Annotation

Публицистические, исторические и политические произведения Уинстона Черчилля известны многим, но его художественная проза никогда не издавалась на русском языке. Между тем роман Черчилля Саврола, или Революция в Лаурании в свое время имел огромный успех и выдержал несколько изданий в Англии и Америке. События романа разворачиваются в вымышленной стране. В этой стране единолично правит жестокий тиран, против которого восстает главный герой книги Саврола — убежденный демократ и сторонник реформ. Взбунтовавшийся народ свергает тирана, он погибает на ступенях собственного дворца. Однако победа свободы и демократии омрачена происками тайного анархистского общества, члены которого являются сторонниками насилия. В образе главного героя романа Черчилль показал самого себя и вложил в этот персонаж многие черты своего характера и свои представления о жизни. Интересно, что в 1953 году Черчилль удостоился Нобелевской премии именно по литературе.

- Уинстон Черчилль

- Вступительная заметка

- Глава I. Важное политическое событие

- Глава II. Глава государства

- Глава III. Человек из толпы

- Глава IV. Депутатская группа

- Глава V. Личный разговор

- Глава VI. Конституционные основы

- Глава VII. Правительственный бал

- Глава VIII. При свете звезд

- Глава IX. Адмирал

- Глава X. Волшебная палочка

- Глава XI. Под покровом ночи

- Глава XII. Военный совет

- Глава XIII. Действия исполнительной власти

- Глава XIV Преданность армии

- Глава XV. Удивительные события

- Глава XVI. Ход восстания

- Глава XVII. Оборона дворца

- Глава XVIII. Из окна

- Глава XIX. Познавательный опыт

- Глава XX. Финал конфликта

- Глава XXI. Возвращение флота

- Глава XXII. Жизненные компенсации

- notes

- 1

Уинстон Черчилль

Саврола

Книга посвящается офицерам IV (Королевского) гусарского полка, в компании которых автор прожил четыре счастливых года

Вступительная заметка

Это произведение было написано в 1897 году и уже публиковалось в серийном издании в журнале «Макмилланс». Поскольку первая публикация была принята благосклонно, я решил издать отдельную книгу, и теперь с глубоким волнением я передаю ее на суд или милость читателей.

Уинстон С. Черчилль

Глава I. Важное политическое событие

Совсем недавно прошел сильный ливень, но солнце уже сияло сквозь редеющие облака, отбрасывая робкие ускользающие лучи на улицы, дома и сады столицы Лаурании. Все засверкало в лучах солнца, ласкавшего влажный город: пыль рассеялась; воздух был прохладен; деревья сияли зеленью, излучая благодарность дождю. Ведь это был первый дождь после невыносимого летнего зноя, возвестивший о начале чудесной осенней поры, благодаря которой столица Лаурании стала родным домом для художников, инвалидов и сибаритов.

Но даже проливной дождь не разогнал толпы людей, собравшихся на огромной площади перед зданием парламента. Он был желанным, но лица людей оставались встревоженными и суровыми; они промокли насквозь, но их волнение не ослабевало. Вероятно, происходило очень важное событие. Изумительное здание, где обычно собирались представители народа, казалось мрачным, несмотря на то что его фасад был украшен орнаментом в виде военных доспехов и статуями, созданными еще в древние времена людьми, поклонявшимися искусству. Отряд улан республиканской гвардии расположился у основания огромной лестницы, а усиленная пехотная рота охраняла большую территорию у входа. Позади военных находились обычные люди. Они толпились на площади и на прилегающих к ней улицах; они взгромоздились на многие памятники, олицетворявшие славу и гордость Республики, воздвигнутые в память о древних героях. Люди заполнили их так плотно, что те казались гигантскими человеческими фигурами; кое-кто из зрителей оказались даже на деревьях, другие выглядывали из окон, забирались на крыши домов и административных зданий. Это была гигантская возбужденная толпа, нетерпеливо колыхающаяся, словно бурное море, охваченное штормом. Тут и там люди вставали и горячо и страстно обращались к тем, кто мог услышать их голоса. Призывы и возгласы подхватывались тысячами людей, которые не слышали слов, но стремились выразить свои чувства.

Это был великий день в истории Лаурании. В течение пяти долгих лет после гражданской войны люди терпели унижения авторитарного режима. Тот факт, что правительство было сильным, а также память о беспорядках в прошлом, оказали мощное влияние на сознание более здравомыслящих граждан. Но с самого начала послышался неясный рокот. Многие люди сложили оружие, потерпев поражение в долгой борьбе, которая закончилась победой президента Антонио Молары. Некоторые были ранены или потеряли имущество, другие томились в тюрьмах; многие потеряли друзей и родных. Оказавшись у последней черты, они безоговорочно клеймили войну.

Правительство начало жестоко преследовать врагов. Установилась безжалостная тирания. Древняя конституция, которую высоко ценили граждане и гордились ею, была уничтожена. Президент, заявляя о частых подстрекательствах к мятежам, отказал народу в праве выдвигать своих представителей в палату, которая в течение многих веков считалась надежным оплотом свободы. Таким образом, недовольство росло день за днем и год за годом: Народная партия, которая вначале состояла лишь из нескольких членов, переживших поражение в войне, постепенно увеличивалась, превратившись в самую многочисленную и мощную организацию в стране; и, наконец, они нашли лидера. Волнения продолжались повсюду. Многочисленное население столицы, охваченное беспокойством, было твердо предано идеям обновления. Демонстрации следовали одна за другой; происходили мятежи; даже в армии проявлялись признаки недовольства. Наконец президент решил пойти на уступки. Было объявлено, что 1 сентября будут выпущены избирательные бюллетени и люди получат возможность выражать свои пожелания и мнения.

Это обещание успокоило более мирных граждан. Экстремисты, оказавшиеся в меньшинстве, изменили свою тактику. Правительство, используя благоприятный момент, арестовало нескольких наиболее агрессивных лидеров. Другие, в особенности те, которые сражались на войне и вернулись из ссылки, чтобы принять участие в восстании, убежали за границу ради спасения своей жизни. Тщательные поиски оружия привели к тому, что некоторые важные участники восстания были взяты в плен. Европейские страны, с интересом и волнением наблюдая этот политический барометр, были убеждены в том, что дело правительства набирало силу. Но тем временем люди молча ждали выполнения этих обещаний.

Наконец настал решающий день. Правительственные чиновники осуществили подготовку к созыву семидесяти тысяч мужчин — избирателей, готовых отдать свои голоса.

Как было принято, президент лично подписал необходимый указ о созыве верноподданных граждан на выборы. Было объявлено, что избирательные бюллетени будут направлены на различные избирательные участки города и провинции. Таким образом те, кто, согласно древнему законодательству, обладал правом голоса, получали возможность выразить свое отношение к человеку, которого люто ненавидели популисты и называли диктатором.

Толпа ожидала именно этого момента. Хотя время от времени раздавались возгласы, большинство людей хранили молчание. Даже когда президент прошествовал к зданию сената, они воздерживались от криков; в их глазах сквозило полное смирение, и это означало, что ему удалось загладить вину. Люди верили, что будут восстановлены законы, освященные временем и издавна почитаемые права. Они надеялись, что демократическое правительство снова одержит триумфальную победу в Лаурании.

Внезапно на вершине лестницы, на виду у всех людей, появился молодой человек. Он был нелепо одет, и его лицо побагровело от волнения. Это был Мор́е, член Гражданского совета. Публика сразу же узнала его, и послышались громкие возгласы. Многие люди, которые не увидели его, подхватили возгласы, которые эхом отдавались по всей площади. Это было выражение одобрения народа. Он страстно жестикулировал, но его слова приглушались шумом. Другой человек поспешно вышел вслед за ним, положил руку на его плечо и обратился к народу со всей серьезностью. Затем он повел его назад в тень у входа в здание. Толпа продолжала ликовать.

Третья фигура возникла у двери. Это был старый человек в форме муниципального чиновника. Он едва ковылял вниз по ступенькам, направляясь к экипажу, который должен был его встретить. Со всех сторон послышались возгласы:

— Годой! Годой!

— Браво, Годой!

— Да здравствует народный герой!

— Ура, ура!

Это был мэр, один из самых могущественных и уважаемых членов партии реформистов. Он вошел в экипаж и проехал по площади, охраняемой военными. Он продвинулся сквозь толпу, которая, все еще продолжая восторженно кричать, уважительно уступила ему дорогу.

Экипаж был открыт, и стало видно, что старый человек болезненно воспринимал происходящее. Его лицо было бледным. Он сжал губы, чувствуя обиду и гнев. Все его тело сотрясалось от подавляемых эмоций. Толпа приветствовала его аплодисментами, но вскоре стало заметно, как изменился его вид, каким несчастным он выглядел. Люди столпились вокруг экипажа и закричали: «Что случилось? Все ли в порядке? Говори, Годой, говори!» Но он не обратил на них внимание. И, дрожа от волнения, приказал кучеру ехать быстрее. Люди медленно расступились. Теперь они выглядели угрюмыми, задумчивыми, словно им предстояло принять какое-то важное решение. Случилось что-то неприятное, непредвиденное, нежелательное; люди стремились узнать, что произошло.

И тогда стали распространяться какие-то невероятные слухи. Президент отказался подписать указы; он совершил самоубийство; войскам было приказано стрелять; в конце концов выборы так и не состоялись; кто-то сказал, что Саврола был арестован и его схватили в здании сената. Другой человек сообщил, что его убили. Шум толпы превратился в глухой нестройный ропот растущего гнева.

Наконец был получен ответ. На площади привлекал внимание один дом, который был отделен от палаты представителей лишь узкой улицей, свободной от транспорта. Ее охраняли войска. На балконе этого дома снова появился молодой человек по фамилии Море, член Гражданского совета, и его приход вызвал шквал нечеловеческих криков, охвативших огромную толпу. Он поднял руку, призывая людей к спокойствию, и через несколько мгновений его слова стали слышны тем, кто находился поблизости.

— Друзья, вы преданы. Мы стали жертвами жестокого обмана. Надежды, которые мы лелеяли, вдребезги разбиты. Все было сделано напрасно. Мы обмануты! Обмануты! Обмануты!

Отрывки из его страстной речи были услышаны в самом центре возбужденной толпы. И тогда он провозгласил слова, которые были услышаны тысячами людей, и тысячи собравшихся повторили их:

«Право на регистрацию гражданства попрано, и фамилии более половины избирателей вычеркнуты из списков. О народ Лаурании, ты должен знать об этом!»

Толпа моментально замолчала, а потом стал слышен душераздирающий стон, в котором были выражены ярость, разочарование и решимость множества людей.

В этот момент президентский экипаж, запряженный четырьмя лошадьми, в сопровождении форейтора, одетого в ливрею республиканцев, а также эскорта улан, двинулся к основанию лестницы, в то время как из здания парламента появилась удивительная фигура. Это был мужчина, одетый в изумительно красивую форму генерала армии Лаурании голубого и белого цветов; на его груди сияли медали и ордена; его умное мужественное лицо было спокойным.

Он остановился на минуту, прежде чем подняться в экипаж, словно желая дать толпе возможность свистеть и гудеть, чтобы люди в конце концов успокоились. Он хладнокровно разговаривал со своим спутником сеньором Лоуве, министром внутренних дел. Один или два раза он обратился к обезумевшей толпе, а затем медленно спустился по ступенькам. Лоуве был намерен сопровождать его, но он услышал рев толпы и вспомнил о неотложных делах в сенате; таким образом его спутник остался один. Солдаты достали оружие. Люди ревели от ярости. Конный офицер, сдерживавший свою лошадь, напоминал винтик какой-то безжалостной машины. Он отдал приказ своему подчиненному. Несколько отрядов пехотинцев начали дефилировать от боковой улицы, расположенной справа от правительственного здания. Они шеренгами продвинулись на участок, частично захваченный толпой.

В сопровождении отряда уланов президент вошел в экипаж, который немедленно начал быстро двигаться. Как только экипаж оказался на краю открытого участка, толпа неистово рванулась вперед. Охрана встала на защиту президента.

— Отступить назад! — скомандовал офицер, но на него не обратили ни малейшего внимания.

— Вы намерены отойти или мы сами вас подвинем? — повторил он, переходя на крик.

Однако толпа не отступила ни на дюйм.

Людям угрожала неминуемая опасность.

— Мошенник! Предатель! Лжец! Тиран! — раздались возгласы из толпы.

Люди употребляли и многие другие выражения, о которых неприлично писать.

— Верните наши права — это вы их украли!

И тогда кто-то позади толпы выстрелил в воздух из револьвера. Эффект был поразительным. Уланы оставили свои позиции и бросились вперед. Крики ужаса и ярости раздавались со всех сторон. Люди мчались, преследуемые отрядами кавалеристов; некоторые падали на землю и были раздавлены насмерть; других сбивали с ног и калечили лошади; третьих пронзали копья солдат. Это было ужасное зрелище. Те, кто стоял сзади, швыряли камни, некоторые стреляли в воздух из пистолетов. Президент оставался невозмутимым. Стройный и несгибаемый, он взирал на всю эту бойню, как люди смотрят на лошадей, участвующих в гонках, когда ставки не сделаны. Его шляпа была сбита, и струйка крови, стекавшая по его щеке, свидетельствовала о том, что ему был нанесен удар камнем. В течение нескольких моментов он не мог принять решение. Толпа могла бы штурмовать экипаж и разорвать его на кусочки! Ведь были и другие, более легкие способы умереть. Но благодаря дисциплине войск удалось преодолеть все трудности. И случилось так, что поведение этого человека заставило врагов подчиниться ему. Толпа отступила, все еще продолжая свистеть и улюлюкать.

Тем временем офицер, командовавший пехотой у здания парламента, был встревожен натиском людей, устремившихся к экипажу президента. Он решил отвлечь толпу.

— Мы вынуждены будем открыть огонь, — доложил он майору, находившемуся рядом с ним.

Этот офицер хоть и был ниже званием, но представлял другое ведомство и был, по-видимому, наделен более широкими полномочиями.

— Отлично! — ответил майор. — Это позволит нам завершить наши эксперименты по прорыву сквозь толпу. До сих пор мы пытались использовать пули с мягкими наконечниками. Это очень ценный эксперимент, сэр.

И затем, повернувшись к воинам, он отдал несколько приказов.

— Очень ценный эксперимент, — повторил он.

— Все это довольно дорого, — сухо заметил полковник. — И половины войск будет вполне достаточно, майор.

Раздался лязг затворов, это заряжались винтовки. Люди, стоявшие в первых рядах напротив войсковых цепей, немедленно начали неистово бороться, пытаясь укрыться в глубине толпы, чтобы избежать угрозы оружейного залпа. Лишь один мужчина в соломенной шляпе стоял с гордо поднятой головой. Вдруг он бросился вперед.

— Ради бога, не стреляйте! — закричал он. — Проявите милосердие! Мы разойдемся.

В какой-то момент наступила пауза, потом был отдана четкая команда и раздался оглушительный залп. Послышались стоны и крики. Мужчина в соломенной шляпе откинулся назад и упал на землю; другие люди тоже упали и молча лежали в странных искаженных позах. Все люди, за исключением воинов, разбежались; к счастью, было много выходов с площади, и через несколько минут она стала почти пустынной. Экипаж президента продвигался сквозь расступавшуюся толпу к воротам дворца, охраняемым солдатами. Он добрался до него в безопасности.

Наконец все закончилось. Дух толпы был сломлен, и вскоре огромная площадь Конституции стала почти пустой. На земле валялись сорок трупов и некоторые использованные патроны. Эти люди сыграли свою роль в истории человеческого развития и забылись живыми людьми. Тем не менее солдаты подобрали пустые гильзы, и вскоре на это место приехали полицейские с тележками и собрали другие вещи. И снова в Лаурании воцарились тишина и покой.

Глава II. Глава государства

Экипаж в сопровождении охраны проехал через древние ворота по широкому двору к входу во дворец. Президент вышел из экипажа. Он глубоко понимал важность сохранения доброй воли и поддержки армии. Тогда он немедленно подошел к офицеру, который был командиром улан.

— Я надеюсь, что никто из ваших воинов не был ранен, — сказал он.

— Ничего серьезного, генерал, — ответил офицер.

— Командуя отрядом воинов, вы проявили великую мудрость и отвагу. Об этом будут помнить. Но, вероятно, легко руководить смелыми людьми; они, кстати, тоже не будут забыты…

Президент хотел добавить еще что-то, но его отвлекло мимолетное движение, которое он уловил краем глаза.

— О, полковник, вы правильно сделали, что пришли ко мне. Я ожидал некоторых волнений среди недовольных слоев общества, как только стало известно, что мы были полны решимости поддерживать закон и порядок в государстве.

Эти последние слова были сказаны смуглому, загорелому мужчине, который вошел во двор через боковые ворота. Полковник Сорренто, как звали незнакомца, был военным начальником полиции. Занимая эту важную должность, он одновременно выполнял обязанности министра обороны республики. Правительство уполномочило гражданскую власть немедленно прибегать к оперативной и эффективной помощи военных, если необходимы или желательны строгие меры. Такой порядок соответствовал духу времени. Обычно Сорренто был спокойным и невозмутимым. Он участвовал во многих сражениях и испытал на себе жестокость и беспощадность войны. Несколько раз он был ранен, и его считали смелым и твердым человеком. Но есть что-то ужасающее в концентрированной ярости толпы, и по манере поведения полковника было видно, что он не был равнодушен к происходящему.

— Вы ранены, сэр? — участливо спросил он, увидев лицо президента.

— Ничего страшного, просто удар камнем; но они были очень агрессивны. Кто-то подстрекал их. Я надеялся уехать, прежде чем эта новость стала известна. Кто сообщил ее?

— Море, член Гражданского совета; он выступил, стоя на балконе отеля. Очень опасный человек! Он сказал им, что их предали.

— Предали? Какая дерзость! Конечно, такую формулировку можно найти в двадцатом разделе Конституции: «Подстрекательство к насилию против человека, являющегося Главой государства, в результате обмана или по иным причинам». — Президент хорошо знал статьи общественного закона, призванного укреплять исполнительную систему. — Арестуйте его, Сорренто. Мы не можем позволить безнаказанно оскорблять честь правительства! Хотя… оставьте его пока на свободе. Возможно, было бы разумнее проявить великодушие теперь, когда вопрос улажен. Я не хочу кого-то преследовать именно сейчас.

Произнеся столь напыщенную тираду, президент добавил уже другим тоном:

— Полковник, этот молодой офицер выполнял свой долг с величайшей решимостью, его можно считать самым замечательным воином. Пожалуйста, проследите за тем, чтобы это было отмечено. Повышение в звании всегда должно быть результатом заслуг, а не возраста, результатом доблестной службы, а не услужения. Мы не забудем ваши заслуги, молодой человек!

С этими словами он поднялся по ступенькам и вошел в зал дворца, оставив младшего офицера в одиночестве осмысливать сказанное. Это был молодой человек двадцати двух лет, раскрасневшийся от удовольствия и волнения, лелеявший великие надежды о власти и успехах в будущем.

Просторный и величественный бал был оформлен в самом высоком стиле республики Лаурании. Повсюду демонстрировались военные доспехи. Колонны были выполнены из мрамора; их размеры и цвет свидетельствовали о роскоши и величии прошлых дней. Пол, выложенный мозаикой, был украшен чарующим узором. Причудливая мозаика на стенах воссоздавала события национальной истории: основание столицы, заключение мира в 1370 году; прием посланников великого Могола; победу Брота; смерть Салданхо, мужественного патриота, который принял гибель, но не согласился грубо нарушить Конституцию. Далее на стенах были запечатлены такие события более поздних лет, как строительство здания парламента, победа флота у мыса Черонта и, наконец, окончание гражданской войны в 1883 году. На каждой стороне зала в глубоком алькове располагался бронзовый фонтан, окруженный пальмами и папоротниками. Журчание воды навевало ощущение живительной прохлады для глаз и ушей. Перед входом привлекала внимание широкая лестница, ведущая в парадные дворцовые покои. Двери комнат были покрыты темно-красными занавесками.

На вершине лестницы стояла женщина. Ее руки опирались на мраморную балюстраду; ее белое платье контрастировало с ярко окрашенными занавесками. Она была очень красива, но в ее лице сквозили страх и тревога. Как свойственно женщинам, она задала три вопроса одновременно:

— Что случилось, Антонио? Неужели народ восстал? Почему они стреляли?

Она робко стояла на верхней ступеньке лестницы, словно боясь спуститься.

— Все в порядке, — ответил президент своим обычным невозмутимым тоном. — Некоторые недовольные взбунтовались, но полковник принял меры предосторожности. И здесь снова воцарился порядок, моя дорогая. — И обратившись уже к Сорренто, он продолжал: — Возможно, беспорядки возникнут снова. Войска должны быть отозваны в казармы, и вы можете выдать им в качестве поощрения дополнительную дневную плату. Пусть воины выпьют за процветание республики. Сегодня вечером следует вдвое увеличить охрану и желательно патрулировать улицы. Если что-то случится, вы найдете меня здесь. Спокойной ночи, полковник.

Он прошел несколько шагов, и министр обороны, сурово поклонившись, повернулся и удалился.

Женщина спустилась по лестнице, и они встретились на середине пути. Он взял ее руки в свои и нежно улыбнулся; она, стоя на одну ступеньку выше его, наклонилась вперед и поцеловала его. Это было дружелюбное, но формальное приветствие.

— Ну, — сказал он, — сегодня у нас все в порядке, моя дорогая; но я не знаю, сколько времени это еще будет продолжаться; по-видимому, революционеры становятся сильнее день ото дня. Именно сегодня на площади сложилась очень опасная ситуация; но в настоящий момент это закончилось.

— Я пережила тревожные часы, — сказала она. И затем, впервые увидев царапину у него на лбу, вздрогнула: — Но вы же ранены.

— Ничего страшного, — успокоил ее президент. — Они бросали в нас камни, но мы использовали пули, которые лучше улаживают споры.

— Что же случилось в сенате?

— Вы знаете, моя дорогая, я ожидал беды. Я заявил им в своей речи, что несмотря на нестабильную ситуацию, мы решили восстановить древнюю Конституцию, но было необходимо исключить из списка избирателей тех, кто проявлял недовольство и бунтовал. Мэр извлек его на свет божий, и они наспех просмотрели сведения об электорате отдельных участков. Они разозлились, увидев, насколько сокращен был список. Годой даже потерял дар речи; этот человек просто глуп. Лоуве сказал им, что в нем указывалась лишь часть избирателей. Он заявил, что по мере урегулирования ситуации право голоса будет расширено; но в ответ они завыли от гнева. В самом деле, если бы не помощь сопровождающих и некоторых людей из охраны, они бы растерзали меня прямо на месте. Море погрозил мне кулаком — этот молодой идиот. А потом он бросился к толпе, собравшейся на площади, и обратился к ней горячо и страстно.

— А что же Саврола?

— О, Саврола! Он был совершенно спокоен; лишь засмеялся, когда увидел список.

«Это лишь вопрос нескольких месяцев, — сказал он. — Неужели вы считаете, что все это обойдется для вас без последствий?»

— Я сказал ему, что не понял, о чем идет речь… Но тем не менее он сказал правду.

И с этими словами президент, взяв жену под руку, стал медленно подниматься по лестнице, задумавшись о чем-то своем.

Но во времена массовых беспорядков у публичного человека остается слишком мало времени на отдых. Не успел Молара достичь вершины лестницы и войти в зал для приемов, как к нему направился человек. Он собирался встретить его у выхода из двери в дальнем конце зала. Он был невысоким, смуглым и очень уродливым. На лице его бороздились морщины, вызванные пожилым возрастом и сидячим образом жизни. Бледность лица этого человека усиливалась из-за контраста с его волосами и короткими усами, которые отличались особенной чернотой с фиолетовым отливом, редко встречающейся в природе. В руке он держал крупную кипу документов, тщательно разложенных его длинными изящными пальцами. Это был личный секретарь.

— В чем дело, Мигуэль? — спросил президент. — Вы хотите передать мне донесения?

— Да, сэр; это займет лишь несколько минут. У вас был беспокойный день; мне приятно, что он закончился успешно.

— Он был не лишен интереса, — устало произнес Молара. — Что вы хотите мне сообщить?

— Получено несколько иностранных депеш. Великобритания прислала ноту относительно сферы влияния на территории, расположенной к югу от Африканской колонии. Министр иностранных дел составил ответ на нее.

— Ах уж эти англичане, какие они алчные и властные! Но мы должны проявить твердость. Я буду защищать территорию республики от всех внешних или внутренних врагов. Мы не можем посылать войска, но, слава богу, мы можем писать донесения. Ведь это тоже достаточно мощное средство, не правда ли?

— Ваше превосходительство, вам совершенно не о чем беспокоиться. Мы решительно защитили наши права, и это великая моральная победа!

— Я надеюсь, что она принесет нам кроме морального еще и материальное благо. У нас богатая страна, и мы платим не пустыми заверениями, а золотом; этим и объясняется данное послание. Конечно, наш ответ должен быть суровым. Что еще?

— Здесь есть еще некоторые документы, касающиеся армии, поручений и повышений в должности, сэр, — сказал Мигуэль, извлекая одну особую кипу документов, которую он держал между большим и указательным пальцами. — Следует утвердить эти судебные решения, а также представить информацию и высказать мнение о проекте бюджета, составленном Моргоном. Помимо этого следует рассмотреть два незначительных вопроса.

— Гмм, утомительное дело!.. Ладно, я приду попозже и разберусь со всем этим. Дорогой мой, вы же знаете, как я занят. Мы встретимся сегодня вечером во время ужина. Все министры дали согласие?

— Все, кроме Лоуве, господин президент. Сослался на то, что у него много дел.

— Дела… какая ерунда! Он боится вечером выйти на улицу. Как позорно быть трусом! Итак, он пропустит замечательный ужин. Тогда в восемь, Люсиль. — Быстрым и решительным шагом он прошел через небольшую дверь личного кабинета. За ним последовал секретарь.

Супруга Антонио Молары на мгновенье задержалась в огромном зале для приемов. Потом она направилась к окну и вышла на балкон. Перед ее взором явилась картина необычайной красоты. Дворец стоял на высоком холме, и из его окон открывалась широкая панорама города и бухты. Солнце находилось низко на горизонте, но стены домов все еще сияли ослепительной белизной. Красные и синие черепичные крыши казались менее яркими на фоне множества садов и площадей, где росли зеленые изящные пальмы, навевавшие покой и радость. На севере виднелись величественные здания сената и парламента. К западу находилась бухта, где сосредоточился морской флот. Ее окружали оборонительные форты. Несколько военных кораблей плыли по своему курсу, и множество мелких суденышек с белыми парусами скользили по водам Средиземного моря, которые уже начали утрачивать обычный синий цвет. Его сменили более великолепные цвета заката.

В ореоле прозрачного света осеннего вечера она выглядела божественно красивой. Она достигла того этапа жизни, когда к привлекательности красивой девушки добавляется зрелый ум женщины. Изумительные черты ее лица отражали ее мудрость. В каждом ее чувстве и настроении сквозила особая радость жизни, которая придает женщине неповторимое очарование. Ее высокая фигура была преисполнена грации, и почти классическая одежда, которую она носила, подчеркивала ее красоту и гармонировала с окружающей обстановкой.

