

Сэра Томаса Треслина похоронили в первый день нового года.

Всю предыдущую неделю в доме царило уныние, особенно заметное после шумного и веселого Рождества. Украшения так и не сняли, потому что мнения разделились: что лучше – убрать их до Двенадцатой ночи, а это дурное предзнаменование, или оставить и проявить неуважение к покойному.

Все в доме считали, что эта смерть имеет к нам прямое отношение. Покойный умер по дороге из нашего дома и последний раз сидел за нашим столом. Оказалось, корнуэльцы очень суеверны, всюду видят особые приметы и готовы на все, чтобы умиротворить сверхъестественные и злые силы.

Коннан казался мне рассеянным. Я его почти не видела, а в тех редких случаях, когда мы встречались, он меня практически не замечал. Очевидно, размышлял, что означают для него последние события. Если они с леди Треслин действительно были любовниками, то теперь исчезла последняя преграда для придания законности их отношениям. Я знала, что об этом думают многие, но никто не заговаривал на эту тему. Миссис Полгрей, на мой взгляд, считала, что лучше подождать несколько недель после похорон.

Она пригласила меня к себе на чашечку чая с «капелькой» виски из той бутылки, которую я подарила ей.

– Разве не ужасно, что сэр Томас умер на Рождество, – начала она. – Хотя, по правде говоря, это было уже не Рождество, а следующее утро, – добавила она с облегчением, как будто от этого случившееся стало менее ужасным.

– Подумать только, – продолжала она с прежним мрачным выражением, – что последний дом, в котором он был, в котором сидел за столом, был наш! Как вы думаете, мисс, они не слишком торопятся с похоронами?

– Семь дней, – сказала я, пересчитав по пальцам.

– Могли бы и повременить еще немного, ведь сейчас зима.

– Наверно, считают, что чем скорее все будет позади, тем легче все оправятся от потрясения.

Миссис Полгрей с возмущением взглянула на меня. Очевидно, она считала саму мысль о том, что кто-нибудь захочет поскорей оправиться от горя, недопустимой.

– Не знаю, не знаю, – сказала она, – но рассказы о людях, похороненных заживо, я слыхала. Помню, когда я была ребенком, здесь свирепствовала эпидемия оспы. Люди боялись заразы и хоронили умерших быстро. Говорят, кое-кого похоронили заживо.

– Но разве кто-нибудь сомневается в том, что сэр Томас действительно умер?

– Иногда те, кто кажутся мертвыми, на самом деле живы. Хотя семи дней должно быть вполне достаточно, чтобы убедиться, как обстоит дело. Вы пойдете со мной на похороны, мисс?

– Я?…

– А почему бы и нет? Думаю, нам всем следует отдать дань покойному.

– Но мне нечего надеть.

– Ничего, черную шляпку я для вас найду и дам черной тесьмы, чтобы обшить пелерину. Наверно, этого достаточно, ведь мы пойдем только на кладбище. Для церкви бы не хватило, но с другой стороны, вам туда и не следует идти… ведь вы всего навсего гувернантка, да и господ, наверно, много понаедет, чтобы проститься с покойным, так что церковь будет забита.

Было решено, что мы с миссис Полгрей пойдем на кладбище.

Похороны сэра Томаса были пышными и торжественными, в соответствии с его положением в обществе герцогства Корнуэльского. Народу приехало много, и мы с миссис Полгрей наблюдали за церемонией, стоя на почтительном расстоянии. Ее это огорчило, а меня обрадовало.

С меня хватило вида вдовы в струящихся черных одеждах и красивой, как всегда. Ее прекрасное лицо было скрыто черной вуалью. Но черный цвет шел ей не меньше зеленого и лилового, которые были на ней на Рождество. Движения ее были грациозны, и в черном она казалась еще более стройной, чем в ярких цветах, которые носила обычно, очень женственной и трогательной.

Коннан тоже был на похоронах, как всегда, изысканно элегантный. Мне казалось, что увидев выражение его лица, я пойму, что он чувствует. Но лицо его ничего не выражало, как будто он не хотел, чтобы кто-нибудь знал, о чем он думает. Учитывая нынешние обстоятельства, это, наверно, было к лучшему.

Подъехал катафалк, запряженный лошадьми с огромными черными плюмажами, и шесть человек перенесли накрытый черным и пурпурным бархатом гроб в церковь. Было много цветов. Провожающие покойного были в глубоком трауре, даже белые носовые платки обшиты черным.

Холодный ветер развеял туман, и зимнее солнце ярко осветило позолоту опускаемого в могилу гроба. На кладбище было очень тихо, только слышались крики чаек.

Когда все было кончено, провожающие, в том числе Коннан, Селестина и Питер, вернулись к экипажам и отправились в Треслин Холл. А мы с миссис Полгрей пошли домой, где она настояла на чашечке чая с обычным дополнением. За чаем глаза ее возбужденно блестели, и я видела, что она с трудом сдерживается. Но миссис Полгрей так и не сказала ничего о том, как эта смерть может повлиять на всех нас в Маунт Меллине. Так велико было ее почтение к мертвым.

Сэра Томаса не забыли: его имя часто упоминалось в течение следующих нескольких недель. Когда кто-нибудь вспоминал чету Треслинов, миссис Полгрей многозначительно покачивала головой, но глаза оставались проницательными и настороженными.

Дейзи и Китти были менее сдержанны. Принося по утрам воду, они не торопились уйти. Мне очень хотелось знать, что говорят в доме, но было неловко спрашивать, поэтому я хитрила, и, кажется, мне удавалось их разговорить так, что они этого и не подозревали. С другой стороны, девчонки всегда были непрочь поболтать.

– А я вчера леди Треслин видела, – как-то утром сообщила Дейзи. – Несмотря на траур, она на вдову мало похожа.

– Да? Почему же?

– Не спрашивайте, мисс. Она бледная была, без улыбки, но что-то было такое в ее лице… понимаете, мисс.

– Боюсь, что не понимаю.

– Я была с Кэт. Она то же самое сказала. Что она будто ждет и довольна, что ждать осталось недолго. Хотя мне бы показалось, что год – это очень долго.

– Год? Почему год? – спросила я, прекрасно зная почему.

Дейзи взглянула на меня и хихикнула.

– Им сейчас некоторое время нельзя часто видеться, мисс. Он ведь здесь умер… можно сказать, на нашем пороге. Так и сказать могут, что они внушили ему умереть.

– Ну, это просто глупости, Дейзи. Как можно внушить кому-нибудь смерть?

– Да в том-то и дело, что тут ничего нельзя сказать точно.

Разговор приобретал опасный оборот, и я отослала ее, сказав, что должна торопиться, так как уже опаздываю, а когда Дейзи ушла, подумала:

– Значит, разговоры о них идут. Говорят, что он умер по чьему-то внушению. Ну, если это пока все, то не опасно.

Интересно, насколько они осторожны. Помнится, Филлида говорила, что влюбленные похожи на страусов: прячут головы в песок и, никого не видя, думают, что и сами никому не видны. Но этих двоих нельзя назвать неопытными любовниками.

Нет, думала я с горечью, наоборот, они очень опытны. Прекрасно знают людей, которые их окружают, и будут осторожны.

Несколько часов спустя, гуляя в лесу, я услыхала топот копыт неподалеку, а затем – голос леди Треслин:

– Коннан. О, Коннан!

Итак, они встретились… а встречаться так близко от дома вне всякого сомнения опасно и глупо. Меня скрывали от них деревья, но я ясно слышала обрывки их разговора.

– Линда! Тебе не следовало сюда приезжать.

– Я знаю… знаю… – она понизила голос, и конца фразы я не расслышала.

– Послать записку… – это уже Коннан. Его я разбирала лучше, может быть потому, что хорошо знала звук его голоса. – Твоего человека мог увидеть кто-нибудь из слуг. Ты же знаешь, как они болтают.

– Я знаю, но…

– Когда оно пришло?…

– Сегодня утром. Я должна была сразу же показать его тебе.

– Это первое?

– Нет, было еще одно два дня назад. Поэтому мне необходимо было видеть тебя, Коннан. Несмотря ни на что… Я боюсь…

– Это просто чьи-то злые шутки, – сказал он. – Не обращай внимания. Забудь.

– Но ты прочитай, – воскликнула она. – Прочитай!

Несколько минут было тихо, потом Коннан сказал:

– Понятно. Тогда остается одно…

Они тронули лошадей и спустя мгновение могли меня обнаружить. Я поспешила прочь. На душе было тревожно.

В тот же день Коннан уехал.

– По делам в Пензанс, – сообщила мне миссис Полгрей. – Сказал, что не знает, когда вернется.

И я подумала, не связан ли его внезапный отъезд с дурной вестью, которую сообщила ему утром в лесу леди Треслин.

Прошло несколько дней. Мы с Элвиной возобновили занятия. Теперь к нам присоединилась Джилли.

Работая с Элвиной, я давала Джилли простенькие задания, например, пересчитывать костяшки на счетах или писать буквы на подносе с песком или грифельной доске. Ей это нравилось, и мне казалось, что ей хорошо со мной, что она чувствует себя в безопасности. Когда-то она доверяла Элис и теперь перенесла свое доверие на меня.

Элвина поначалу взбунтовалась, но напомнив ей о необходимости быть добрым к слабым и беззащитным, я в конце концов настолько пробудила ее сочувствие, что она хоть и неохотно, но согласилась с присутствием Джилли на занятиях. Теперь же время от времени она бросала в ее сторону заинтересованные взгляды.

Коннана не было уже неделю, когда однажды холодным февральским утром в классную вошла миссис Полгрей. Это меня удивило, так как она редко прерывала занятия. В руке она держала два письма и была возбуждена.

Не извинившись за вторжение, она сразу перешла к делу:

– Я получила письмо от хозяина. Он хочет, чтобы вы не мешкая привезли мисс Элвину к нему в Пензанс. Это письмо для вас. Наверно, в нем все подробности.

Она вручила мне письмо, и я вскрыла его дрожащими руками.

Дорогая мисс Лей!

Думаю, что пробуду здесь несколько недель, и, наверное, вы согласитесь, что для Элвины было бы желательно присоединиться ко мне. Поскольку я не считаю, что ей стоит пропускать занятия, то прошу вас привезти ее сюда и остаться здесь с ней примерно на неделю.

Сможете ли вы выехать завтра? Пусть Билли Тригай отвезет вас на станцию к поезду в 2.30.

Коннан Тре-Меллин

Краска бросилась мне в лицо, но, надеюсь, я не выдала охватившей меня радости, когда сказала:

– Элвина, завтра мы с тобой поедем к твоему отцу.

Она вскочила и бросилась мне на шею. Это неожиданное проявление любви к отцу меня очень тронуло и одновременно дало возможность взять себя в руки.

– Но это будет завтра, а сегодня мы продолжим урок.

– Но, мисс, нам ведь надо уложить вещи.

– Для сборов будет масса времени во второй половине дня, – строго сказала я, – а пока вернемся к урокам.

Миссис Полгрей я объяснила, что мистер Тре-Меллин действительно просил, чтобы я привезла к нему Элвину. Она кивнула, но видно было, что все это представляется ей довольно странным, потому что до последнего времени Коннан не проявлял такого интереса к дочери.

– И вы едете завтра?

– Да. Билли Тригай должен отвезти нас к поезду в 2.30.

Миссис Полгрей снова кивнула. Когда она ушла, я еще долго не могла прийти в себя. Голова моя была занята предстоящей поездкой, совсем как у Элвины, поэтому я не сразу заметила, что глаза Джилли снова приобрели то бессмысленное выражение, от которого мы с таким трудом избавились.

Этот ребенок понимал больше, чем мы думали: она знала, что мы уезжаем, а ей придется остаться.

Я едва дождалась момента, когда можно будет приниматься за сборы. Нам с Элвиной подали обед в классную, но мы не могли думать о еде, и наскоро перекусив, разошлись по комнатам.

Мои сборы были недолгими. Серое и лиловое платья, к счастью, оказались чистыми, а ехать я решила в сером шерстяном. Оно не слишком мне шло, но уложить его было бы нелегко.

Брать ли платье из зеленого шелка, в котором я была на Рождественском балу? Почему бы и нет? Во-первых, оно мне очень идет, во-вторых, может представиться случай его надеть.

Я воткнула гребень в волосы, и накинув шаль на плечи, вообразила себя снова на балу, в тот самый момент, когда взяв меня за руку, Питер вышел танцевать «Ферри». В ушах зазвучала музыка, и я начала танцевать, как тогда, забыв обо всем на свете.

Неслышно в комнату вошла Джилли, испугав меня своим появлением. Она умела ходить по дому, как тень.

Я покраснела, что попалась за таким несерьезным занятием. Джилли молча, без улыбки смотрела на меня, потом перевела взгляд на кровать, где лежал приготовленный чемодан, и я вдруг поняла, что она будет очень страдать, если мы уедем.

Наклонившись, я обняла ее.

– Это ненадолго, Джилли.

Она крепко зажмурилась, не желая встречаться со мной взглядом.

– Послушай, Джилли, – начала я снова, – мы скоро вернемся. Честное слово.

Но Джилли в ответ только отчаянно замотала головой, на зажмуренных ресницах повисли слезинки.

– И у нас опять будут занятия, – продолжала я, – ты нарисуешь много букв, научишься писать свое имя.

Но Джилли была безутешна. Вырвавшись, она подбежала к кровати и стала вытаскивать из чемодана вещи.

– Нет, нет, Джилли, – подхватив ее на руки, я села в кресло и снова принялась уговаривать ее, укачивая, как младенца.

– Я вернусь, Джилли, обязательно вернусь, и очень скоро. Ты и не заметишь, что меня не было.

Неожиданно она сказала:

– Вы не вернетесь. Она… Она…

– Да, Джилли, да?

– Она… ушла.

Джилли явно знала что-то, связанное с тайной исчезновения Элис. На минуту я даже забыла, что еду к Коннану.

– Джилли, а она попрощалась с тобой перед уходом?

Она снова яростно замотала головой и, казалось, сейчас разрыдается.

– Джилли, – умоляла я ее, – пожалуйста, не молчи, ну, постарайся же рассказать мне… Ты видела, как она ушла?

В ответ она только крепко обхватила меня, спрятав лицо в складках платья. Я нежно погладила ее по спине, потом постаралась заглянуть ей в лицо, но глаза были по-прежнему крепко закрыты. Вдруг она снова бросилась к чемодану.

– Нет… нет… нет… – кричала она, выбрасывая из него вещи.

– Послушай, Джилли, – я подбежала к ней. – Я вернусь. Я уезжаю ненадолго.

– Она не вернулась!

Девочка продолжала твердить свое. В таком состоянии узнать у нее что бы то ни было не представлялось возможным.

Она подняла на меня глаза: куда девалась их пустота? Они были полны горя, и я поняла, что она не на шутку привязалась ко мне и не верит, что я вернусь, потому что не вернулась Элис, которая когда-то тоже была добра к ней.