Что-то в ее лице отражало мечтательность и страстность. Люсиль вышла замуж за Антонио Молару почти пять лет назад, когда он достиг вершины власти. Ее семья принадлежала к самым верным сторонникам его дела, и ее отец и брат отдали свою жизнь на поле сражений в Сорато. Ее мать, сломленная горем, стремилась отдать свою дочь под защиту самого влиятельного друга семьи — генерала, который спас государство и теперь управлял им. Вначале он согласился принять на себя эту задачу из чувства долга перед теми, для кого он был путеводной звездой, но впоследствии возникли и другие мотивы. Прошел месяц, прежде чем он влюбился в красивую девушку, дарованную ему судьбой. Она восхищалась его отвагой, энергией и изобретательностью; величие должности, которую он занимал, также оказало на нее влияние; он предложил ей богатство и высокое положение — она стала почти царицей. И, кроме того, он был изумительным мужчиной. Они поженились, когда ей было 23 года. В течение многих месяцев ее жизнь была заполнена бесконечными приемами, балами и зваными вечерами. Жизнь казалась непрерывным праздником. Иностранные принцы преклонялись перед ней не только как перед самой очаровательной женщиной в Европе, но и как перед важным политическим деятелем. В ее салоне толпились знаменитости со всех уголков света. Государственные деятели, военные, поэты и ученые считали его священным местом. Она принимала участие в государственных делах. Вкрадчивые и любезные послы высказывали деликатные намеки, и она давала им неофициальные ответы. Полномочные представители объясняли подробности договоров и протоколов с особенной тщательностью ради ее блага. Филантропы вступали в споры, на чем-то настаивали и подробно излагали свои взгляды и проявляли причуды. Все говорили с ней об общественных делах. Даже ее служанка обратилась к ней с просьбой — она просила повысить в должности своего брата, который служил клерком на почтамте; и каждый восхищался ею, обожал ее. Но пришло время, когда и восхищение — самый желанный напиток для любой женщины — стало вызывать скуку.

Но даже в первые годы замужества в ее жизни не хватало чего-то очень важного. Люсиль никогда не могла понять — чего именно. Ее муж был нежным и полностью посвящал ей время, когда не был занят общественными делами. В последнее время жизнь стала не такой яркой, как прежде. Волнения в стране, укрепление сил демократии, помимо трудностей, связанных с управлением республикой, полностью поглощали время и силы президента. Суровые морщины появились на его лице. Они возникли в результате тяжелого труда и тревоги. Иногда она улавливала его взгляд, полный ужасающей усталости. Это был взгляд человека, который упорно трудился и, тем не менее, понимал, что все было напрасно. Они виделись уже не так часто, и в моменты их встреч он все больше говорил о делах и о политике.

Чувство неясной тревоги проникло в столицу. Сезон, который только что начался, оказался несчастливым. Многие из влиятельных семей остались в летних резиденциях, расположенных в горах. Хотя на равнинах было уже прохладно, но деревья оставались зелеными. Другие оставшиеся в городе не выходили из своих домов. Во дворце посещались только самые формальные мероприятия. Поскольку перспектива становилась все более угрожающей, вероятно, у нее оставалось все меньше шансов оказать ему помощь. Страсти бушевали, ослепляя глаза, уже неспособные наслаждаться красотой, притупляя душу, неспособную радоваться. Она была по-прежнему царицей, но ее подданные стали угрюмыми и невнимательными. Что она могла предпринять, чтобы помочь ему именно теперь, когда он был так измучен? Следовало ли ей продолжать проводить церемонии во дворце после того, как утрачено былое величие, когда враги трудились день и ночь ради свержения всего, что было ей дорого?

«Неужели я не могу ничего, совсем ничего сделать?» — бормотала она про себя. — «Неужели я отыграла свою роль? Разве уже прошли лучшие годы жизни?» — И тогда, охваченная горячей волной раздражения и решимости, она спросила: «Я сделаю это — но что?»

Но этот вопрос остался без ответа; край солнца погрузился глубоко за горизонт, и в самом конце военного мола, у бесформенной насыпи земли, обычно расположенной рядом с оборонительными укреплениями бухты, вдруг возникла струйка дыма. До нее донесся слабый, едва слышный звук выстрела, который вдруг прервал ее грустные мысли, оставшиеся в памяти. Она повернулась назад с глубоким вздохом и снова вошла во дворец; постепенно угас дневной свет, и настала ночь.

Глава III. Человек из толпы

Отчаяние и яростный гнев охватили город. Новости о расстрелах распространились все быстрее и дальше, и, как обычно бывает в таких случаях, они были значительно преувеличены. Но полиция умело осуществляла меры безопасности, и люди понимали это. Никому не разрешалось собираться в толпу, и постоянное патрулирование улиц предотвратило сооружение баррикад. Более того, внешний вид воинов республиканской гвардии был настолько устрашающим, что независимо от настроения граждан они считали разумным проявлять смирение и вести себя спокойно.

Однако лидеры народной партии вели себя по-другому. Они немедленно собрались в официальной резиденции мэра, и последовал яростный спор. В здании мэрии состоялось чрезвычайное собрание, в котором участвовали все руководители партии. Море, член Гражданского совета и бывший редактор запрещенного издания «Зов трубы», был очень рад, когда он вошел в зал. Его речь понравилась многим собравшимся, и жители Лаурании всегда были готовы приветствовать смелые действия. Кроме того, каждый из них был взволнован недавно вспыхнувшим восстанием и страстно желал что-то сделать. Делегаты лейбористской партии были особенно возмущены. Рабочие, собравшиеся конституционным способом, чтобы выразить свои жалобы, были расстреляны наемными солдатами; наиболее часто эта акция называлась зверским убийством. Необходимо возмездие; но каким образом? Были предложены самые безумные планы. Море, который всегда был сторонником смелых действий, призывал людей выйти на улицы и взяться за оружие; по его мнению, они могли бы сжечь дворец, казнить тирана и восстановить утраченные права граждан страны. Старый и осторожный Годой решительно выступил против этого предложения, которое на самом деле ни у кого не вызвало особого рвения. Он предлагал выразить недовольство и осуждение в спокойной и достойной манере, которая была бы одобрена Комитетом Наций, призванным защищать справедливость своего дела. Другие устроили спор. Рено, барристер, ратовал за так называемые конституционные методы. По его мнению, следовало создать Комитет общественной безопасности и назначить его достойных руководителей из государственных военачальников (конечно, включая генерала — атторнея). Кроме того, он требовал издать приказ о смещении президента за нарушение фундаментальных принципов, содержащихся в преамбуле декларации национальных прав. Затем он продолжал подробно излагать связанные с этим правовые вопросы, но его прервали некоторые участники собрания, страстно желавшие высказать свои замечания.

Были приняты несколько резолюций. Согласно всеобщему мнению, президент утратил доверие граждан и должен был немедленно покинуть свой пост и предстать перед судом. Также все считали, что армия заслуживала наказания гражданами республики. Было решено преследовать в судебном порядке тех военных, которые стреляли в народ, и было выражено официальное соболезнование родственникам убитых и раненых, или жертв, как их называли.

В конце этого жалкого и бесполезного зрелища в зал вошел замечательный человек, который возродил партию из пепла и привел ее к успехам. И теперь казалось, что победа уже одержана. Молчание воцарилось среди собравшихся. Некоторые встали, чтобы выразить уважение; все стремились узнать, что он скажет. Как он выдержал сокрушительное поражение, которое обрушилось на них? Неужели он утратил веру в свое дело? Был ли он недовольным, печальным или циничным? Помимо всего прочего, какой политический курс он предлагал?

Он прошел к концу длинного стола, вокруг которого сгруппировались члены партии, и неторопливо занял свое место. Тогда он осмотрел все вокруг. Его лицо было спокойным и невозмутимым, как обычно. Он выглядел величественным в обстановке смятения и нерешительности. Само присутствие этого человека вселяло чувство уверенности его соратникам. В его голове с высоким и крупным лбом, вероятно, заключались ответы на любые вопросы; казалось, что благодаря своему мужеству и хладнокровию он был способен выдержать самые жестокие удары судьбы. Через мгновение все собравшиеся замолкли, и тогда он встал. Его речь была грамотной и сдержанной. Он сказал, что его огорчило искажение списка избирателей. Полный успех еще не был достигнут, но он был только отсрочен. Он опоздал на собрание в мэрии, чтобы уточнить некоторые сведения. Конечно, это было сделано несколько поспешно и поверхностно, но он считал их приблизительно верными. Было очевидно, что президент завоюет большинство голосов на предстоящих парламентских выборах, и даже значительное большинство; но и они рассчитывали получить какое-то количество мест, несмотря на ограниченный электорат. По его мнению, они могли бы набрать около 50 из 300 парламентских мест. Даже партии, набравшие еще меньше голосов, свергали более могущественные правительства. Каждый день укреплялись их силы; каждый день возрастала их ненависть к диктатору. Помимо этого существовали и другие альтернативы конституционным методам.

Услышав эти слова, некоторые из собравшихся стиснули зубы и многозначительно посмотрели друг на друга. Он же, не обращая внимания на это, продолжал далее излагать свои мысли. Согласно его точке зрения, в текущий момент они должны были занять выжидательную позицию; и они могли позволить себе ждать, поскольку игра стоила свеч. Он подчеркнул, что самым ценным сокровищем в мире была свобода…

Когда он закончил выступление и сел на место, лица его слушателей стали спокойнее, на них появились черты некоторого удовлетворения. Однако дискуссия продолжалась. Было решено выделить из общественных фондов партии средства, чтобы помочь тем, кто оказался в тисках бедности после жестокого убийства их родственников. Эти меры способствовали бы росту популярности партии среди трудящихся и поддержке других стран. Депутатская группа должна была встретиться с президентом, чтобы выразить отчаяние граждан, утративших древнюю Конституцию, и передать их просьбу вернуть им право голоса. Также следовало потребовать наказания офицеров, которые стреляли в народ. Президент должен был знать, какую тревогу и негодование испытывали жители города. Саврола, Годой и Рено были избраны членами депутатской группы, в то время как Комитет реформаторов был незаметно распущен.

Море с трудом дотянул до конца заседания и пошел к Савроле. Он был удивлен тем, что его кандидатура не была предложена в качестве члена депутатской группы. Он знал своего лидера намного лучше, чем Рено, педантичный юрист, у которого было мало друзей. С самого начала он следовал за Савролой с безрассудным энтузиазмом и преданностью, а сейчас он чувствовал обиду от того, что им так пренебрегли.

— У нас был тяжелый день, — попробовал он начать разговор; и когда Саврола ничего не ответил, продолжал: — Кто же мог подумать, что они осмелятся обмануть нас?

— Это для васбыл очень трудный день? — задумчиво переспросил Саврола.

— Для меня? А на что вы намекаете?

— А вы подумаете о том, кто должен ответить за сорок человеческих жизней? Стоило ли провоцировать толпу своими эмоциями: ведь ваша речь была бесполезной, какой от нее толк? В результате их кровь на ваших руках. А люди теперь слишком запуганы. И им и нашему делу нанесен огромный вред — и все это по вашей вине.

— По моей вине! Я был в ярости, из-за того, что он обманул нас; я думал только о восстании! И я никогда не представлял себе, что вы будете покорно сидеть сложа руки. Этот негодяй должен быть немедленно убит, прежде чем произойдут другие несчастья!

— Послушайте, Море, я так же молод, как и вы. У меня тоже тонкие чувства; я полон энтузиазма. И я тоже ненавижу Молару, но мы должны быть мудрее и по-философски относиться к жизни. Но тем не менее я сдерживаю себя; ведь ничего нельзя добиться, если предаваться эмоциям. А теперь обратите внимание на мои слова. Либо вы научитесь вести себя именно так, либо поступайте по-своему. Однако в этом случае я отвергну вас как политика, хотя дружеские отношения — это нечто другое.

Он сел и, не обращая больше внимания на собеседника, начал писать письмо, в то время как Море смертельно побледнел от гнева и самобичевания. После такого выговора его бросило в дрожь, и он поспешно вышел из зала.

Саврола остался. В этот вечер у него было много дел: необходимо было написать и прочитать письма, истолковать смысл основных статей, представленных в демократической прессе, а также решить многие другие вопросы. Руководство огромной партией и строгие методы конспирации требовали усилий и постоянного внимания. Он закончил говорить лишь в девять часов вечера.

— Спокойной ночи, Годой, — обратился он к мэру, — завтра у нас снова будет напряженный день. Мы должны постараться запугать диктатора. Сообщите мне, в какое время он дает аудиенцию.

У двери мэрии он вызвал экипаж, запряженный парой лошадей. Это было транспортное средство, которое продолжало использоваться как обычно, несмотря на скучный период в общественной жизни и бурные политические события. Через некоторое время он подъехал к небольшому дому, не лишенному привлекательности, учитывая, что он был состоятельным человеком. Дом был расположен в самом фешенебельном районе города. Он постучал в дверь, и ее открыла пожилая женщина. Она встретила его с радостью.

— Я ужасно переживала, когда тебя не было дома, — сказала она. — Меня испугали вся эта стрельба и шум. Теперь дни становятся прохладными, и ты должен носить пальто. Я боюсь, что завтра ты простудишься.

— Все в порядке, Беттина, — ласково сказал он. — Благодаря твоей заботе у меня крепкая грудная клетка; но я очень устал. Принеси чего-нибудь перекусить прямо ко мне в кабинет. Сегодня я не буду ужинать.

Он пошел наверх, в то время как она начала суетиться, чтобы приготовить для него самый лучший обед, какой только можно было придумать. Его апартаменты располагались на третьем этаже — спальня, ванная и кабинет. Комнаты были небольшие, но вся их обстановка была проникнута изысканностью и роскошью, которые сохраняются благодаря любви и заботе. Широкий письменный стол располагался в таком месте, где солнечный свет в любое время дня удобно падал на его рабочую поверхность не слепя глаза. В центре стола стояла большая бронзовая чернильница, оборудованная всеми необходимыми атрибутами, вплоть до лотка со стопкой промокательной бумаги. Остальную часть стола занимали подшитые документы. И хотя на полу стояла большая корзина для мусора, он был усеян обрывками бумаги. Это был письменный стол публичного человека.

Кабинет освещался электрическим светом, струившимся от торшеров. К стенам были прикреплены книжные полки, наполненные томами, которые успешно использовались.

Никого не допускали в этот Пантеон литературы, где книги тщательно прочитывались и оценивались. Это была обширная библиотека: философия Шопенгауэра отделяла Канта от Гегеля, который оттеснял мемуары Сен-Симона и новейший французский роман; «Расселас» и «Добыча» были уложены рядом; восемь солидных томов знаменитой «Истории» Гиббона, несомненно, соответствовали великолепному изданию «Декамерона», как бы продолжая его; «Происхождение видов» нашло свое место рядом с Библией с черным шрифтом; «Республика» находилась в гармонии с «Ярмаркой тщеславия» и «Историей европейской морали». Том «Очерков» Маколея лежал прямо на письменном столе; книга была открыта, и изумительный отрывок о том, как гений одного человека сделал бессмертным гений другого, был подчеркнут карандашом.

«И история, в то время как ради спасения страстных, возвышенных и смелых натур ею отмечаются многие ошибки великого человека, провозглашает, что среди выдающихся людей, чьи кости покоятся рядом с ним, едва ли кто-нибудь оставил о себе более благородную и светлую память».

Полупустая пачка сигарет лежала на маленьком столике рядом с низким кожаным креслом; тут же находилась хрустальная пепельница, периодически под завязку заполнявшаяся окурками, но сейчас девственно-чистая. Сбоку стояла инкрустированная оружейная коробка, в которой находился тяжелый армейский револьвер. В углу кабинета стояла небольшая, но изящная статуя капитолийской Венеры. Создавалось впечатление, словно целомудренность ее цвета не гармонировала с ее соблазнительными формами. Это были апартаменты философа, но не аскета-затворника, фанатически преданного науке. Это было жилище человека, которому не чуждо ничто человеческое. Он ценил все земные удовольствия и знал их подлинную цену, одновременно наслаждался ими и презирал их.

На столе все еще лежали некоторые нераскрытые документы и телеграммы, но Саврола устал; во всяком случае они могли подождать до утра. Он опустился в кресло. Да, это был длинный и унылый день. Он был молодым человеком 32 лет, но уже на него оказали влияние трудная работа и тревога. Его ранимую тонкую душу не могли не взволновать драматические события, которые он наблюдал. Подавление эмоций лишь еще больше разжигало пожар в его душе. Стоило ли совершать все это? Борьба, упорный труд, постоянная спешка, принесение в жертву многих вещей, которые делают жизнь легкой и приятной, — ради чего? Ради блага людей! Но он не мог скрыть от самого себя, что это не было конечной целью его жизни. Честолюбие было главной движущей силой, и он не мог сопротивляться этому. Ему не были чужды вдохновение художника, жизнь которого посвящена поискам красоты, или азарт спортсмена — самое острое наслаждение, исцеляющее душевные муки. Еще приятнее было бы мечтать и размышлять в уединении где-нибудь в чудесном саду вдали от людского шума. Тогда он мог бы познать все радости, дарованные искусством и интеллектом. Однако он знал, что не смог бы перенести все это. Его натура была «страстной, возвышенной и смелой». Жизнь, которую он проживал, была его единственным выбором, и он должен продолжать до конца. Часто конец очень рано приходит к таким людям, чей дух настолько истерзан, что они находят отдых только в действии, успокоение — только в опасности и лишь в смятении обретают мир.

Его мысли были прерваны приходом пожилой женщины с подносом в руках. Он был усталым, но требовалось соблюдать приличия. Тогда он встал и прошел во внутреннюю комнату, чтобы переодеться и привести себя в порядок. Когда он вернулся, стол был накрыт. Помимо супа, который он просил, ему принесли более изысканные блюда, с любовью приготовленные его домоправительницей. Она обслуживала его, задавая ему вопросы и с удовольствием наблюдая, с каким аппетитом он ел. Она растила его с самого рождения, проявляя непоколебимую преданность и заботу. Любовь таких женщин — это очень странная вещь. Возможно, это единственное бескорыстное чувство в мире. Мать любит своего ребенка, такова материнская натура. Юноша любит свою возлюбленную; это тоже можно объяснить. Собака любит своего хозяина; он кормит ее. Мужчина любит своего друга; возможно, он помогал ему в трудные моменты. Все это имеет причины. Но любовь приемной матери к своему подопечному кажется совершенно безрассудной. Это одно из немногих доказательств (необъяснимых даже на основе причинно-следственных связей) того, что природа человечества выше простого утилитаризма, и его цели должны быть высокими.

Легкий и скромный ужин был закончен, и пожилая женщина удалилась, убрав тарелки, а он снова предался размышлениям. Несколько трудных дел предстояли в будущем, и он не мог решить, как себя вести. Он выбросил их из головы; почему его всегда должны угнетать факты реальной жизни? Как пройдет ночь? Он поднялся, подошел к окну и, раздвинув шторы, выглянул на улицу. Вокруг было очень тихо, но ему послышалось, словно издали раздавался звук тяжелых шагов патруля. Все дома были темными и мрачными. Наверху ярко сияли звезды. Это была чудная ночь, как будто созданная для наблюдения за ними.

Он закрыл окно, взял свечу и подошел к занавешенной двери, расположенной на одной стороне комнаты. Она открывалась на узкую спиральную лестницу, которая вела к плоской крыше. Большинство домов в Лаурании были низкими, и, достигнув крыши, Саврола взглянул на спящий город. Газовые фонари освещали улицы и площади, и более яркие огни струились от кораблей, сосредоточенных в бухте. Но он недолго смотрел на них. В какой-то момент он почувствовал, что устал от людей и их творений. Небольшая стеклянная обсерватория находилась в углу надземной площадки; передний край телескопа был виден через отверстие.

Этот аспект его жизни был никому не известен во всем мире. Он не был математиком, стремящимся к новым открытиям или к славе, но ему нравилось наблюдать звезды и пытаться разгадать их непостижимые тайны. С помощью нескольких манипуляций телескоп был направлен на прекрасную планету Юпитер, в это время она находилась высоко на севере. Стекло отличалось очень высоким качеством, и великая планета, окруженная спутниками, засияла волшебной красотой. Благодаря особому механизму ему удавалось вести постоянное наблюдение звезд, в то время как земля продолжала вращаться в течение многих часов. Процесс наблюдения был очень долгим, и с каждым мгновением его все больше околдовывала какая-то непостижимая сила, которая воздействует на пытливых и любознательных представителей человечества, когда они созерцают звезды.

Наконец он встал, но его мысли все еще были очень далеки от земли. Молара, Море и партия, волнующие события в течение дня — все это казалось туманным и нереальным. Другой мир, казавшийся более совершенным, мир бесконечных возможностей, увлек его воображение. Он размышлял о будущем Юпитера, о непостижимых периодах времени, которые пройдут, прежде чем в результате процесса охлаждения жизнь станет возможной на его поверхности. Он также подумал о медленном, но уверенном триумфе эволюции, безжалостной, неумолимой. Куда она приведет их, не родившихся жителей планеты эмбрионов? Возможно, произойдет лишь едва заметное изменение жизненной сущности; а может быть, этот процесс будет таким мощным, о чем он даже не мог мечтать. Будут решены все проблемы, устранены все препятствия; развитие жизни станет более совершенным. И тогда его фантазия, преодолевая пространство и время, устремится к еще более отдаленным периодам. Процесс охлаждения будет продолжаться; совершенное развитие жизни закончится смертью; вся Солнечная система, вся вселенная однажды станет холодной и безжизненной, словно угасший фейерверк.

Это был печальный конец. Он закрыл обсерваторию и спустился по лестнице, надеясь, что его фантазии будут опровергнуты доводами разума.

Глава IV. Депутатская группа

Президент обычно вставал рано и сразу же приступал к чтению газет. Он читал статьи, в которых обсуждалась политика правительства или критиковались его действия. В это утро он получил исключительно много литературы. Во всех газетах главное внимание было уделено ограничению права голоса и всеобщему восстанию, которое произошло вслед за этим. Вначале он раскрыл газету «Час», предназначенную для представителей ортодоксальной посредственности, которая осторожно поддерживала правительство, надеясь на его благосклонность при распространении случайных новостей, которые время от времени предоставлялись в ее распоряжение. В полутора столбцах издания газеты «Час» осторожно выражалось сожаление о том, что президент был неспособен полностью восстановить право голоса; такая позиция устраивала большинство читателей. Во втором столбце было высказано полное неодобрение (точнее, яростное осуждение) позорного восстания, которое привело к таким печальным последствиям. Таким образом отдавалось должное президенту, который прислал в газету текст английской ноты, поступившей накануне. Он был опубликован дословно с помпой и торжественностью. Сообщалось, что текст представил «наш специальный корреспондент» в Лондоне.

«Придворная», респектабельная утренняя газета с прискорбием отмечала, что такой позорный бунт произошел в начале сезона. В ней выражалась надежда, что это событие не отразится на великолепии правительственного бала, который должен был состояться 7 сентября. В газете также был представлен отличный отчет о первом торжественном ужине, устроенном президентом. К основному тексту прилагалось меню. Была выражена обеспокоенность тем, что сеньор Лоуве, министр внутренних дел, не присутствовал на этом мероприятии из-за недомогания.

«Искренний собеседник», ежедневная газета с огромным тиражом, воздержалась от комментариев, но опубликовала талантливый репортаж о жестокой бойне, душераздирающие подробности которой были представлены ярко и эмоционально.

Это были издания, которые поддерживали правительство, и президент всегда читал их в первую очередь, чтобы найти защиту от гнева, который радикальная, народная и демократическая пресса обрушивала на него, его правительство и все его действия. Самым худшим результатом использования высокопарного языка в обычных публикациях является то, что в экстренных ситуациях становится невозможно красочно описать их. Такие издания, как «Фабианец», [1]«Солнечный край» и «Бурный поток» уже исчерпали яркие эпитеты из своего обширного словарного запаса при освещении незначительных событий. Теперь, когда граждане подверглись смертоносному обстрелу и их древние привилегии были поруганы, газеты очень сдержанно сообщили об этом, хотя люди испытывали чувства, заслуживавшие более ярких эпитетов. Газеты так часто и так живо сравнивали главу государства с Нероном и Искариотом (в незначительной мере показывая преимущества древних героев), что было трудно понять, как относиться к нему в настоящее время. Тем не менее они ухитрились найти несколько неиспользованных выражений и обрушили все свое красноречие на правительственный ужин, как пример «зверского попрания самых элементарных принципов человечности». У читателей газеты «Солнечный край» создалось впечатление, что в ней с особым упоением сообщалось, как министры «наслаждались позорной оргией обжорства и уплетали изысканные блюда пальцами, запачканными кровью убитых, в то время как тела их жертв не были захоронены и никто не отомстил за них».

Закончив чтение, президент бросил с кровати последнюю газету и нахмурился. Его не интересовала критика, но он знал, какой силой обладала пресса. И он понимал, что она не только отражала, но и формировала общественное мнение. Не могло быть сомнения в том, что возрастало недовольство против него.

За завтраком он был задумчивым и печальным. И Люсиль тактично старалась не раздражать его вымученными банальностями утренней беседы. К девяти часам утра он всегда принимался за работу, но в это утро он приступил к ней раньше обычного. Секретарь уже сидел за столом и что-то напряженно писал, когда вошел Молара. Он встал и поклонился. Это был формальный поклон, который казался признанием равенства, а не выражением почтения. Президент кивнул и направился к столу, на котором были тщательно разложены письма, требовавшие его личного внимания. Он сел и начал читать. Время от времени он что-то восклицал, выражая согласие или неодобрение. Часто он делал пометки карандашом, принимая решения и высказывая свое мнение. Мигуэль собрал документы, которые он оформлял, и отнес их в соседнюю комнату, где работали младшие секретари. Их обязанность заключалась в придании особой помпезности официального языка таким фразам, как «Грубый отказ», «Конечно, нет», «Обратитесь в военный штаб», «Экспансивный ответ», «Я не согласен», «Посмотрите прошлогодний доклад».

Люсиль тоже читала и писала письма. Закончив это занятие, она решила поехать в парк. В течение последних недель, а именно: после того как они вернулись из летней резиденции, она перестала вести привычный образ жизни, установившийся в последние годы. Но после всех волнений и беспорядков, случившихся на днях, она считала своим долгом продемонстрировать смелость, которую она не чувствовала. Это могло бы помочь ее мужу, поскольку она отличалась дивной красотой, творческие люди неизменно проявляли свое почтение. По крайней мере, это не могло никому повредить. Кроме того, ей надоело проводить время во дворце и прилегающих к нему садах. Был подан экипаж, и она уже собиралась сесть в него, когда к двери подошел молодой человек, который холодно приветствовал ее.

Граждане республики Лаурании гордились тем, что они никогда не вносили политику в свою личную жизнь или личную жизнь — в политику. В дальнейшем станет ясно, насколько это оправданно. Нынешняя ситуация была напряжена до крайности, и стало трудно следовать этому принципу, но политические противники по-прежнему обменивались любезностями. Люсиль была хорошо знакома с великим демократом, который часто бывал в доме ее отца еще до гражданской войны. Он всегда поддерживал с ним формальное знакомство. Она улыбнулась и поклонилась в ответ, спросив, был ли он намерен встретиться с президентом.

— Да, — ответил он. — У меня назначена с ним встреча.

— Вероятно, общественные дела? — спросила она, робко улыбнувшись.

— Ну, конечно, разумеется, — односложно ответил он.

— Какие же вы все зануды! — решительно произнесла Люсиль. — Как надоели ваши общественные дела и суровые взгляды. С утра до вечера я слышу только о делах, и теперь, когда я покидаю дворец, чтобы немного отдохнуть, они встречают меня у самой двери.

Саврола улыбнулся. Было невозможно сопротивляться ее обаянию. Восхищение, которое у него вызывали ее красота и ум, оставалось незыблемым, несмотря на осторожность и подозрительность, которые охватили его, когда он готовился к интервью с президентом. Он был молодым человеком, и Юпитер не был единственной планетой, которой он восхищался.

— Ваше высочество, — сказал он, — не должно подозревать меня в злых умыслах.

— Я согласна, — ответила она, смеясь, — и я освобождаю вас от наказания.

Она подала знак кучеру и, отдав поклон, уехала.

Он вошел в вестибюль и был принят дворецким, одетым в роскошную ливрею синего и желто-коричневого цветов, символизирующих республику. Его принял молодой гвардейский офицер. Это был лейтенант, который командовал охраной накануне. Он сообщил, что президент будет свободен через несколько минут. Другие члены депутатской группы еще не прибыли. Не изволит ли он присесть? Лейтенант подозрительно смотрел на него, словно перед ним был какой-то странный зверь, вроде бы довольно безобидный, но готовый сорваться и натворить безобразия. Он был воспитан в строгости и воспринял самые жесткие принципы казарменной жизни. Представителей народа (речь идет о толпе) он считал «свиньями»; и народные лидеры, по его мнению, были такими же. Согласно его точке зрения демократические институты, парламент и прочее были «прогнившими». Поэтому было ясно, что между ним и Савролой не может быть ничего общего. Но помимо приятной внешности и хороших манер молодой офицер обладал и другими достоинствами; его товарищи считали его «молодцом». Команда гвардейских улан, игроков в поло, относилась к нему как к самому многообещающему игроку.

Саврола, который должен был все знать обо всем на свете, задал ряд вопросов относительно проекта, недавно обсуждавшегося в военном штабе Лаурании. Речь шла об отправке команды игроков в поло в Англию для участия в крупнейшем ежегодном турнире в Хэрлингхэме. Лейтенант Тиро (это была его фамилия) с восторгом обратился к этой теме. Обсуждалось, кого следует послать в качестве «защитника». Дискуссия была прервана лишь когда прибыли мэр и Рено. Младший офицер был направлен, чтобы сообщить президенту, что его ожидали члены депутатской группы.

— Я немедленно приму их, — сказал Молара, — пусть они проходят сюда.

Таким образом, члены депутатской группы поднялись по лестнице в личный кабинет президента, который встал и любезно принял их. Годой заявил о недовольстве граждан. Он напомнил об их осуждении неконституционного правительства, которое находилось у власти в течение последних пяти лет. Они восторженно восприняли обещание президента об объединений стран. Он также выразил их горькое разочарование по поводу ограничения права голоса и их страстное желание его полностью восстановить. Он подробно рассказал о негодовании народа, вызванном жестокостью, с которой солдаты расстреливали безоружных людей. И, наконец, как мэр он заявил, что нельзя было требовать верности президенту или уважения к этому человеку. Рено рассуждал в том же духе, придавая особое значение законодательному аспекту политики президента в последнее время. Он также говорил о серьезности ее последствий для потомков.

Наконец Молара ответил. Он обратил особое внимание на беспорядки, происходившие в стране, и особенно в столице; он вспомнил волнения, охватившие людей во время последней войны, и о страданиях, которые она принесла народным массам. Государство стремилось создать сильное стабильное правительство. По мере нормализации ситуации право голоса должно расширяться до полного восстановления. Следовало ли на что-то жаловаться в переходный период? В стране поддерживались закон и порядок; нормально работали коммунальные службы; люди жили в условиях мира и безопасности. Более того, твердая внешняя политика способствовала повышению престижа страны. Они должны иметь соответствующий пример.

Он обернулся и попросил Мигуэля прочитать ответ на английскую ноту по африканскому спору. Секретарь встал и прочитал соответствующий документ. Его мягкий мурлыкающий голос прекрасно подходил к воспроизведению оскорблений, содержавшихся в нем.

— И эта нота, джентльмены, — сказал президент, когда чтение было закончено, — обращена к одной из самых могущественных военных и морских держав в мире.

Годой и Рено хранили молчание. Их патриотизм был разбужен; их гордость была удовлетворена; но Саврола многозначительно усмехнулся.

— Потребуется нечто большее, чем депеши, — сказал он, — чтобы не позволить англичанам вмешиваться в дела Африки или чтобы заставить народ Лаурании смириться с вашим режимом.

— И если потребуются более решительные меры, — подхватил его мысль президент, — наверняка они будут приняты.

— После вчерашних событий в подобном можно не сомневаться.

Президент не обратил внимание на эту ядовитую насмешку.

— Я знаю английское правительство, — продолжал он, — они не станут использовать оружие.

— А я, — возразил Саврола, — знаю народ Лаурании. И потому не чувствую такой уверенности.

Последовала долгая пауза. Мужчины посмотрели друг на друга. Их глаза встретились. Это были взгляды двух воинов, владеющих холодным оружием и готовых вступить в битву; это были взгляды двух смертельных врагов; казалось, что они мысленно измеряют расстояние между собой и рассчитывают шансы. Тогда Саврола отвернулся, и тень улыбки застыла на его губах. Но он прочитал мысли президента и почувствовал, словно совершил прыжок в преисподнюю.

— У каждого может быть свое мнение, — наконец сказал Молара.

— Скоро оно станет фактом истории.

— Прежде чем это произойдет, могут сбыться другие точки зрения, — возразил президент, после чего, перейдя на официальный язык, заявил очень формально: — Господин мэр, многоуважаемые джентльмены! Я крайне вам признателен за то, что вы представили передо мною ужасающую картину беспорядков, происходящих среди некоторых слоев общества. Я уверяю вас, что будут приняты крайние меры, чтобы предотвратить восстание. Я прошу вас информировать меня и в дальнейшем. Всего доброго!

Депутатской группе оставалось лишь покинуть дворец, после того как Саврола поблагодарил президента за аудиенцию и заверил его в том, что он не откажется от любой возможности донести до него, с какой враждебностью относятся к нему граждане. Спускаясь по лестнице, они встретили Люсиль, которая неожиданно вернулась с прогулки. По выражению их лиц она поняла, как горячо они спорили. Она не обратила внимания на Годоя и Рено, но радостно улыбнулась Савроле, словно хотела сказать ему, что ее не интересует политика, и она не может понять, почему люди так волновались по этому поводу. Ее улыбка не обманула его; он слишком много знал о пристрастиях и талантах Люсиль, но ее поступки вызывали у него еще большее восхищение.

Он пошел домой. Нельзя сказать, что эта встреча была совершенно бесполезна. Он никогда не надеялся в чем-то убедить президента; и едва ли это было возможно. Но они выразили взгляды людей. И Годой, и Рено уже отослали в газеты тексты своих выступлений. Таким образом, партия не могла пожаловаться на бездействие своих лидеров в условиях такого кризиса. Он подумал, что испугал Молару, если только было возможно испугать такого человека; во всяком случае он рассердил его. Думая об этом, он испытывал радость. Почему? Он всегда подавлял в себе такие безрассудные и бесполезные эмоции по мере возможности. Но сегодня его неприязнь к президенту была еще сильнее. И тогда он вспомнил о Люсиль. Какой красавицей она была! Она так глубоко инстинктивно понимает оттенки человеческих чувств, что является источником подлинного ума! Моларе повезло, что у него была такая жена. Было очевидно, что он питал к нему личную ненависть, но, конечно, это было вызвано неконституционным поведением президента.

Когда он достиг своих апартаментов, Море уже ждал его. Он был очень взволнован и, очевидно, сердит. Он написал несколько длинных писем своему лидеру, сообщив о своем безоговорочном решении порвать все отношения с ним и его партией; но он полностью разорвал их и теперь решил обо всем рассказать простыми словами. Саврола уловил его взгляд.

— О, Луи! — воскликнул он. — Я рад тебя видеть. Как хорошо, что ты пришел! Я только что побывал у президента: он неумолим; его невозможно сдвинуть с места ни на дюйм. Мне нужен твой совет. Какой курс нам следует принять?

— Что у вас там произошло? — угрюмо, но с интересом спросил молодой человек.

Саврола рассказал об аудиенции предельно кратко. Море внимательно выслушал его и сказал, все еще выражая глубокое недовольство:

— Физическая сила — это единственный аргумент, который он понимает. Я предлагаю призвать людей к восстанию.

— Возможно, ты прав, — задумчиво сказал Саврола, — я почти готов согласиться с тобой.

Море яростно отстаивал свое предложение перед своим лидером; он никогда еще не проявлял такую поддержку крайних мер, к которым прежде призывал. В течение получаса они обсуждали этот вопрос. Казалось, что Саврола все еще не был убежден. Он посмотрел на часы.

— Уже третий час, — сказал он. — Давайте пообедаем здесь и еще раз подробно рассмотрим эту ситуацию.

Они так и сделали. Обед прошел отлично, а веские доводы Савролы становились все более убедительными. Наконец, когда они пили кофе, Море согласился, что, возможно, было бы лучше еще немного подождать. И придя к этому мнению, они очень любезно расстались.

Глава V. Личный разговор

— На сегодняшний день эти события закончились, но в будущем ситуация может стать намного опаснее, — сказал президент своему доверенному секретарю, как только закрылась дверь за членами депутатской группы. — Наиболее вероятно, что Саврола будет избран руководителем Центрального округа, и тогда мы получим удовольствие, слушая его выступления в Сенате.

— Если с ним вдруг ничего не случится, — добавил Мигуэль.

Президент, который хорошо знал своего секретаря, понял намек.

— Нет, это не годится; мы не можем этого допустить. Это было бы возможно лет пятьдесят назад. В наше время люди не выдержат такое развитие событий; даже в армии могли бы возникнуть сомнения. Пока он действует в рамках закона, я не вижу возможности преследовать его, в соответствии с Конституцией.

— Он обладает огромным влиянием; иногда мне кажется, что он является самым могущественным человеком в Лаурании. И с каждым днем он становится все сильнее. Боюсь, это может закончиться для нас плохо, — неторопливо и задумчиво сказал секретарь, который, будучи соратником Молары не только в делах, но и в опасных ситуациях, имел право быть услышанным.

— Я думаю, что конец близится, — продолжал Мигуэль, — и, возможно, это произойдет совсем скоро — если не… — Он остановился.

— Я повторяю, что это не может быть совершено. Любой несчастный случай будет приписан мне. Это означает осуществление революции здесь и поиски любого политического убежища за границей.

— Но есть и другие способы расправы, помимо силы, физической силы.

— Я не вижу ни одного способа, он слишком могущественный человек.

— Таким же был и Самсон, тем не менее филистимляне прикончили его.

— Там была замешана женщина, а здесь не тот случай. Я не верю, чтобы он был влюблен.

— Никто не знает, что произойдет в будущем…

— В общем, требуется Далила, — сухо сказал президент. — Возможно, вы сумеете подобрать кого-нибудь для него.

Глаза секретаря обежали кабинет, и в какой-то момент его взгляд остановился на фотографии Люсиль.

— Ну вот вам и кандидатура.

— Как вы смеете, сэр! Вы — негодяй! У вас нет ни капли совести!

— Мы знаем друг друга достаточно долго, так что оставьте эмоции, генерал.

Он всегда называл его генераломв таких случаях. Это напоминало президенту о многих мелких инцидентах, происходивших в период войны, когда им довелось работать вместе. Возможно, в этом и крылась основная причина.

— Вы просто наглец!

— Здесь затронуты мои интересы. У меня тоже есть враги. Вам очень хорошо известно, в какой кошмар превратилась бы моя жизнь, если бы меня не защищала тайная полиция. Я только помню, с кем и для кого делались эти вещи. Возможно, я слишком поспешно принимаю решения, но всему есть предел, даже в отношениях между… — Мигуэль хотел сказать «друзьями», но в последний момент заменил его словом «сообщниками».

— Мне безразлично, как вы это называете. Что вы конкретно можете предложить?

— Филистимляне, — ответил Мигуэль, — прикончили Самсона, но прежде Далила была вынуждена остричь ему волосы.

— Вы хотите сказать, что ей следует умолять его об отказе от борьбы?

— Нет, я думаю, что это было бы бесполезно, но если бы он был скомпрометирован…

— Но на это не согласилась бы уже она. Думаю, с этим у нее возникли бы трудности. Если только она будет знать причину.

— Считаю, что нет необходимости посвящать ее во все детали. В конце концов можно найти другой объект и познакомить его с ним. Это вызвало бы у нее удивление.

— Нет, вы действительно законченный негодяй, — тихо произнес президент.

Мигуэль улыбнулся так, словно получил комплимент.

— Это дело настолько серьезно, что обычные нормы приличия и чести просто отбрасываются. Особые случаи требуют особых мер, — сказал он.

— Но она бы никогда не простила меня.

— Только вам дано право прощать и миловать. Ваше милосердие побудило бы вас простить человека, не совершившего преступление? Вам нужно только сыграть роль ревнивого мужа и позднее признать свою ошибку.

— А как же он?

— Представьте себе, в каком положении оказывается великий народный лидер. Патриот, демократ… словом, почти святой. И вдруг его обнаруживают в объятиях жены тирана! Такой позор вызовет негодование многих людей. Более того, представьте себе, как он будет умолять о пощаде, валяться в ногах президента, — чудесное зрелище! Это унизительно не только для политика, но и вообще для любого человека. Подобное осмеяние попросту уничтожит его.

— Вполне возможно, — задумчиво произнес Молара. Эта перспектива вызывала у него удовольствие.

— Так и должно быть. Это единственный шанс, который я вижу. И это ничего вам не будет стоить. Скорее наоборот: каждая женщина втайне польщена ревностью мужчины, которого она любит, даже если он — ее муж.

— Откуда вам все это известно? — спросил Молара, глядя на уродливую тощую фигуру и блестящие волосы своего соратника.

— Я знаю это наверняка, — ответил Мигуэль с самодовольной ухмылкой. При этом страсти, написанные на лице его, были настолько омерзительны, что президент почувствовал отвращение к нему.

— Мистер секретарь Мигуэль, — сухо произнес он с видом человека, который уже принял решение, — я прошу вас больше не говорить об этом деле. Ваше предложение свидетельствует скорее об уме, а не о благородстве души.

— По официальной манере вашего превосходительства я вижу, что нет необходимости в упоминании этого вопроса в дальнейшем.

— У вас имеется доклад сельскохозяйственного комитета за прошлый год? Отлично! Пожалуйста, составьте для меня краткое изложение этого документа; мне нужны некоторые факты. Страну можно поддерживать, даже если мы потеряем капитал; речь идет о значительной части армии.

Таким образом неприятная тема была отброшена. Они оба поняли друг друга: им обоим угрожала опасность.

После того как президент закончил утренние дела, он поднялся, направляясь к выходу. Но прежде он обратился к Мигуэлю и резко сказал:

— Для нас очень желательно узнать, какой курс намерена проводить оппозиция в связи с заседанием сената, не так ли?

— Несомненно!

— Как можно заставить Савролу выступить? Он неподкупен.

— Но есть другой способ.

— Я уже сказал вам, что не может быть и речи о физической силе.

— Существуют и иные методы.

— Ведь я приказал вам никогда не говорить об этом снова, — сказал президент.

— Так точно, — сказал секретарь, продолжая писать. Он принял последние слова президента как сигнал к началу осуществления намеченного плана.

Сад, в который вышел Молара, был одним из самых красивых и знаменитых в стране. Здесь все растения отличались особенной роскошью благодаря плодородной почве, жаркому солнцу и обилию дождей. Для него был характерен изысканный беспорядок. Жители Лаурании не были поклонниками красоты, основанной на четком расположении равного количества небольших деревьев симметричной формы, отличающейся математической четкостью. Их не привлекало воссоздание геометрических фигур, включающих узкие тропинки, обсаженные живыми изгородями. Они не были просвещенными людьми, и их сады демонстрировали полное презрение к геометрической четкости. Их сельские пейзажи отражают красочные цветовые и световые контрасты на фоне приглушенных оттенков зелени. Согласно их идеалу садоводства каждое растение должно расти привольно и благодатно, обласканное щедрой природой. Оно должно стремиться к совершенству, словно произведение искусства. Даже если не удавалось создать художественное произведение, оно по крайней мере радовало своей красотой.

Однако президента очень мало интересовали цветы и их расположение. Он был слишком деловым человеком, и его не волновали красота цвета, гармония или четкость линий. Ни чарующая прелесть оттенков розы, ни аромат жасмина не пробуждали в его душе ничего, кроме простого физического удовольствия, возникающего естественно и непроизвольно. Ему нравилось владеть садом, полным цветов, поскольку так было принято. Кроме того, это давало ему возможность принимать людей на фоне красоты и обсуждать с ними политические вопросы. Было удобно в полдень устраивать приемы гостей. Но его не интересовала прелесть сада. Его практическую натуру, скорее, привлекал огород, и его больше радовал пучок лука, чем орхидея.

Он все время предавался размышлениям после разговора с Мигуэлем. Торопливой, стремительной походкой он направился вниз по тенистой тропинке, которая вела к фонтанам. Ситуация казалась отчаянной. Как сказал Мигуэль, это был вопрос времени, если Саврола не будет убран или дискредитирован. Он противился точно сформулировать мысль, которая пришла ему на ум. Молара совершил много недостойных дел в суровые дни войны, когда он участвовал в сражениях. Память о них была неприятной. Он вспомнил о своем собрате по оружию, бравом офицере, который успешно продвигался по службе. Он был полковником, командиром полка, но яростным соперником нынешнего президента, который в критический момент задержал доставку боеприпасов и позволил врагу убрать единственное препятствие на своем пути. Тогда он вспомнил и о другом случае, который был также недостойным. Речь шла об уничтожении мирного договора и о несостоявшемся перемирии. Он подумал о людях, которые сдали свои позиции и были расстреляны у стены крепости, которую они так долго защищали. Он также с раздражением вспомнил методы, которые он применял для получения информации у пленного шпиона. Несмотря на пять лет деятельной жизни, когда ему сопутствовали успех и удача, из его памяти не стерлось лицо этого человека, когда он корчился в муках. Но эта новая идея казалась еще более отвратительной, чем все остальное. Он был бессовестным, но, подобно многим историческим личностям или деятелям современности, он пытался избавиться от позорного прошлого. Поэтому, придя к власти, он заявил, что откажется от недостойных методов, поскольку в них больше не будет необходимости. Однако снова возникла такая необходимость. Ведь Люсиль была необыкновенно красива; и он любил ее только за это, будучи жестким и суровым человеком. Кроме того, она была настолько общительна, тактична и прелестна, что он восхищался ею и ценил ее с чисто формальной точки зрения. Если бы только она когда-нибудь узнала о его замыслах, она бы никогда не простила его. Она никогда не должна узнать об этом. Но, тем не менее, ему была ненавистна сама идея.

Но какой другой выход оставался у него? Ему вспомнились лица из толпы, мелькнувшие в тот злополучный день. На него нахлынули мысли о Савроле, о событиях в армии, о которых он случайно узнал; о других более зловещих и мистических историях. Его взбудоражили слухи о странных федерациях и тайных обществах, которые призывали к массовым убийствам и даже революции. Стихия разбушевалась, и медлить было просто опасно.

И тогда перед ним непроизвольно возникла альтернатива: побег, отказ от должности, жалкое, убогое существование в какой-то чужой стране, где бы он подвергался презрению, оскорблениям, где бы его подозревали во всех тяжких грехах; и он слышал о том, что изгнанники доживали до глубокой старости. Нет, он не мог даже представить себе это, уж лучше было бы умереть; только смерть могла заставить его покинуть дворец, и он будет бороться до конца. Он мысленно вернулся к отправной точке своих размышлений. Да, у него был только один шанс, единственное решение, казавшееся возможным; оно не устраивало его, но не было никакого другого выхода. Достигнув конца тропинки и повернув за угол, он вдруг увидел Люсиль, сидевшую у фонтана. Это была чудесная картина.

Она заметила его озабоченный взгляд и встала ему навстречу.

— Что случилось, Антонио? Ты выглядишь встревоженным.

— Наши дела достаточно плохи, моя дорогая. Саврола, депутатская группа, газеты и, помимо всего прочего, сообщения, которые я получаю о настроении людей, наводят ужас и тревогу.

— Когда я уехала сегодня утром, меня встревожил твой печальный вид. Ты считаешь, что нам угрожает опасность?

— Конечно, — ответил он в характерной для него строгой официальной манере, — причем опасность более чем серьезная.

— Мне так хотелось бы тебе помочь, — сказала она, — но я всего лишь женщина. Что я могу сделать?

Он ничего не ответил, и она продолжала:

— Сеньор Саврола — добрый человек. Я хорошо знала его еще до войны.

— Он нас погубит.

— Этого не может быть.

— Нам придется бежать из страны, если только нам позволят это сделать.

Она побледнела.

— Но я знаю, как ведут себя мужчины; мы чувствуем симпатию друг к другу; он — не фанатик.

— Существуют силы, о которых он почти ничего не знает. Он не может их контролировать, и они будоражат его.

— И ты ничего не можешь сделать?

— Я не могу арестовать его; он слишком популярен. Кроме того, он не нарушил закон. Он будет продолжать в том же духе. Через две недели состоятся выборы, и он снова будет избран, несмотря на принятые мною меры; и тогда начнутся неприятности. — Он сделал паузу, словно разговаривая с самим собой, и тогда продолжал: — Если бы мы могли узнать, что он намерен предпринять, возможно, мы могли бы разрушить его планы.

— Неужели я не могу помочь тебе? — взволнованно спросила она. — Я хорошо знаю его, и мне кажется, что он испытывает ко мне некоторую симпатию. Он мог бы поведать мне то, о чем он не рассказал бы никому другому…

Здесь она невольно подумала о многих победах над мужчинами, одержанных ею в прошлом.

— Моя дорогая, — сказал Молара, — почему ты должна портить свою жизнь, вмешиваясь в самые темные политические дела? Я не имею права просить тебя об этом.

— Но мне так хочется! Я постараюсь все сделать, если только это поможет тебе.

— Ну, по правде говоря, это во многом изменило бы ситуацию.

— Очень хорошо, я все выясню ради тебя; через две недели ты будешь знать обо всех подробностях. Он должен появиться на правительственном балу; там я встречу его.

— У меня вызывает отвращение сама мысль о том, что я позволяю тебе говорить с таким человеком. Но я знаю, насколько ты умна; да и необходимость в этом слишком велика. Но придет ли он на бал?

— Я напишу ему записку и приглашу его, — сказала она. — А заодно посоветую ему с юмором относиться к политике и не допускать ее в свою личную жизнь. Я уверена, что он придет; ну а если нет, то я найду другой способ увидеться с ним.

Молара посмотрел на нее с восхищением. Никогда прежде он не любил жену сильнее, чем теперь, когда он понял, как она была полезна для него.

— Тогда я оставляю это на твое усмотрение. Меня пугает, что ты потерпишь неудачу, но если ты сможешь справиться с этой задачей, государство будет спасено. Если же нет, никто особенно не пострадает.

— Я добьюсь успеха, — уверенно ответила Люсиль и, поднявшись со своего места, направилась к дому. Глядя на своего мужа, она почувствовала, что ему хотелось побыть одному.

А он продолжал еще долго сидеть, задумчиво глядя на воду, где безмятежно плавали жирные, ленивые золотые рыбки. Выражение его лица было таким, словно он проглотил что-то отвратительное.

Глава VI. Конституционные основы

Благоразумные основатели республики Лаурании признавали важность сохранения и развития правил социального общения между публичными деятелями государства независимо от того, к каким партиям они принадлежали. Поэтому президент в течение длительного времени следовал традиции, в соответствии с которой в течение осеннего сезона устраивались несколько официальных приемов. На них приглашались важные персоны с каждой стороны. Согласно правилам этикета было положено их посещать. В этом году страсти настолько накалились и отношения были настолько напряженными, что Саврола решил не принимать приглашение, и уже формально отказался от него. Поэтому он был очень удивлен, получив вторую пригласительную открытку. И его еще больше поразило то, что к ней была приложена записка от Люсиль.

Он понял, что она с открытыми глазами шла навстречу судьбе. Только было неясно, почему она так поступила. Конечно, она рассчитывала на свое очарование. Ведь очень трудно, почти невозможно нанести оскорбление красивой женщине; красота все равно побеждает, а пренебрежение отбрасывается. В действительности он мог бы извлечь политический капитал благодаря такому настойчивому приглашению в такой критический момент. Но он чувствовал, что она хорошо понимала его и, по крайней мере, не подозревала его в этом. Это доставляло ему удовольствие. Саврола сожалел о том, что не мог посетить бал, но он уже принял решение и сел, чтобы написать о своем отказе. Написав половину письма, он остановился. Он вдруг подумал, что, возможно, она остро нуждалась в его поддержке. Он снова прочитал ее записку и ему показалось, словно между строк сквозила мольба о помощи. И тогда он начал искать поводы, чтобы изменить свое решение: это был освященный временем обычай. Он подумал, что было необходимо показать его последователям, что в настоящий момент он одобрял только призывы к соблюдению Конституции. У него появилась возможность продемонстрировать уверенность в успешном воплощении своих планов. На самом деле все доводы, кроме одного, самого главного, свидетельствовали против его решения.

Да, он пойдет на бал. Партия могла бы возражать, но ему это было безразлично. Это их не касалось. В конце концов, он был достаточно силен, чтобы выдержать их недовольство. Эти размышления были прерваны появлением Море; его лицо излучало энтузиазм.

— Центральный окружной комитет единогласно избрал вас своим кандидатом на выборах. Транта, марионетка диктатора, был осмеян. Я назначил общественное заседание в четверг вечером. Вы должны на нем выступить. Сейчас мы находимся на гребне волны!

— Отлично! — воскликнул Саврола. — Я ожидал этого назначения. Мы пользуемся огромным влиянием в столице. Я рад возможности произнести речь, поскольку давно уже не участвовал в заседаниях, и именно теперь у нас накопилось много вопросов для обсуждения. В какой день это должно состояться?

— В четверг, в здании ратуши, в восемь часов вечера, — сказал Море, который, хотя и слыл романтиком, не был лишен деловых качеств.

— В четверг?

— Да. Надеюсь, у вас не назначены на этот день другие дела.

— Ну в четверг вечером должен состояться торжественный бал, — медленно, словно взвешивая каждое слово, ответил Саврола.

— Я знаю, — сказал Море, — именно поэтому я назначил этот день. Они почувствуют себя танцующими на вулкане; совсем недалеко от дворца соберутся другие люди, действия которых согласованы и решительны. Молара не получит удовольствие на этом вечере; Лоуве не придет совсем; Сорренто будет готовиться к войне, если это потребуется. Значит, наше заседание однозначно испортит им праздник: ведь все они будут знать, что творится у них за стенами дворца.

— Четверг не подойдет, Море.

— Не может быть! Но почему?

— Потому что в этот вечер я собираюсь на бал, — решительно заявил Саврола.

Море разинул рот от изумления.

— Что?! — воскликнул он. — Вы?

— Вероятнее всего, что я пойду. Древние традиции государства не могут быть отброшены подобным образом. Это мой долг — пойти туда; мы боремся за восстановление Конституции, и мы должны продемонстрировать наше уважение к ее принципам.

— Как?! Вы хотите сказать, что будете пользоваться гостеприимством Молары: войдете в его дом, станете есть его еду?

— Нет, — ответил Саврола. — Я буду есть пищу, предоставленную государством. Как вам известно, расходы на эти официальные мероприятия оплачиваются обществом.

— И вы будете разговаривать с ним?

— Конечно, но только он не получит от этого удовольствия.

— Значит, вы будете наносить ему оскорбления?

— Мой дорогой Море, почему вы мыслите столь категорично? Я буду очень любезен. Это испугает его больше всего на свете; он не будет знать, что ему угрожает.

— Вы не имеете права туда идти, — твердо сказал Море.

— Но я действительно намерен пойти.

— Подумайте о том, как к этому отнесутся профсоюзы.

— Я уже подумал обо всем этом и принял свое решение, — твердо ответил Саврола. — Пусть они говорят все что заблагорассудится. Это продемонстрирует им, что я не намерен надолго отказываться от конституционных методов. Время от времени требуется охлаждать энтузиазм этих людей; они слишком серьезно относятся к жизни.

— Но они могут обвинить вас в предательстве нашего общего дела.

— Я не сомневаюсь в том, что найдутся глупцы, которые выскажут свои нелепые упреки. Но я уверен, что никто из моих друзей не станет докучать мне, повторяя их.

— А что скажет Стрелитц? Это может стать последней каплей, которая либо подтолкнет его к решительным действиям, либо заставит его бежать за границу вместе со своими соратниками. Он и так обвиняет нас в безразличии и становится все более нетерпеливым каждую неделю.

— Если он выступит, прежде чем мы будем готовы ему помочь, войска быстро расправятся с ним и его группировкой. Но он получил от меня точные приказы, и я надеюсь, что он выполнит их.

— Вы поступаете неправильно и, думаю, сами знаете об этом, — резко и сурово подытожил Море, — не говоря уже о позорном раболепстве перед вашим врагом.