Несколько дней… неделя для Джилли… это все равно, что год для кого-нибудь другого. Нет, я не могу бросить ее и уехать. А что скажет Коннан, если я привезу обеих девочек? Но ведь смогу же я объяснить, чем это вызвано. Как бы то ни было, оставлять Джилли в замке нельзя. Я скажу миссис Полгрей, что хозяин велел взять обеих девочек. Она будет только довольна. Ведь она всегда доверяла мне Джилли и первая признала, что с тех пор как мы начали заниматься, состояние девочки заметно улучшилось.

– Джилли, – сказала я, – мы поедем все вместе. Ты поедешь с нами.

Она непонимающе посмотрела на меня, и я добавила, поцеловав ее в лоб:

– Ну, что ты согласна?

Несколько мгновений она не верила своим ушам, а поверив, снова зажмурилась и опустила голову. Но теперь она улыбалась, и эта улыбка тронула меня больше любых слов. Радость этого несчастного создания стоила любого неудовольствия Коннана.

Мы выехали рано утром, но весь дом вышел проводить нас. Я села между девочками, а Билли Тригай в ливрее Тре-Меллинов занял место на козлах.

Сложив руки на груди, миссис Полгрей не отрывала глаз от Джилли. Она была явно рада, что ее внучка едет с нами. Рядом с ней стоял Тэпперти со своими дочками. Глаза у них блестели от догадок и предположений. Но мне было все равно. Я была так счастлива, что с трудом сдерживалась, чтобы не запеть, когда коляска тронулась и Маунт Меллин остался позади.

Стояло яркое солнечное утро. На траве сверкал иней. Пруды и ручьи покрылись тоненькой корочкой льда.

Коляска быстро катилась по неровной дороге. Девочки были веселы: Элвина болтала без умолку, а Джилли тихо сидела подле меня со счастливой улыбкой на лице. Одной рукой она крепко держалась за мою юбку, и этот жест трогательного доверия укрепил меня в правильности принятого решения.

Билли тоже не отличался молчаливостью, и когда мы проезжали мимо чьей-то могилы на пересечении двух дорог, произнес молитву за упокой похороненного здесь бедняги.

– Не то, чтобы это ему помогло, – заметил он. – Таким людям покоя не бывает. Как и тем, кто умер насильственной смертью. Они не лежат спокойно в своих могилах. Они скитаются.

– Какая чепуха! – сказала я резко.

– Только те, кто ничего об этом не знают, могут говорить, что это чепуха, – возразил Билли с досадой.

– По-моему, здешние жители отличаются слишком живым воображением, – ответила я, заметив, что девочки смотрят на меня во все глаза.

– Поглядите, – попыталась я отвлечь их, когда мы проезжали мимо глинобитного домика с ульями в саду, – поглядите на эти ульи! Что это на них такое?

– Это черный креп, – объяснил Билли. – В доме кто-то умер. Если пчелам об этом не сказать, не повесить на ульи траурные ленты, они болеть будут.

Когда мы наконец добрались до станции, я с облегчением вздохнула.

В Пензансе нас ждала коляска, и мы двинулись дальше в Пенландстоу. Когда мы повернули к дому, уже темнело и сумерки скрывали здание. На пороге стоял человек с фонарем, воскликнувший:

– Приехали! Позовите хозяина. Он просил, чтобы ему тотчас же дали знать.

Мы сильно устали с дороги, девочки даже задремали в коляске. Я помогла им выйти и, повернувшись, увидела стоящего рядом Коннана. В сумерках было плохо видно, но он явно был рад нам. Взяв меня за руку и тепло пожав ее, он вдруг сказал нечто совершенно поразительное:

– Я очень беспокоился и уже представлял себе всякие ужасы. Я жалел, что сам не поехал за вами.

Конечно, он имеет в виду Элвину, подумала я, ведь не может же он говорить такое обо мне. Но, улыбаясь, он глядел именно на меня, и меня охватило чувство неописуемого счастья.

– Дети… – начала я.

Он перевел взгляд на Элвину и улыбнулся ей.

– Добрый вечер, папа, – сказала она. – Как я рада видеть вас!

Коннан потрепал ее по плечу. Она смотрела на него умоляющими глазами, надеясь, что отец поцелует ее, но тщетно. Он просто сказал:

– Я рад, что ты приехала, Элвина. Тебе здесь понравится.

Тем временем я подвела к нему Джилли.

– Что… – начал было он, но я не дала ему закончить фразу.

– Мы не могли бросить Джилли. Ведь вы же разрешили мне заниматься с ней.

Мгновение Коннан колебался, не зная, что сказать, но затем взглянул на меня и рассмеялся. Он действительно рад меня видеть, поняла я. Именно меня! Так рад, что я могла бы привезти с собой кого угодно.

Неудивительно, что я вошла в дом, который принадлежал когда-то Элис, как в волшебный замок.

Следующие две недели и прошли, как в сказке. Казалось, я живу словно в волшебном сне, где стоило мне чего-нибудь захотеть, и оно тут же сбывалось.

С самого приезда в Пенландстоу все относились ко мне как к гостье, а не гувернантке. Новизна этого ощущения быстро прошла, но когда я впервые поняла это, то почувствовала себя снова веселой и беззаботной девушкой, как в те времена, когда были живы родители.

Пенландстоу – прекрасный дом эпохи королевы Елизаветы – оказался столь же велик, как и Маунт Меллин, и в нем можно было так же легко заблудиться. Я попросила поместить меня рядом с девочками, и моя просьба была тут же выполнена. Мне отвели большую красивую комнату с широкими подоконниками, обтянутыми красным бархатом и красными же занавесками. Над кроватью расшитый полог. На полу – темно-красный ковер, а в камине весело пылал огонь. Мой чемодан уже принесли, и горничная стала его распаковывать, а я грела руки, стоя у камина. Через некоторое время девушка почтительно справилась, не развесить ли мои вещи. К гувернанткам так обычно не обращаются. Дейзи и Китти хорошо ко мне относились, но так они не прислуживали. Поблагодарив, я отказалась, но спросила горячей воды.

– Тут рядом ванная комната, мисс, – объяснила мне девушка. – Я покажу вам. Принести горячую воду туда?

Она провела меня в комнату, где были и большая, и сидячая ванны.

– Это мисс Элис распорядилась сделать. Еще до замужества, – добавила горничная, лишний раз напомнив, что этот дом когда-то принадлежал Элис.

Умывшись и переодевшись, я заглянула к Элвине. Она задремала на кровати после долгой дороги. Джилли тоже заснула. Когда я вернулась к себе, та же горничная сообщила, что мистер Тре-Меллин в библиотеке, и она проводит меня туда, как только я буду готова. Еще раз бросив взгляд на свое лиловое платье, я сказала, что уже готова, и мы прошли в библиотеку.

– Видеть здесь вас, мисс Лей, настоящее удовольствие, – приветствовал он меня.

– Вам будет очень приятно, что ваша дочь… – начала я, но он остановил меня с улыбкой:

– Я сказал, что имею удовольствие видеть вас, и имел в виду именно это.

Я покраснела.

– Вы очень любезны. Я привезла все учебники…

– Давайте устроим им что-то вроде каникул. Наверно, совсем отменять уроки не стоит, но ведь необязательно сидеть за книгами целый день?

– Да, пожалуй, по такому случаю можно и сократить уроки.

Он подошел ко мне совсем близко.

– Мисс Лей, вы очаровательны.

От неожиданности я отпрянула, а Коннан продолжал:

– Я рад, что вы смогли приехать так быстро.

– Но таковы были ваши требования.

– Я ничего не требовал, мисс Лей. Просто просил.

– Но… – я чувствовала себя неуверенно: он казался совсем незнакомым человеком, хотя не менее интересным, чем тот, другой Коннан Тре-Меллин. Этот незнакомец немного пугал меня. Я не могла разобраться в себе, в своих чувствах.

– Я был счастлив сбежать, – сказал он, – и подумал, что вы тоже будете рады это сделать.

– Сбежать… от чего?

– От мрака смерти. Ненавижу смерть. Она наводит на мрачные мысли.

– Вы имеете в виду сэра Томаса. Но…

– Да, я знаю. Он всего лишь сосед. Но все равно смерть действует на меня угнетающе. Мне сразу захотелось уехать. Я так рад, что вы приехали сюда… с Элвиной и другой девочкой.

Поддавшись внезапному порыву, я спросила:

– Вы не сердитесь, что я привезла Джилли? Она была просто убита, узнав, что мы с Элвиной уезжаем.

От его следующих слов у меня голова пошла кругом, потому что он промолвил:

– Как хорошо я ее понимаю. На ее месте я чувствовал бы то же самое.

Я постаралась переменить тему.

– Наверное, детям надо что-нибудь поесть. Они заснули от усталости, бедняжки, но перед тем, как ложиться на ночь, им следовало бы перекусить. У них был тяжелый день.

Он сделал гостеприимный жест:

– Закажите для них что найдете нужным, мисс Лей. А когда вы покончите с этим, мы поужинаем вместе.

– Но ведь Элвина обычно ужинает с вами?

– Сегодня она слишком устала. Мы поужинаем вдвоем.

Я сделала заказ для девочек, а потом мы с Коннаном сели за стол в зимней гостиной. Ужин при свечах в его обществе подействовал на меня странным, возбуждающим образом. Все казалось мне сном. Коннан был очень разговорчив – полная противоположность самому себе.

Он рассказал мне о доме, построенном в форме буквы «Е» в честь королевы Елизаветы I, правившей в те времена, когда его сооружали; он даже нарисовал его план.

– Два двора, закрытых с трех сторон, и выступающий вперед центральный корпус. Видите? Именно в нем мы сейчас и находимся. Здесь парадная прихожая, лестница, галерея и такие же небольшие комнаты, как эта. Они идеально подходят для небольшого числа людей. Не правда ли?

Я отвечала, что это чудесный дом, и что он, должно быть, настоящий счастливец, раз владеет двумя такими великолепными поместьями.

– Счастье – не в каменных стенах, мисс Лей. Счастливыми или несчастными нас делает жизнь, которую мы ведем в них.

– И все-таки, – настаивала я, – жить в такой красоте очень приятно.

– Согласен. Не могу передать, как я рад, что мои дома вам нравятся.

После ужина мы перешли в библиотеку, где Коннан предложил сыграть партию в шахматы.

Сидя в этой красивой комнате с резным потолком, толстым ворсистым ковром, озаряемой светом изумительно расписанных восточным орнаментом ламп, я чувствовала себя на седьмом небе от счастья.

Коннан расставил на доске фигуры из слоновой кости. Игра началась. Мы молчали, но тишина не тяготила. Мне никогда не забыть мерцание гаснущего огня в камине, тиканье старинных позолоченных часов времен Людовика XIV и шахматных фигур в тонких сильных пальцах Коннана.

Был момент, когда, пытаясь сосредоточиться, я почувствовала, что он пристально смотрит на меня, и подняла глаза. Его взгляд был одновременно довольным и задумчивым. Я подумала, что он пригласил меня сюда с какой-то целью. Но с какой? По спине пробежал холодок, но я была слишком счастлива, чтобы долго размышлять на эту тему.

Я сделала ход, и он сказал:

– Ага! – А затем: – Мисс Лей, моя дорогая мисс Лей, боюсь, что вы угодили-таки в ловушку, которую я для вас приготовил.

– Не может быть! – воскликнула я.

В ответ он сделал ход слоном, про существование которого я совершенно забыла, и мой король оказался под боем.

– Но, тем не менее, это так… – добавил он. – Ах, нет, не совсем. Шах, мисс Лей. Пока не мат.

Я была наказана за то, что отвлеклась от игры. Все попытки спасти положение оказались безуспешными: с каждым ходом неизбежная развязка приближалась, и наконец раздался его мягкий голос, в котором звучал едва сдерживаемый смех:

– Мат, мисс Лей!

Я молча уставилась на доску, и он добавил:

– Я выиграл не совсем честно. Вы устали с дороги.

– Нет, что вы, – возразила я, – вы просто лучше играете.

– А мне кажется, что мы достойная пара.

Вскоре после этого я пошла к себе, но долго не могла заснуть: счастье переполняло меня. Снова и снова я вспоминала, как мы сегодня встретились, как вместе ужинали, его фразу о том, что мы достойная пара. Я была увлечена этими мыслями и совсем забыла, что нахожусь в доме, где выросла Элис. Еще недавно это было бы крайне интересно для меня, но сейчас я думала только о том, что Коннан послал за мной и, кажется, искренне рад меня видеть.

Следующий день был столь же приятным и полным неожиданностей. Утром мы с девочками немного позанимались, а после обеда Коннан повез нас на прогулку, которая была намного увлекательней поездок с Тэпперти или Билли Тригаем.

Коннан отвез нас к морю и показал скалу Святого Михаила, поднимающуюся из воды.

– Как-нибудь весной, – сказал он, – я отвезу вас туда, и вы увидите скамью Святого Михаила.

– А на ней можно посидеть, папа? – спросила Элвина.

– Можно, если не боишься упасть, потому что скамья – это всего лишь маленькая площадка в скале примерно метрах в двадцати над морем, и у сидящего на ней ноги свешиваются в пропасть над водой. Однако многие представительницы твоего пола считают такой риск оправданным.

– Почему? Почему же, папа? – настаивала Элвина.

Она была в восторге от того, что отец отвечает на ее расспросы.

– Потому что, – продолжал он, – существует старинное поверье, что главой дома становится тот из супругов, кто первым посидит на ней.

Элвина весело рассмеялась, и даже Джилли, которую взяли на прогулку по моему настоянию, улыбнулась.

– А вы, мисс Лей, – Коннан повернулся ко мне, – хотели бы попробовать?

Секунду я колебалась, но затем смело взглянув ему в глаза, отвечала:

– Нет, мистер Тре-Меллин, не хотела бы.

– Неужели вы не хотите быть главой дома?

– Я считаю, что в доме не нужен глава, который требует беспрекословного подчинения. Супруги должны быть равны, и любой из них имеет право на свое мнение, если считает его верным.

Я слегка покраснела, представив себе, как бы посмеялась над этой тирадой Филлида.

– Мисс Лей, вы камня на камне не оставили от глупых предрассудков.

Зимнее солнце освещало обратную дорогу, я была счастлива.

В тот вечер по моей просьбе мы ужинали с Джилли в классной, а Элвина – с отцом. Я не получила приглашения присоединиться к нему в библиотеке и, почитав перед сном, довольно рано легла, но опять долго не могла заснуть, размышляя над странными поворотами судьбы, и зная, что утром снова проснусь в ожидании чуда.

Наконец я уснула.

Неожиданно сон как рукой сняло: в комнате кто-то был. Услышав шорох у самой кровати, я привстала. Было еще очень рано, на небе только-только появились полоски зари.

– Кто здесь? – окликнула я и увидела Джилли в старом халате Элвины и тапочках, которые я ей подарила.

– Что ты здесь делаешь, Джилли?