Саврола улыбнулся, видя гнев своего последователя.

— О, я не собираюсь раболепствовать, — сказал он. — Разве вы когда-нибудь видели, чтобы я унижался? — Саврола коснулся руки своего соратника. — Как странно, Луи, — продолжал он, — что мы так непохожи друг на друга, и все же, если бы я оказался в трудной ситуации и в смятении, я бы обратился за поддержкой только к вам. Мы бранимся по пустякам, но когда решаются великие дела, ваше благоразумие должно руководить мною, и вам это прекрасно известно.

Море сдался. Он всегда уступал Савроле, когда он так говорил.

— Ну что же, — сказал он, — когда вы будете выступать?

— Когда вам будет удобнее.

— Значит, в пятницу; чем скорее, тем лучше.

— Отлично! Тогда приступите к подготовке моего выступления. У меня найдется что сказать.

— Все-таки мне не хочется, чтобы вы шли на бал, — сказал Море, снова выражая свое отношение к этому. — Меня лично ничто на свете не заставило бы туда пойти.

— Море, — сказал Саврола со странной серьезностью, — мы ведь уже уладили это дело; нам надо обсудить и другие вопросы. Я очень встревожен. Наметились пока еще скрытые тенденции, вызывающие беспокойство. Есть силы, которые я не могу понять. И хотя я считаюсь безусловным лидером партии, иногда я осознаю, что вокруг действуют организации, которые я не в состоянии контролировать. Нам ничего не известно, например, о тайном обществе под названием «Лига». Я ненавижу этого немца по фамилии Кройтце, величающего себя «Номером Один». Он является вдохновителем всей оппозиции, с которой я сталкиваюсь в самой партии; делегаты от лейбористов, по-видимому, находятся под его влиянием. Действительно, иногда бывают моменты, когда мне кажется, словно вы, я, Годой и все, кто ратует за возврат старой Конституции, представляем собой лишь политические волны огромного общественного потока, который течет неизвестно куда. Возможно, я ошибаюсь, но держу свои глаза открытыми, и эта ситуация огорчает меня. Будущее непостижимо, но ужасно. Вы должны поддерживать меня. Когда я не смогу уже кого-то сдерживать и контролировать, я больше не способен быть лидером.

— «Лига» ничего серьезного собой не представляет, — сказал Море, — это всего лишь небольшая группа анархистов, которые в данный момент решили разделить нашу судьбу. Вы — незаменимый лидер партии; вы создали напряжение в нынешней политической ситуации, и в ваших руках усилить или ослабить его. Не существует никаких неизвестных сил; вы и только вы являетесь главной движущей силой.

Саврола подошел к окну.

— Посмотрите на город, — сказал он. — Это огромное множество зданий; в них живут триста тысяч человек. Вы только подумайте об этом количестве. Представьте себе, какие скрытые потенциальные возможности здесь сосредоточены. А теперь посмотрите на эту маленькую комнату. Вы считаете, что я стал таким потому, что изменил образ мыслей всех этих людей или я лучше всех выражаю их взгляды? Кто я такой? Их хозяин или раб? Поверьте мне, у меня нет иллюзий, и у вас их не должно быть.

Его манера себя вести произвела глубокое впечатление на его соратника. Ему почти показалось, когда он созерцал город и слушал важные слова Савролы, словно на него обрушился рев толпы, отдаленный, приглушенный, но яростный. Так бьются волны о скалистый берег, когда ветер бушует над морем. Он не ответил. В его ранимой надломленной душе бушевали глубокие страсти; он всегда все преувеличивал. В нем не было уравновешенности, обычно являющейся признаком здорового цинизма. Сейчас он был очень серьезен и, пожелав Савроле доброго утра, медленно спустился вниз по лестнице, излучая волны мощного энтузиазма, взбудораженного до предела.

Саврола откинулся в кресле. Сначала ему хотелось засмеяться, но он понимал, что Море не был единственным поводом для его радости. Он пытался обмануть самого себя, но отдельные уголки его тонкой души были слишком тесно связаны между собой, чтобы хранить тайны друг от друга. И все-таки он не позволил себе сформулировать подлинную причину изменения своего решения. «Нет, это было не так», — говорил он сам себе несколько раз. И даже если бы он признался себе во всем, это было бы неважно и не означало бы ничего. Он вынул сигарету из портсигара, зажег ее и наблюдал, как кольца дыма струились вокруг.

В какой мере он верил тому, что говорил? Ему вспомнилось печальное лицо Море. Оно было таким не только под влиянием Савролы. Молодой революционер тоже что-то заметил, но боялся или не мог выразить свои впечатления словами. Действовали какие-то скрытые силы, и впереди угрожало много опасностей. Но его это не пугало; он чувствовал уверенность в своих силах. Если возникнут трудности, он сможет справиться с ними. Когда придет опасность, он преодолеет ее. Ведь он был настоящим мужчиной, умеющим скакать на лошади, ходить пешком и стрелять из оружия. Он знал, что может рассчитывать на собственные силы при любых обстоятельствах, в любой ситуации. Какова бы ни была игра, он готов играть ради своего удовольствия, а не выгоды.

Дым сигареты вился вокруг его головы. Жизнь казалась нереальной, убогой и все-таки необычайно прекрасной! Глупцы, называющие себя философами, пытались донести до людей этот горький факт. Его философия отвергала религиозный обман и научила его не придавать значения жизненным невзгодам и высоко ценить радости жизни. По его мнению, жизнь была прекрасна, а смерть — случайна. Зенон продемонстрировал ему, как переносить несчастья, а Эпикур — как получать удовольствие. Он радовался, когда фортуна улыбалась, и пожимал плечами, когда судьба хмурилась. Его существование (или ряд существований) было приятным. Ради всего, что он испытал, стоило жить. Если где-то будет создано новое государство и снова начнется борьба, он готов принять в ней участие. Он надеялся на бессмертие, но спокойно относился к уничтожению всего живого. Тем не менее смысл жизни представлял собой интересную проблему. Ему предстояло выступить с речью. Он уже выступал много раз и знал, что никакое благо не может быть достигнуто без усилий. Так называемые неподготовленные шедевры ораторского искусства существовали только в умах слушателей; цветы риторики были тепличными растениями.

Что он должен был сказать? Он механически выкуривал одну сигарету за другой. Окруженный сигаретным дымом, он представил себе свою речь, которая должна была проникнуть глубоко в сердца людей, собравшихся в толпу. Она должна была изобиловать возвышенными мыслями, красочными сравнениями, выраженными доступным языком, понятным даже самым неграмотным и интересным для самых простых людей. Их мысли должны оторваться от материальных жизненных забот, и в душе должны были пробудиться высокие чувства. Его идеи начали формироваться в слова, из которых складывались предложения. Он проговаривал их про себя, ритм его собственных фраз вдохновлял Савролу, и инстинктивно он использовал аллитерацию. Идеи возникали одна за другой и неслись, словно стремительные потоки воды, обласканные солнечным светом. Он схватил листок бумаги и начал торопливо писать карандашом. Надо было выделить главную мысль, ее можно было подчеркнуть с помощью тавтологии. Он записал предложение на черновике, зачеркнул его, усовершенствовал и записал снова. Звук его голоса будет приятен для их ушей, их чувства станут светлее и души — более возвышенными. Какое это было великое дело! В его мозгу были заложены карты, в которые он должен был играть, в то время как на карту была поставлена вся его жизнь.

Пока он работал, неумолимо проходило время. Домоправительница вошла и принесла ему завтрак, застав Савролу молчаливым и занятым; она и раньше видела его в таком состоянии и не осмеливалась надоедать ему. Нетронутая пища остыла, оставшись на столе, в то время как стрелки часов медленно вращались, отмечая поступь времени. Наконец он встал, и, полностью отдавшись своим мыслям и языку, начал ходить взад и вперед по комнате стремительными шагами. При этом он что-то произносил низким голосом, громко выделяя отдельные фразы. Вдруг он остановился, и рука его резко опустилась на стол. Это был конец речи.

Послышался шум, напомнивший ему о будничных житейских вещах. Саврола почувствовал голод и усталость. И, смеясь над своим энтузиазмом, он сел за стол и начал есть свой забытый завтрак.

Дюжина листков почтовой бумаги, на которых были записаны фразы, факты и цифры, стала результатом его утренней работы. Они лежали на столе, скрепленные вместе. Это были безобидные, ничего не значившие кусочки бумаги. Однако для Молары, президента республики Лаурании, они были страшнее взрыва бомбы, хотя он не был глупцом или трусом.

Глава VII. Правительственный бал

Дворец Лаурании отлично подходил для проведения общественных государственных церемоний. Щедрые затраты на публичные мероприятия, которые поощрялись правительством, позволили руководителям республики демонстрировать гостеприимство на самом высоком уровне. Проведение правительственного бала было одним из самых главных событий начавшегося сезона. Именно здесь встречались величайшие деятели обеих партий впервые после знойного лета перед открытием осенней сессии. И самые выдающиеся люди в столице объединились после отдыха в загородных виллах или на горных курортах. Здесь демонстрировались изысканность, элегантность и величие. Особую прелесть этому вечеру придавали самая чудесная музыка, лучшие сорта шампанского и разнообразная, но избранная публика. Просторный двор, расположенный перед дворцом, был полностью накрыт гигантским навесом. Ряды гвардейских пехотинцев охраняли подходы к дворцу. Их блестящие стальные штыки символизировали величие и безопасность этого события. На ярко освещенных улицах толпились любопытные простые люди. Огромный зал дворца, роскошный и величественный во все времена, казался еще более великолепным, когда его заполнили нарядно одетые люди.

На вершине лестницы стояли президент и его супруга. На его груди сверкали ордена и медали, она сияла божественной красотой. Когда гости поднялись, личный адъютант президента, торжественно одетый в малиновый и золотой цвета, спросил их фамилии и титулы и объявил их. На балу собрались многочисленные гости. Здесь были представители из каждой столицы Европы, из каждой страны мира.

Почетным гостем на этом вечере был король Эфиопии, весь увешанный шелками и драгоценностями, которые обрамляли его черное, но очень оживленное лицо. Он прибыл на бал слишком рано, что, по-видимому было неразумно. Если бы его величество появилось позднее, его бы приветствовала более изысканная публика. Однако для его необученного ума это почти ничего не значило.

Представители дипломатического корпуса следовали в длинной процессии. Экипаж за экипажем подъезжали к дворцу, и из них выгружались драгоценные грузы, олицетворявшие вежливость и коварство и одетые во всевозможные сочетания золота и всех цветов радуги. На вершину лестницы важно поднялся посол России, господин Странов. Хотя он был облачен в серые тона, его отличала особая галантность. Он остановился и, поклонившись с величественной учтивостью, поцеловал руку, протянутую Люсиль.

— Вся эта обстановка может служить великолепной огранкой для ни с чем не сравнимого бриллианта, — негромко произнес он.

— Он сверкал бы так же ярко и в Зимнем дворце, не правда ли? — лукаво спросила Люсиль.

— Несомненно, морозные русские ночи только усилили бы его блеск.

— Он был бы незаметен среди многих других драгоценностей.

— Среди многих других драгоценностей он был бы ни с чем не сравнимым и единственным.

— Ах, — сказала она, — я ненавижу публичность, а что касается одиночества, ледяного одиночества, от самой мысли о нем меня просто бросает в дрожь.

Люсиль засмеялась. Дипломат с обожанием взглянул на нее и отошел к другим гостям, уже ожидавшим его на вершине лестницы, где он получал приветствия от своих многочисленных друзей и посылал им ответные поздравления.

— Мадам Транта, — объявил адъютант.

— Я так рада вас видеть, — сказала Люсиль. — Как жаль, что ваша дочь не смогла прийти. Это огромное разочарование для многих.

Когда к уродливой старой женщине были обращены такие слова, она засияла от восторга и, продвигаясь вверх по лестнице, направилась к мраморной балюстраде балкона. Оттуда она наблюдала за гостями, прибывшими позднее, и оживленно сплетничала со своей знакомой обо всем, что касалось их одежды и манер. Она также сообщала немного информации о каждом из них. В ее отзывах, даже если они и не были неверными, сквозила недоброжелательность. Но хотя она поведала своим знакомым многие сведения, она даже не упомянула о том, что ей пришлось заставить своего мужа Транту написать письмо и угрожать выходом из президентской партии, если ее не пригласят на бал. Впрочем, даже это не помогло ее дочери получить приглашение. Несчастная девушка запятнала репутацию семьи.

Далее прибыл Лоуве, с волнением глядя на множество лиц, которые выглядывали с лестницы. На каждой ступеньке ему чудились бомбы и кинжалы. Он подозрительно посмотрел на Люсиль, но ее улыбка, вероятно, обворожила его, и он присоединился к гостям.

Тогда сэр Ричард Шелгроув, посол Великобритании, направился к ней с поклоном. Его добродушное и оживленное лицо демонстрировало наивность, которая противоречила его репутации. Казалось, что напряженные отношения между Лауранией и Великобританией должны были наладиться после такого сердечного приветствия. Люсиль в какой-то момент побеседовала с ним, притворяясь, будто ей было известно совсем немного или ничего.

— И как скоро вы намерены объявить нам войну? — весело спросила она.

— Надеюсь, не раньше, чем получу удовольствие от третьего тура вальса, — парировал посол.

— Какая досада! А мне так хотелось танцевать с вами.

— Неужели вы откажете мне? — озабоченно поинтересовался он.

— Разве я посмею ввергнуть две нации в пучину войны, всего лишь ради вальса?

— Если бы вы обладали моим энтузиазмом, вы бы не колебались, — галантно ответил он.

— Что? Усиливать военные действия? Что же мы наделали! И почему вы так настроены воевать?

— Не воевать, а танцевать, — скаламбурил сэр Ричард, чувствуя себя, однако, не так уверенно, как обычно.

— Для дипломата вы действительно откровенны. Но пока вы находитесь в таком прекрасном настроении, расскажите мне, что же случилось? Существует ли опасность?

— Опасность? Нет, что вы! Откуда ей взяться?

Он благоразумно следовал следующему правилу: «Между традиционно дружественными державами третейский суд улаживает все споры».

— Вы понимаете, — строго сказала она, полностью изменив свою манеру держаться, — что мы вынуждены принимать во внимание политическую ситуацию, сложившуюся здесь? Убедительное выступление повышает престиж правительства.

— Я все это прекрасно понял, — ответствовал посол, тоже сделавшись серьезным, — и решительно заявляю, что никакой опасности не существует.

Однако он не упомянул о том, что военный корабль «Агрессор» (водоизмещением 12 000 тонн и мощностью 14 000 лошадиных сил, на борту которого находились 4 орудия калибром 11 дюймов) двигался со скоростью 18 узлов в час в направлении африканского порта, принадлежавшего республике Лаурании. Посол также умолчал о том, что в полдень он разбирал зашифрованные телеграммы, содержавшие сведения о кораблях, военных резервах и перемещениях войск. Он, вероятно, решил, что ей будет скучно выслушивать эти чисто технические подробности.

В то время как продолжался разговор, гости непрерывно поднимались по лестнице и размещались на широком балконе, который тянулся вдоль всего зала. Чудные звуки оркестра почти заглушались разговорами. На изумительном полу бальной комнаты были видны только несколько юных пар. Они были поглощены только собственными мыслями, и им ни до кого не было дела. Неясное чувство ожидания охватило всех присутствующих в зале. По всей Лаурании распространился слух, что Саврола прибудет на бал.

Вдруг все притихли, и чудесные мелодии оркестра полностью заглушил какой-то отдаленный, но набирающий силу гул. Он становился все громче и громче и наконец стал слышен у самых ворот. Тогда замерли все звуки, и молчание воцарилось в зале, наполненном музыкой. Неужели его освистали или осмеяли? Люди были готовы держать пари по этому поводу. Его лицо подсказало бы им ответ.

Наконец входные двери открылись, и вошел Саврола. Все глаза устремились на него, но его лицо осталось непроницаемым, и все пари так и не были решены. В то время как он медленно поднимался по лестнице, его взгляд с интересом блуждал вокруг галерей, заполненных гостями. Рядом толпились ярко одетые люди. Он был облачен в строгий вечерний костюм без всяких украшений, орденов или звезд. Он казался мрачной фигурой среди ярких цветов и великолепных униформ. Но, напоминая железного герцога из Парижа, выглядел как всеобщий лидер, спокойный, уверенный и сдержанный.

Президент спустился на несколько ступеней, чтобы встретить выдающегося гостя. Оба поклонились друг другу с суровым достоинством.

— Я рад, что вы пришли, сэр, — сказал Молара, — это соответствует традициям государства.

— Чувство долга и сильное желание определили мой выбор, — ответил Саврола с улыбкой, в которой проскальзывала ирония.

— Вас не беспокоила толпа? — ядовито полюбопытствовал президент.

— О, у меня лично не возникло никаких трудностей, но некоторые люди слишком серьезно воспринимают политику; часть из них неодобрительно отнеслась к моему приходу в ваш дворец.

— Вы правильно сделали, что пришли, — сказал Молара.

— Поскольку мы заняты вопросами государства, нам известно, как это ценно. Простых людей не волнуют общественные дела. Ведь джентльмены не воюют с помощью дубинок.

— Я предпочитаю мечи, — сказал Саврола с задумчивым видом.

Они достигли вершины лестницы, и перед взором Савролы предстала Люсиль. Она казалась королевой, величественной и несравненной среди всех женщин! Изумительная тиара, служившая ей украшением, олицетворяла верховную власть. И хотя он был демократом, это вызвало его восхищение. Она протянула ему руку. Он с почтением и любезностью прикоснулся к ней, но контакт вызвал у него трепет.

Президент выбрал себе в спутницы довольно тучную и не слишком привлекательную, но именитую представительницу Лаурании и повел гостей в танцевальный зал. Саврола не танцевал принципиально. Он был философом и презирал некоторые развлечения. Люсиль была тут же перехвачена российским послом, а Саврола остался в числе зрителей.

Лейтенант Тиро заметил его одиночество. Он подошел к Савроле, желая закончить дискуссию о «защитнике» команды игроков в поло, прерванную неделю назад. Саврола улыбнулся ему. Он с симпатией относился к молодому офицеру, как, впрочем, и все остальные. Тиро не терпелось поделиться своими соображениями. Ему нравились сильные игроки тяжелого веса, которые должны быть защитниками в процессе игры и не идти на риск. Саврола, отметивший важность участия армии Лаурании в международных состязаниях, предпочитал игроков легкого веса, играющих наравне с нападающими, готовых перехватывать мяч в любой точке поля. Это была оживленная дискуссия.

— Вы, вероятно, сами где-то играли? — спросил младший офицер, удивленный познаниями Савролы.

— Нет, я никогда не играл в эту игру, — ответил Саврола, — но я всегда считал ее отличной тренировкой для офицеров.

Разговор перешел на другую тему.

— Объясните мне, — сказал великий демократ, — что собой представляют все эти различные ордена? Что вы можете рассказать о синем ордене, который носит сэр Ричард, британский посол?

— Это орден Гартера, — ответил лейтенант, — он считается самым почетным орденом Англии.

— В самом деле? Как интересно! А что же блестит у вас на груди?

— У меня! О, это африканская медаль. Вы знаете, я там побывал в 86-м и 87-м годах.

Как и ожидал Саврола, молодой человек был очень польщен подобным интересом.

— Должно быть, это было тяжело пережить в таком молодом возрасте.

— Наоборот, то было чертовски здорово! — решительно ответил младший офицер. — Я находился тогда в Ланги Тале. Мой отряд устроил погоню, и мы пробежали целых пять миль, пока настигли их. Копье — отличное оружие. Англичане, проживающие в Индии, занимаются особым видом спорта, называемым охотой на кабанов с копьем. Я никогда этим не занимался, но подобное увлечение мне хорошо известно.

— Думаю, вскоре у вас может появиться шанс этим заняться. По-видимому, у нас складываются сложные отношения с британским правительством.

— Вы считаете, что существует вероятность войны? — с волнением спросил юноша.

— Ну конечно, — ответил Саврола, — война отвлекла бы внимание народа от внутренних беспорядков и движения реформистов. Президент — достаточно умный человек. Война может вспыхнуть. Я не намерен быть пророком, но ведь вы стремитесь к ней?

— Разумеется, ведь это — моя профессия. Мне надоело быть кем-то вроде болонки в этом дворце. Я готов жить в казарме и снова скакать на лошади. Кроме того, стоит воевать с этими англичанами; они умеют отлично галопировать. В Ланги Тале со мной служил один их офицер. Он был искателем приключений.

— Что же с ним случилось?

— Ну, как вам известно, мы преследовали врагов в горной местности и старались перехитрить их. Когда мы мчались галопом, он увидел, что многие из них убегали в лес. Он захотел прикончить их. Я сказал ему, что у нас нет времени; однако он убедил меня в том, что это было необходимо, и я послал войска. Наверное, вы знаете, что тогда я уже командовал большим отрядом. Он отправился вместе с войсками и показал им дорогу… Но, по-видимому, я утомил вас.

— Напротив, мне все это очень интересно! Что же произошло дальше?

— Он совершил ошибку. Враги первыми проникли в лес, устроили засаду и расправились с ним. Наши ребята доставили его обратно, после того как у него была прострелена главная артерия на ноге. Вы же знаете, как быстро все это происходит. Он успел сказал следующие слова: «Ну что же, мы победили, но за все это придется слишком дорого заплатить. Спросите об этом моего брата, королевского улана».

— И что было потом? — спросил Саврола.

— Ну я не мог найти артерию, чтобы перекрыть ее, а поблизости не было ни одного врача. Он погиб у меня на руках от потери крови — славный юноша!

Младший офицер сделал паузу. По-видимому ему стало неловко, что он так много распространялся о своих военных приключениях. Саврола почувствовал, словно он заглянул в какой-то иной мир, мир страстных, отчаянных, храбрых молодых людей. Ведь он и сам был еще достаточно молод, и его охватило в какой-то мере чувство зависти. Этот юноша видел то, что он никогда не наблюдал; он располагал опытом, который научил его урокам, совершенно неведомым для Савролы. Их жизнь была совершенно другой. Но, возможно, однажды перед ним раскроется эта непостижимая книга войны и в ярком свете личной опасности он постигнет уроки, которые в ней заложены.

Тем временем одни танцы сменяли другие, и вечер близился к концу. Король Эфиопии, которого приводили в ужас платья с большими декольте и открытые лица женщин, а также перспектива пиршества с отвратительными белыми людьми, покинул бал. Президент, подойдя к Савроле, пригласил сопровождать его жену на ужин. Образовалась целая процессия. Саврола предложил Люсиль руку, и они вместе спустились по лестнице. Ужин был великолепен; особенно сухое шампанское и жирные куропатки. Стол украшали огромные букеты редких изумительных хризантем. Вокруг Савролы царила приятная атмосфера, и он сидел рядом с самой красивой женщиной в Лаурании, которая изо всех сил старалась очаровать его, хотя он и не догадывался об этом. Вначале они просто непринужденно беседовали. Президент, обладавший тонкими, изящными манерами, оказался приятным собеседником и великолепным оратором. Савроле, высоко ценившему блеск ума и красноречие, было трудно играть роль чисто официального гостя, как предполагалось вначале. Остроумие, вино и красота сорвали эту маску, прежде чем он догадался об этом. И он с восторгом принял участие в дискуссии. Это была одна из тех полуциничных-полусерьезных дискуссий, характерных для людей определенного возраста, когда задают вопросы потому, что сомневаются, и еще больше сомневаются, не получая на них исчерпывающие ответы.

Русский посол заявил, что он боготворит красоту, и признался своей партнерше, юной графине Феррола, что он считал религиозным ритуалом приглашение ее на ужин.

— Мне кажется, это означает, что вам скучно, — ответила она.

— Ни в коем случае. В моей религии церемонии никогда не бывают скучными. Это — одно из главных преимуществ нашей религии, на котором я категорически настаиваю.

— К сожалению, в ней слишком мало других преимуществ, — вмешался президент Молара. — Вы обожествляете идол, созданный вашим воображением. Если вы обожаете красоту, то ваша богиня стоит на менее устойчивом пьедестале, чем человеческие капризы. Разве это не так, принцесса?

Принцесса Тарентума, сидевшая справа от президента, ответила, что даже такое основание было более прочным, чем те, на которые опираются многие верования.

— Вы хотите сказать, что в вашем случае человеческие капризы являются достаточно постоянными? Ну что ж, это вполне вероятно.

— Нет, — отвечала она, — я только подразумеваю, что любовь к красоте свойственна всем людям.

— Всем живым существам, — поправил ее Саврола. — Такую же любовь испытывает растение, создающее цветок.

— Ах, как романтично! — сказал президент. — Но хотя любовь к красоте может оставаться постоянной, сама красота очень изменчива. Только посмотрите, как все меняется: красота, проявляющаяся в одном возрасте, утрачивается в другом. То, что вызывает восхищение в Африке, считается отвратительным в Европе. Это вопрос мнения на местном уровне. Месье, ваша богиня меняет свой облик подобно Протею.

— Мне нравится изменчивость, — сказал посол.

— А по моему мнению, непостоянство формы можно считать достоинством богини. Мне неважно, сколько изменений формы я наблюдаю, если только все они красивы.

— Но, — вмешалась Люсиль, — вы не проводите различие между тем, что действительно красиво, и тем, что мы считаемкрасивым.

— Никакого различия нет, — сказал президент.

— Что касается ее высочества, этого и быть не может, — с почтением заметил посол.

— Красота — это лишь то, чем мы восхищаемся по своему выбору, — сказал Молара.

— А разве у нас есть выбор? Обладаем ли мы вообще возможностью выбирать? — спросил Саврола.

— Конечно, — ответил президент; — и каждый год меняются наши предпочтения, каждый год меняется мода. Спросите об этом у прекрасных дам. Вспомните, что было модно тридцать лет назад, и тогда это соответствовало духу времени. Пронаблюдайте, как со временем менялся стиль в живописи, в поэзии и в музыке. Кроме того, богиня господина Странова, которая кажется ему прекрасной, возможно, не кажется красавицей другим людям.

— Я также считаю это подлинным достоинством. С каждой минутой вы заставляете меня все больше и больше любить свою религию. Я боготворю свои идеалы не ради саморекламы, — сказал с улыбкой русский посол. — Вы же рассматриваете этот вопрос с материальной точки зрения.

— Да, скорее с материальной, чем с моральной, — подтвердила принцесса Феррола.

— Но духовное обожание моей богини олицетворяет бессмертие, которое нематериально. Помимо этого, если вы утверждаете, что наши вкусы всегда изменяются, мне кажется, что постоянство является сущностью моей религии.

— Это парадокс, который мы попросим вас объяснить, — сказал Молара.

— Ну, вы говорите, что я изменяюсь каждый день и моя богиня изменяется тоже. Сегодня я восхищаюсь одним идеалом красоты, завтра — другим… Но когда наступит завтра, я уже стану другим человеком. Меняется молекулярная структура моего мозга, совершенствуются мои идеи. Гибнет мое старое Я, поклонявшееся своему собственному идеалу. Новая личность начинает жизнь заново. Речь идет о преданности идеалу до самой смерти.

— Неужели вы намерены заявить, что постоянство представляет собой ряд изменений? В таком случае можно утверждать, что движение — это последовательность остановок.

— Я стараюсь соответствовать веяниям времени.

— Вы выражаете мои взгляды другими словами. Красота зависит от человеческих капризов и со временем изменяется.

— Посмотрите на эту статую, — внезапно сказал Саврола, указывая на величественную мраморную фигуру Дианы, которая стояла в середине зала, окруженная папоротниками. — Прошло более двух тысяч лет с тех пор, как люди назвали ее красивой. Вы отрицаете это теперь?

Ему никто не ответил, и он продолжал:

— Это подлинная красота линии и формы, которая вечна. Другие вещи, которые вы упомянули, включая моды, стили, фантазии, — это всего лишь безуспешные попытки достичь совершенства. Люди называют их искусством. Искусство так же связано с красотой, как честь с честностью. Таким образом возникает неестественная, аллотропная форма. Искусство и честь — достояния джентльмена; красота и честность доступны для обычных людей.

Возникла пауза. В его словах было невозможно не уловить демократический настрой. Его искренность произвела на всех глубокое впечатление. Молара выглядел растерянным. Посол пришел ему на помощь.

— Ну, я буду продолжать любить богиню красоты независимо от того, будет ли она постоянной или изменчивой, — при этом он посмотрел на графиню. — И, желая продемонстрировать свою преданность, я объявляю вальс в этом священном храме — бальном зале.

Он поставил свой стул обратно и, наклонившись, поднял перчатку своей партнерши, упавшую на пол. Все встали, и гости разделились. Пока Саврола шел обратно в зал вместе с Люсиль, они прошли мимо открытой двери, ведущей в сад. Множество волшебных огней сияло рядом с клумбами или зажигалось в гирляндах, свисавших с деревьев. Тропинки были покрыты красными коврами. Прохладный ветерок ласкал их лица. Люсиль остановилась.

— Какая чудная ночь!

Приглашение было очевидным. Ей хотелось говорить с ним именно тогда, после всего, что произошло. Как правильно он поступил, что пришел сюда, пусть и в соответствии с основами Конституции.

— Может быть, мы выйдем отсюда на воздух? — предложил он.

Люсиль согласилась, и они ступили на террасу.

Глава VIII. При свете звезд

Стояла тихая лунная ночь. Ветер был настолько слабым, что не шевелились даже тонкие пальмы, которые росли со всех сторон. Их контуры ярко выделялись над окружающей листвой на фоне неба, освещенного звездами. Дворец был расположен на высоком холме, и сад отлого спускался к западу в направлении моря. В конце террасы стояла каменная скамейка.

— Давайте присядем здесь, — предложила Люсиль.

Они сели. Грустная мелодия вальса пролетала, словно далекий аккомпанемент их мыслям. В окнах дворца горел яркий свет, напоминая о роскоши, блеске и уюте. В саду все было безмятежно и веяло прохладой.

— Почему вы насмехаетесь над понятием чести? — спросила Люсиль, вспоминая прерванный разговор.

— Потому что оно лишено подлинных оснований и общечеловеческого одобрения. Кодекс чести постоянно меняется в зависимости от времени и места. В одно время считается благороднее убить человека, которому вы причинили зло, чем загладить свою вину. В другое время труд букмекера оплачивается больше, чем работа мясника. Подобно искусству, понятие о чести меняется в зависимости от человеческих капризов. И, подобно искусству, оно возникает в условиях изобилия и роскоши.

— Но почему тогда вы так возвеличиваете красоту и честность?

— Потому что все явления в мире обусловлены вечным принципом приспособляемости. Именно поэтому добро побеждает зло, правда торжествует над обманом и красота — над уродством. Приспособляемость — это общепринятое понятие! Таким образом, исходя из этого принципа, ценность искусства и чести очень незначительна.

— Но неужели все обстоит именно так? — изумленно спросила она. — Наверняка существует множество исключений из этого правила?

— Природа никогда не считается с отдельным индивидом, ее интересует только средняя приспособляемость видов. Рассмотрите статистические данные о смертности. Они поразительно точны: они определяют среднюю вероятную продолжительность жизни людей вплоть до месяцев; и, однако, отдельный человек не знает, сколько он проживет. Мы не можем сказать, что хороший человек всегда одерживает победу над подлецом. Но эволюционист безоговорочно утверждает, что нация, отличающаяся самыми высокими идеалами, добьется успеха.

— Если на нее не нападет другая нация, обладающая более низкими идеалами, но мощным оружием, — сказала Люсиль.

— Ну, даже тогда мощь является проявлением приспособляемости. Я полагаю, что даже несмотря на низкий уровень идеалов, физическая сила включает элементы человеческого прогресса. Но это только отдельные примеры. Мы должны расширить свой кругозор. Природу не интересуют отдельные люди. Однако теперь мы можем утверждать, что живые существа, наделенные высокими нравственными качествами, в конечном итоге одерживают победу над теми, кто обладает только физической силой. Сколько раз цивилизация (так я называю уровень развития общества), утрачивающая нравственные ценности в результате тирании физической мощи, карабкалась по лестнице прогресса и с позором падала в пропасть? Возможно, в нашем мире это происходило уже сотни раз. Но главная движущая сила, восходящая тенденция оставалась постоянной. В теории эволюции не говорят «всегда», здесь речь идет о «конечном итоге». Ну так вот, в конечном итоге цивилизация одержала верх над варварством. Возвышенные идеалы сформировались благодаря жизнеутверждающей энергии.

— Тогда почему вы полагаете, что этот триумф является постоянным? Откуда вам известно, что он не будет повернут вспять, как уже случалось?

— Потому что мы обладаем могуществом, а также моральным влиянием.

— Возможно, римляне, достигшие вершины своей мощи, думали точно так же.

— Вполне вероятно, но без причины. В конечном итоге они использовали только оружие. И когда они ослабели, им больше не удавалось удерживать власть.

— А что вы можете сказать о современной цивилизации?

— Мы располагаем другими видами оружия. Когда мы начнем деградировать, поскольку это должно произойти в конце концов, когда мы утратим присущее нам превосходство и, когда согласно закону природы, другие расы будут двигаться вперед, чтобы вытеснить нас, мы будем использовать эти виды оружия. Наши нравственные ценности будут утрачены, но основные принципы поведения сохранятся. Ослабевший и дрожащий от страха европеец с помощью научных приборов сметет с лица земли дерзких варваров, которые нападут на него.

— Это можно считать триумфом нравственного превосходства?

— Вначале так и будет, поскольку достоинства цивилизации выше, чем жестокость варваров. Доброта ценится выше, чем смелость, а милосердие лучше, чем грубая сила. Но в конечном итоге господствующая раса начнет вырождаться, и, поскольку некому будет занять ее место, процесс вырождения будет продолжаться. С древних времен происходит борьба между жизнеутверждающей силой и разрушением, между энергией и бездействием. Эта борьба всегда заканчивается великим безмолвием. В конце концов мы ожидаем, что развитие человечества будет постоянным. Это только вопрос времени, прежде чем наша планета станет непригодной для поддержания жизни на ее поверхности.

— Но вы же сказали, что приспособляемость должна в конце концов увенчаться триумфом.

— Триумфом над относительной неприспособляемостью, да. Но смерти подвластны все — и победители, и побежденные. Угаснет огонь жизни, и животворный дух иссякнет.

— Возможно, это произойдет в этом мире.

— В любом мире. Вся вселенная остывает и умирает. И в этом процессе охлаждения жизнь на время становится возможной на поверхности отдельных планет. Она творит над нами странные фокусы. И тогда наступает конец. Вселенная гибнет и погружается в холодный мрак полного небытия.

— Тогда с какой целью предпринимаются все наши усилия?

— Бог знает, — цинично ответил Саврола. — Но я могу представить себе, что довольно интересно наблюдать этот спектакль.

— И тем не менее, вы верите в сверхчеловеческие принципы и вечные идеалы красоты и милосердия.

— Я верю, что превосходство приспособляемости над относительной неприспособляемостью — один из самых великих законов бытия. Я подразумеваю все виды приспособляемости — моральную, физическую и математическую.

— Математическую?!

— Конечно, слова существуют только в соответствии с точными математическими принципами. Это является одним из величайших доказательств того, что математические законы лишь открыты, а не придуманы нами. Планеты постоянно движутся на определенном расстоянии от солнца. Эволюция предполагает, что нарушение этих принципов привело к уничтожению некоторых планет в результате их столкновения или слияния с другими небесными телами. Здесь действует всеобщий закон о выживании наиболее приспособленных. — Она хранила молчание. Он продолжал: — А теперь позвольте нам утверждать, что в самом начале во вселенной существовали два фактора: вещество, в которое была заложена воля к жизни, и вечный идеал. Великий творец и великий критик. Именно в результате взаимодействия и противодействия этих двух сил возможно развитие всех форм жизни. Чем больше воля к жизни соответствует вечному принципу приспособляемости, тем успешнее ее воплощение.

— Я бы добавила еще и третий фактор, — сказала Люсиль. — Речь идет о Верховном Существе, которое вселяет во все формы жизни стремление достичь идеала; оно учит людей способам достижения совершенства.

— Это, наверное, прекрасно, — ответил он, — думать, что такое существо действительно есть. Оно оценивает наши победы, вдохновляет нашу борьбу и освещает наш путь. Но нет научной или логической необходимости поклоняться Всевышнему, после того как вступают в действие два фактора, о которых я говорил.

— Конечно, знания о таком сверхчеловеческом идеале, вероятно, были посланы нам извне.

— Нет, инстинкт, который мы называем совестью, сформировался, как и все другие знания, на основе опыта.

— Как же это могло случиться?

— Я думаю, что это произошло следующим образом. Когда человеческая раса возникла из небытия и на землю ступили существа, которых можно считать полуживотными и полулюдьми, они и понятия не имели о справедливости, честности или милосердии. Существовала лишь только одна движущая сила, которую можно назвать «волей к жизни». Возможно, тогда возникло стремление этих ранних предков человека объединяться в мелкие группы, состоявшие из двух или трех человек. Это делалось в целях совместной защиты от окружающего мира. Таким образом формировались первые объединения людей. И они процветали, в то время как одинокие люди терпели неудачи. Способность к объединению, вероятно, способствовала приспособляемости к окружающему миру. Согласно естественному отбору, выживали только объединения людей. Таким образом человек стал общественным животным. Постепенно мелкие группы становились более крупными. Семьи объединялись в племена, а племена — в нации. И всегда оказывалось, что чем крепче они соединялись, тем больше они преуспевали. Что же способствовало укреплению такой системы связей? Она зависела от того, в какой мере члены объединений доверяли друг другу, проявляли честность, справедливость и другие добродетели. Только люди, обладавшие этими качествами, были способны к объединению, и, таким образом, выживали только относительно честные люди. Этот процесс повторялся бесчисленное количество раз в течение многих веков. На каждом этапе человечество совершенствовалось, и на каждом этапе углублялось понимание конечной цели развития. Честность и справедливость переплетаются в нашем сознании и формируют неотъемлемую часть нашей натуры. Лишь с большим трудом мы подавляем в себе эти непонятные для нас склонности.

— Тогда вы не верите в Бога?

— Я никогда не говорил этого, — ответил Саврола. — Я только обсуждаю вопрос о нашем существовании с одной точки зрения, речь идет о разуме. Многие люди думают, что вера, наука и религия должны быть навеки разделены между собой и что, если признается один из этих аспектов, другие должны быть отвергнуты. Возможно, это происходит потому, что мы рассматриваем их на таком коротком отрезке времени, и нам кажется, будто эти линии параллельны и никогда не касаются друг друга. Я лелею надежду, что когда-нибудь в будущем, возможно, возникнет точка схода всех линий, символизирующих человеческие устремления, и, в конечном итоге, они соединятся.

— И вы верите во все, что вы сейчас сказали?

— Нет, — ответил он, — «нет веры в неведомое», что бы ни говорили поэты. Прежде чем мы сможем решить проблему существования, мы должны установить тот факт, что мы существуем вообще. Это странная загадка, не так ли?

— Мы узнаем ответ, когда умрем.

— Если бы я так думал, — сказал Саврола, — я убил бы себя сегодня вечером из-за непреодолимого любопытства.

Он остановился и посмотрел на звезды, так ярко сиявшие над головой. Она последовала за его взглядом.

— Вам нравятся звезды? — спросила она.

— Я люблю их, — ответил он. — Они очень красивы.

— Возможно, там записана ваша судьба.

— Я всегда поражался наглости человека, думающего, что Верховная сила должна объявить на небесах о подробностях его скверного будущего и что сведения о его женитьбе, о его несчастьях и преступлениях должны быть записаны золотыми буквами на фоне бесконечного пространства. Мы всего лишь крошечные существа, обладающие невероятным самомнением.

— Вы считаете нас незначительными?

— Жизнь сама по себе очень ничтожна. В природе она ценится очень низко. Я понимаю свою незначительность, но я — философски настроенное насекомое. И это доставляет мне какое-то удовольствие. Какими бы незначительными мы ни были, мне нравится жить и мне интересно думать о будущем.

— Ах! — порывисто воскликнула Люсиль. — Куда вы нас толкнете в будущем? К революции?

— Возможно, — спокойно ответил Саврола.

— Вы готовы ввергнуть страну в гражданскую войну?

— Ну я надеюсь, что дело не дойдет до такой крайности. Возможно, произойдут сражения на улицах и некоторые люди будут убиты, но…

— Но почему вы доводите их до этого?

— Я считаю, что человеческий вид обязан уничтожить военный деспотизм. Я не желаю видеть, как правительство опирается только на штыки; это анахронизм.

— Правительство проявляет справедливость и твердость. Оно поддерживает закон и порядок. Почему вы должны нападать на него только потому, что оно не соответствует вашим теориям?

— Моим теориям?! — воскликнул Саврола. — Именно так вы называете отряды солдат с заряженными винтовками, которые охраняют этот дворец? А что вы скажете об уланах? Я видел, как они пронзали людей копьями прямо на площади неделю назад.

Его голос стал необычайно страстным, и его манера поведения испугала Люсиль.

— Вы погубите нас, — тихо сказала она.

— Нет, — ответил он с решительным видом. — Вы никогда не погибнете. Благодаря вашему величию и красоте вы всегда будете самой счастливой среди женщин, а ваш муж будет самым счастливым из мужчин.

Его благородная душа отвергала подозрение в обмане. Она взглянула на него, мельком улыбнулась и порывисто протянула ему руку.

— Мы находимся на противоположных сторонах баррикад, но мы будем сражаться по правилам войны. Я надеюсь, что мы останемся друзьями, даже несмотря на…

— Мы являемся формальными врагами, — сказал напоследок Саврола.

Он закончил свою речь, взял ее руку в свою, поклонился и поцеловал ее. Потом они оба очень долго молчали и, пройдя по террасе, снова вошли во дворец. Большинство гостей уже уехали, и Саврола не стал подниматься по лестнице. Пройдя через вращающиеся двери, он ушел. Люсиль подошла к танцевальному залу, где все еще кружились несколько молодых и неутомимых пар. Здесь ее и встретил Молара.

— Моя дорогая, — сказал он. — Где ты была все это время?

— В саду, — ответила она.

— Вместе с Савролой?

— Да.

Президент старался скрыть чувство удовлетворения.

— Он что-нибудь рассказал тебе? — спросил Молара.

— Пока ничего, — ответила она, впервые вспомнив цель, с которой она брала это интервью. — Я должна увидеться с ним снова.

— Ты будешь продолжать пытаться выяснить его политические намерения? — взволнованно спросил Молара.

— Когда увижу его снова, — ответила она.

— Я доверяю твоему благоразумию, — сказал президент. — Только ты одна можешь это сделать, моя дорогая.

Последний танец подошел к концу, и отбыл последний гость. Люсиль ушла в свою комнату, очень усталая и задумчивая. Разговор с Савролой полностью занял ее мысли. Его искренность, его энтузиазм, надежды, убеждения или, скорее, его неверие снова напомнили о себе. Каким великим человеком он был! Разве это не было прекрасно, что люди следовали за ним? Ей очень хотелось поговорить с ним завтра.

Пришла ее служанка, чтобы помочь Люсиль раздеться. Затем она посмотрела вниз с верхнего балкона и увидела Савролу.

— Так это и был тот самый великий агитатор? — с любопытством спросила она свою госпожу. — Завтра мой брат собирался услышать его речь.

— Он собирается выступить завтра? — поинтересовалась Люсиль.

— Так говорит мой брат, — ответила служанка. — Он утверждает, что Саврола задаст им такую головомойку, о которой они никогда не забудут.

Служанка относилась с глубоким почтением к своему брату; они проявляли друг к другу огромную симпатию. На самом деле, она все время называла его своим братом только потому, что это лучше звучало.

Люсиль взяла вечернюю газету, лежавшую на кровати. Ее внимание привлекло объявление на первой странице, в котором сообщалось, что грандиозный митинг должен был состояться в здании ратуши в восемь часов вечера на следующий день. Она отпустила служанку и подошла к окну. Безмолвный город простирался перед ней. Завтра человек, с которым она беседовала, заставит весь город содрогнуться. Она должна пойти и услышать его. В конце концов женщины посещали такие митинги. Почему она не должна пойти, если можно полностью закрыть лицо вуалью? Это позволило бы ей глубже понять его характер. И, таким образом, она могла бы помочь своему мужу. Эти мысли принесли ей необычайное успокоение, и она пошла спать.

Президент направился вверх по лестнице, когда его встретил Мигуэль.

— Есть еще какие-нибудь дела? — устало спросил он.

— Нет, — ответил секретарь, — все складывается отлично.

Молара посмотрел на него с раздражением, но лицо Мигуэля оставалось невозмутимым. Поэтому он просто ответил: «Я рад этому», — и пошел дальше.

Глава IX. Адмирал

Осуждение, которое Море выразил по поводу решения Савролы пойти на правительственный бал, привело к серьезным последствиям. В каждой газете (за исключением тех, которые контролировались партийной организацией) высказывалось негодование или презрение в связи с его поступком. Газета «Час» упомянула о реве, с которым встретила его толпа, что свидетельствовало о падении его влияния среди народных масс и распаде революционной партии. В ней также обращалось внимание читателей на то, что устранение общественных различий всегда провозглашалось как главнейшая цель деятельности демагога. И в газете также подчеркивалось, что, приняв приглашение президента, Саврола обнаружил «свои подлые личные амбиции». Другие правительственные газеты выразили аналогичное мнение в еще более оскорбительной манере.

«Эти агитаторы, — говорилось в газете «Придворный», — во все времена в мировой истории жаждали титулов и почестей, и перспектива сближения с могущественными людьми снова оказалась непреодолимой для строгого и несгибаемого сына народа».

Эта разнузданная пошлость, казавшаяся более отвратительной, была менее опасной, чем суровые и мрачные предупреждения и протесты, содержавшиеся в демократической прессе. В газете «Бурный поток» откровенно говорилось, что если подобные вещи будут продолжаться, народная партия будет вынуждена найти другого лидера, «не раболепствующего перед властью и не стремящегося снискать расположение у элиты».

Саврола с презрением прочитал эти критические замечания. Он признавал тот факт, что такие вещи будут сказаны, и заранее подготовился. Он знал, что было неразумно идти на бал. Саврола понимал это с самого начала. Однако он не сожалел о своей ошибке. В конце концов, почему партия должна указывать ему, как он должен строить свою личную жизнь? Он никогда не откажется от своего права ходить туда, куда ему хотелось. В этом случае он следовал своему собственному желанию, и осуждение, которое обрушилось на него, оказалось платой, которую он был готов заплатить. Когда Саврола думал о своем разговоре в саду, он не чувствовал, что совершил роковую ошибку. Однако необходимо было исправить ситуацию. Он снова просмотрел записи своей речи, отточил предложения, обдумал отдельные вопросы, собрал нужные доводы и внес дополнения, которые он считал уместными в связи с изменившимся настроением общества.

Этим он занимался все утро. Море пришел к завтраку. Он не решился прямо сказать: «Я же говорил вам именно это», но его взгляд выражал уверенность и несгибаемость его точки зрения. Его характер был таков, что он легко приходил в восторг или впадал в депрессию. Теперь он был мрачным и печальным, считая, что борьба была проиграна. Оставалась лишь слабая надежда, что Саврола мог бы выразить на митинге сожаление и напомнить народу о своих прошлых заслугах. Он предложил это своему лидеру, которого рассмешила подобная идея.

— Мой дорогой Луи, — сказал он, — можете и не мечтать ни о чем подобном. Я никогда не пожертвую своей независимостью; я всегда буду ходить куда мне захочется и делать то, что пожелаю. Если им это не понравится, они могут поручить общественные дела кому-то другому.

Море заметно вздрогнул, а Саврола, вроде не замечая этого, продолжал:

— На самом деле я ничего не скажу им, но по моему поведению они поймут, что их упреки мне так же безразличны, как неприязнь Молары.

— Возможно, они просто не будут вас слушать. Есть сообщения, что могут начаться военные действия.

— О, я заставлю их слушать. Может быть, сперва они и покричат, но думаю, что поведение их изменится, прежде чем я закончу свою речь.

Его уверенность оказалась заразительной. По крайней мере, Море повеселел: то ли под влиянием слов Савролы, то ли благодаря бутылке отличного красного вина. Подобно Наполеону Третьему, он почувствовал, что все еще могло наладиться.

Тем временем президент был необычайно удовлетворен первыми результатами своих усилий. Он не предполагал, что принятие Савролой приглашения могло так сильно понизить его популярность. И хотя это не было заслугой президента, ему неожиданно повезло. Кроме того, как отметил Мигуэль, все складывалось замечательно и в других направлениях. Он ожесточил свое сердце и отбросил угрызения совести. Суровая горькая необходимость толкнула его на неправедный путь; но теперь, когда он начал по нему двигаться, он был полон решимости продолжать. Тем временем со всех сторон возникали неотложные дела. Британское правительство демонстрировало жесткое поведение в связи с африканским вопросом. Нельзя было оставить африканский порт незащищенным. Флот должен был отправиться туда немедленно. В данный момент он не мог обойтись без пяти военных кораблей, присутствие которых в бухте внушало страх многим среди недовольных. Но он понимал, что жесткая внешняя политика будет популярна или, по крайней мере, достаточно привлекательна, чтобы отвлекать общественное движение от волнений внутри страны. Он также знал, что катастрофа за границей ускорит революцию дома. Он признавал силу и военные ресурсы Великобритании. У него не было иллюзий по поводу относительной слабости Лаурании. Действительно, только благодаря этому они чувствовали себя сильными и могучими. Британское правительство сделает все, что в его силах, чтобы избежать войны (любезные англичане называют такую политику запугиванием) с таким крошечным государством. Это был блеф; чем дальше он продвинется, тем лучше сложится ситуация дома, но хотя бы один шаг слишком далеко означал гибель. Это была тонкая коварная игра, полностью поглощавшая все силы и ум крепкого, способного человека.

— Адмирал здесь, ваше превосходительство, — доложил Мигуэль, входя в зал. За ним немедленно последовал человек низкого роста с покрасневшим лицом. Он был одет в военно-морскую форму.

— Доброе утро, мой дорогой де Мелло! — воскликнул президент, вставая и с показным почтением пожимая руку новоприбывшему. — Наконец-то я подготовил для вас некоторые распоряжения об отплытии.

— Ну наконец-то! — резко ответил де Мелло. — Мне уже надоело сидеть и ждать, когда ваши агитаторы поднимут восстание.

— Вам предстоит трудная и нервная работа. Где перевод зашифрованной телеграммы, Мигуэль? Ах, спасибо. А теперь загляните сюда, адмирал.

Морской офицер прочитал документ и многозначительно свистнул.

— На этот раз дело может зайти гораздо дальше, чем вы планируете, Молара, — сказал он откровенно.

— Я передал это дело в ваши руки. Вы сможете спасти нас в этой ситуации, как уже случалось неоднократно.

— Откуда поступила эта информация? — спросил де Мелло.

— Из французских источников.

— Корабль «Агрессор» — очень мощное судно новейшей конструкции. Оно оснащено самым современным оружием и усовершенствовано по последнему слову техники. Тем не менее, я не могу гарантировать, что оно не утонет через 10 минут. Кроме того, рядом будут находиться канонерские лодки.

— Я осознаю, что положение сложилась очень серьезное, — сказал президент. — Именно поэтому я доверяю эту работу вам! А теперь послушайте меня. Что бы ни случилось, я не хочу войны; это привело бы к катастрофе; и вам отлично известно, чем бы это закончилось здесь. Вы должны спорить, вести переговоры и выражать протесты по каждому вопросу и добиться отсрочки военных действий, насколько это возможно. По любому поводу консультируйтесь со мной посредством телеграфа. И постарайтесь подружиться с английским адмиралом. Это половина победы. Если все-таки возникнет вопрос бомбардировки, мы сдадимся и снова будем выражать протесты. Сегодня вечером вам будут переданы письменные инструкции. Вам лучше отплыть сегодня вечером. Вы понимаете правила игры?

— Можете не сомневаться, — ответил де Мелло, — у меня имеется богатый опыт.

С этими словами он отдал честь и направился было к выходу.

— Вполне возможно, — произнес ему вдогонку президент, — что я вызову вас обратно, прежде чем вы зайдете очень далеко. В городе наблюдаются многие признаки тревожной ситуации. И, в конце концов, Стрелитц все еще находится на границе и ожидает своего шанса. Если возникнет такая необходимость и я пошлю за вами, вы прибудете? — В его тоне проскальзывала откровенная мольба о помощи.

— Прибуду ли я? — воскликнул адмирал. — Конечно, я примчусь как по команде «Полный вперед» — можете не сомневаться! В течение последнего месяца я проводил учения по использованию крупнокалиберного оружия, нацеленного на здание парламента. Я хочу сказать, что однажды оно выстрелит. О, вы можете доверять флоту!

— Слава богу, я никогда не сомневался в этом, — сказал президент с некоторой теплотой и, сердечно пожав руку де Мелло, вернулся к письменному столу. Он почувствовал, что адмирал был бесконечно предан правительству.

Эти люди, живущие в гигантских машинах, в какой-то мере сами становятся их винтиками. Де Мелло жил на военных кораблях в течение всей своей жизни. И он ничего не знал и не хотел знать о том, что происходило за их пределами. К людям, живущим на суше, и гражданским лицам он относился с величайшим чисто профессиональным презрением. Что касается уголков мира, расположенных у морских берегов, он считал их лишь потенциальными мишенями различных типов. Все остальное его просто не интересовало. С одинаковым рвением он готов был стрелять в патриотов, боровшихся за свободу или против иностранных врагов; в укрепления неприятелей и в свой родной город. Пока ему предоставлялась возможность стрелять по приказу свыше, он был доволен и счастлив. После этого он рассматривал вопрос с чисто технической точки зрения.

Полдень уже подходил к концу, прежде чем президент закончил различные дела в своем кабинете.

— Именно сегодня вечером должен состояться их грандиозный митинг, не так ли? — спросил он Мигуэля.

— Да, — подтвердил секретарь, — в здании ратуши. Саврола собирается выступить.

— Вы приняли меры против оппозиции?

— Некоторые силы тайной полиции, по-видимому, будут контролировать ситуацию. Полковник Сорренто организовал это. Но я думаю, что члены партии сеньора Савролы недовольны им.

— Это ничего не значит! — заявил Молара, — Мне известно его могущество. Его слова проникнут в самые сердца людей и всколыхнут их. Он обладает невероятной силой. Он умеет воздействовать на толпу, для него нет ничего невозможного. Будь он проклят! Мы должны принять все меры предосторожности. Я полагаю, что войскам приказано вооружиться?

— Полковник приходил сюда утром; он сказал мне, что все подготовлено.

— Это замечательно! — удовлетворенно сказал президент. — Он знает, что его собственная безопасность находится под угрозой. Где я ужинаю сегодня вечером?

— Вместе с сеньором Лоуве в здании Министерства внутренних дел. Там состоится официальный ужин.

— Как же все это отвратительно! Впрочем, есть один плюс: у него приличный повар. И сегодня вечером любопытно будет на него посмотреть. Он впадает в неописуемую ярость, когда разлагольствует Саврола. При этом Лоуве становится просто смехотворным. Я ненавижу трусов, но жизнь с ними забавнее.

Президент пожелал секретарю спокойной ночи и покинул кабинет. За дверью он встретил Люсиль.

— Дорогая, — сказал он, — сегодня я ужинаю не дома. Официальный ужин должен состояться у Лоуве. Будет очень скучно, но я должен пойти. Возможно, я вернусь домой поздно. Так жаль, что я покидаю тебя в такое время, но в эти трудные дни моя душа едва ли мне принадлежит.

— Не беспокойся, Антонио, — ответила она. — Я знаю, как ты занят на работе. Что произошло в связи с этим английским делом?