Она открыла рот как бы для того, чтобы что-то сказать, потом улыбнулась и кивнула.

– В чем дело, Джилли? Я ведь знаю, что что-то случилось. Скажи мне.

Она молча указала на дверь, и у меня опять возникло жутковатое чувство, что она способна видеть то, что недоступно другим. По спине пробежал неприятный холодок.

– Там никого нет!

Джилли снова кивнула и вдруг сказала:

– Она здесь. Здесь!

У меня бешено заколотилось сердце: она говорит об Элис. Ведь это ее дом. Она нашла Элис.

– Миссис Тре-Меллин?… – прошептала я.

Она радостно улыбнулась и яростно закивала.

– Ты ее видела?

Снова кивок.

– В этом доме?

Еще один кивок, а за ним:

– Я отведу вас к ней. Она этого хочет.

Выбравшись из кровати, я дрожащими пальцами натянула халат, Джилли взяла меня за руку и повела. Сначала по галерее, потом вниз по лестнице. Около какой-то двери она остановилась и постучала. Прислушалась, наклонив голову, а затем кивнула мне, как будто кто-то там за дверью откликнулся на стук приглашением войти. Я же не слышала ни звука, и мне стало жутко. В этот момент Джилли распахнула дверь, и мы оказались в полутемной – ведь еще только начинало светать – комнате.

В первую минуту, проследив за жестом Джилли, я решила, что передо мной действительно стоит женщина в бальном платье с распущенными по плечам белокурыми волосами. Я замерла, но тут заметила раму и поняла, что передо мной портрет в человеческий рост, но это действительно был портрет Элис.

Я вплотную подошла к портрету: голубые глаза смотрели прямо на меня, и казалось, Элис сейчас заговорит. С трудом я заставила себя произнести:

– Это картина настоящего мастера!

Не знаю почему: то ли от неясного освещения, то ли от того, что в спящем доме было очень тихо, то ли потому, что меня привел сюда странный ребенок, – меня не покидало чувство, что это больше, чем портрет.

– Элис, – прошептала я, пристально глядя в нарисованное лицо.

Несмотря на свою рассудительность, я не могла избавиться от ощущения, что она сейчас мне что-то скажет. Интересно, когда был сделан этот портрет… до или после неудачного замужества. Знала ли она уже, что ждет ребенка от Джеффри?

– Элис, – молча вопрошала я портрет, – где ты теперь, Элис? Ты преследуешь меня. Я не могу избавиться от мысли о тебе, ты не даешь мне покоя.

Джилли стояла рядом, крепко держа меня за руку.

– Это всего лишь портрет, Джилли.

Протянув руку, она коснулась белого платья. Джилли любила Элис, и, глядя в нежное молодое лицо, я поняла почему. Бедняжка Элис, жертва собственных чувств, что же с ней стало?

Я вздрогнула от холода и вдруг вспомнила, где нахожусь, что сейчас зима, а я едва одета.

– Так можно и насмерть простудиться, – сказала я Джилли и, выходя из комнаты, плотно закрыла за нами дверь.

Прошла неделя, и я уже начала спрашивать себя, долго ли продлится наша идиллия, когда Коннан, наконец, заговорил о том, что было у него на уме.

Дети уже легли, и он пригласил меня в библиотеку на шахматную партию. Когда я вошла, фигуры были расставлены, а он сидел за доской, задумчиво их разглядывая. Шторы на окнах были плотно задернуты, в огромном камине ярко пылал огонь. При моем появлении Коннан встал, и я села напротив него. Он с улыбкой разглядывал меня, и будь на его месте кто-то другой, я сочла бы подобное внимание оскорбительным. Я уже собиралась сделать ход королевской пешкой, как вдруг он сказал:

– Мисс Лей, я пригласил вас сюда не для игры. Мне надо вам кое-что сказать.

– Слушаю вас, мистер Тре-Меллин.

– Мне кажется, я уже давно знаю вас. С вашим появлением наша жизнь – моя и Элвины – пошла по-новому, и если вы уедете, нам будет очень не хватать вас. Мы бы не хотели, чтобы вы уезжали.

Я боялась взглянуть на него, понимая, что в моих глазах он увидит смесь страха и надежды, а он продолжал:

– Мисс Лей, не согласились бы вы остаться с нами… навсегда?

– Я… я не понимаю. Что… что вы хотите сказать?

– Я прошу вас выйти за меня замуж.

– Но… но это невозможно.

– Почему, мисс Лей?

– Но… Как можно!

– Что вас смущает? Я вызываю у вас отвращение? Пожалуйста, будьте откровенны.

– Нет-нет! Что вы! Но я – гувернантка…

– Вот именно. Это-то меня и беспокоит. Иногда гувернантки находят себе новое место. Я бы очень не хотел, чтобы так случилось.

Комок в горле мешал мне говорить. Неужели я не сплю? Неужели все это наяву?

– Вы молчите, мисс Лей?

– Я не нахожу слов.

– Я вас так поразил? – уголки его рта слегка дрогнули. – Простите меня, мисс Лей. Мне казалось, что вы догадываетесь о моих чувствах.

На секунду я представила себе, что последует за этим предложением – я вернусь в Маунт Меллин как жена хозяина, превратившись из гувернантки в хозяйку замка. Я готова к этому, а через несколько месяцев никто и помнить не будет, что я когда-то была гувернанткой. Чего другого, а чувства собственного достоинства у меня хватает, может быть, даже с избытком, если верить Филлиде. Но разве предложения так делают? Коннан не взял меня за руку, даже не прикоснулся ко мне – сидя за столом над шахматами, он бесстрастно смотрел на меня.

– Представьте себе, – продолжал он, – ведь это будет всем во благо, моя дорогая мисс Лей. Результаты, которых вы добились с Элвиной, просто поразительны. Девочке нужна мать. Эта роль… великолепно подойдет вам.

– И вы считаете, что стоит вступать в брак исключительно ради ребенка?

– Я – страшный эгоист и никогда бы не решился на такое, – ответил Коннан, наклонившись вперед. Его глаза блестели, но выражения их я не могла разобрать. – Я женюсь для себя.

– Тогда… – начала я.

– Признаюсь, я думал не только об Элвине. Нас трое, мисс Лей, и мы все должны что-то получить от этого брака. Вы нужны Элвине. И мне… Нужны ли мы вам? Возможно, вы меньше нас нуждаетесь в ком-либо, но если вы не выйдете замуж, что вы будете делать? Переезжать с одного места службы на другое, а это не очень приятно. Пока вы молоды, хороши собой, полны энергии, такая жизнь будет еще сносной… но и бодрые гувернантки со временем становятся пожилыми.

– Так вы предлагаете мне вступить в брак для того чтобы обеспечить себе спокойную старость? – ядовито осведомилась я.

– Я предлагаю вам поступать в соответствии с вашими желаниями, моя дорогая мисс Лей.

Наступило короткое молчание. Я с трудом сдерживала слезы. Наконец свершилось то, о чем я так мечтала, но предложение руки и сердца должно быть страстным, а меня не оставляло ощущение, что сделанное предложение было продиктовано чем угодно, но только не любовью. Может быть, Коннан назвал столько причин, по которым нам следовало пожениться, чтобы скрыть истинную?

– Вы так убедительно и практично все изложили, – запинаясь, проговорила я. – Так о замужестве я никогда не думала.

Вскинув брови, он рассмеялся, неожиданно повеселев:

– Вы всегда казались мне человеком практичным, и я старался представить вам все в наиболее привлекательном свете.

– И вы делаете мне предложение всерьез?

– Я никогда в жизни еще не был так серьезен. Так каков будет ваш ответ? Не оставляйте меня долго в неведении.

Я сказала, что мне надо подумать.

– Что ж, справедливо. Надеюсь, вы дадите ответ завтра?

– Да. Завтра.

Я встала и направилась к двери, но Коннан опередил меня. Остановившись, я ждала, что он откроет мне дверь, но он вдруг повернулся, и я оказалась в его объятиях.

Никогда еще меня так не целовали: эти горячие, страстные поцелуи разбудили во мне целую бурю чувств, о существовании которых я и не подозревала. Он осыпал поцелуями мои глаза, нос, щеки, губы, шею, и когда наконец остановился, я едва стояла на ногах. Он тоже тяжело дышал, но взглянув в мое пылающее лицо, вдруг рассмеялся.

– Ждать до утра! – насмешливо протянул Коннан. – Неужели я похож на человека, способного ждать до утра? На человека, который готов жениться исключительно ради дочери? Нет, мисс Лей… моя дражайшая мисс Лей… Я хочу, чтобы ты стала моей женой, моей пленницей, чтобы ты не смогла убежать от меня. С самого приезда я думаю только о тебе, и никто другой никогда не сможет занять мои мысли.

– Это правда? – прошептала я. – Неужели это правда?

– Марта! Как строго и непреклонно звучит это имя, особенно для такого прелестного создания! Но как оно тебе подходит!

– Сестра всегда звала меня Марти. И родители тоже.

– Марти… такая беззащитная, женственная. Да, иногда ты Марти. Для меня в тебе как бы три женщины – Марти, Марта и мисс Лей, и в тебе действительно есть черты всех трех. Милая Марти всегда выдает сокровенные мысли и мечты мисс Лей. Именно от нее я узнал, что небезразличен тебе, причем настолько, что мисс Лей сочла бы это просто недопустимым. Невероятно, но я женюсь сразу на всех трех, одновременно.

– Неужели я была столь очевидна?

– Более того… восхитительно откровенна.

Дольше скрывать свои чувства было просто глупо, и наши объятия показались мне еще горячее, еще чудеснее, чем раньше. Наконец я смогла улучить мгновение и сказала:

– У меня такое чувство, что вот сейчас я открою глаза и пойму, что все это сон.

Совершенно серьезно он ответил:

– Знаешь, и у меня тоже.

– Но для тебя все совсем иначе. Ты можешь делать, что захочешь… идти, куда пожелаешь… ты ни от кого не зависишь.

– Нет, только от Марти, Марты и моей дорогой мисс Лей.

Коннан говорил так серьезно, что я готова была разрыдаться. Так вот какова любовь – одновременно смех и слезы. Это чувство поднимает человека на невероятную высоту, ты как бы паришь над всем миром. Чем выше полет, тем страшней и опасней падение. Но я не могла сейчас и думать об этом. Я люблю и, о чудо! любима! В тот вечер в библиотеке в Пенландстоу у меня не было на этот счет никаких сомнений. Ради такой любви все можно поставить на карту.

Положив руки мне на плечи, Коннан долго смотрел мне в глаза.

– Мы будем счастливы, дорогая. Счастливее, чем можно себе представить.

Я знала, что он прав. Пережитое только усилит ощущение радости и счастья, которые мы дадим друг другу.

– Но давай вернемся на землю, – сказал он. – Надо обсудить наши планы. Например, когда свадьба. Мне бы не хотелось долго ждать. Я очень нетерпелив, когда дело касается наслаждений. Завтра же едем домой и объявляем о помолвке! Нет, не завтра… Через день: у меня завтра есть еще кое-какие дела. Как только будем дома, устроим бал, чтобы ознаменовать помолвку. А через месяц отправимся в свадебное путешествие. Давай поедем в Италию или ты хочешь куда-нибудь еще?

Подозреваю, что в тот момент у меня был вид восторженной школьницы:

– Интересно, что скажут в Маунт Меллине?

– Кто? Прислуга? Можешь быть уверена, что для них это не будет неожиданностью. Так всегда бывает: как настоящим сыщикам, им известны все улики. Ты дрожишь. Тебе холодно?

– Нет, это просто от волнения, я все еще боюсь проснуться.

– А как насчет Италии?

– Есть человек, с которым я готова ехать даже на Северный полюс.

– Надеюсь, дорогая, ты имеешь в виду меня?

– Именно это я и хотела сказать.

– Моя дорогая мисс Лей, мне очень нравится ваша строгость и колкость. Наши беседы никогда не станут утомительно скучными.

Мне пришло в голову, что он сравнивает меня с Элис, и опять, как и при замечании о сыщиках, я не смогла подавить дрожи.

– Почему тебя так волнует реакция окружающих? Слуги… соседи… Какая разница? Неужели для тебя это действительно так важно? Мисс Лей слишком умна для этого. Мне хочется поскорей сообщить Питеру Нэнселлоку, что ты согласилась стать моей женой. Признаюсь, я ревновал тебя к нему.

– Совершенно напрасно.

– Тем не менее я очень беспокоился, что он уговорит тебя ехать с ним в Австралию. Я был готов на многое, чтобы не допустить этого.

– Даже жениться на мне?

– Не только. Я мог бы, например, похитить тебя и держать взаперти до его отъезда.

– У тебя не было ни малейшей причины так волноваться.

– Ты уверена? Ведь говорят, что он чертовски красив.

– Возможно. Я не заметила.

– Я был готов убить его, когда он осмелился предложить тебе Джесинту в подарок.

– Ему просто нравится всех шокировать. Он, вероятно, знал, что я не возьму ее.

– Так он мне не опасен?

– Тебе никто не опасен.

Коннан снова заключил меня в объятия, и я забыла обо всем на свете, кроме своей любви. Как многие влюбленные, я считала, что другой такой не было, нет и быть не может. Позже он сказал:

– Мы поедем послезавтра и сразу же начнем готовиться к свадьбе. Она состоится через месяц. О помолвке надо объявить сразу же. Дадим бал, а на свадьбу надо пригласить всех соседей.

– Это обязательно?

– Традиции, дорогая, и мы должны им подчиняться. Ты будешь великолепна, я знаю. Ты ведь не боишься?

– Соседей? Нисколько.

– На сей раз мы с вами откроем бал вместе, дражайшая мисс Лей.

Я представила себя в шелковом зеленом платье с янтарным гребнем в волосах и бриллиантовой подковой на корсаже. Нет, я не боюсь войти в его круг, не чувствую никакой неуверенности. Вдруг Коннан заговорил об Элис.

– Я ведь никогда не рассказывал тебе о своем первом браке.

– Нет.

– Он не был счастливым.

– Мне очень жаль.

– Родители поженили нас. Но на сей раз я сам сделал свой выбор. Только испытав первый, можно оценить второй. Дорогая моя, боюсь, что все эти годы я не был монахом.

– Я догадалась.

– Я страшный грешник, как ты узнаешь.

– Я готова к худшему.

– Думаю, что Элис… моя жена… и я были слишком разными.

– Расскажи мне о ней.

– Не знаю, что и рассказать. Она была нежным, мягким созданием. Всегда старалась угодить. Казалось, ей не достает живости, решительности, энергии. Потом я понял, почему. Она любила другого, когда вышла за меня замуж.

– Того, с кем потом убежала?

Коннан кивнул в ответ:

– Бедняжка Элис! Ей не повезло. Она ошиблась в выборе не только мужа, но и любовника. Собственно говоря, это вряд ли можно было назвать выбором… Мы с Джеффри Нэнселлоком в сущности очень похожи. В прежние времена в этих краях существовала традиция так называемого «права сеньора» и мы с Джеффри отдали ей должное, сделав все, что в наших силах, чтобы поддержать ее.

– Ты хочешь сказать, что у тебя было много любовниц.

– Я вел жизнь распутного волокиты. Но теперь все в прошлом. С этого момента я буду верен одной единственной женщине всю оставшуюся жизнь. Спасибо тебе, дорогая, за то, что ты веришь мне. Так и будет, клянусь тебе, Марти. Моя прошлая жизнь научила меня лучше видеть и оценивать человеческие отношения, помогла мне понять, что мое чувство к тебе – это любовь.

– Да, – согласилась я, – мы всегда будем верны друг другу, потому что это единственный способ доказать глубину нашей любви.

Коннан взял мои руки и поцеловал их. Никогда еще он не был таким серьезным:

– Я люблю тебя. Никогда… никогда не забывай этого.

– Я постараюсь.

– До тебя могут дойти сплетни.

– Да, иногда такое случается.

– Ты ведь уже слышала про Элис и про то, что Элвина не мой ребенок? Дорогая, кто-то сказал тебе, и ты не хочешь выдавать рассказчика. Неважно. Ты знаешь правду. Я никогда не мог любить этого ребенка. Я даже старался как можно меньше ее видеть. Для меня она была постоянным напоминанием о том, что я хотел бы забыть. Но с твоим приездом мое отношение к ней переменилось. Ты объяснила мне, что она всего лишь несчастный, одинокий ребенок, страдающий за грехи взрослых. Видишь, ты изменила меня, Марти, милая! С тех пор, как ты здесь, переменился весь дом, и это еще одно доказательство, что у нас с тобой все будет по-другому.

– Коннан, я хочу, чтобы этот ребенок был счастлив. Пусть она никогда не узнает, что она не твоя дочь. Позволь ей относиться к тебе как к отцу. Это единственное, что ей нужно.

– Ты будешь ей матерью. Мне придется быть ее отцом.

– Мы будем так счастливы, Коннан.

– Ты умеешь заглядывать в будущее?

– Да, в наше, потому что оно зависит от нас, а я хочу, чтобы мы были очень-очень счастливы.

– Как мисс Лей скажет, так и будет. Обещаешь, что сплетни обо мне тебя не расстроят?

– Ты имеешь в виде леди Треслин, я знаю. Она была твоей любовницей.

Он кивнул:

– Но я порвал с ней. С этим покончено навсегда. – Поцеловав мне руку, он добавил: – Разве я не поклялся в вечной верности?

– Коннан, но она такая красавица и всегда будет жить рядом.

– Но я люблю другую – первый раз в жизни люблю по-настоящему.

– А ее ты не любил?

– Страсть, влечение иногда можно принять за любовь, – ответил он, – но полюбив по-настоящему, я вижу теперь всю разницу. Давай забудем прошлое, дорогая. Давай начнем сначала… ты и я… в горе и в радости…

Я снова оказалась в его объятиях.

– Коннан, может быть, я сплю? Скажи, что нет.

Когда, наконец, я поднялась к себе в комнату, было уже очень поздно, и я была так счастлива, что боялась заснуть, чтобы при пробуждении все произошедшее не оказалось сном.

Утром я рассказала Элвине о том, что произошло. На мгновение ее лицо озарилось улыбкой, и хотя она тут же приняла равнодушный вид, я уже поняла: она рада случившемуся.

– Теперь вы останетесь с нами навсегда, мисс? – спросила она.

– Да, – заверила я ее.

– Научусь ли я когда-нибудь ездить верхом так же хорошо, как и вы…

– Думаю, ты будешь ездить намного лучше. Ведь у тебя больше возможностей тренироваться, чем когда-либо было у меня.

Элвина снова улыбнулась, но, сразу посерьезнев, спросила:

– Как же мне теперь называть вас, мисс? Ведь вы станете моей мачехой?

– Да, но ты можешь называть меня, как хочешь.

– Наверное, мне придется называть вас мама, – ее губы дрогнули.

– Если тебе это не нравится, то ты можешь называть меня Марта, или Марти. Так меня всегда звали отец и сестра.

– Марти, – повторила она. – Мне нравится. Похоже на лошадиную кличку.

– Вот это я понимаю, похвала! – воскликнула я весело.

Потом я отправилась к Джилли.

– Джилли, – сказала я ей, – я стану миссис Тре-Меллин.

При этих словах на ее губах появилась ослепительная улыбка. Глаза засияли. Она бросилась ко мне и, радостно смеясь, спрятала лицо в складках моего платья.

Мне было всегда трудно понять, что именно Джилли думает и чувствует, но было очевидно, что она довольна. Для нее Элис и я уже давно слились в одно лицо, поэтому она меньше всех удивилась новости. Для Джилли казалось само собой разумеющимся, что я займу место Элис. И, наверное, в это мгновение она поверила, что я и есть Элис.

Через день мы отправились домой. Всю дорогу до станции мы пели корнуэльские песни. Коннан был весел, как мальчишка, и я подумала, что теперь так будет всегда. Элвина и Джилли пели вместе с нами. Странно было слышать, как тихонько, будто про себя, поет этот ребенок, который с трудом может разговаривать.

Мы пели «Двенадцать дней Рождества». У Коннана оказался приятный глубокий баритон, и я была на вершине счастья, когда он спел:

На первый день Рождества мне милый прислал дорогие подарки

Старую грушу с гнездом куропатки…

Мы допели песню до конца, но я никак не могла вспомнить, что же он дарил ей после пяти золотых колец, и мы весело смеялись, когда вышел спор из-за количества присланных гусынь и бойко торгующих молочниц.

– Какие-то странные подарки он ей присылал, – заметила Элвина, – кроме золотых колец, конечно. Наверное, он просто притворялся, что влюблен.

– Нет, он правда очень любил ее, – возразила я.

– А почему она была так в этом уверена? – настаивала Элвина.

– Потому что он сам ей об этом сказал, – ответил Коннан.

– Ну тогда он должен был прислать ей что-то получше куропатки на грушевом дереве. Наверняка, куропатка улетела, а груши оказались маленькие и жесткие, из которых можно только компот сварить.

– Нельзя быть такой строгой к влюбленным! – воскликнул Коннан. – Им весь мир улыбается, и ты тоже должна быть к ним добрее.

Мы смеялись и подшучивали друг над другом, пока не сели в поезд.

На станции нас ждал с коляской Билли Тригай, и когда мы добрались до дома, я была поражена, потому что оказалось, что Коннан уже известил всех о нашем приезде и помолвке. Он хотел, чтобы меня встретили надлежащим образом. Но прием превзошел все ожидания.

Встретить нас собралась вся прислуга – Полгрей и Тэпперти в полном составе, конюхи, садовники и даже те парни и девушки из деревни, которые иногда помогали в доме или в саду и которых я едва знала. Они все торжественно выстроились у входа. Коннан взял меня за руку и ввел в дом.

– Как вы знаете, мисс Лей дала согласие выйти за меня замуж, – объявил он. – Через несколько недель она станет хозяйкой замка.

Все мужчины поклонились, а женщины почтительно присели. Но когда я, улыбаясь, приветствовала их, то заметила в их глазах настороженность. Как я и предполагала, они пока не были готовы видеть во мне хозяйку…

В моей комнате пылал огонь, все казалось уютным и располагало к отдыху. Дейзи принесла горячей воды. Теперь она держала дистанцию и не задержалась поболтать, как бывало раньше. Ничего, я верну их доверие и расположение, но не следует забывать, что будущей хозяйке дома не пристало сплетничать с прислугой.

Мы поужинали вместе с Коннаном и Элвиной, и, уложив ее, я спустилась к Коннану в библиотеку. Нам надо было столько всего обсудить, и я с радостью принялась строить планы на будущее. Коннан спросил, написала ли я родным. Я объяснила, что пока нет, так как сама с трудом верю в происходящие со мной чудеса.

– Может быть, это поможет тебе убедиться в том, что ты не спишь, – он вынул из ящика бюро футляр и открыл его – передо мной засверкало великолепное кольцо с большим изумрудом, обрамленным бриллиантами.

– Какая… какая красота! Но кольцо слишком красиво для меня.

– Для Марты Тре-Меллин не может быть ничего слишком красивого, – сказал он, надевая кольцо мне на палец.

Держа руку перед глазами, я любовалась им:

– У меня никогда не было ничего столь восхитительного.

– Это всего лишь мой первый подарок. Мне хотелось бы дарить тебе много-много красивых вещей. Пусть это будет наша «старая груша с гнездом куропатки».

Он поцеловал мне руку. Теперь, подумала я, если и возникнут сомнения в реальности происходящих со мной событий, достаточно взглянуть на мой изумруд, и они рассеются, как дым.

Когда я сошла вниз на следующее утро, Коннана не было – он поехал куда-то по делам. Позанимавшись с Элвиной и Джилли – ведь мне хотелось, чтобы все шло, как и раньше – я поднялась к себе. Вскоре в дверь постучали.

– Войдите, – сказала я.

Дверь отворилась и на пороге появилась миссис Полгрей. У нее был такой вид, что я поняла: случилось что-то важное.

– Мисс Лей, – сказала она, – нам с вами надо кое-что обсудить. Может быть, вы согласитесь спуститься ко мне в комнату? Я поставила чайник. Не хотите ли чашечку чая?

Я сказала, что с удовольствием присоединюсь к ней. Мне хотелось, чтобы наши отношения, всегда бывшие достойными и приятными, сохранились.

Мы приступили к чаепитию. На сей раз миссис Полгрей не предлагала мне виски, что меня внутренне позабавило, хотя я ни словом не напомнила ей об этом. Как будущей хозяйке дома мне вовсе не обязательно знать, что в чай она иногда добавляет виски.

Миссис Полгрей еще раз поздравила меня с помолвкой и сказала, что чрезвычайно рада.

– Не только я, все довольны, – уточнила она.

На ее вопрос, что в доме необходимо поменять, я ответила, что она ведет его безупречно, и, на мой взгляд, никаких изменений не требуется. Она была более чем удовлетворена моим ответом – даже показалось, что она ждала его с некоторой опаской. После этого она наконец перешла к делу:

– В ваше отсутствие, мисс Лей, у нас здесь произошло кое-что.

– Да что вы! – ответила я, чувствуя, что мы приближаемся к цели нашей встречи.

– Все по поводу внезапной смерти сэра Томаса Треслина.

Непонятно почему у меня вдруг сильно забилось сердце.

– Но ведь его уже похоронили. Мы с вами были на похоронах.

– Да-да. Но похоже, что конца этой истории еще не видно, мисс Лей.

– Я не понимаю, что произошло, миссис Полгрей.

– Ну, пошли слухи… нехорошие слухи, а потом стали приходить письма.

– Кто… кому они стали приходить?

– Ей, мисс Лей… – вдове. Но, похоже, и другим тоже… в результате решили выкопать тело. Должно начаться следствие.

– Вы хотите сказать… есть подозрение, что его отравили?

– Понимаете, все дело в этих письмах. И в том, что он умер так внезапно. Не нравится мне, что последний дом, где он был, – наш… Такие события никакому дому не идут на пользу…

При этом миссис Полгрей как-то странно смотрела на меня. Она как будто на что-то намекала, а мне хотелось только, чтобы перед моим мысленным взором перестали всплывать одна за одной отвратительные картины. Я опять видела Коннана с леди Треслин в красной гостиной, они стоят ко мне спиной… и смеются. Неужели Коннан уже тогда любил меня? Как трудно в это поверить. В памяти всплыли слова, которыми они обменялись в конце вечера: «Теперь уже скоро…». Она сказала это… ему. И ведь был еще разговор в лесу, обрывки которого я слышала.

Что это все могло значить? Вопрос возникал снова и снова, но я не позволяла себе задуматься над ним. Ответ мог разбить мои надежды на счастье, и это было бы непереносимо. Я должна верить и не задавать себе лишних вопросов.

С непроницаемым лицом я взглянула на миссис Полгрей.

– Я подумала, что вам это будет интересно, – сказала она.

Глава 8

Меня терзал мучительный страх. Впервые мне стало страшно.

Собрались эксгумировать тело покойного сэра Томаса Треслина. Уже назначили день медицинской экспертизы. Его внезапная смерть вызвала подозрения, появились анонимные письма. Но что послужило поводом? Слухи о том, что жена хочет от него избавиться: всем было известно, что Линда Треслин – любовница Коннана. На их пути стояли два человека – Элис и сэр Томас. И оба неожиданно умирают.

Но Коннан не хочет жениться на леди Треслин. Он любит меня. Вдруг мне пришла в голову страшная мысль: а что если Коннан знал об эксгумации? И я живу в мире иллюзий? А чудо, свершившееся со мной, – страшный ночной кошмар, ставший явью. Неужели я пешка в руках циника, а если называть вещи своими именами, в руках убийцы.

Я отказывалась в это верить. Я люблю Коннана, я поклялась ему в вечной верности. Чего же стоит мое чувство, мои клятвы, если при первых сомнениях я готова верить в худшее.

Внутренний голос говорил мне: «Марта Лей, ты сошла с ума! Неужели ты действительно веришь, что такой человек, как Коннан Тре-Меллин, способен неожиданно влюбиться в тебя?»

Да! Да, верю! – горячо отвечала я самой себе.

Но страх не отпускал меня.

В доме было только две темы для разговоров: эксгумация сэра Томаса и предстоящая свадьба хозяина и гувернантки. Меня пугали строгие взгляды миссис Полгрей, хитрые глаза Тэпперти, возбужденные – его дочерей. Возможно ли, чтобы они тоже заметили связь между этими двумя событиями, как и я?

Я спросила Коннана, что он думает по поводу эксгумации.

– Пустые, хотя и зловредные слухи, – ответил он. – Вскрытие покажет, что он умер естественной смертью. Ведь доктор давно предупреждал его о том, что он может умереть в любую минуту.

– Наверно, леди Треслин очень расстроена.

– Не думаю. Более того, поскольку она получала эти письма, скорей всего, она даже рада, что слухам скоро будет положен конец.

Я представила себе положение медицинских экспертов, которые наверняка знали и Треслинов и Коннана. Коннан собирается жениться на мне – он повсюду сообщал об этом. Может ли это обстоятельство повлиять на их заключение о причине смерти сэра Томаса? Возможно, они отнеслись бы иначе к результатам вскрытия, будь они уверены, что леди Треслин снова собирается замуж. Кто скажет?

Нет, надо гнать от себя такие ужасные мысли. Надо верить Коннану, я просто должна ему верить. Ведь в противном случае мне придется признаться самой себе, что я люблю убийцу.

Уже были разосланы приглашения на бал – на мой взгляд с ним даже слишком поторопились. Разумеется, леди Треслин не пригласили – из-за траура и предстоящего вскрытия: оно должно было состояться через четыре дня после нашего возвращения из Пенландстоу.