— Мне совершенно не нравится вся эта ситуация, — откровенно признался Молара. — У них у власти находится правительство Джинго. И оно послало корабли в ответ на нашу ноту, что особенно неприятно. Теперь я вынужден отправить туда флот, и это в такой момент… — Он тяжело вздохнул.

— Я сказала сэру Ричарду, что мы должны обдумать ситуацию, сложившуюся здесь, и депеша была предназначена, чтобы решить вопросы внутри страны, — сказала Люсиль.

— Я думаю, — начал размышлять президент вслух, — что английское правительство тоже вынуждено следить за тем, чтобы электорат был доволен. Это министерство состоит из консерваторов. Они просто вынуждены вести борьбу за границей, чтобы отвлечь общественность от нового законодательства… Есть что-нибудь еще, Мигуэль? — последние слова президента относились к возникшему словно ниоткуда секретарю.

— Да, сэр, только что прибыл пакет с несколькими важными депешами, требующими вашего немедленного внимания.

В какой-то момент президент почувствовал желание послать Мигуэля вместе с его депешами к дьяволу, но он сдержал свои эмоции.

— Ладно, я сейчас приду. Мы увидимся во время завтрака, моя дорогая. А пока до свидания. — И он удалился с какой-то натянутой вымученной улыбкой.

Вот так обычно и получается, что великие люди рискуют своей жизнью, чтобы достигнуть власти, которая затем не доставляет им удовольствия. И тем не менее, они затем часто погибают, пытаясь удержать ее.

Люсиль снова осталась одна, когда она так нуждалась в общении и сочувствии. Она ощущала неудовлетворенность жизнью вообще. Это был один из тех моментов, когда жизненные радости и неудачи кажутся одинаково ненужными и ничтожными. Она стремилась найти спасение в каком-нибудь приключении. План, который она придумала прошлой ночью, принял четкую форму в ее мыслях. Да, она должна услышать его выступление. Люсиль вошла в свою комнату и позвонила. Служанка пришла очень быстро.

— В какое время должен состояться митинг сегодня вечером?

— В восемь часов, ваше высочество, — ответила девушка.

— У вас есть пропуск на него, или приглашение, или что там еще?

— Да, мой брат…

— Ну тогда отдайте его мне; я хочу услышать речь этого человека. Он будет осуждать правительство. Я должна там присутствовать, чтобы обо всем доложить президенту.

Служанка выглядела крайне изумленной, но смиренно отдала листовку с воззванием, являвшуюся формальным пропуском на митинг. Она служила у Люсиль уже в течение шести лет и была глубоко предана своей молодой и красивой повелительнице.

— Что наденет ваше высочество? — это был единственный заданный ею вопрос.

— Что-нибудь темное, с плотной вуалью, — сказала Люсиль. — Только никому об этом не говорите.

— О нет, ваше высочество!

— Даже вашему брату.

— О нет, ваше высочество.

— Всем остальным, кто будет мною интересоваться, скажите, что у меня разболелась голова и я легла в постель. А вам необходимо будет уйти в свою комнату.

Служанка торопливо достала платье и шляпу. Люсиль почувствовала трепет, навеянный ее смелым решением. Это было увлекательное приключение, она получит ценный опыт, более того, она увидит его. Ее немного пугала толпа, но она вспомнила, что женщины часто ходили на подобные демонстрации и множество полицейских будут поддерживать порядок. Она поспешно надела вещи, которые принесла служанка. Спустившись по лестнице, она вошла в сад. Уже настали сумерки, но Люсиль без труда дошла до небольших закрытых ворот, встроенных в стене, и открыла их ключом.

Она вышла на улицу. Вокруг было очень тихо. Мерцали газовые фонари, их огни почти сливались вдали. Несколько человек спешили в направлении ратуши. Люсиль последовала за ними.

Глава X. Волшебная палочка

Ратуша была гигантским зданием, где в течение многих лет проводились все общественные мероприятия жителей Лаурании. Каменный фасад этого сооружения был ярким и презентабельным, но само здание состояло лишь из огромного зала и нескольких небольших комнат и кабинетов. Зал был способен вместить около семи тысяч человек. Его отштукатуренное покрытие опиралось на железные балки. Зал был хорошо освещен газовыми фонарями. Без излишней внешней помпезности он отлично соответствовал своей цели.

Люсиль попала в поток людей, входивших в здание, и вместе с ними она оказалась в центре зала. Она хотела найти для себя место, но в ожидании огромной толпы все стулья были вынесены из основной части зала, и люди были вынуждены стоять. В этой неразрывной людской массе она ощутила себя крошечной и ничтожной. Она не могла двигаться, вырваться обратно было почти невозможно.

Это было потрясающее зрелище. Зал, украшенный флагами, был заполнен до предела. Длинная галерея, тянувшаяся с трех сторон, оказалась забитой людьми до самого потолка. Золотистый свет газовых рожков освещал тысячи лиц. Большинство собравшихся составляли мужчины. Но Люсиль с облегчением заметила, что здесь присутствовали и несколько женщин. Как обычно, на трибуне, расположенной в дальнем конце зала, был виден стол и традиционный стакан воды. Перед трибуной толпились два длинных ряда репортеров, заранее приготовивших блокноты и карандаши. Это был своего рода оркестр. Позади были сосредоточены целые ряды стульев, где сидели многочисленные делегаты, чиновники и секретари различных политических клубов и организаций. Каждого из них выделял особый значок и ленточка организации, которую он представлял. Море изо всех сил старался показать непоколебимое могущество партии, и, конечно, ему удалось организовать самую грандиозную демонстрацию в истории Лаурании. Здесь были представлены все политические силы, выступавшие против правительства.

Послышались громкие крики толпы, прерываемые возгласами и патриотическими песнями, исполнявшимися хором. Вдруг часы на башне ратуши пробили торжественный момент. В то же самое время через дверь, расположенную справа от трибуны, вошел Саврола в сопровождении Годоя, Море, Рено и нескольких других выдающихся лидеров демократического движения. Он прошел вдоль ряда стульев и наконец подошел к стулу, стоявшему справа от стола, сел и оглянулся вокруг. Разразился шквал нестройных криков, и казалось, что в толпе не было даже двух человек с одинаковыми взглядами. В какой-то момент были слышны какие-то неясные возгласы, за которыми последовали гиканье и вопли. На самом деле среди участников митинга проявлялись непримиримые разногласия. Представители крайних фракций реформистской партии, считавшие посещение Савролой бала актом подлейшего предательства, встретили его яростным воем. Более умеренные члены партии приветствовали его как самого надежного человека, к которому можно прильнуть в периоды гражданских потрясений. Делегаты и важные чиновники, занимавшие стулья на трибуне, хранили молчание с угрюмым видом, словно ожидая объяснений и не веря в их обоснованность. Наконец крики прекратились. Годой, сидевший на стуле, встал и произнес короткую речь, в которой он упорно избегал неодобрительных высказываний о Савроле. Он говорил только о развитии партийного движения. Годой говорил четко и ясно, но никто не хотел слушать его. Все вздохнули с облегчением, когда он закончил свою речь и попросил «нашего лидера» Савролу обратиться к народу.

Саврола, который невозмутимо беседовал с одним из делегатов, сидящих справа от него, быстро повернулся к аудитории и встал. Сразу же мужчина в синем костюме, один из представителей небольшой группы людей, одетых подобным образом, вдруг закричал: «Предатель и подхалим!» Сотни голосов подхватили этот крик. Раздался взрыв гиканья и рева. Другие приветствовали его без энтузиазма. Это был чересчур неподобающий прием. Море оглянулся, доведенный до полного отчаяния.

Несмотря на жару и напряжение, Люсиль не могла оторвать глаз от Савролы. Она видела, что он с огромным трудом подавлял свои эмоции. Он лишь казался уверенным. Гигантская толпа будоражила его душу. И когда он поднялся, ему пришлось сбросить маску. Он выглядел почти ужасно, измученный ожиданием своего выступления и взрывом негодования, который обрушился на него. Неповиновение отражалось в каждой черточке его бледного лица и подтянутой фигуры. Тогда он начал говорить, но вначале его слова было невозможно различить из-за непрерывных криков человека в синем костюме и его друзей. Наконец после неистового взрыва ярости, продолжавшегося в течение пяти минут, любопытство публики одержало верх над всеми другими эмоциями, и все присутствующие замолкли, чтобы услышать речь своего лидера.

Саврола снова начал говорить. Хотя он говорил очень спокойно и медленно, его слова достигали самых дальних концов зала. Вначале Саврола проявил некоторую нервозность, хотя, возможно, он немного притворялся. В процессе выступления он то и дело останавливался, словно подбирая нужное слово. Саврола сказал, что он удивлен тем, как его приняли. Он не ожидал, что именно теперь, когда окончательная победа была почти достигнута, народ Лаурании изменит свое решение. Человек в синем костюме принялся снова выкрикивать гнусные оскорбления. И вновь послышались яростные вопли; но большинство собравшихся жаждали слушать Савролу, и вскоре опять воцарилась тишина. Саврола продолжал говорить. Он кратко охарактеризовал события последнего года: борьбу, которую они вели, чтобы создать партию; подавление жесткой оппозиции, атаковавшей их; успехи, которых они добились несмотря на угрозу применения оружия; обещание президента распустить парламент; подлый обман, которому они подверглись; выстрелы военных в толпу. Его серьезные вдумчивые слова вызвали рокот одобрения. Это были события, в которых принимали участие эти люди. И они были довольны тем, что им напомнили об этом.

Тогда он заговорил о депутатской группе и о презрении, с которым президент позволил себе обращаться с полномочными представителями граждан. «Предатель и подхалим!» — неистово заорал все тот же мужчина в синем костюме, но его никто не поддержал.

— И наконец, — заявил Саврола, — я хочу привлечь ваше внимание к следующему вопросу. Оказалось недостаточно душить прессу, расстреливать людей и извращать Конституцию. Но даже когда мы собрались здесь в соответствии с нашим незыблемым правом обсуждать дела государства, наша дискуссия прерывается наемными агентами правительства.

Он выразительно посмотрел на мужчину в синем костюме; в ответ послышался недовольный ропот.

— Эти люди, выкрикивающие ругательства, оскорбляют не только меня, свободного гражданина Лаурании, но и вас, граждан, собравшихся здесь, которые пригласили меня, чтобы я высказал перед вами свои взгляды.

Тогда возбужденная публика стала приветствовать оратора бурными аплодисментами. Послышались крики «Позор!», и гневные взгляды были обращены против тех, кто пытался прервать митинг. Провокаторы в одно мгновение растворились в толпе.

— Несмотря на подобные методы, — продолжал Саврола, — и перед лицом всей оппозиции, действующей с помощью взяток или оружия, оплаченных восторгов или безжалостной военщины, великое дело, которое мы поддерживаем здесь, продолжается и будет продолжаться до тех пор, пока, наконец, не будут восстановлены наши права, овеянные временем. А те, кто отнял их у нас, должны быть наказаны!

Со всех сторон зала послышались одобрительные возгласы. Голос оратора был ровным и негромким, но его слова выражали уверенность и непоколебимую решимость.

Затем, твердо взяв в свои руки аудиторию, Саврола обрушил свое красноречие на осмеяние президента и его коллег. Каждое его высказывание вызывало возгласы и смех. Он говорил о Лоуве, о его мужестве и доверии народу. Возможно, неудивительно, заявил он, что должность министра внутренних дел исполняет «обжора», «домосед», который боится ночью выйти на улицу. И действительно, Лоуве был подходящим объектом для насмешек. Он вызывал ненависть народа, который презирал его за трусость и всегда насмехался над ним. Саврола продолжал свою речь. Он охарактеризовал президента как человека, готового держаться за свой пост, чего бы это ни стоило для него и других. Желая отвлечь внимание народа от тирании и деспотического правительства внутри страны, он пытался вовлечь их в сложные события за границей. И он справился с этим значительно успешнее, чем предполагал. Сейчас они вступили в спор с великой державой, в результате чего можно ничего не добиться и все потерять. За счет государства за границу должны быть отправлены корабли и сухопутные войска. Владения страны находились в опасности. Возможно, будут принесены в жертву жизни солдат и моряков. И для чего? Чтобы Антонио Молара мог делать то, о чем он объявил, и умереть на посту главы государства. Это была неудачная шутка. Но его следует предупредить. Многие верные слова говорились шутя. Снова послышался неистовый рокот.

Люсиль слушала, словно завороженная. Когда он встал среди рева и свиста огромной толпы, она сочувствовала ему, даже боялась за его жизнь. Ее поражала непостижимая отвага, которая заставляла его взять на себя, вероятно, непосильную задачу убеждения такой аудитории. По мере того как он продолжал говорить и начал набирать силу и вызывать одобрение, она почувствовала радость; каждый возглас доставлял ей удовольствие. Она молча поддерживала негодование, которое толпа выражала против агентов полиции, руководимых Сорренто. Теперь он резко атаковал ее мужа; и тем не менее она едва ли почувствовала враждебность.

Саврола закончил высмеивать министров, выразив величайшее презрение к ним. Он добился серьезного одобрения аудитории, что в полной мере повлияло на формирование общественного мнения. Тогда, как сказал он, следовало обсудить более возвышенные темы. Он предложил собравшимся провозгласить идеалы, к которым они стремились. В значительной мере вдохновляя людей, он удержал толпу от взрыва ярости и энтузиазма, охвативших людей. Когда он говорил о надеждах на счастье, которого достойны даже самые жалкие люди, во всем зале воцарилась тишина. Она прерывалась только строгим мелодичным голосом, который был приятен всем. В течение более трех четвертей часа он обсуждал социальные и финансовые реформы. Его практичность и здравый смысл подтверждали многие удачные примеры, остроумные аналогии, возвышенные и просветленные мысли.

— Когда я смотрю на эту чудесную страну, которая является нашей родиной и была родиной наших отцов, на ее синие моря и горы с вершинами, покрытыми снегом, на ее опрятные деревеньки и величественные города, на серебристые реки и золотые поля, меня поражает ирония судьбы, которая обрушила на этот прекрасный пейзаж грозную тень военного деспотизма!

Торжественные возгласы снова послышались в переполненном зале. В течение часа он зажег сердца людей радостью и энтузиазмом. Все это время их энергия укреплялась. Каждый из них искал в своей душе силы, способные успокоить их чувства и найти способы выразить свое индивидуальное решение о том, как жить дальше. Во всем этом пространстве царил только он один. Его страсти, его чувства, порывы его души проникали в души семи тысяч людей, которые слышали его слова. И они все вместе вдохновляли друг друга.

Тогда наконец он позволил им успокоиться. Впервые Саврола повысил голос, и звонким, мощным, проникновенным тоном, который вызвал трепет среди слушателей, он перешел к заключительной части своей речи.

Эффект перемены его манеры говорить был поразительным. После каждого короткого предложения раздавались восторженные возгласы. Возбуждение публики было невероятным. Мощные порывы охватили всех. Люсиль невольно была околдована безграничным потоком энтузиазма. Она сразу же забыла о своих интересах, целях, амбициях, даже о своем муже.

Его предложения становились длиннее, а его голос казался все более звонким и торжественным. Наконец он достиг кульминации своей речи, когда мысли дополняют друг друга, словно Пелион и Осса. Все свидетельствовало о том, что завершение речи было неизбежным. Люди поняли это, и когда прозвучали последние слова, они приветствовали его громом аплодисментов.

Тогда он сел, выпил немного воды и приложил руки к голове. Он испытывал страшное напряжение. Он содрогался от нахлынувших на него чувств. Каждая клеточка его тела трепетала, каждый нерв дрожал. Пот струился по его лицу, и он почти задыхался. В течение пяти минут толпа неистово кричала. Делегаты, находившиеся на трибуне, взобрались на стулья и размахивали руками. Он предложил, чтобы гигантская толпа вышла в направлении дворца. Солдатам из караула, тщательно выставленного Сорренто, потребовалось бы много патронов, чтобы напомнить демонстрантам о мерзких сторонах жизни.

Резолюции, предложенные Море и Годоем, вызвали радостное одобрение. Саврола обратился к первому:

— Ну что, Луи, я был прав. Как все это прозвучало? Мне понравились последние слова. Это моя самая лучшая речь.

Море посмотрел на него, как на Бога.

— Изумительно! — воскликнул он. — Вы спасли всю ситуацию.

К этому времени толпа стала распадаться. Саврола подошел к боковой двери и в небольшом зале для приемов принял поздравления от своих главных сторонников и друзей. Люсиль была зажата со всех сторон. Вскоре образовался затор. Два иностранца, стоявшие перед ней, заговорили, по возможности понизив голос.

— Смелая речь, Карл, — сказал один из них.

— «Ах, мы должны совершить великие дела!» — передразнил другой. — Впрочем, сейчас он отлично подходит нам для совместной работы. Но придет время, когда нам понадобится кто-то более энергичный.

— Что бы ты ни говорил, а он обладает огромным влиянием.

— Да, но он не имеет к нам отношения. Он не проявляет никакого интереса к нашему делу. Разве его волнует вопрос об общественных благах?

— Если говорить обо мне, — заметил первый мужчина с язвительным смехом, — то меня больше всего привлекает идея об общественных женах.

— Ну, это всего лишь один аспект грандиозного плана преобразования общества.

— Когда вы свергнете их, Карл, передайте мне некоторые полномочия президента. — Он неприятно ухмыльнулся.

Люсиль вздрогнула. Таким было окружение великого демократа, о котором говорил ее муж.

Потоки людей продолжали двигаться. Люсиль была вынесена течением к боковой улице, которая вела к дверям, через которые Саврола вышел из здания. Все было отчетливо видно в ярком свете газового фонаря. Наконец он появился на вершине лестницы, у основания которой его уже ожидал экипаж. Узкая улица была заполнена людьми. Теснота становилась невыносимой.

— Луи, пойдемте со мной, — обратился Саврола к Море, — вы можете проводить меня и взять экипаж, чтобы ехать дальше.

Как и многие тонкие уязвимые натуры, в такой момент он жаждал сочувствия и похвалы. И он знал, что получит все это от Море.

Увидев его, толпа колыхнулась вперед. Люсиль, почти сбитая с ног, натолкнулась на смуглого толстого мужчину, оказавшегося перед ней. Донкихотская галантность отнюдь не является отличительной чертой разъяренных демократов. Ни на кого не глядя, мужчина откинулся назад и ударил ее локтем в грудь. Боль была очень сильной, и она непроизвольно вскрикнула.

— Джентльмены, — закричал Саврола, — кто-то ударил женщину; я слышал ее голос. Освободите место!

С этими словами он бросился вниз по ступенькам. Толпа расступилась. Множество бодрых дружеских рук были протянуты, чтобы помочь Люсиль, онемевшей от ужаса. Она боялась, что ее узнают. Последствия могли быть настолько ужасными, что даже невозможно было себе представить.

— Приведите ее сюда, — распорядился Саврола. — Море, помогите мне.

Он помог ей подняться по ступенькам и почти внес Люсиль в небольшой зал для приемов. Годой, Рено и полдюжины демократических лидеров, которые обсуждали речь Савролы, с любопытством окружили ее. Он посадил ее на стул.

— Скорей воды! — потребовал он.

Кто-то передал ему полный стакан, и он предложил ей немного попить. Люсиль, которая не могла говорить или двигаться, не знала как убежать. Должно быть, он узнал ее. Позор, ядовитые насмешки, опасность — ей все было ясно. Когда она сделала слабую попытку рукой отодвинуть стакан воды, Саврола сурово поглядел на нее сквозь плотную вуаль, которую она надела. Вдруг он вздрогнул, едва не пролив при этом воду, протянутую ей. «Все, теперь-то он узнал ее! — пронеслось в голове Люсиль. — Вот и настал роковой момент ужасного разоблачения!»

— Привет, Миретта, моя маленькая племянница! — воскликнул он. — Как ты осмелилась прийти одна вечером туда, где собралась такая толпа? Чтобы услышать мою речь? Годой, Рено, это для меня самая высокая награда! Это значит для меня больше, чем радостные возгласы людей. Дочь моей сестры отчаянно бросилась в толпу и услышала мою речь. — Он повернулся к Люсиль и продолжал: — Но твоя мама никогда бы не позволила тебе это сделать. Это не место для девочки, тем более одной. Я должен отвезти тебя домой. Ты не поранилась? Если бы ты попросила меня, я бы нашел для тебя удобное место, и ты бы не была в толпе. Мой экипаж там? Отлично, тогда отправимся немедленно домой. Твоя мама будет очень волноваться. Спокойной ночи, джентльмены. Пойдем, моя дорогая.

Он протянул ей руку и повел ее вниз по ступенькам. Люди, которые заполнили улицу, восторженно приветствовали его. Их лица, поднятые кверху, казались бледными в свете газовых фонарей. Он усадил ее в свой экипаж.

— Трогай, — приказал он кучеру, усаживаясь рядом с Люсиль.

— Куда мы едем, сэр? — спросил кучер.

В это время к экипажу подошел Море.

— Я поеду на козлах, — сказал он, — а после того, как высажу вас, я могу поехать в этом же экипаже дальше.

И прежде чем Саврола вымолвил слово, он забрался на сиденье рядом с кучером.

— Так куда мы поедем, сэр? — повторил кучер.

— Домой, — в отчаянии произнес Саврола.

Экипаж отправился в путь, пробиваясь сквозь толпу людей, возгласами приветствовавших народного героя, и выехав в более безлюдные районы города.

Глава XI. Под покровом ночи

Люсиль прилегла на подушки в экипаже с чувством огромного облегчения. Он спас ее. Чувство благодарности переполняло ее душу, и в каком-то мгновенном необъяснимом порыве она схватила его руку и сжала ее. Уже третий раз за время их возобновленного знакомства соединялись их руки. И каждый раз это воспринималось по-разному.

Саврола улыбнулся.

— Это было так опрометчиво со стороны вашего высочества броситься в толпу подобным образом. К счастью, я своевременно нашел выход из этой ситуации. Надеюсь, что вы не очень пострадали в толпе?

— Нет, — ответила Люсиль. — Просто какой-то мужчина ударил меня локтем, и я вскрикнула. Мне ни за что не надо было приходить.

— Это и в самом деле было опасно.

— Я хотела только… — Внезапно она замолчала.

— Услышать мое выступление, — добавил он, закончив ее фразу.

— Да, чтобы увидеть, как вы используете свое влияние.

— Я польщен интересом, который вы проявляете ко мне.

— О, это было обусловлено чисто политическими причинами.

Тень улыбки мелькнула на ее лице. Он быстро взглянул на Люсиль. Что она подразумевала? Почему она считала необходимым высказаться именно так? Тогда, возможно, она что-то скрывала от него.

— Я надеюсь, что вам не было скучно, — сказал он.

— Это ужасно — обладать такой нечеловеческой силой, — серьезно ответила она. И затем, после небольшой паузы, спросила: — Куда же мы едем?

— Я бы сразу же отвез вас во дворец, — ответил Саврола, — но наш простодушный юный друг, сидящий на козлах, создает для нас необходимость еще немного времени разыгрывать этот спектакль. Нам нужно избавиться от него. А пока вам лучше оставаться моей племянницей.

Она взглянула на него с нежной улыбкой и затем серьезно сказала:

— Вы гениально придумали весь этот спектакль и с таким благородством сыграли свою роль! Я никогда не забуду об этом. Вы оказали мне огромную милость.

— Ну вот мы и приехали, — наконец произнес Саврола, когда экипаж подъехал к его дому.

Он распахнул дверцу экипажа; Море, в свою очередь, спрыгнул с козел и позвонил в звонок. Через какое-то время пожилая домоправительница открыла дверь. Саврола обратился к ней:

— О, Беттина, я рад, что вы еще не спите. Здесь моя племянница, которая была на митинге, чтобы услышать мое выступление, и ее кто-то толкнул в толпе. Сегодня вечером я не отпущу ее домой одну. У нас имеется подходящая спальня?

— На первом этаже есть свободная комната, — ответила пожилая женщина, — но, к сожалению, она совсем не подходит.

— Почему? — резко спросил Саврола.

— Потому что простыни на большой кровати не просушены. С тех пор как прочистили дымоход, в комнате стало холодно.

— О, но вы должны постараться что-то сделать по мере возможности. Спокойной ночи, Море. Вы сможете прислать экипаж обратно ко мне, как только он станет вам не нужен? Мне необходимо еще отправить некоторые заметки в редакцию газеты «Бурный поток» по поводу статей, которые будут опубликованы завтра утром. Только не забудьте это сделать как можно быстрее, я сегодня очень устал.

— Спокойной ночи, — сказал Море. — Сегодня вы произнесли самую изумительную речь в вашей жизни. Ничто не может остановить нас, покуда вы руководите нами.

Он сел в экипаж, который поспешно тронулся по улице. Саврола и Люсиль поднялись по лестнице и вошли в гостиную, в то время как домоправительница суетилась, чтобы просушить простыни и наволочки. Люсиль оглядела комнату с интересом и любопытством.

— Итак, теперь я оказалась в самом сердце вражеского лагеря, — пошутила она.

— Вы глубоко проникаете во многие сердца в течение всей вашей жизни, независимо от того, останетесь ли вы королевой или нет, — отпустил комплимент Саврола.

— Вы по-прежнему намерены погубить нас?

— Вы же слышали, что я сказал сегодня вечером?

— Я должна ненавидеть вас, — сказала Люсиль, — и тем не менее я почему-то не чувствую к вам враждебности.

— Мы с вами находимся в противоположных лагерях, — ответил он.

— …И только политика становится между нами, — приняла она его тон.

— Политика и личности, — загадочно добавил Саврола, многозначительно используя избитую фразу.

Она испуганно взглянула на него. Что он подразумевал? Неужели он заглядывал в ее душу глубже, чем осмеливалась она сама?

— Куда ведет эта дверь? — непроизвольно спросила Люсиль, стараясь скрыть свое смятение.

— Эта дверь? Она ведет на крышу — к моей обсерватории.

— О, покажите мне ее! — воскликнула она. — Вы там наблюдаете звезды?

— Да, и достаточно часто. Я люблю смотреть на звезды; в них заключены глубокие тайны и помыслы.

Он открыл дверь и повел ее по узкой винтовой лестнице к площадке. Была дивная ночь, как обычно бывает в Лаурании. Люсиль подошла к парапету и посмотрела вокруг. Внизу мерцали огни города, а сверху струился волшебный свет звезд.

Вдруг далеко в бухте возник широкий белый столб света; это сверкал прожектор военного корабля. Он стремительно пронесся вдоль военного мола и осветил корабли, расположенные в устье канала.

Флот покидал порт, пробиваясь через неудобный проход.

Савролу информировали о запланированном отбытии адмирала, и он сразу же понял значение того, что он видел.

— Это может ускорить события, — взволнованно произнес он.

— Вы подразумеваете, что, когда корабли отплывут, вам ничто не помешает поднять восстание?

— Я ничего не боюсь, но лучше дождаться благоприятного момента.

— И этот момент?

— …По-видимому, неизбежно наступит. Мне хотелось бы, чтобы вы уехали из столицы. Через несколько дней здесь будет не место для женщин. И президент все это знает. Почему он не отправил вас подальше отсюда, куда-нибудь в сельскую местность?

— Потому что, — ответила она словами своего мужа, — мы сможем подавить восстание и наказать тех, кто его организовал.

— У вас не должно быть иллюзий. Поверьте, я не ошибаюсь. Армии нельзя доверять; флот покинул страну; люди полны решимости. Для вас будет небезопасно здесь оставаться.

— Я никуда не уеду, — решительно заявила она. — Ничто не заставит меня покинуть город. И если так суждено, то пусть я погибну вместе с моим мужем.

— О, мы постараемся быть милосердными, — сказал он. — Мы предоставим президенту вполне приличную пенсию, и он будет отдыхать вместе со своей красавицей женой в каком-нибудь чудесном мирном городе. Там он сможет наслаждаться жизнью, не лишая свободы других людей.

— И вы полагаете, что сможете осуществить все это?! — Люсиль перешла чуть ли не на крик. — Вы обладаете силой, способной вдохновить множество людей; но сможете ли вы сдержать их? — И она повторила ему слова, услышанные ею накануне вечером: «Разве вы не играете с могущественными силами?»