Накануне бала нас навестили Селестина и Питер Нэнселлоки. Селестина обняла и расцеловала меня.

– Дорогая, как я рада, – сказала она со слезами на глазах. – Я видела вас с Элвиной и знаю, как это хорошо для нее. Элис была бы счастлива.

– Спасибо, вы всегда были добры ко мне.

– Я всегда благодарила бога, что девочке наконец досталась гувернантка, которая понимает ее.

– Но мне казалось, что мисс Дженсен тоже ее понимала.

– Да, мы все так думали. Какая жалость, что она оказалась не чиста на руку. Возможно, просто минутная слабость. Я сделала все, чтобы помочь ей.

К нам подошел Питер и, взяв мою руку, поцеловал ее. От недовольно-сердитого взгляда, который бросил на нас Коннан, сердце мое счастливо забилось, и мне стало стыдно своих подозрений.

– Счастливец Коннан! – громко и весело воскликнул Питер. – Мне не надо рассказывать, как я ему завидую. По-моему, это очевидно. Да, кстати, я захватил с собой сюда Джесинту. Ведь я обещал, что подарю ее вам, не так ли? Так вот, она – мой свадебный подарок. Уж теперь-то вы не откажетесь?

Взглянув на Коннана, я ответила:

– Вы хотите сказать, подарок для нас обоих.

– О, нет! – для вас. Для Кона я придумаю что-нибудь другое.

– Спасибо, Питер, – сказала я. – Это очень щедрый подарок.

Он отрицательно покачал головой:

– Я не могу себе представить, чтобы она досталась кому-нибудь другому. Мне очень дорога эта кобыла, и я хотел бы, чтобы она попала в хорошие руки. Ведь я уезжаю в конце следующей недели.

– Так скоро?

– Да, все ускорилось. Нет смысла дольше откладывать отъезд, – он многозначительно взглянул на меня и добавил, – во всяком случае – теперь.

Прислуживавшая в гостиной Китти слушала во все уши.

Селестина о чем-то серьезно разговаривала с Коннаном, и Питер продолжал:

– Итак, все-таки вы выходите за Коннана. Ну, по крайней мере, вы сделаете из него добропорядочного члена нашего общества.

– Я не собираюсь быть его гувернанткой.

– Не знаю, не знаю. Себя не переделаешь: гувернантка – всегда гувернантка. Мне показалось, что Элвина не возражает.

– Да, похоже, она приняла меня.

– Вы ей нравитесь больше, чем даже мисс Дженсен.

– Бедная мисс Дженсен! Интересно, что с ней потом стало.

– Селеста что-то для нее устроила. Она так переживала из-за бедняжки.

– Я очень за нее рада.

– По-моему, она нашла ей другое место… Кстати, у наших друзей – Мерривейлов. У них поместье на краю Дартмора. Интересно, понравился ли мисс Дженсен их дом – Худфилд Мэнор. Наверно, ей там скучновато, ведь она очень жизнерадостный человек, а до ближайшего города – Тэвистока – целых шесть миль.

– Как хорошо, что Селестина помогла ей.

– Такой уж у нее характер, – он поднял бокал. – За ваше счастье, мисс Лей. Вспоминайте обо мне, когда будете кататься на Джесинте.

– Обязательно. И не только о вас, но и о ее тезке – мисс Дженсен.

Он рассмеялся:

– А если вы вдруг передумаете…

Я непонимающе взглянула на него.

– Я имею в виду – передумаете выходить за Коннана, – то на другом конце света вас будут ждать. Я ваш навеки, мисс Лей.

Я рассмеялась и поднесла к губам бокал.

На следующий день мы с Элвиной поехали кататься верхом. Для меня была оседлана Джесинта. Каждая минута прогулки на этом великолепном животном доставляла мне огромное удовольствие. Чудеса продолжались – теперь у меня была даже своя лошадь.

Бал прошел с большим успехом. Удивительно, но соседи приняли меня сразу, без малейшей враждебности. Они, кажется, даже забыли о том, что я – гувернантка Элвины, и как бы напоминали друг другу, что я хорошо образованна и воспитана, а мое происхождение, хотя и не выдающееся, вполне приемлемо. Настоящие друзья Коннана чувствовали облегчение по поводу его женитьбы, так как их огорчало, что он может оказаться замешанным в скандале, связанном с четой Треслинов.

На следующий день Коннану снова пришлось уехать.

– Я пренебрегал делами, когда мы были в Пенландстоу, – объяснил мне он. – Я просто забыл, что должен сделать целый ряд вещей. Это вполне понятно – ведь голова занята совсем другим. Скорей всего я вернусь дней через пять-шесть, а там уже останется только две недели до свадьбы. Продолжай приготовления, дорогая, а если захочешь что-либо изменить в доме, не стесняйся. Может быть, тебе стоит в таком случае посоветоваться с Селестиной – она настоящий знаток старинных замков.

Я обещала, что так и сделаю, потому что ей это будет приятно, а мне хочется доставить ей удовольствие.

– Она всегда была добра ко мне, и я ей за это благодарна.

Он уехал, и я долго махала ему из окна на прощанье.

Когда он скрылся из виду, я вышла из комнаты и тут же наткнулась на Джилли. Узнав, что я стану миссис Тре-Меллин, она всюду следовала за мной. Кажется, я начала понимать ход ее мыслей. Джилли любила меня так же, как когда-то любила Элис, и с каждым днем наши образы все теснее сливались в ее сознании. Элис исчезла, и Джилли была готова сделать все, чтобы то же самое не произошло со мной.

– Здравствуй, Джилли, – приветствовала я ее.

Характерным жестом она наклонила голову и рассмеялась, а потом, взяв меня за руку, вошла в комнату.

– Джилли, я счастливейшая из женщин, ведь через три недели я выхожу замуж, – этими словами я старалась внушить себе, что действительно безгранично счастлива, а говоря с Джилли, на самом деле разговаривала сама с собой.

Вспомнив, что Коннан разрешил мне менять в доме все, что захочу, я сообразила, что до сих пор не видела его целиком. Например, я еще никогда не была в комнате мисс Дженсен, ведь для меня с самого начала была приготовлена другая. Почему бы не начать осмотр с нее? Теперь как будущая хозяйка замка я могла ходить, где вздумается.

– Пошли, Джилли, посмотрим комнату мисс Дженсен.

Она покорно пошла за мной, и я еще раз подумала, что она много разумнее, чем все полагают, потому что она безошибочно привела меня именно туда, куда я хотела.

Это была комната как комната, немного меньше моей. Ее единственной особенностью была великолепная фреска, которая тут же привлекла мое внимание. Вдруг Джилли подтащила меня к ней вплотную и встала на стул. В стене, оказывается, было потайное окно, как в солярии. Заглянув в него, я увидела часовню, но с другой стороны. Я поблагодарила Джилли, которая была в восторге, что поделилась со мной своим секретом, и мы вернулись ко мне. Джилли явно не хотела уходить. Было заметно, что она чего-то опасается, и я понимала чего: в ее больном мозгу я настолько слилась с Элис, что она боялась, что я тоже исчезну, и, чтобы этого не случилось, не хотела выпускать меня из виду.

Всю ночь с моря дул сильный юго-западный ветер, и дождь с такой силой лупил по стеклам, что казалось: даже такое прочное здание, как Маунт Меллин, сотрясается до основания. Пожалуй, это была самая дождливая ночь с момента моего приезда в Корнуэл.

Дождь лил весь следующий день, и все в моей комнате – и зеркала, и мебель – подернулось влагой и отсырело. Как мне рассказала миссис Полгрей, такое часто случалось, когда юго-западный ветер приносил дождь, то есть всегда, когда ветер дул с юго-запада. В такую погоду нам с Элвиной пришлось остаться дома.

На следующее утро небо слегка прояснилось, и дождь почти прекратился. Заезжала леди Треслин, но я ее не видела. Она не выразила желания повидаться со мною. О том, что она приезжала и спрашивала Коннана, мне рассказала миссис Полгрей:

– Она казалась очень расстроенной. Пока этот кошмар со следствием не закончится, она не сможет успокоиться.

По моему же мнению, леди Треслин приезжала поговорить с Коннаном о нашей помолвке и расстроилась из-за того, что не застала его.

Заезжала и Селестина Нэнселлок. Мы с ней поговорили о Маунт Меллине, и она, казалось, была рада моим расспросам.

– Это не просто дом, – объяснила мне она, – это исторический памятник, настоящий замок. У меня есть кое-какие документы о Маунт Меллине и Маунт Уиддене. Как-нибудь я покажу их вам.

– Вы должны помочь мне, – сказала я. – Так интересно обсуждать все вместе.

– Вы хотите сделать какие-то изменения? – спросила она.

– Если надумаю, то обязательно посоветуюсь с вами.

На обед она не осталась, и во второй половине дня мы с Элвиной отправились на конюшню, где нам пришлось подождать, пока Билли седлал наших лошадей.

– Джесинта сегодня что-то неспокойна, мисс, – предупредил он меня.

– Наверное оттого, что вчера весь день простояла в конюшне, – ответила я, поглаживая шелковистую морду, и кобыла потерлась о мою руку в ответной ласке.

Как обычно, мы поехали вниз по склону, мимо бухты и Маунт Уидден, а потом по тропинке вдоль края скалы. С нее открывался прекрасный вид на море, на изрезанную линию побережья, на далеко выступающий вперед мыс Рейм-Хед, за которым находился Плимут. Тропинка извивалась по склону, то спускаясь к воде, то поднимаясь на вершину скалы. Местами она становилась очень узкой и шла по самому краю обрыва.

Прогулка оказалась не из приятных: прошедший дождь превратил утоптанную тропинку в жидкую грязь. Я беспокоилась об Элвине. Она прочно и уверенно сидела в седле – уже не новичок, но по настроению Джесинты я понимала, что и Черный Принц сегодня беспокоен, хотя у него и не такой горячий нрав, как у моей кобылы. Мне приходилось все время сдерживать ее – бешеный галоп был бы ей больше по вкусу, чем спокойный шаг. Но быстрее по такой дороге ехать было нельзя – слишком опасно.

В одном месте тропинка сужалась. Над ней нависала поросшая утесником и куманикой скала, с другой стороны обрыв круто уходил в море. В обычное время здесь было вполне безопасно, но сегодня я побаивалась, справится ли Элвина с такой трудной дорогой.

Кое-где участки скалы обвалились. Тэпперти часто говорил, что море постепенно наступает на землю, и дорога, существовавшая во времена его деда, например, уже совсем исчезла. У меня мелькнула мысль повернуть назад, но пришлось бы объяснить свои опасения Элвине, а делать этого, пока она верхом, не хотелось.

Нет, решила я, поедем дальше по этой тропинке, пока не доберемся до основной дороги, оттуда можно вернуться домой кружным, но более безопасным путем.

К этому моменту мы добрались до самого опасного места. Почва здесь была еще более скользкой, чем в других местах, да и обвал серьезнее. Придержав Джесинту, я послала ее вперед спокойным шагом. Элвина на Черном Принце – за нами: иначе тут проехать было нельзя. Примерно на середине этого отрезка дороги, когда Элвина только подъезжала к нему, я приостановилась и, оглянувшись через плечо, предупредила ее:

– Здесь надо ехать очень осторожно и медленно. Следуй за мной.

И тут… Я едва успела повернуться, как сверху сорвался огромный валун и покатился вниз, увлекая за собой камешки, землю и обломки кустов. Он пронесся буквально в нескольких сантиметрах от Джесинты и с грохотом полетел дальше вниз. Джесинта взвилась на дыбы. В ужасе она готова была кинуться куда угодно – вниз со скалы… вверх по склону… в море… прочь от страшного места.

Меня спасло только то, что Джесинта хорошо знала меня и доверяла мне, да еще мой опыт. Несколько секунд, и я с ней справилась, а услышав мой дрожащий голос, она успокоилась.

– Что случилось, мисс? – взволнованно воскликнула Элвина.

– Все в порядке, – ответила я как можно более беззаботно. – Ты просто молодец.

– Ой, мисс, я боялась, что Принц понесет.

И понес бы, если бы мне не удалось удержать Джесинту. Внутри все дрожало от только что испытанного ужаса, но я боялась показать это как Элвине, так и Джесинте. Мной вдруг овладело неудержимое желание как можно скорее убраться подальше от этого опасного места, поэтому, бросив наверх испуганный взгляд, я сказала:

– Эта дорога не безопасна… После такой погоды…

Не знаю, ожидала ли я увидеть что-нибудь наверху, когда подняла глаза. Но вдруг мое внимание привлек один из кустов на склоне. За ним что-то шевельнулось. Или мне померещилось? За кустом было легко спрятаться. Недавний дождь мог подмыть валун, дав тем самым кому-то блестящую возможность избавиться от меня, если это входило в чьи-то планы. Достаточно было просто столкнуть его вниз в тот момент, когда мы с Элвиной находились на тропе, тем более что в последние дни мы всегда проезжали здесь примерно в одно и то же время.

Вздрогнув, я сказала:

– Поехали. Давай выберемся на верхнюю дорогу и вернемся домой кружным путем.

Элвина промолчала, а когда через несколько минут мы выехали на дорогу, как-то странно посмотрела на меня. Мне стало ясно: она прекрасно поняла, что случилось там, на тропе.

Только дома я осознала, как сильно напугана. Казалось, в событиях можно установить страшную закономерность: Элис умерла, сэр Томас Треслин умер, а сегодня там на тропинке в скалах могла легко распроститься с жизнью и я. Я, которая должна стать женой Коннана. Мне хотелось поделиться с ним своими страхами.

Но как человек в общем-то рассудительный и неглупый, я не могла не спросить себя: не отказываюсь ли я трезво взглянуть на факты оттого, что боюсь это сделать. Боюсь того вывода, к которому могу прийти.

А что если Коннан на самом деле никуда не уехал? Что если он хочет, чтобы несчастный случай со мной произошел в его отсутствие, или, вернее, когда все считают, что он в отъезде? Я вспомнила леди Треслин на рождественском балу. Ее роскошную, чувственную красоту. Коннан признался, что она была его любовницей. Была? Кто, будучи в здравом уме, предпочтет меня, обладая такой женщиной?

Коннан сделал мне предложение так неожиданно и фактически накануне эксгумации тела покойного супруга своей любовницы.

Удивительно ли, что рассудительная гувернантка превратилась в до смерти напуганную женщину?

К кому обратиться за помощью? К Питеру или Селестине?… Но не могу же я поделиться с ними своими ужасными подозрениями по поводу Коннана?

– Спокойней, без паники, – уговаривала я себя. – Подумай, что можно предпринять.

Мне было неуютно в этом огромном полном тайн замке, где из одних комнат можно подглядывать в другие через потайные окна. Кто знает, сколько их? А может быть и сейчас за мной кто-то подсматривает? Я вспомнила о потайном окне в комнате мисс Дженсен, о ее внезапном увольнении, и поймала себя на том, что повторяю ее адрес – Худфилд Мэнор, недалеко от Тэвистока.

Интересно, там ли она еще? Вероятно, она отправилась туда незадолго до моего приезда в Маунт Меллин. Почему бы не повидаться с ней? А вдруг она сможет поведать мне о тайнах этого замка?

Я была очень напугана, а в такие минуты нет ничего лучше действия, и, написав письмо, я почувствовала себя чуть спокойней.

Дорогая мисс Дженсен!

Я служу гувернанткой в Маунт Меллине и слышала здесь о Вас. Мне бы хотелось с Вами познакомиться. Если Вы не возражаете, мы могли бы встретиться в ближайшее время.

Искренне Ваша,

Марта Лей.

Чтобы не передумать, я тут же отправила письмо и постаралась выкинуть из головы, что сделала это.

Как мне хотелось получить весточку от Коннана! Но писем не было. Каждый день я ждала его возвращения и думала, что не смогу промолчать и расскажу ему о своих страхах, как только он вернется.

Расскажу о происшествии на тропинке и попрошу сказать правду.

Спрошу, почему он сделал мне предложение: потому ли, что действительно любит меня, или для того чтобы отвести подозрения от них с леди Треслин?

С каждым часом мысль о дьявольском замысле все сильнее терзала меня. Возможно, Элис погибла от несчастного случая, и это подсказало им план убрать с дороги сэра Томаса – единственную помеху их союзу. Может быть, они подсыпали что-то ему в виски? Почему бы и нет? Да и невероятно, чтобы огромный валун сорвался в пропасть точно в нужный момент совершенно случайно. Назначена эксгумация сэра Томаса, а вся округа знает о связи Коннана с леди Треслин. Чтобы отвести подозрения, Коннан объявляет о своей помолвке с гувернанткой, и теперь она становится такой же помехой, как и сэр Томас. Поэтому гувернантка разбивается, упав с новой лошади, к которой еще не успела привыкнуть – вполне правдоподобно. Все преграды преодолены, и преступным любовникам остается только переждать, пока улягутся страсти.

Как только я могу думать такое о человеке, которого люблю? Разве возможно любить и подозревать одновременно? Ведь я люблю его, убеждала я себя. Так люблю, что готова умереть от его руки, но не бежать ради спасения, потому что жизнь без него – хуже смерти.

Через три дня пришло письмо от мисс Дженсен, в котором она писала, что готова встретиться со мной. На следующий день она будет в Плимуте, и мы можем вместе пообедать в гостинице «Белый олень», что на берегу реки.

Миссис Полгрей я сказала, что мне надо съездить в Плимут за покупками. Мои слова не вызвали удивления, потому что до свадьбы оставалось всего три недели.

Когда я вошла в гостиницу, мисс Дженсен – очень хорошенькая белокурая девушка – была уже на месте. Она приветливо со мной поздоровалась и сказала, что договорилась с хозяйкой гостиницы, и нам отведут отдельный кабинет, где мы сможем спокойно поговорить.

Хозяйка расхваливала утку с зеленым горошком и ростбиф, но еда занимала нас меньше всего, поэтому мы побыстрее заказали какое-то блюдо, кажется, ростбиф. Когда наконец мы остались одни, мисс Дженсен спросила:

– Какое впечатление произвел на вас Маунт Меллин?

– Это прекрасный старинный замок.

– Один из самых интересных, которые мне когда-либо случалось видеть, – заметила она.

– Да, я слыхала, по-моему, от миссис Полгрей, что вы любите старые дома.

– Очень. Я выросла в таком доме, но дела пришли в упадок. Обычная история для нас, гувернанток. Мне было жаль уезжать из Маунт Меллина. Вы слышали, почему я уехала?

– Д… да, – ответила я неуверенно.

– Все было крайне неприятно. Я очень рассердилась, когда мне бросили в лицо это обвинение.

Мисс Дженсен говорила так прямо и откровенно, что я сразу же поверила ей и сказала об этом. Моя реакция порадовала ее. Тут принесли еду, и за ростбифом она рассказала мне свою историю.

– В тот день к чаю были приглашены Треслины и Нэнселлоки. Вы о них слыхали?

– Да-да.

– Ну, конечно, вы не можете не знать их. Они ведь близкие друзья Тре-Меллинов, правда?

– Да.

– Ко мне относились иначе, чем к простой гувернантке. – Она слегка покраснела, а я подумала, что это неудивительно. Такая хорошенькая женщина не могла не привлечь внимание Коннана. При этом я испытала не столько ревность, сколько нехорошее предчувствие, что всю последующую жизнь буду мучиться и переживать из-за того внимания, которое Коннан будет проявлять к хорошеньким женщинам. Мисс Дженсен между тем продолжала:

– Они пригласили меня выпить с ними чаю, потому что мисс Нэнселлок хотела расспросить меня об Элвине. Она просто обожала ее. А что теперь?

– Ничего не изменилось.

– Она добрейший человек. Не знаю, что бы я без нее делала.

– Как хорошо, что хоть кто-то был к вам добр.

– Она относится к Элвине, как к собственной дочери. Ходили слухи, что отцом девочки на самом деле был брат мисс Нэнселлок, а значит, она ее родная племянница. Возможно, поэтому…

– Да, она действительно очень привязана к Элвине.

– Так вот она хотела со мной поговорить. Мы пили чай и разговаривали, совершенно на равных. И это, видимо, не понравилось леди Треслин… по-моему, ее вообще раздражало мое присутствие. Может быть, они были чересчур внимательны ко мне – я имею в виду мистера Питера Нэнселлока и мистера Тре-Меллина. У леди Треслин вспыльчивый характер, и, мне кажется, это она все подстроила.

– Не может быть! Как гадко!

– Нет-нет, она на это вполне способна. Видите ли, на ней был бриллиантовый браслет, и на нем сломалась застежка. По-моему, зацепилась за обивку кресла или еще что-то в этом роде. Леди Треслин сказала, что снимет его и на обратной дороге завезет в починку. Браслет она положила на стол. Через некоторое время я их оставила и поднялась наверх – у меня еще были уроки с Элвиной. Вдруг дверь распахнулась, и на пороге показались они все с таким видом, будто я в чем-то провинилась.

Леди Треслин сказала, что пропал ее браслет, и надо все осмотреть. Она была очень груба. Можно было подумать, что она хозяйка дома. Мистер Тре-Меллин любезно объяснил мне, что леди Треслин настаивает на том, чтобы мою комнату обыскали, и выразил надежду, что я не буду возражать. Я сказала:

– Пожалуйста, обыскивайте. Я не успокоюсь, пока вы этого не сделаете.

Мы все отправились ко мне, и браслет был найден в ящике комода под вещами. Леди Треслин заявила, что я попалась на месте преступления, и она отправит меня в тюрьму. Все стали уговаривать ее не поднимать скандал. В конце концов, ее убедили, что будет достаточно моего увольнения. Я была вне себя, требовала расследования. Но что я могла поделать? Они нашли этот несчастный браслет у меня в ящике, и что бы я потом ни говорила, никто мне не верил.

– Какой ужас, – сказала я, вся дрожа.

Наклонившись через стол, она улыбнулась мне.

– Вы боитесь, что с вами может случиться то же самое? Леди Треслин полна решимости выйти замуж за Коннан Тре-Меллина.

– Вы так думаете?

– Да. Я уверена, что между ними что-то было. В конце концов, он вдовец, и всем известно, что он большой любитель женщин.

– Он, наверно, и за вами ухаживал? – спросила я.

Она пожала плечами.

– По крайней мере, леди Треслин считала, что я ей опасна и потому нашла способ от меня избавиться.

– Какая низость! Но мисс Нэнселлок была добра к вам?

– Очень. Она, разумеется, присутствовала при поисках браслета, но снова зашла ко мне, когда я уже укладывала вещи, и сказала: «Мне очень жаль, что все так получилось. Я знаю, что у вас нашли браслет, но ведь вы не брали его, правда?» Я ответила: «Клянусь вам, мисс Нэнселлок, я до него даже не дотрагивалась!» Я была на грани истерики. Все произошло так неожиданно. Я не представляла себе, что со мной будет дальше: сбережений у меня почти не было, надо было где-то жить, пока не подыщу себе другое место, а просить рекомендательное письмо невозможно. Мне никогда не забыть доброты мисс Нэнселлок. Она спросила, куда я поеду, и я дала ей адрес этой гостиницы. Она сказала мне: «Я знаю, что через месяц или около того Мерривейлам понадобится гувернантка. Я постараюсь, чтобы вы получили это место». Она одолжила мне денег. Долг я вернула полностью, но стоило большого труда уговорить ее взять деньги. Пока не освободилось место у Мерривейлов, мне пришлось пожить здесь. Конечно, я послала мисс Нэнселлок благодарственное письмо, но разве можно словами выразить всю признательность за помощь, оказанную в минуту тяжелейшей нужды?

– Слава богу, что нашелся человек, который захотел и смог помочь вам.

– Одному небу известно, что бы со мной стало, если бы не мисс Нэнселлок. У нас опасная профессия, мисс Лей, ведь мы полностью зависим от своих хозяев. Неудивительно, что многие становятся покорными и забитыми, – она вдруг улыбнулась. – Я стараюсь забыть обо всем, что произошло, ведь скоро я выхожу замуж. За семейного врача Мерривейлов. И через шесть месяцев я уже больше не буду гувернанткой.

– Поздравляю вас. Я тоже помолвлена.

– Как чудесно!

– С Коннаном Тре-Меллином, – уточнила я.

– Что?… – запинаясь, выговорила Мисс Дженсен, изумленно глядя на меня. – Желаю вам удачи.

Было видно, что она смущена и пытается вспомнить, что говорила мне сегодня о Коннане, но, по ее мнению, удача мне понадобится. А я не могла объяснить ей, что предпочту один только год с Коннаном, каким бы трудным он для меня ни оказался, долгой и беззаботной жизни без него.

Помолчав, она спросила:

– А почему вы захотели со мной встретиться?

– Потому что много слышала о вас, Элвина вас любила. И еще я рассчитывала, что вы сможете мне кое-что рассказать про этот дом.

– Но ведь вы скоро станете членом этой семьи. Разве я могу знать больше вас? Что я могу вам рассказать?

– Что вы думаете о Джилли?

– Ах, бедняжка Джилли. Странное, помешанное создание. По-моему, она похожа на Офелию, и мне всегда казалось, что однажды ее найдут в каком-нибудь ручье.

– Она перенесла травму.

– Да-да, ее чуть насмерть не затоптала лошадь миссис Тре-Меллин.

– Вы ведь попали в Маунт Меллин вскоре после ее смерти?

– До меня там были еще две гувернантки, но они обе уехали. Говорят, они жаловались, что в замке полно привидений, но меня этим не напугаешь.

– Ну, конечно. Вы же знаток старинных замков.

– Знаток! Да что вы! Просто я люблю их, во многих побывала да и читала немало.

– В вашей бывшей комнате есть потайное окно. Недавно Джилли показала мне его.

– Знаете, я ведь обнаружила его только через три недели после приезда.

– Неудивительно. Оно искусно замаскировано фреской.

– Это очень распространенный способ. А вы видели потайные окна в солярии?

– Да-да.

– Одно выходит в залу, а другое – в часовню. Думаю, это не случайно. Понимаете ли, в те времена, когда замок строился, самыми важными помещениями были именно зала и часовня.

– Вы, наверное, много знаете о стилях и эпохах в архитектуре. А когда по-вашему был построен Маунт Меллин?

– В конце эпохи королевы Елизаветы. Тогда присутствие католических священников в доме тщательно скрывалось. Поэтому и понадобились потайные окна.

– Как интересно!

– Мисс Нэнселлок обожает старые дома. Это-то нас и сблизило. Она знает о нашей встрече?

– Нет. О ней никто не знает.

– Как, вы даже своему будущему мужу не сказали?

Мне очень хотелось поделиться с ней своим секретом, но ведь я ее совсем не знаю. Если бы это была Филлида! Ей бы я излила все, что накопилось у меня на сердце, я бы спросила ее совета… А мисс Дженсен… Я много слышала о ней с приезда в Маунт Меллин, но для меня она чужой человек. Могу ли я сказать ей: «Мой жених хочет меня убить». Нет! Это невозможно!

С другой стороны, она стала жертвой несправедливости, ее уволили. Между нами существует своего рода связь.

– Он уехал по делам, – объяснила я. – Свадьба через три недели.

– Желаю вам счастья. Все, должно быть, произошло очень быстро?

– Я приехала в замок в августе.

– И вы никогда раньше не встречались?

– Когда люди живут под одной крышей, они быстро узнают друг друга.

– Да, вероятно, так и есть.

– Вы ведь тоже не тянули с помолвкой.

– Нет, но…

Я знала, что она имеет в виду. Ее милый деревенский доктор совсем не похож на хозяина замка Маунт Меллин, и я быстро добавила:

– Мне хотелось видеть вас, потому что я была уверена в несправедливости обвинения. Многие в доме так думают, уверяю вас.

– Спасибо.

– Как только мистер Тре-Меллин вернется, я расскажу ему о нашей встрече и попрошу, чтобы он для вас что-нибудь сделал.

– Сейчас это уже не имеет значения. Доктор Ласкомб обо всем знает. Он был страшно возмущен, но я убедила его, что не стоит ворошить прошлое. Вот если леди Треслин попытается еще что-нибудь сделать, тогда можно будет предпринять ответные меры. Но я не думаю, что это понадобится. Ее единственным желанием было избавиться от меня, и она этого добилась… с большим успехом.

– Она нехороший человек! Если бы не доброта мисс Нэнселлок…

– Да, вы правы. Но не будем больше об этом. Вы скажете мисс Нэнселлок, что виделись со мной?

– Конечно.

– Расскажите ей, что я помолвлена с доктором Ласкомбом. Ей будет приятно. Да, и вот еще что – может быть, это вам тоже будет интересно – я хотела ей передать кое-что по поводу замка. Он ведь скоро станет вашим домом? Завидую. Он удивительно интересен. Подобных сооружений не так уж много.

– А что вы хотели передать мисс Нэнселлок?

– Дело в том, что меня очень интересует эпоха королевы Елизаветы; особенно архитектура. Я даже стала специально этим заниматься. И вот мой жених устроил для меня посещение Котехеля – замка графа Эдкамба. Они очень гордятся своим домом и с удовольствием показали мне его. Он оказался удивительно похож на Маунт Меллин. Часовни как будто совершенно одинаковые, вплоть до молельни для прокаженных. Но в Маунт Меллине молельня значительно больше, и конструкция стен несколько иная. Я хочу сказать, что молельня в Маунт Меллине, по-видимому, абсолютно уникальна. Пожалуйста, расскажите об этом мисс Нэнселлок. Уверена, что ее это очень заинтересует.

– Обязательно, но думаю, ей будет еще интересней узнать, что вы счастливы и собираетесь замуж.

– Скажите, что я никогда не забуду, чем ей обязана, и передайте, пожалуйста, мое почтение и глубокую благодарность.