— Да, я играю, — ответил он. — Именно поэтому я попросил вас уехать из города хотя бы на несколько дней, до тех пор пока ситуация наладится так или иначе. Возможно, что либо я, либо ваш муж потерпит поражение. Конечно, я постараюсь спасти его, если мы одержим победу. Но, как вы утверждаете, действуют и другие силы, которые находятся вне нашего контроля. А если же он одержит верх…

— Ну и что же тогда?

— Мне кажется, что тогда меня должны расстрелять.

— Какой ужас! — воскликнула она. — Почему же вы упорствуете?

— О, я делаю это только теперь, когда страсти накалились до предела, и я начинаю испытывать азарт. Помимо этого, смерть не так уж страшна.

— Но мы не знаем последствий.

— Я не боюсь их. Стоит ли продолжать жизнь, если счастье так зыбко, так ненадежно? Однако я чувствую уверенность лишь в одном: мы можем мечтать о будущем государстве. И если только оно сохранится, жизнь в нем станет светлее и лучше.

— Вы применяете ваши знания об этом мире, рассуждая обо всех других мирах.

— А почему бы и нет? — согласился он. — Почему одни и те же законы не могут приносить благо во всей вселенной и, если возможно, за ее пределами? Другие светила, судя по их изображениям, состоят из тех же элементов, как и наши.

— Вы глубоко доверяете звездам, — неуверенно сказала она, — что считаете, даже не признаваясь в этом самому себе, будто бы они могут рассказать вам все, включая будущее.

— Я никогда не считал, что их волнуют наши проблемы. Но если бы звезды вдруг заинтересовались этим, то они могли бы рассказать нам удивительные истории. Предположим, они могли бы заглянуть в наши души?

Она взглянула на него и встретилась с ним глазами. Они сурово посмотрели друг на друга. Ей было трудно дышать, что бы ни рассказали звезды, им открылись сокровенные тайны друг друга.

В это время послышались шаги: словно кто-то неуверенно взбирался по лестнице. Это была домоправительница.

— Экипаж вернулся, — шепотом произнес Саврола. — Теперь он может отвезти вас во дворец.

Пожилая женщина ступила на чердак, задыхаясь от ходьбы.

— Я просушила простыни, — радостно сообщила она, — и ярко горит огонь в камине. Я приготовила суп для юной леди. Пусть она спустится и поест, пока он не остыл.

Это вторжение было настолько будничным, что Люсиль и Саврола засмеялись. К счастью, им удалось избежать неловкой ситуации.

— Беттина, вам всегда удается всем сделать приятное. Однако спальня, в конце концов, уже не понадобится. Моя племянница боится, что мама будет очень беспокоиться из-за ее отсутствия. И поэтому я собираюсь отправить ее обратно в экипаже, как только он вернется, — сказал Саврола.

Старая добрая душа выглядела ужасно расстроенной. Теплые простыни, ласковый огонь в камине, горячий суп — это были маленькие радости, которые она любила дарить другим, и ей доставляло удовольствие быть просто прислугой.

Они сидели и разговаривали, но не так, как раньше. Ведь они уже все знали о своей взаимной симпатии друг к другу. Луна в небе поднималась все выше и выше, и от нежного ветра трепетала листва пальмовых деревьев, которые росли в саду. Они оба особенно не задумывались о будущем, и их не очень волновала задержка экипажа.

Наконец безмолвие ночи и течение их разговора были прерваны грохотом колес по булыжной мостовой.

— Ну наконец-то, — сказал Саврола без всякого энтузиазма.

Люсиль встала и заглянула за парапет. Лошади мчались почти галопом. Экипаж внезапно остановился у двери, и какой-то мужчина выпрыгнул из него. Громко зазвонил звонок. Саврола порывисто взял ее за руки.

— Увы, мы должны расстаться, — сказал он. — Когда же мы встретимся снова, Люсиль?

Она ничего не ответила, и даже при лунном свете невозможно было разглядеть выражение ее лица. Саврола повел ее вниз по лестнице. Когда он вошел в гостиную, вдруг распахнулась другая дверь, и в комнате внезапно появился незнакомый мужчина. Увидев Савролу, он резко остановился и почтительно снял шляпу. Это был посыльный от Море.

В значительной мере сохраняя присутствие духа, Саврола закрыл за ним дверь, оставив Люсиль во мраке лестницы. Она испуганно ждала; дверь была очень тонкой.

— Мой господин, сэр, — сказал незнакомец, — велел мне передать вам это как можно скорее. Я должен отдать это вам в руки. Прочесть следует немедленно.

Послышался звук разрываемой бумаги, затем возникла пауза, после чего раздался возглас удивления, и наконец Саврола ответил с твердостью, за которой скрывается сильное, яростное чувство, сдерживаемое лишь благодаря самоконтролю:

— Большое спасибо; скажите, что я буду ожидать их здесь. Оставьте экипаж; идите пешком; подождите, я сам помогу вам выйти.

Она услышала, как открылась другая дверь и раздались их шаги, когда они спускались вниз. Тогда она повернула ручку двери и вошла. Что-то случилось, что-то внезапное, неожиданное, необычайно важное. Его голос, который по странному стечению обстоятельств она уже так хорошо знала, поведал ей обо всем. Конверт валялся на полу. А на столе — на том самом столе, где рядом находились пачка сигарет и револьвер, лежал наполовину свернутый листок бумаги, словно в нем скрывалась какая-то важная тайна.

Какими тонкими, многообразными и сложными бывают мотивы человеческих действий. Она ощутила всем своим существом слабое прикосновение к ней этого листка бумаги. Она знала, что от него зависела его судьба. Их интересы были антагонистическими. Однако она не осознавала, почему ее охватило такое безумное непреодолимое любопытство. Она разгладила листок бумаги. Торопливо написанное сообщение было кратким. В нем говорилось:

«В только что полученной мною закодированной телеграмме сказано, что сегодня утром Стрелитц перешел границу вместе с двумя тысячами человек. В настоящее время они продвигаются сюда через Тургу и Лоренцо. Наш час пробил. Я вызвал Годоя и Рено, и немедленно приведу их сюда. Ваш, несмотря ни на что, Море».

Люсиль почувствовала, как кровь приливает к ее сердцу; ей уже послышались выстрелы. Да, действительно, пробил час. Роковой листок бумаги заколдовал ее; она не могла отвести от него глаз. Внезапно дверь открылась, и вошел Саврола. Шум, волнение и, в первую очередь, понимание того, что ее обнаружили, окончательно надломили ее душу, и она испуганно застонала. Он немедленно оценил ситуацию.

— Синяя борода, — шутливо сказал он.

— Государственная измена, — ответила Люсиль, охваченная гневом, в котором она находила спасение. — Итак, вы выступите и погубите нас этой ночью, великий конспиратор!

Саврола вкрадчиво улыбнулся. Он снова великолепно владел собой.

— Я отправил посыльного пешком, а экипаж находится в вашем распоряжении. Мы долго проговорили; теперь уже три часа пополуночи. Вашему высочеству больше нельзя откладывать возвращение во дворец. Это было бы очень неблагоразумно. Кроме того, как вы понимаете, я ожидаю посетителей.

Его спокойствие привело ее в исступление.

— Разумеется, — ответила она, — президент обязательно пришлет к вам посетителей — полицию.

— Ему еще не будет известно о готовящемся выступлении.

— Я расскажу ему об этом, — ответила она.

Саврола нежно улыбнулся.

— О нет, — сказал он, — это было бы несправедливо.

— В любви и на войне все справедливо.

— А что у нас в данном случае?

— И то и другое, — прошептала она и разрыдалась.

Затем они спустились по лестнице. Саврола помог ей сесть в экипаж.

— Спокойной ночи, — пожелал он, хотя уже наступило утро. И еще он сказал ей: «До свидания».

Но Люсиль, не зная, что сказать, подумать или сделать, продолжала безутешно плакать, когда экипаж двинулся в путь. Саврола же запер входную дверь и вернулся в комнату. Он почему-то не чувствовал, что его тайна будет раскрыта.

Глава XII. Военный совет

Саврола едва успел выкурить сигарету, как начали прибывать лидеры революции. Море появился первым. Он неистово зазвонил в звонок, топая ногами на ступеньке крыльца. Наконец звонок был услышан, и дверь отворили. Он помчался наверх, перепрыгивая через три ступеньки, и стремительно ворвался в комнату, дрожа от волнения.

— Ах! — воскликнул он. — Настало время, когда необходимы дела, а не слова! Мы достанем мечи ради благородного дела. Я готов немедленно взяться за оружие. Фортуна — на нашей стороне.

— Разумеется, только не стоит так кричать: ночь на дворе, — охладил его пыл Саврола. — Возьмите немного виски, содовую найдете в буфете. Это хороший напиток, когда вытаскивают меч. Действительно, самый лучший.

Море несколько смутился, повернулся и, подойдя к столу, начал открывать бутылку содовой воды. Когда он наливал виски, послышался звон бокала и бутылки, и это выдавало его волнение. Саврола тихо засмеялся. Быстро повернувшись к нему, его взволнованный соратник старался скрыть свои страсти, но на него нахлынул новый взрыв чувств.

— Я все время говорил вам, — заявил он, высоко подняв бокал, — что применение силы — это единственное решение проблемы. Все произошло так, как я предсказывал. Я пью за это. Война, гражданская война, сражение, убийства и внезапная смерть — только такими средствами может быть завоевана свобода!

— Эти сигареты оказывают удивительное успокаивающее воздействие. В них нет опиума — они такие ароматные, свежие египетские сигареты. Я получаю их из Каира каждую неделю. Их изготавливает маленький пожилой человечек, с которым я познакомился три года назад. Его зовут Абдула Ракоуан.

Он протянул пачку Море. Тот взял одну сигарету. По-видимому, сам процесс ее зажигания в какой-то мере успокоил его. Он сел и начал с упоением курить. Саврола наблюдал за ним спокойно и невозмутимо, задумчиво глядя на кольца дыма, клубившиеся вокруг него. Вскоре он заговорил.

— Итак, вы радуетесь тому, что грядет война и люди будут убиты?

— Я рад, что наступит конец этой тирании.

— Помните, что мы платим за каждое удовольствие и каждый триумф, достигнутый в этом мире.

— Что ж, я испытаю свой шанс.

— Поверьте мне, я был бы очень рад, если бы мог с уверенностью сказать, что вас минует такая судьба. Но, тем не менее, за все действительно надо платить. И за все радости в жизни люди платят авансом. Здесь подходят принципы разумного финансирования.

— Вы что подразумеваете? — спросил Море.

— Вам хочется преуспеть в этом мире? Вы должны работать, в то время как другие люди развлекаются. Вы стремитесь заслужить репутацию мужественного человека? Вы должны рисковать своей жизнью. Вам хочется быть сильным морально или физически? Вы должны сопротивляться соблазнам. Все это и есть расплата авансом. Именно такие принципы наблюдаются в сфере перспективного финансирования. А теперь посмотрите на другую сторону медали; расплата за неприятности происходит впоследствии.

— Ну не всегда.

— Это происходит так же неизбежно, как после дебоша, учиненного в субботу ночью, в воскресенье утром болит голова. Точно так же безрассудный юноша платит тем, что превращается в жалкого старика. В результате ненасытного аппетита возникают желудочные недомогания.

— И вы думаете, что мне придется расплачиваться за увлеченность и энтузиазм? Вы считаете, что я ничего не заплатил до сих пор?

— Вам приходится идти на риск. Такова ваша плата. Судьба часто наносит двойные удары или освобождает от них. Но людям не следует легкомысленно рисковать. Настоящий джентльмен всегда думает о дне окончательного платежа.

Море хранил молчание. Хотя он был смелым и страстным человеком, этот разговор охладил его пыл. Он не обладал мужеством стоика. Он еще не выработал у себя способность хладнокровно воспринимать ужас полного уничтожения всего живого. Его помыслы сосредоточились на борьбе и надеждах этого мира. Его можно было сравнить с человеком, восторженно глядевшим на цветы и растения, которые росли на краю пропасти. И какая-то неведомая сила толкала его в нее.

Несколько минут они молчали, и тогда в комнату вошли Годой и Рено, которые прибыли одновременно.

Каждый из четырех мужчин по-своему воспринял новости, которые так много значили для них. Саврола нашел спасение в собственной философии, глядя на мир со стороны. Море дрожал от волнения. Двое других, которые не проявляли ни хладнокровия, ни восторга в связи с приближающейся опасностью, демонстрировали мужество и терпение.

Саврола любезно приветствовал их, и они сели.

Рено был в смятении. Тяжелый молот борьбы обрушился на хрупкие теории о прецеденте и юридические тонкости, в которые он всегда безоговорочно верил. Они были разбиты вдребезги. Теперь, когда нагрянул кризис, закон, который был его защитой и опорой, был отброшен.

— Почему Стрелитц это сделал? — возмущенно спросил он. — Какое право он имел продвигаться без нашего разрешения? Он предал всех нас. Что же мы можем сделать?

Годой тоже был изумлен и испуган. Он был одним из тех людей, которые боятся опасности и убегают от нее. Но тем не менее они сознательно выбирают путь, который, как им известно, неизбежно должен привести к катастрофе. Он давно предвидел момент беды, но продолжал бездействовать. Теперь же она обрушилась на него, и он задрожал от страха. Тем не менее чувство собственного достоинства укрепляло его силы.

— Что же мы должны теперь делать, Саврола? — спросил он, инстинктивно прильнув к более возвышенной душе и более светлому уму.

— Да, — ответил лидер, — они не имели права выступать без моих распоряжений. Как отметил Рено, они предали нас, в то время как наши планы в некоторых аспектах не осуществлены. Стрелитц не послушался меня. Я разберусь с ним позднее. В настоящее время обвинения бесполезны. Мы должны справиться с этой ситуацией. Утром президент узнает о вторжении войск. Некоторым из них будут отданы приказы поддержать правительственные отряды. Возможно, на поле сражений будут посланы гвардейцы. Я думаю, что другие откажутся маршировать. Они глубоко преданы нашему делу. В таком случае мы должны выступить, как и предполагалось. Вы, Море, будете призывать людей взяться за оружие. Должно быть отпечатано воззвание, необходимо раздать винтовки и объявить о революции. Все делегаты должны быть поставлены в известность. Если произойдет братание солдат, все будет отлично. Если это не случится, мы будем вынуждены сражаться. Я не думаю, что оппозиция будет многочисленной. Нам придется штурмовать дворец и захватить Молару в плен.

— Это будет сделано, — сказал Море.

— После этого, — продолжал Саврола, — мы назначим временное правительство. Тогда я отправлю вам приказы, а вы должны отослать мне отчеты. Все это произойдет послезавтра.

Годоя бросило в дрожь, но он был на все согласен.

— Да, пожалуй, — сказал он, — это единственный выход помимо побега и гибели.

— Вот и отлично, а теперь мы приступим к обсуждению деталей. Прежде всего, рассмотрим воззвание. Я напишу его сегодня вечером. А вы, Море, должны его напечатать. Вы получите его завтра в шесть часов утра. Тогда проведите все, как было намечено. Речь идет о сборе и вооружении людей. Дождитесь от меня письменного распоряжения, прежде чем они будут задействованы. Рено, вы должны встретиться с членами временного правительства. Позаботьтесь о том, чтобы был отпечатан устав Совета общественной безопасности, и будьте готовы начать распространять его завтра вечером. Однако снова дождитесь моего распоряжения. Многое зависит от поведения войск. Но действительно все уже готово. Я не считаю, что мы должны бояться результатов.

Замысловатые подробности заговора, поскольку это был действительно заговор, были отлично известны лидерам восстания. В течение нескольких месяцев они рассматривали применение силы как единственное средство уничтожения правительства, которое они ненавидели. Саврола не мог взять на себя такую сложную задачу, не приняв меры предосторожности. Ничто не было забыто. Требовалось только запустить механизм осуществления революции. Однако, несмотря на тщательно продуманную конспирацию в широком масштабе, президент и полиция не смогли узнать ничего определенного. Они опасались неизбежности восстания. Они понимали уже в течение нескольких месяцев, что им угрожала опасность. Но было невозможно определить, где заканчивалась политическая агитация и начинался открытый мятеж.

Благодаря огромному общественному влиянию и почти всеевропейской известности главных лидеров их арест без каких-либо веских доказательств был чрезвычайно трудным делом. Президент, который верил, что народ не поднимется на восстание, если его не будут подстрекать к этому какие-то действия со стороны исполнительной власти, опасался будоражить людей. Но за все их деяния Саврола, Море и другие должны были бы уже заполнить камеры государственной тюрьмы. В самом деле они должны были бы быть необычайно благодарны, если бы им сохранили жизнь.

Но Саврола понимал свое положение и проводил свою политику с непревзойденным тактом и умением. Его великое искусство политической агитации помешало президенту соблюдать конспирацию и заставило его подумать о применении силы. Наконец подготовительный период близился к завершению. Оставалось лишь несколько дней. Дерзкое выступление Стрелитца лишь ускорило ход событий. Один край гигантского фейерверка воспламенился слишком быстро, и было необходимо зажечь его полностью. Иначе весь эффект был бы испорчен.

В течение почти часа он обдумывал подробности своего плана, чтобы убедиться в его безошибочности. Наконец все было закончено, и члены только что созданного Совета общественной безопасности уехали. Саврола проводил их сам, чтобы не будить старую няню, бедняжка, почему она должна испытывать на себе тяготы борьбы честолюбивых мужчин?

Море ушел, преисполненный энтузиазма. Другие были печальными и озабоченными. Их великий лидер закрыл дверь и, снова поднявшись по лестнице, отправился в свою комнату.

Когда он вошел в нее, первые лучи утреннего света проникли сквозь раздвинутые оконные занавески. Слабо освещенная комната с полупустыми бокалами и пепельницами, полными окурков, напоминала женщину, утратившую молодость, которую не радовала заря, сменившая фальшивую яркость и помпезность прошедшей ночи. Уже было слишком поздно идти спать. Однако он чувствовал усталость. Это был тот особый тип изнеможения, когда человек чувствует, что у него пропало желание спать. Его охватило чувство раздражения и депрессия. Жизнь казалась несчастливой; в ней чего-то явно недоставало. Когда были подведены итоги всей его жизни, где было все — честолюбие, исполнение долга, энтузиазм и слава, что же оставалось? Бесконечная полная пустота. И что хорошего было в его жизни? Он представил себе тихие безмолвные улицы. Через несколько часов на них будет эхом отдаваться грохот стрельбы. Жалкие, сломленные, истекающие кровью создания будут доставлены в дома, двери которых будут закрыты женщинами, охваченными ужасом. Они в спешке будут пытаться что-то сделать, объятые жестоким порывом страха. Другие, выброшенные из привычной человеческой жизни и попавшие с родной земли в какие-то неизвестные непостижимые миры, будут лежать на булыжниках, ослабевшие и униженные. И для чего все это? Он не мог найти ответ на этот вопрос.

Ему надо было просить прощения перед этими людьми за его собственные поступки, но его вина была ничтожной по сравнению с тем страшным преступлением, которое совершила безжалостная природа, повинная в самом существовании человеческого вида. Ну и что же, ведь его тоже могли бы убить. И когда эта мысль настигла Савролу, в его умонастроении произошла странная, непостижимая перемена, ставшая откровением для него. Эти размышления заставили его в какой-то мере примириться с ничтожными результатами человеческих амбиций. Когда ноты мелодии жизни фальшивят, люди должны корректировать их, обращаясь к камертону смерти. Именно тогда, когда в ней яснее слышатся зловещие ноты, любовь к жизни расцветает наиболее ярко в человеческой душе.

Все люди, предающиеся подобным настроениям и мыслям, возвращаются на землю к суровой, жестокой реальности. Саврола вспомнил о прокламации, которую он должен был написать. Тогда он встал и погрузился в простые будничные дела, забыв об убожестве жизни. Так он сидел и писал, в то время как бледное мерцание зари вдруг сменилось ярким рассветным светом и теплыми оттенками наступающего дня.

Глава XIII. Действия исполнительной власти

Личная комната для завтраков, расположенная в президентском дворце, представляла собой небольшое, но роскошно оформленное помещение. Стены были украшены гобеленами, над дверьми привлекали внимание образцы оружия, создававшие замысловатые узоры. Огромные французские окна были заключены глубоко в стене, и яркий утренний свет приглушали тяжелые шторы малинового цвета. Подобно остальной части здания, это помещение было украшено в формальном стиле. Окна раскрывались на каменную террасу, и гости, проходившие через них, испытывали чувство облегчения, когда суровое величие дворца сменяла элегантная беспорядочность сада, где между густо разросшимися деревьями и стройными пальмами торжественно сверкали воды бухты.

Стол, накрытый на двоих, был небольшим и удобно расположенным. Щедрое вознаграждение, дарованное первому лицу государства в соответствии с издавна сложившимся принципом республики Лаурании, позволяло президенту жить в стиле элегантности и роскоши. Он имел возможность наслаждаться прелестью великолепной серебряной посуды, свежесрезанных цветов и блюд, приготовленных отличным поваром. Однако утром за завтраком после только что отмеченных событий Молара встретил свою жену с недовольным видом.

— У нас опять неприятные новости, моя дорогая, — сказал он, усаживаясь и положив на стол кипу документов. Затем подал слугам знак, чтобы они покинули помещение.

Люсиль испытала чувство глубокого облегчения. В конце концов ей не придется раскрыть ему тайну, которую она узнала.

— Он уже начал продвигаться? — неосторожно спросила она.

— Да, вчера вечером; но его должны остановить.

— И слава Богу за это!

Молара посмотрел на нее с изумлением.

— Что ты имеешь в виду? И почему ты радуешься тому, что адмиралу и его флоту мешают выполнять мои приказы?

— Флоту!

— Боже мой! А как ты думаешь, что я подразумевал? — нетерпеливо спросил он.

Ей представилась возможность вывернуться. Она игнорировала его вопрос.

— Я рада, что флот приостановлен, поскольку я думаю, что он будет нужен здесь именно сейчас, когда в городе сложилась такая нестабильная обстановка.

— О! — отрывисто воскликнул президент.

Люсиль показалось, он проявлял подозрительность.

Чтобы скрыть свой побег, она спросила:

— Почему же они приостановлены?

Молара вытащил из кипы документов полоску бумаги, на которой была напечатана срочная телеграмма, и прочел следующее:

— «Порт-Саид, Сентябрь 9-е, 6 часов утра. Британский угольщик «Мод», водоизмещением 1400 тонн, сегодня утром сел на мель в канале, который впоследствии был заблокирован для транспорта. Принимаются все меры, чтобы очистить фарватер. Вероятно, несчастный случай произошел в результате засорения канала из-за осадки судна «Агрессор», которое проходило здесь прошлой ночью». Они знают свое дело, эти английские свиньи, — добавил он.

— Ты думаешь, что они сделали это преднамеренно?

— Конечно.

— Но флот еще не прибыл туда.

— Он прибудет на место завтра ночью.

— Но почему они намерены заблокировать канал именно сейчас? Почему нельзя подождать?

— Характерное для них отвращение к театральным эффектам, как мне кажется. Сейчас французы подождали бы нашего прибытия к входу в канал и тихо закрыли бы дверь перед нами. Но британская дипломатия не стремится к эффектам; кроме того, все это выглядит более естественно.

— Какой ужас!

— А теперь послушай это, — продолжил президент и, выплеснув свое негодование, выхватил из кипы бумаг другой документ. — От посла, — сообщил он и начал читать:

— Правительство ее величества приказало офицерам, командующим различными британскими угольными портами, расположенными к югу от Красного моря, оказывать всестороннюю помощь флоту Лаурании и снабжать его углем по местным рыночным ценам.

— Это оскорбление, — сказала она.

— Это скорее напоминает кошку, играющую с мышкой, — с горечью констатировал он.

— Что же ты будешь делать?

— Что делать? Выражать недовольство, протестовать… Но тем не менее мы вынуждены будем сдаться. А что еще нам остается? Их корабли находятся на месте, а наши — отрезаны.

Последовала пауза. Молара читал свои документы и продолжал завтракать. Люсиль снова обдумала свое решение. Она поговорит с ним, но поставит свои условия. Необходимо защитить Савролу любой ценой.

— Антонио, — порывисто сказала она.

Президент, который пребывал в отвратительном настроении, закончил читать очередную бумагу и лишь тогда недовольно взглянул на нее.

— Да?

— Я должна тебе что-то сказать.

— Ну, в чем дело?

— Нам угрожает страшная опасность.

— Я знаю об этом, — резко сказал он.

— Саврола… — в смятении она остановилась.

— Что с ним? — спросил Молара, внезапно проявляя интерес.

— Если бы ты имел основания обвинить его в конспирации и в революционном заговоре, что бы ты сделал?

— Я бы без колебаний расстрелял его и почувствовал бы себя самым счастливым человеком в мире.

— Что? Без всякого суда?

— О нет! Он должен предстать перед военным трибуналом, милости просим. А что известно о нем?

Это был тяжелый момент. Она оглянулась, стараясь снова вывернуться.

— Он… он произнес речь вчера вечером, — сказала она.

— Да, он выступил, — нетерпеливо сказал президент. — И что?

— Ну, мне кажется, что это была очень страстная речь. Ведь я слышала, как толпы людей радостно приветствовали его на улицах всю ночь.

Молара посмотрел на нее с глубоким отвращением.

— Моя дорогая, ты, наверное, не выспалась, если задаешь с утра такие глупые вопросы, — сказал он и принялся вновь просматривать документы.

Последовало долгое молчание, затем внезапно в комнату буквально ворвался Мигуэль с телеграммой. Он торопливо подошел к президенту и вручил ее ему, не говоря ни слова. Но Люсиль видела, что он дрожал от спешки, волнения, а может быть ужаса.

Молара неторопливо развернул листок бумаги, так же неспешно разгладил его на столе. Однако, прочитав телеграмму, он буквально подпрыгнул на стул:

— Бог мой! Когда же это произошло?

— Только что.

— Флот, — закричал он, — флот! Мигуэль, нельзя терять ни единой минуты! Вызовите адмирала обратно! Они должны вернуться немедленно. Я сам продиктую телеграмму.

Комкая послание в руке, он выскочил из комнаты. Мигуэль бежал за ним. У двери его ждал слуга.

— Срочно вызовите полковника Сорренто, он должен прибыть сюда немедленно. Отправляйтесь! Быстро! Бегом! — заорал он, видя, что слуга отбывает с церемонной медлительностью.

Люсиль слышала, как они бежали вниз по лестнице, затем по коридору и как хлопнула дальняя дверь. И тогда снова стало тихо. Она знала содержание телеграммы. На них всех обрушилась страшная трагедия. Трагедия, кульминация которой должна нанести ей почти смертельный удар. Но в то же время она испытывала радость от того, что готова была обо всем рассказать мужу. И ее еще больше радовало то, что она ничего ему не сказала. Циник мог бы заметить, что уверенность Савролы в том, что его тайна не будет раскрыта, была вполне обоснованной.

Она вернулась в гостиную. Неопределенность ближайшего будущего привела ее в ужас. Если восстание закончится победой, ей и ее мужу придется убежать из страны ради спасения их жизни. Если оно будет подавлено, последствия могут оказаться еще более ужасными. Было ясно одно: президент немедленно заставит ее уехать из столицы в какое-нибудь безопасное место. Но куда? Наряду со всеми этими сомнениями и противоречивыми чувствами преобладало одно желание: снова увидеть Савролу, попрощаться с ним и сказать ему, что она не предала его. Это было невозможно. Охваченная множеством дурных предчувствий, она бесцельно ходила по комнате, ожидая событий, которых она так боялась.

Тем временем президент и его секретарь удалились в его личный кабинет. Мигуэль закрыл дверь. Оба взглянули друг на друга.

— Это все-таки случилось, — сказал Молара, глубоко вздохнув.

— Пришел час беды, — ответил секретарь.