– Разумеется, – пообещала я.

Мы распрощались. У меня было впечатление, что мисс Дженсен смогла для меня кое-что прояснить. Вне всякого сомнения, ее увольнение было делом рук леди Треслин. Мисс Дженсен действительно очень мила. Она нравилась и Коннану, и Элвине. Коннан вполне мог захотеть жениться на ней, ведь ему нужен наследник. Леди Треслин же считает его своей собственностью и не может допустить, чтобы он женился на ком-либо другом. Конечно, она попытается убрать и меня со своей дороги. Но я уже помолвлена с Коннаном, и ей придется прибегнуть к более решительным мерам. Теперь я была уверена, что Коннан не знает о покушении на мою жизнь, и на душе сразу стало легко. Как только он приедет, я расскажу ему обо всем: и о своих открытиях, и о своих страхах.

Прошло еще два дня, а Коннана все не было. Заехал попрощаться Питер Нэнселлок. Вечером того же дня он ехал в Лондон, а там пересаживался на корабль в Австралию. С ним была Селестина. Они думали, что Коннан уже вернулся, и действительно во время их визита пришло от него письмо с сообщением, что он будет дома сегодня вечером или самое позднее завтра утром. Я была счастлива.

Мы пили чай, и в разговоре я упомянула мисс Дженсен. Питер сам рассказал мне, что она служит у Мерривейлов, и мне показалось, что известия о ней будут интересны им обоим.

– На днях я встречалась с мисс Дженсен.

Эта новость их поразила.

– Как это случилось? – спросил Питер.

– Я написала ей и попросила о встрече.

– Почему вы решили это сделать? – спросила Селестина.

– Когда-то она жила в этом доме, ее уволили при странных обстоятельствах. Мне показалось, что с ней будет интересно познакомиться и, собираясь в Плимут…

– Прелестное создание, – задумчиво сказал Питер.

– О да. Знаете, она помолвлена.

– Чудесно! – воскликнула Селестина, ее щеки порозовели. – Я так рада!

– С местным доктором, – уточнила я.

– Она, несомненно, будет ему прекрасной женой, – отметила Селестина.

– И все пациенты мужа будут в нее влюблены, – вставил Питер.

– Вряд ли ему это понравится, – заметила я.

– Зато для дела очень полезно, – парировал он. – Просила ли она передать нам привет?

– Да, и в первую очередь вашей сестре, – улыбаясь, я повернулась к Селестине. – Она вам так благодарна за вашу доброту и говорит, что никогда не забудет того, что вы для нее сделали.

– Это пустяки. Не могла же я оставить бедняжку без всякой помощи.

– Мисс Дженсен уверена, что леди Треслин специально все подстроила.

– Не сомневаюсь, что так оно и было, – твердо сказала Селестина.

– Но для этого надо быть абсолютно лишенным чести и совести!

– Вы совершенно правы.

– Слава богу, нет худа без добра, и мисс Дженсен нашла свое счастье. Да, кстати, она просила кое-что передать вам об этом доме.

– Каком доме? – с интересом спросила Селестина.

– О Маунт Меллине, конечно. Мисс Дженсен представилась возможность познакомиться с замком Котехель и сравнить две часовни. Она пришла к выводу что такой молельни для прокаженных, как в Маунт Меллине, больше нигде нет – она уникальна.

– Не может быть! Как интересно!

– Она говорит, что размеры ее – я имею в виду нашу молельню – намного больше, чем в Котехеле. И потом конструкция стен тоже имеет какое-то своеобразие.

– Селестине наверняка не терпится сейчас же пойти все посмотреть и проверить, – поддразнил сестру Питер.

Она с улыбкой повернулась ко мне:

– Как-нибудь мы пойдем взглянем на нее вместе. Вы – будущая хозяйка замка, и вас, конечно же, интересует все, что с ним связано.

– Вы знаете, мне на самом деле становится все интересней. Вам придется многому научить меня.

Она тепло улыбнулась:

– С удовольствием.

Я спросила Питера, когда он едет, и он ответил, что его поезд отходит от станции Сент-Джерманс в десять вечера.

– Я поеду на станцию верхом и оставлю лошадь там, – сказал он. – Багаж уже отправлен. Я еду один – не хочу, чтобы меня провожали до станции. В конце концов, не пройдет и года, как я вернусь… конечно, богачом. До встречи, мисс Лей, – продолжал он. – В один прекрасный день я вернусь, а если вы все-таки передумаете и решите ехать со мной… то и сейчас еще не поздно сделать это.

Он говорил в шутливом тоне, его глаза смеялись, и я подумала, а что он скажет, если я и впрямь соглашусь ехать с ним, если поделюсь своими опасениями.

Мы распрощались на парадном крыльце. Он был всеобщим любимцем, и слуги тоже вышли проводить его. Судя по кислым лицам Дейзи и Китти, они провожали не просто соседа…

Питер с Селестиной составляли странную пару: он – молодой красавец, безукоризненно держащийся в седле, и она – еще более неприметная рядом с таким блестящим кавалером. Мы махали им на прощанье, а он, обернувшись, прокричал:

– Не забудьте, мисс Лей… если вдруг передумаете!

Все рассмеялись, я тоже. По-моему, всем было немножко жаль, что он уезжает.

Мы вернулись в дом, и тут миссис Полгрей сказала:

– Можно вас на минутку, мисс Лей?

– Конечно. Может быть, зайдем к вам?

Когда мы оказались в ее комнате, она сказала:

– Мне только что сообщили, что известны результаты вскрытия. Сэр Томас умер своей смертью.

Я почувствовала почти физическое облегчение:

– Это прекрасная новость. Вы меня порадовали.

– Мы все рады. Не нравились мне разговоры, которые ходили вокруг этого дела, скажу я вам… особенно учитывая, что он умер после ужина в нашем доме.

– Но, к счастью, оказалось, что все это пустые слухи. Настоящая буря в стакане воды, – сказала я.

– Да, что-то вроде того, мисс Лей. Но сами видите – разговоры шли, и надо было положить им конец.

– Леди Треслин, наверное, вздохнула с облегчением.

Казалось, миссис Полгрей немного не по себе. Очевидно, она пыталась припомнить, что рассказывала мне раньше о Коннане и леди Треслин. Известие о том, что я стану женой Коннана, должно быть, повергло ее в замешательство. Я решила, что настало время поставить все точки над i.

– А я думала, вы угостите меня чаем.

Она засияла и позвонила, чтобы принесли все необходимое. В ожидании чая мы обсуждали домашние дела, а когда он был готов, миссис Полгрей неуверенно вытащила бутылку виски. Я утвердительно кивнула в ответ на ее вопросительный взгляд, и чай приобрел нужную крепость, а наши отношения прежнюю доверительность. Я была рада, что могу доставить ей удовольствие и мечтала только о том, чтобы все вокруг меня могли быть так же счастливы, как и я.

В моей голове снова и снова возникала одна и та же мысль: если тот валун, который чуть не убил меня тогда во время верховой прогулки столкнула вниз леди Треслин, чтобы навсегда избавиться от соперницы, то Коннан, конечно, ничего об этом не знает. Ведь сэр Томас действительно умер своей смертью, и не было никакой надобности ничего скрывать. А если так, то единственной причиной, побудившей Коннана сделать мне предложение, была его любовь ко мне.

Было девять часов вечера. Дети уже легли. День простоял теплый и солнечный. В воздухе ощущалось приближение весны. Сегодня вечером или завтра утром Коннан будет дома. Я была на вершине блаженства. Чего еще можно желать?

Интересно, в котором часу он приедет? Может быть, около полуночи? Мне послышался вдали стук копыт, и я вышла на крыльцо поглядеть, не он ли это. Но все было тихо. Слуги уже разошлись по своим комнатам, и дом, казалось, вымер.

Должно быть, Питер едет на станцию. Может, я больше никогда не увижу его. Как странно! В памяти всплыла наша первая встреча в поезде; уже тогда он начал подтрунивать надо мной.

Вдруг я заметила направляющуюся ко мне фигуру. Это была Селестина. Почему-то она шла не по дороге, как обычно, а со стороны леса, и учащенно дышала.

– Добрый вечер, – сказала она, переводя дух. – Я решила вдруг зайти к вам. Питер уже уехал, и мне стало так грустно и одиноко. Мы с ним теперь так долго не увидимся!

– Да. От таких мыслей действительно становится грустно.

– Конечно, он очень любил валять дурака и всех дразнить, но я все равно его очень люблю. Теперь я осталась совсем одна, а когда-то у меня было два брата.

– Заходите, – пригласила ее я.

– А что, Коннан, еще не вернулся?

– Нет, но думаю, что до полуночи он сможет быть дома. Он писал, что у него деловое свидание сегодня утром. Скорей всего, он приедет завтра. Заходите же, прошу вас.

– Знаете, а я даже надеялась, что его еще нет.

– Правда?

– Мне хотелось взглянуть на часовню… я имею в виду молельню. С того самого момента, как вы передали мне слова мисс Дженсен, меня так и тянуло туда, но при Питере я не призналась в этом. Он всегда посмеивается над моими порывами.

– И вы хотели бы заглянуть туда сейчас?

– Да, пожалуйста. Я подозреваю, что в стене есть потайная дверь, ведущая из часовни в другую часть дома. Правда интересно, если мы найдем до приезда Коннана и расскажем ему о своем открытии?

– Конечно.

– Тогда пойдемте посмотрим.

Мы вошли в залу, и у меня опять возникло неприятное ощущение, что за нами следят. Я подняла глаза к потайному окну, и мне показалось, что там кто-то есть. Но может быть, мне это только померещилось, и я ничего не сказала Селестине. Мы пересекли залу и, открыв дверь на противоположном конце и спустившись на несколько ступенек, оказались в часовне.

Пахло сыростью.

– Такое чувство, что здесь совсем никто не бывает, – заметила я, и мой голос как-то странно и гулко прозвучал в пустом пространстве.

Селестина не ответила. Она зажгла одну из стоявших на алтаре свечей. Мерцающий свет отбросил на стену длинные тени.

– Давайте зайдем в молельню, – предложила она. – Вот дверь. В самой молельне есть еще одно помещение, ведущее в огороженный глухой стеной сад. Этим ходом когда-то и пользовались прокаженные.

Она высоко подняла свечу, и я увидела, что мы находимся в небольшой комнате.

– Значит, это и есть молельня, которая больше, чем в других замках, – сказала я.

Не отвечая, Селестина нажимала на различные участки стены. Как завороженная, я следила за работой ее длинных пальцев. Неожиданно она повернулась ко мне и с улыбкой сказала:

– Мне всегда каралось, что где-то в этом доме должна быть потайная каморка для священника… тайник, где бы он мог прятаться при появлении королевских солдат. Я точно знаю, что один из Тре-Меллинов в свое время собирался принять католицизм. Готова поклясться в существовании такого тайника! Если мы найдем его, Коннан будет в восторге. Он любит свой замок не меньше меня… не меньше, чем будете его любить вы. Если я найду тайник… это будет ему лучшим свадебным подарком, не правда ли? Что можно подарить тем, у кого есть все?

Через мгновение она воскликнула дрожащим от возбуждения голосом:

– Смотрите! Здесь что-то есть!

Я подошла к ней вплотную и ахнула от изумления: часть стены отошла назад, превратившись в узкую дверь.

Селестина повернулась ко мне. Как она изменилась! Ее глаза горели от возбуждения. Она заглянула в образовавшийся проем и сделала было шаг внутрь, но остановилась и сказала:

– Нет. Первой должны войти вы. Ведь это скоро будет ваш замок.

Ее возбуждение передалось и мне. Как обрадуется Коннан! Я шагнула вперед. Внутри стоял непонятный скверный запах. Селестина сказала:

– Не задерживайтесь. Взгляните, что там. Наверно, воздух затхлый от того, что дверь давно не открывали. Осторожно. Здесь могут быть ступеньки.

Она высоко подняла свечу, и я действительно увидела перед собой ведущие вниз ступени. Их было две. Я стала спускаться, и тут… дверь за мной закрылась.

– Селестина! – закричала я в ужасе.

Ответа не было.

– Откройте дверь! – кричала я.

Но каменные стены поглотили звук моего голоса. Как поглотили и меня, сделав пленницей Селестины.

Тьма и холод окружали меня со всех сторон. Стояла зловещая, гнетущая тишина. Меня охватила паника. Как описать этот ужас? Таких слов в языке не существует, и только тот, кто сам пережил подобное, способен понять, что я чувствовала.

В голове роились мысли – одна другой страшнее. Я была наивной дурочкой и попалась в ловушку, приняв на веру то, что казалось таким очевидным. Совершенно добровольно я сделала все так, как нужно было той, что хотела от меня избавиться. И мне даже в голову не пришло задавать какие-либо вопросы!

Страх сковал мои мысли, мое тело. Я была вне себя от ужаса. Вскарабкавшись по ступенькам, я начала барабанить в дверь.

– Выпустите меня! Выпустите меня! – кричала я, сознавая, что даже в молельне мои крики еле слышны, а в часовню никто никогда не заходит.

Она ускользнет… и никто так и не заподозрит, что она вообще была в замке.

От страха я не знала, что делать. До меня донеслись чьи-то рыдания, и я отпрянула в ужасе, не сразу узнав собственный голос. Внезапно накатила необъяснимая вялость, изнеможение. В этой сырой, темной каморке долго не протянуть. Я начала ощупывать дверь в поисках хоть какой-нибудь щелочки, но только поломала ногти и в кровь ободрала руки.

Глаза понемногу привыкли к темноте, я попыталась оглядеться и тут увидела, что не одна. Здесь уже побывал кто-то. Передо мной лежали останки той, которая когда-то звалась Элис. Я нашла ее!…

– Элис! Это ты, Элис! – я не узнавала собственного голоса. – Все это время ты так и была тут, в этом доме?

Но она молчала, как молчала уже больше года.

Не в силах смотреть, я закрыла лицо руками. Вокруг царил запах смерти и разложения.

Интересно, сколько прожила Элис, когда за ней захлопнулась эта дверь? Столько же проживу и я.

Очевидно, на некоторое время я потеряла сознание, а придя в себя, услышала чей-то бессвязный бред. Это была я сама, ведь Элис уже давно замолкла навсегда. К счастью, сознание вернулось ко мне не полностью. Я была в том странном состоянии полупомешательства, граничащего с ясновидением, когда окружающая обстановка теряет реальность. Я уже не осознавала, кто я. Марта? Элис?

Наши судьбы в сущности похожи. Про Элис говорили, что она сбежала с Джеффри, а про меня скажут, что я уехала с Питером… Время нашего исчезновения было хорошо продумано.

– Но почему?… – услышала я свой голос, – за что?…

Теперь мне стало совершенно ясно, чья тень мелькала тогда на шторе. Это была ее тень… тень страшной, дьявольски жестокой женщины. Она знала о существовании маленького дневника, который я обнаружила в кармане амазонки, и искала его, потому что боялась: в нем могут оказаться улики, и тайное станет явным.

Она ненавидела Элис, но своей мягкостью, кротостью, незаметностью вкралась в ее доверие и обманула… Она вообще не способна испытывать любовь к кому бы то ни было. Она использовала Элис, как до нее использовала других для достижения своих целей. Как собирается использовать Коннана…

Она любит только этот дом.

В эти страшные минуты, в отвратительной, зловещей темноте я совершенно ясно увидела ее. Вот она сидит у своего окна в Маунт Уиддене через бухту и смотрит сюда, сгорая от желания обладать этим замком, и ее желание, ее страсть ни в чем не уступают страсти влюбленного, мечтающего завладеть предметом своей любви.

– Элис, – прошептала я, – мы ее жертвы… и ты, и я…

Мне почудилось, что Элис вдруг заговорила… Она рассказала, как в тот вечер, когда Джеффри отправился поездом в Лондон, к ней пришла Селестина с известием о своей находке в часовне.

Я видела, как Элис… прелестная, хрупкая, добрая Элис, ахнув от радости, спешит навстречу своей смерти.

Конечно, говорила не Элис, а я сама. Но я знала, что она здесь, рядом со мной. Я наконец нашла ее, и мы обе обрели долгожданный покой. Скоро, очень скоро и я сойду за ней в тот мир теней, в котором она живет с тех пор, как вслед за Селестиной Нэнселлок вошла в молельню для прокаженных…

Внезапный яркий свет ослепил меня. Меня куда-то несли.

– Я умерла, Элис? – прошептала я и услышала голос:

– Дорогая моя… любимая… теперь ты в безопасности.

Но ведь этот голос Коннана, и он обнимает меня…

– Так, значит, мертвые видят сны? Правда, Элис? – спросила я ее.

И снова услышала:

– Любимая моя… мое сокровище…

Меня кладут на кровать… Вокруг много людей… Сияние исходит от светлых, почти белых волос…

– Элис! Смотри… Вот ангел…

И я слышу голос ангела:

– Это я, Джилли. Джилли привела их к вам. Джилли смотрела и все видела…

Как ни странно, но именно от этих слов я, наконец, пришла в себя. Нет, я не умерла. Случилось чудо, и я слышала действительно голос Коннана. Это он принес меня сюда. Я у себя, в своей комнате. А вот окно, из которого открывается вид на лужайку и пальмы, и на ту комнату, которая когда-то принадлежала Элис. Я вдруг снова увидела, как на шторе мелькает тень, тень той, что безжалостно убила Элис и пыталась убить меня. В смертельном ужасе я вскрикнула, но Коннан крепко прижал меня к себе, и опять я услышала его голос, нежный, успокаивающий, полный любви:

– Все позади, любовь моя… моя единственная. Я здесь… Я с тобой… Я с тобой навсегда.

ЭПИЛОГ

Я рассказываю эту историю своим правнукам. Они слышали ее уже много раз, но всегда находится кто-то, кто слушает впервые.

Снова и снова они требуют, чтобы я поведала им, как когда-то вышла замуж за их прадедушку, и в знак благодарности приносят цветы, собранные в саду, лесу или парке.

Все события свежи в моей памяти, как будто произошли совсем недавно: и мой приезд в замок, и все то, что последовало за этим, вплоть до тех леденящих кровь часов, которые я провела в темноте тайника, рядом с останками Элис.

Последующие годы нашей с Коннаном совместной жизни не были безоблачными. Подозреваю, что с нашими характерами мы и не смогли бы жить в полном согласии. Но мне никогда не было тоскливо и скучно, я прожила интересную, полную событий жизнь рядом с любимым человеком. Чего еще можно желать?

Теперь он старик, как и я, и с тех пор, как мы поженились, на свет появились еще три Коннана – наш сын, внук и правнук. У нас с Коннаном много детей: пять сыновей и пять дочерей, и у них тоже большие семьи.

Слушая мой рассказ, дети хотят знать все подробности, требуют объяснения каждому событию.

Почему, например, все решили, что Элис погибла в поезде? Потому, что на теле погибшей женщины нашли медальон, и Селестина опознала в нем украшение, которое когда-то подарила Элис. Само собой разумеется, до этого момента она его и в глаза не видела.

Она настаивала, чтобы я приняла Джесинту, когда Питер первый раз пытался подарить ее мне. Очевидно, Селестина боялась, что у Коннана может возникнуть ко мне интерес и всячески старалась, чтобы наши с Питером отношения приобрели романтический оттенок. Позднее, обнаружив, что дождь подмыл валун на склоне, именно она притаилась за кустом в надежде, что, столкнув его, сможет убить или покалечить меня.

Автором анонимных писем, в которых намекалось на подозрительные обстоятельства кончины сэра Томаса, была тоже Селестина. Она посылала их леди Треслин и королевскому прокурору, рассчитывая вызвать большой скандал. В этом случае брак между Коннаном и леди Треслин пришлось бы отложить на неопределенный срок. Но тут Селестина просчиталась: она не знала об истинных чувствах Коннана. Намерение убрать меня с дороги возникло у нее при известии о помолвке. Там в скалах попытка не удалась, и она решила использовать тот же способ, каким избавилась от Элис. Вероятно, не последнюю роль здесь сыграло и то, что в этот день Питер уезжал в Австралию. Все в доме знали, что он пытался со мной флиртовать, и можно было представить дело так, будто я уехала с ним.

Именно она подложила мисс Дженсен бриллиантовый браслет, потому что та слишком интересовалась замком, все больше узнавала о нем и могла в конце концов найти в молельне потайную дверь, а за ней – Элис. Селестина воспользовалась тем, что леди Треслин видела в хорошенькой гувернантке соперницу и ждала только подходящего повода, чтобы расправиться с ней.

Селестина пошла на все это из-за любви – страстной любви к замку Маунт Меллин, и стремление выйти замуж за Коннана было продиктовано не чем иным, как желанием стать хозяйкой его дома. Случайно обнаружив в молельне тайник, она скрывала это, дожидаясь удобного случая, чтобы покончить с Элис. Она знала о ее романе со своим братом Джеффри, о том, что Элвина была их ребенком. Все сошло ей с рук благодаря вовремя случившейся катастрофе. Если бы ей не удалось подстроить все так, что ни у кого не возникло сомнений в гибели Элис во время крушения, она нашла бы какой-нибудь другой способ уничтожить ее. Ведь пришло же ей в голову использовать в случае со мной горячий нрав Джесинты.

Однако Селестина не учла Джилли. Да и кто бы мог предположить, что этот несчастный слабоумный ребенок сможет расстроить ее дьявольский план? Но Джилли любила меня так же, как когда-то любила Элис. Она твердо знала, что Элис никогда не покидала замка и никуда не уезжала, потому что каждый вечер она заходила к Джилли пожелать спокойной ночи, точно так же, как и Элвине. Даже уезжая куда-нибудь в гости, она обязательно целовала их на ночь. Однажды вечером она не пришла, но Джилли была уверена, что она не могла забыть попрощаться с ней. А стало быть, Элис где-то в замке, и она продолжала искать ее. В тот вечер у потайного окна в солярии стояла Джилли: она знала все потайные окна и часто пользовалась ими в своих поисках Элис.

Она видела, как мы с Селестиной вошли в залу, и с другой стороны солярия – как прошли в часовню. Когда мы двинулись к молельне, Джилли бросилась в комнату мисс Дженсен, потому что эту часть часовни из солярия не видно. Она подоспела вовремя: мы с Селестиной входили в молельню. Стоя на табурете перед потайным окном, Джилли ждала, когда мы снова появимся, но тщетно. Я была замурована в тайнике, а Селестина выскользнула из замка через дверь, ведущую в молельню со двора. Думая, что кроме меня ее никто не видел, она хотела представить все так, словно вообще не приходила в замок.

В одиннадцать часов вечера вернулся Коннан. Он ждал, что все выйдут встречать его, но появилась только миссис Полгрей.

– Скажите мисс Лей, что я вернулся, – приказал он. Ему и в голову не пришло, что я могла лечь спать, не дождавшись его приезда. Он был, наверно, слегка раздосадован, что я не вышла его встретить, потому что всегда был – и остается – человеком, любящим ласку и внимание.

Представляю себе эту сцену: миссис Полгрей сообщает, что меня нет в комнате, поиски и тот страшный момент, когда точно в соответствии с планом Селестины Коннан поверил, что меня вообще нет в замке.

– Сегодня днем заезжал попрощаться мистер Нэнселлок. Он уехал десятичасовым поездом из Сент-Джерманса…

Меня часто мучает мысль о том, сколько потребовалось бы времени, чтобы обнаружить, что я не уезжала с Питером. Могу себе представить, что произошло бы за это время. Коннан совсем потерял бы веру в жизнь, которую благодаря мне он вновь начал было обретать. Вполне возможно, что его связь с Линдой Треслин возобновилась бы, – но они никогда не смогли бы пожениться. Селестина не допустила бы этого, а со временем она нашла бы способ стать хозяйкой замка Меллин. Коварно, незаметно она сумела бы убедить и Коннана, и Элвину в том, что необходима им.

Как странно, думаю я, что все это действительно могло произойти, и только два скелета, замурованные в молельне для прокаженных, знали бы правду. И по сей день никто бы и не догадывался, что случилось с Элис и Мартой, если бы не бесхитростный ребенок, вся жизнь которого, начиная с момента рождения, была омрачена трагедией.

Коннан часто рассказывал мне, какую суматоху вызвало мое исчезновение. Все это время Джилли терпеливо стояла подле него, ожидая, когда на нее обратят внимание. Он рассказывал, как наконец, не вытерпев, она стала дергать его за полу сюртука, с трудом подбирая слова.

– Господи, – говорил он, – мы долго отмахивались от нее, теряя драгоценное время. А ведь мы могли и раньше освободить тебя, имей мы терпение выслушать ее.

Но все-таки она убедила их пойти с ней и привела… к двери в молельню.

– Я видела их, – сказала она.

Сначала Коннан думал, что Джилли видела, как мы с Питером воспользовались этим ходом, чтобы сохранить мой побег в тайне. В молельне все было покрыто толстым слоем пыли. Ведь с тех самых пор, как сюда в сопровождении убийцы зашла Элис, здесь никого не было. Только заметив на пыльной стене след чьей-то руки, Коннан поверил, что произошло что-то ужасное.

Но даже зная о существовании скрытой пружины, приводящей в движение потайную дверь, найти ее было непросто. Прошло десять мучительных минут, пока ее не обнаружили, и Коннан уже готов был ломать стену. Но ее нашли. Нашли меня и… Элис.

Селестину арестовали и должны были судить за убийство. Но суд так и не состоялся, потому что она сказалась сумасшедшей. Сначала я думала, что она притворяется, что это одна из уловок, чтобы избежать наказания, и возможно, так и было задумано, но во всяком случае следующие двадцать лет жизни она провела в сумасшедшем доме, где и умерла.

Останки Элис похоронили в склепе, рядом с той неизвестной женщиной из поезда. А мы с Коннаном поженились лишь спустя три месяца после того, как он спас меня из заточения. Часы, проведенные в темноте тайника, – подействовали на меня больше, чем я предполагала, и еще целый год меня мучили кошмары.

На свадьбу приехала Филлида со своим мужем и детьми. Она была в восторге, как и тетя Аделаида, которая настояла, чтобы свадьбу сыграли в Лондоне, и по всем правилам. Нам с Коннаном было все равно, но тетя Аделаида, которая почему-то решила, что наш брак – дело ее рук, была счастлива.

Медовый месяц, как и собирались, мы провели в Италии, а потом вернулись домой – в Маунт Меллин.

Рассказав детям эту историю, я часто вспоминаю, что случилось потом. Элвина вышла замуж за богатого джентльмена из Девоншира и счастлива. А Джилли так и осталась со мной. Скоро одиннадцать, и она вот-вот появится на лужайке, чтобы подать кофе. В такие теплые дни мы часто пьем его в той самой беседке на южном склоне, где я когда-то впервые увидела Коннана в обществе леди Треслин.

Признаюсь, в первые годы после замужества мысли о леди Треслин продолжали мучить меня. Оказалось, что я могу быть страшно ревнивой – и страстной – женщиной. Иногда мне кажется, что Коннан специально дразнил меня, в отместку, как он говорил, за те муки ревности, которые он испытывал до отъезда Питера Нэнселлока.

Однако через несколько лет она уехала в Лондон и, говорят, вышла там замуж.

Питер вернулся в Англию только через пятнадцать лет. С женой и двумя детьми, но без состояния. Однако он ни в малейшей мере не утратил прежней веселости и жизнерадостности. В его отсутствие Маунт Уидден приобрел новый владелец, за которого позднее вышла замуж одна из наших дочерей, и теперь Маунт Уидден для нас такой же свой дом, как и Маунт Меллин.

Коннан сказал, что рад возвращению Питера, и мне стало смешно, что когда-то он ревновал меня к нему. Я сказала ему об этом, но он тут же ответил, что моя ревность к Линде Треслин еще смешнее, и у обоих стало тепло на душе, как всегда, когда снова и снова мы открывали глубину своей любви друг к другу.

Прошли годы, и вот я сижу в беседке, перебирая в памяти прошлое, и вижу, как по дорожке из сада ко мне направляется Коннан. Сейчас я услышу его голос. Мы одни, и я знаю, что он скажет:

– А, моя дорогая мисс Лей…

Он всегда говорит так в минуты особой нежности в знак того, что ничего не забыл. Его улыбка означает, что он снова видит перед собой ту гувернантку поневоле, яростно цепляющуюся за чувство гордости и собственного достоинства, которая, сама того не желая, полюбила своего хозяина. Перед ним снова его дорогая мисс Лей. Он сядет рядом, и мы будем наслаждаться прекрасной солнечной погодой, благодаря судьбу за дарованное нам счастье.

Вот и он, а следом за ним Джилли… она все так же отличается от других людей, так же редко разговаривает и так же любит петь. За работой она всегда поет, как и прежде, слегка фальшиво, и от этого кажется, что она не от мира сего.

Глядя на Джилли, я вижу ее ребенком и вспоминаю историю ее матери – Дженифер, утопившейся однажды утром. Как тесно переплелись наши судьбы! И теперь Дженифер и все, что с нею стало, – неотъемлемая часть моей жизни.

Ничто в мире не вечно, кроме земли и моря, думаю я. Они были всегда: и в тот день, когда родилась Джилли, и в тот час, когда Элис доверчиво шла к своей могиле, и в ту минуту, когда ощутив его объятия, я поняла, что Коннан вырвал меня из лап смерти.

Мы рождаемся, страдаем, любим, умираем, а прибрежные волны все так же бьются о скалы; в свой черед приходит и уходит время сева и жатвы, и только земля пребудет вечно.

Table of Contents

Виктория Холт Госпожа замка Меллин

Аннотация

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

ЭПИЛОГ