— Я одержу победу, Мигуэль. Поверь в мою звезду, в мою удачу; мы будем стойко держаться до конца. Мы разгромим их. А сейчас отправь эту телеграмму нашему агенту в Порт Саиде; пошли ее зашифрованной и подчеркни следующие строки: «Немедленно зафрахтуйте быстроходное посыльное судно и лично встречайте адмирала де Мелло, который вместе с флотом отбыл из Лаурании в полночь 8-го в Порт-Саид. Точка. Прикажите ему от моего имени срочно вернуться сюда. Не жалейте средств». А сейчас отошлите это послание. Если нам повезет, корабли должны уже быть здесь завтра ночью.

Мигуэль сел за стол и начал зашифровывать телеграмму. Президент возбужденно ходил по кабинету; тогда он зазвонил в звонок, и вошел слуга.

— Полковник Сорренто уже прибыл?

— Нет еще, ваше превосходительство.

— Немедленно пошлите за ним и скажите, чтобы он срочно явился.

— За ним уже послали, ваше превосходительство.

— Пошлите за ним еще людей.

Слуга с поклоном удалился.

Молара опять позвонил в звонок. В дверях появился другой слуга.

— Конный ординарец здесь?

— Так точно, ваше превосходительство.

— Ты все закончил, Мигуэль?

— Да, — сказал секретарь, встав и отдав послание изумленному сопровождающему, — все готово, с пометкой «Срочная».

— Отправляйтесь! — закричал президент, стукнув кулаком по столу, и испуганный слуга пулей вылетел из кабинета.

Шум галопирующей лошади несколько ослабил нетерпение Молары.

— Он перешел границу вчера в 9 часов вечера, Мигуэль. Должно быть, на рассвете он уже был в Турге. Там находится наш гарнизон. Небольшой, но вполне способный задержать наступление. Почему же нет никаких новостей? Эта телеграмма пришла из Парижа, от министра иностранных дел. Но где Париж и где Турга! Мы должны были бы хоть что-то знать… Кто руководит тамошним гарнизоном?

— Я не в курсе, ваше превосходительство. Полковник скоро будет здесь, он наверняка знает; но конечно, подобное молчание вызывает тревогу.

Президент стиснул зубы. «Я не могу доверять армии. Они все неблагонадежны. Это ужасная игра; но я одержу победу, одержу победу!» — Он повторил это несколько раз, обращаясь к самому себе, и вкладывал в эти слова больше энергии, чем убежденности, стараясь укрепить свой боевой дух.

Дверь открылась.

— Полковник Сорренто, — объявил слуга.

— Послушайте, старина… — фамильярно начал Молара. Он чувствовал, что он скорее нуждался в поддержке друга, а не подчиненного. — Стрелитц напал на нас. Вчера вечером он перешел через границу вместе с двумя тысячами человек. В их распоряжении имеется несколько станковых пулеметов системы Максима. Они движутся сюда из Турги и Лоренцо. У нас нет известий от коменданта в Турге, кто он?

Сорренто был одним из тех воинов нередко встречающего типа, которые не боятся ничего, кроме личной ответственности. Он уже много лет служил под руководством президента. Побывал на полях сражений и работал в правительстве. Если бы он получил эти новости, будучи в одиночестве, он бы чувствовал себя как громом пораженный. Теперь у него был лидер, за которым он следовал и подчинялся ему с военной четкостью.

Не выказывая ни малейшего удивления, на минуту он задумался и ответил:

— Майор де Рок. Он командует четырьмя ротами. Отличный офицер, вы можете доверять ему, сэр.

— Но как обстоит дело с войсками в целом?

— Это уже другой вопрос. Как я уже несколько раз информировал вас, сэр, вся армия взбудоражена. Можно положиться только на гвардию и, конечно, на офицеров.

— Ну это мы еще посмотрим, — решительно заявил президент. — Мигуэль, достаньте карту. Вы хорошо знаете страну, Сорренто. Между Тургой и Лоренцо должна находиться Черная Горжа. Здесь, — указал он на карте, которую развернул секретарь, — здесь они должны быть остановлены или, во всяком случае, задержаны до возвращения флота. Что находится в Лоренцо?

— Батальон и два станковых пулемета, — ответил министр обороны.

Президент прошелся взад-вперед по комнате. Он привык быстро принимать решения.

— Наверняка следует послать туда подкрепление, — сказал он. Затем снова прошелся по комнате. — Немедленно отправьте в Лоренцо два батальона гвардейцев. — Сорренто достал небольшой блокнот и начал торопливо записывать. — Две батареи полевой артиллерии, — продолжал диктовать президент. — Какие из них находятся в состоянии боевой готовности, полковник?

— Первая и вторая батареи подойдут, — ответил Сорренто.

— И гвардейские уланы.

— Это все?

— Да; ну и, разумеется, связных.

— Таким образом у вас остается лишь один надежный батальон.

— Я знаю, — сказал президент. — Это рискованное решение, но оно является, пожалуй, единственным. Теперь что вы можете сказать о строевых частях, находящихся в городе? Какие из отрядов считаются самыми ненадежными?

— Третий, пятый и одиннадцатый батальоны доставили нам самые большие неприятности.

— Очень хорошо, мы уберем их из города. Пусть они сегодня выдвигаются в направлении Лоренцо и остановятся где-нибудь на расстоянии десяти миль от города в качестве отряда поддержки. А теперь главное: кто должен командовать отрядом подкрепления?

— Старший офицер Ролло, сэр.

— Старший болван, ископаемое, ни на что не годный тип! — закричал президент.

— Он глуп, но надежен, — попытался успокоить его Сорренто. — Хотя звезд с неба не хватает и от него нельзя ждать гениальности, но он всегда точно исполняет приказы, и ничего больше.

Молара задумался об этой выдающейся военной характеристике.

— Ладно, хорошо, пусть он лучше командует отрядом поддержки. Они не будут участвовать в сражении. Но речь идет совсем о другой задаче. И я думаю, следует поручить ее Бринцу.

— А почему не Дрогану? — предложил министр обороны.

— Я терпеть не могу его жену, — ответил президент.

— Но он хороший музыкант, сэр, — вмешался Мигуэль, — играет на гитаре, и, кстати, очень мелодично, — он одобрительно покачал головой.

— И у него отличный повар, — добавил Сорренто.

— Нет, — упрямо сказал Молара, — это вопрос жизни и смерти. Я не могу себе позволить потакать своим или вашим пристрастиям. Для этой цели он крайне неподходящая кандидатура.

— Хороший штаб мог бы отлично руководить им, сэр. Он очень спокойный человек, и им легко управлять. А кроме того, он мой преданный друг; мы с ним частенько наслаждались чудесными обедами…

— Нет, полковник, это не годится. Я не могу так поступить. Неужели я или кто-то другой назначил бы высокое командование на таких условиях, когда так много поставлено на карту, когда моя репутация, мои шансы в жизни и, наконец, сама жизнь, находятся в опасности? При прочих равных условиях я бы назначил вас. Но Бринц лучше подходит для этой деятельности и должен заниматься ею. Кроме того, — добавил он, — у него нет отвратительной жены.

Сорренто выглядел ужасно разочарованным, но других доводов приводить не стал.

— Ну что же, тогда решено. Прочие детали вы рассмотрите сами, можете назначить штаб и все остальное. Но войска должны начать боевые действия к полудню. Я сам поговорю с ними на военной базе.

Министр обороны поклонился и удалился, успокоенный тем, что президент поручил ему решить лишь незначительные задачи.

Молара подозрительно посмотрел на секретаря.

— Есть еще какие-то дела? Никто из революционеров, находящихся в городе, не начал действовать, не так ли?

— Они никак себя не проявляют, сэр. Их нельзя ни в чем обвинить.

— Возможно, эти события и для них тоже стали неожиданностью. Их планы еще не подготовлены. Как только начнутся явные акты насилия или подстрекательства к восстанию, я арестую их. Но я должен иметь доказательства не только ради моего собственного удовлетворения, но и ради блага всей страны.

— Настал критический момент, — сказал секретарь. — Если бы можно было дискредитировать лидеров готовящегося восстания, если бы они выглядели нелепыми или неискренними, это оказало бы огромное влияние на общественное мнение.

— Я подумал, — ответил Молара, — что мы могли бы надеяться что-то узнать об их планах.

— Вы сообщили мне, что ее превосходительство согласилась выяснить у Савролы информацию по этому вопросу.

— Мне ненавистна сама идея любого контакта между ними; это может быть опасно.

— Это было бы наиболее опасно для него.

— Каким образом?

— Я уже объяснял вам это, генерал.

— Вы подразумеваете то, что я запретил вам предлагать, сэр?

— Конечно.

— И настал критический момент?

— Сейчас или никогда.

Последовало молчание, после чего они снова занялись утренними делами. В течение полутора часов они оба были поглощены работой. И лишь после этого Молара сказал:

— Я ненавижу все это. Это — грязное дело.

— Что необходимо, то необходимо, — сентенциозно изрек секретарь.

Президент собирался что-то ответить, но в этот момент на пороге кабинета появился посыльный. Он принес зашифрованную телеграмму. Мигуэль принял ее, пробежал глазами и передал своему начальнику, угрюмо сказав:

— Может быть, это заставит вас решиться.

Президент взял телеграмму; и пока он читал послание, его лицо становилось все более суровым и жестоким. Это было донесение от комиссара полиции Турги, короткое и ужасное. Солдаты перешли на сторону захватчиков и прежде всего расстреляли своих офицеров.

— Очень хорошо, мы включим это в счет, — наконец проговорил Молара. — Мигуэль, я требую, чтобы сегодня вечером вы сопровождали меня по важному делу. Я также возьму с собой своего личного адъютанта.

— Да, — сказал секретарь, — нам необходимы свидетели.

— Я буду вооружен.

— Это вполне желательно, но исключительно в целях самообороны, — решительно подтвердил секретарь. — Ведь он обладает слишком большим влиянием, и ему нетрудно начать восстание. Он может поднять народ в один момент.

— Я знаю это, — твердо ответил президент. И затем с отчаянной горечью добавил: — Но мне это тоже не составит никакого труда.

— Никакого, — подтвердил Мигуэль, продолжая писать.

Молара встал и начал поиски Люсиль, едва сдерживая антипатию и отвращение. Сейчас он был полон решимости. От этого зависела его борьба за власть, и, кроме того, его охватило желание отомстить. Ему страстно хотелось увидеть, как гордый Саврола валяется у него в ногах и умоляет о помиловании. Он говорил себе, что все настоящие политики были трусами. Он надеялся, что страх смерти парализует его противника.

Люсиль все еще была в гостиной, когда вошел ее муж. Она встретила его встревоженным взглядом.

— Что случилось, Антонио?

— Дорогая, большие силы революционеров приступили к активным действиям. Гарнизон в Турге перешел на сторону врага, а все офицеры убиты… Кажется, теперь уже виден конец.

— Это ужасно, — только и смогла выговорить она.

— Люсиль, — сказал он с необычной нежностью, — у нас остается только один шанс. Если бы ты могла выяснить, что намерены делать лидеры революции в этом городе, если бы ты могла заставить Савролу раскрыть свои карты, мы бы отстояли наши позиции и одержали бы победу над нашими врагами. Ты можешь, ты сделаешь это?

У Люсиль тревожно забилось сердце. Как он сказал, это был единственный шанс. Она могла бы сорвать заговор и в то же время поставить условия в связи с Савролой. Она могла бы по-прежнему управлять в Лаурании. И, хотя Люсиль подавляла эту мысль, она могла бы спасти человека, которого она любила. Ее позиция была ясна: следовало получить информацию и передать ее мужу в обмен на спасение жизни и свободу Савролы.

— Я постараюсь, — ответила она.

— Я знал, что ты не подведешь меня, дорогая, — сказал Молара. — Но у нас мало времени. Ты должна пойти и увидеться с ним сегодня вечером у него дома. Наверняка он все расскажет тебе. Ты умеешь завоевывать расположение мужчин и добьешься успеха.

Люсиль задумалась. Она сказала себе: «Я спасу государство и буду служить своему мужу». И еще сказала себе: «Ты увидишь его снова». А подытожив это, вслух произнесла:

— Я пойду туда сегодня вечером.

— Моя дорогая, я всегда доверял тебе, — сказал президент. — Я никогда не забуду о твоей преданности.

После этого он торопливо вышел из комнаты, содрогаясь от раскаяния и стыда. Он действительно унизился, чтобы победить.

Глава XIV Преданность армии

Численность военных сил республики Лаурании соответствовала выполняемому ими долгу по защите ее территории от нападения извне и по поддержанию закона и порядка внутри страны. Но благодаря мудрости прошлых времен она была ограничена до того предела, который не позволял осуществиться великим планам покорения страны иностранцами и агрессии против соседних государств. Вся строевая армия включала четыре кавалерийских полка, двадцать батальонов пехоты и восемь батарей полевой артиллерии. Помимо них существовала республиканская гвардия, состоявшая из полка улан и трех сильных батальонов испытанных пехотинцев, дисциплина и боевой дух которых прославляли мощь и честь государства.

В величественной столице, богатство, численность населения и активность которой превосходили эти показатели в провинциальных городах, вместе взятых, были сосредоточены гарнизон гвардейцев и половина всей армии. Остальные войска были разбросаны по небольшим военным базам страны и направлены для защиты границ.

Все усилия президента по поддержанию доброй воли солдат оказались напрасными. Революционное движение быстро укрепилось в рядах армии. Дело дошло до того, что теперь солдаты стали проявлять откровенное недовольство, а офицеры понимали, что их приказы будут исполняться лишь в случае их одобрения.

Однако среди гвардейцев наблюдалась иная картина. Все они или почти все принимали участие в недавней войне и победно маршировали под руководством президента. Они относились с почтением к своему бывшему командиру и доверяли ему. И он, в свою очередь, относился к ним с уважением и доверием. В действительности милость, которую он им оказывал, вероятно, была одной из причин отчуждения остальных военных.

Именно значительные силы этой гвардии Молара, находясь в крайне тяжелой ситуации, собирался отправить на борьбу против захватчиков. Он хорошо понимал опасность такого шага. Ведь он лишался поддержки тех войск, на которые он мог положиться, если бы восстал весь город. Но продвигающиеся силы противника должны быть остановлены любой ценой, и только гвардейцы могли и желали выполнить эту задачу. Он мог остаться почти совсем один с народом, который ненавидел его, в городе, которым он так твердо управлял. Его единственными защитниками были бунтовавшие солдаты. Такая перспектива отнюдь не была радужной, однако она давала какие-то шансы на успех. Она вселяла хотя бы надуманную уверенность в том, что нерешительные воспрянут духом, а враги почувствуют страх. Ситуация требовала самых крайних мер, и в этом заключался первостепенный долг исполнительной власти. Он не сомневался в способности отправленных им войск разогнать или даже уничтожить сброд, перешедший через границу. Эта опасность была, по крайней мере, предотвращена благодаря его решительным действиям. Через два дня должен был вернуться флот, и благодаря его силе правительство могло бы сохраниться, вызывая страх и уважение. Предстояло пережить кризис, и он надеялся спокойно преодолеть его частично благодаря непоколебимой силе своей личности, а также в результате осмеяния и презрения, которые он был намерен обрушить на ужасного соперника.

Ровно в 11 часов он вышел из своего личного кабинета, чтобы полностью облачиться в парадную форму генерала армии. Во время парада он хотел напомнить войскам о том, что он тоже был воином и участником многих военных сражений. У двери вдруг появился лейтенант Тиро в состоянии невероятного смятения.

— Сэр, — обратился он к президенту, — вы позволите мне отправиться на фронт вместе со своим эскадроном? Мне здесь будет нечего делать.

— Наоборот, — ответил президент, — здесь у вас будет огромное количество дел. Вы должны остаться.

Тиро побледнел.

— Я умоляю вас, сэр, разрешить мне пойти на фронт, — решительно сказал он.

— Это невозможно. Вы нужны мне здесь.

— Но сэр…

— О, я знаю, — нетерпеливо проговорил Молара, — вы хотите быть расстрелянным. Оставайтесь здесь, и я уверяю, что вы услышите свист пуль и здесь, прежде чем исполните свой долг.

Он уже собирался следовать дальше, но горькое разочарование, отразившееся на лице молодого офицера, заставило его остановиться.

— Кроме того, — добавил он, продемонстрировав величие манер, которыми обладали немногие выдающиеся люди, — я требую от вас службы, сопряженной с трудностями и крайней опасностью. Ведь вы были отобраны для этого специально.

Младший офицер больше ничего не сказал, но он успокоился только наполовину. Он с грустью подумал о зеленых полях, о гарцующих уланах, о грохоте винтовок и обо всем интересном и радостном, что было на войне. Он пропустит все это. Там будут его друзья, но он не сможет разделить их судьбу. В последующие дни они будут рассказывать о своих приключениях, но он не примет участия в их дискуссиях. Они даже будут смеяться над ним, как над «прирученной кошкой», прижившейся во дворце. Он был просто адъютантом, служившим только ради видимости. И пока он горевал о своей судьбе, далекие звуки трубы пронзили его, словно удар хлыста. Это маршировали гвардейские уланы из полка под названием «Сапоги и седла». Президент спешил надеть парадную форму. Тиро спустился по лестнице, чтобы заказать лошадей.

Вскоре Молара был готов, и на ступеньках дворца он догнал своего адъютанта. В сопровождении небольшого эскорта они поехали верхом к железнодорожному вокзалу. По пути они встречали группы угрюмых граждан, которые нахально глазели на них и даже плевали на землю в порыве ненависти и гнева.

Артиллерия была уже отправлена, но еще не началась посадка на поезд остальных войск, когда прибыл президент. И они выстроились (кавалерия в массированном строю, а пехота в колоннах) на открытом участке перед зданием вокзала.

Полковник Бринц, который командовал войсками, возглавлял парад, гарцуя на боевом коне. Он продвинулся вперед и отдал салют. Оркестр заиграл гимн республики, а пехотинцы подняли оружие и дали залп в воздух. Президент выразил ободрение этих приветствий с церемонной учтивостью. И когда винтовки были взяты «на плечо», проехал верхом сквозь ряды солдат.

— У вас чудесные парни, полковник Бринц, — сказал он, обращаясь к командиру. Президент говорил достаточно громко, чтобы его слышали в войсках. — Высоко оценивая ваше военное искусство и отвагу ваших воинов, республика поручает вам защиту ее безопасности с глубочайшим доверием… — Здесь он обратился к войскам: — Солдаты! Некоторые из вас запомнят день, когда я призвал вас совершить подвиг ради своей страны во имя ее славы. В ответ на мое обращение вы одержали историческую победу в Сорато. С тех пор вы почивали на лаврах в мире и безопасности. Эти лавры украсили ваши мечи. Сейчас, когда прошли годы, ваши награды хочет отнять подлый сброд, чьи спины вы видели так часто. Отбросьте ваши лавры, славные воины-гвардейцы, и со стальными штыками одерживайте новые победы. Я прошу вас снова совершать великие дела, и когда я смотрю на вас, у меня нет сомнения в том, что вы совершите подвиги. Прощайте, мое сердце принадлежит вам. Благодарю Бога за то, что мне довелось быть вашим лидером.

Он пожал руки Бринцу и старшим офицерам. Тогда послышались громкие возгласы среди воинов. Некоторые из них вышли из строя, чтобы прильнуть к нему, в то время как другие подняли свои шлемы над мечами, демонстрируя военный энтузиазм. Но когда крики затихли, послышался раскатистый издевательский вой, который был приглушен шумом. Он исходил из толпы наблюдателей парада. Какое отвратительное отношение!

Тем временем на другом конце города мобилизация резервного отряда обнаружила невероятный контраст между дисциплинированностью и лояльностью гвардейцев и недружелюбием линейных полков.

Зловещее молчание воцарилось по всем казармам. Солдаты уныло и печально бродили вокруг, даже почти не пытаясь упаковать свои вещевые мешки и подготовиться к предстоящему маршу. Некоторые слонялись группами по плацу и под колоннадой, тянувшейся вокруг казарм. Другие угрюмо сидели на своих койках. Ведь трудно разрушить привычку соблюдать дисциплину. Но здесь были люди, которые заставляли себя разрушить ее.

— Не оказывайте на них давления, — внушал Сорренто полковникам, — обращайтесь с ними очень мягко.

И полковники, в свою очередь, отвечали, что они готовы отдать свою жизнь ради поддержания лояльности своих солдат. Тем не менее было решено попробовать поднять боевой дух сначала у одного подразделения, и одиннадцатый батальон первым получил команду маршировать.

Горнисты бодро и весело заиграли, и офицеры, вытащив мечи и натянув перчатки, поспешили к своим ротам. Будут ли солдаты выполнять приказы? Это было рискованное дело. Последовало тревожное ожидание. И тогда солдаты построились по двое и трое и двинулись, шаркая ногами. Они образовали шеренги. Наконец роты были укомплектованы, можно сказать, достаточно укомплектованы, ведь многие оказались отсутствующими. Офицеры произвели смотр своих подразделений. Это было жалкое зрелище. Снаряжение не было начищено до блеска, военные формы были небрежно накинуты, и в какой-то мере солдаты казались неряшливыми. Но никто не обратил внимания на эти вещи. И, шагая рядом с рядовым составом, младшие офицеры дружелюбно разговаривали и шутили с многими солдатами. Однако они были встречены зловещим молчанием. Молчанием, не совместимым с дисциплиной или с уважением. Вскоре послышались звуки трубы, и роты двинулись в направлении общего плаца. Тогда весь батальон был сосредоточен на середине площади, расположенной вблизи казарм.

Полковник, безупречно одетый, восседал на коне. Его сопровождал личный адъютант. Он безмятежно глядел на суровых рядовых солдат, стоявших перед ним. И ничто в его лице не выдавало ужасную тревогу ожидания, терзавшую его душу и сковавшую каждый его нерв. Адъютант ехал легким галопом, собирая отчеты. «Все на месте, сэр», — докладывали командиры рот, но голоса нескольких из них предательски дрожали. Тогда он вернулся к полковнику, доложил о готовности и занял место возле него. Полковник посмотрел на свой полк, а солдаты поглядели на него.

— Батальон, смирно! — громко скомандовал он, и солдаты вытянулись во фрунт с грохотом и щелканьем. — В колонну по четыре!..

Слова команды были громкими и ясными. Около дюжины солдат немного подвинулись по зову инстинкта, оглянулись и шаркающей походкой снова направились на свои места. Остальные не продвинулись ни на один дюйм. Последовало долгое и напряженное молчание. Лицо полковника помрачнело.

— Солдаты, — воззвал он, — я отдал вам приказ. Помните о чести полка. Постройтесь по четыре. — Но и на этот раз ни один человек не пошевелился. — Как вы и были прежде построены! — отчаянно закричал он, хотя это была уже совершенно лишняя команда. — Батальон будет двигаться колоннами по четыре человека. Быстрым шагом марш!

Батальон остался неподвижным.

— Капитан Лекомт, — обратился полковник к одному из офицеров, — как зовут человека из вашей роты, стоящего в строю крайним справа?

— Сержант Бэлф, сэр, — ответил офицер.

— Сержант Бэлф, я приказываю вам маршировать. Быстрым шагом!

Сержант задрожал от волнения, но продолжал упорно стоять на месте. Полковник расстегнул кобуру и с крайней осторожностью вытащил револьвер. Он тщательно осмотрел его, словно хотел убедиться, что он был отлично вычищен. Тогда он взвел курок и поехал верхом навстречу мятежнику. Ярдов через десять он остановился и прицелился.

— Быстрым шагом — марш! — повторил он низким угрожающим тоном.

Было очевидно, что ситуация достигла кульминации. Но в тот момент Сорренто, который спрятавшись в проходе под аркой у ворот казармы, наблюдал за происходящим, въехал верхом на площадь и рысью направился к солдатам. Полковник опустил свой револьвер.

— Здравия желаю, — произнес министр обороны.

Офицер убрал оружие и отдал честь.

— Полк готов к выступлению? — и еще даже не получив ответа, он добавил: — Парад был великолепный, но, в конце концов, сегодня нет необходимости маршировать. Президент желает, чтобы солдаты хорошо отдохнули ночью перед началом парада и, — он повысил голос, — чтобы они выпили по бокалу вина за победу республики и разгром наших врагов. Вы можете распустить их, полковник.

— Разойдись! — скомандовал полковник, даже не рискуя осуществить роспуск солдат, как положено.

Парад был сорван. Получив приказ, рядовые растворились в толпе, и солдаты устремились к своим казармам. Остались лишь одни офицеры.

— Вы вовремя появились: еще мгновенье — и я бы выстрелил, — сказал полковник.

— Не имело никакого смысла расстреливать одного человека, — ответил Сорренто, — это только вызвало бы их негодование. И уж тем более из револьвера. Завтра утром я доставлю сюда парочку пулеметов, и тогда мы посмотрим, что произойдет.

Внезапно он обернулся, поскольку речь его была прервана громкими неразборчивыми возгласами. Солдаты почти достигли казарм. Один человек был поднят на плечи других и окружен остальными воинами полка, которые размахивали шлемами, угрожающе подняли винтовки и громко кричали.

— Это тот самый сержант, — пояснил полковник.

— Мне все понятно, — с горечью заметил Сорренто. — Думаю, что он пользуется популярностью. И много у вас таких офицеров, не находящихся в строю?

Полковник ничего не ответил.

— Джентльмены, — обратился к офицерам министр обороны. — Я рекомендую вам держаться поближе к своему штабу. Здесь вы можете стать соблазнительными мишенями. И я уверен, что в вашем полку особенно метко стреляют. Не так ли, полковник?

С этим язвительным замечанием он повернулся и поскакал прочь, в то время как офицеры 11-го пехотного батальона Лаурании вернулись в штаб, чтобы укрыться от позора и мужественно встретить опасность.

Глава XV. Удивительные события

У Савролы выдался трудный и беспокойный день. Он встретился со своими соратниками, отдал приказы, усмирил непокорных, поддержал слабых и вдохновил робких и жалких. В течение всего дня к нему поступали сообщения и доклады о поведении солдат. Отправка гвардейцев и отказ бригады поддержки маршировать были одинаково приятными событиями. Тайный заговор уже был известен такому большому числу людей, что он сомневался в возможности скрыть его от агентов правительства. Обдумывая каждое событие, он понимал, что настал критический момент. Весь замысловатый план, который он долго разрабатывал, был приведен в исполнение. Напряжение было невероятным, но наконец все подготовительные мероприятия были завершены, и все силы революционной партии были направлены на завершающий этап борьбы. Годой, Рено и другие собрались в здании мэрии, где утром было объявлено о назначении временного правительства. Море, которому непосредственно было поручено призвать народ взяться за оружие, проинструктировал своих помощников у себя дома и отдал распоряжение об отправке воззвания. Все было готово. Лидер, от которого зависело все, чей мозг рождал великие идеи и чья душа вдохновляла людей на подвиги во имя великих, пока еще тайных целей, снова сел, откинувшись в кресле. Ему хотелось хотя бы несколько минут отдохнуть и вновь обдумать свои планы, найти какие-то упущения, да и просто успокоить свои нервы.

За каминной решеткой догорал огонь, все еще достаточно яркий, а повсюду вокруг был разбросан пепел от сгоревшей бумаги. В течение часа он разжигал огонь. Один этап его жизни был закончен. За ним мог бы последовать другой этап, но ему хотелось уничтожить все, что было связано с первым. Письма от друзей, теперь уже умерших или покинувших его; поздравительные и хвалебные письма, которые вдохновляли его юношеские амбиции; письма от выдающихся людей и некоторые от красивых женщин — им всем была уготована общая судьба. Почему он должен сохранять эти записи для любопытных глаз безжалостных потомков? Если он погибнет, вероятно, мир забудет о нем. Если он останется жив, его жизнь будет представлять интерес для историка. Единственная записка, оставшаяся после полного уничтожения всех посланий, лежала на столе рядом с ним. Ее прислала Люсиль вместе с приглашением на правительственный бал. Это было единственное послание, которое он когда-либо получал от нее.

Когда он держал ее пальцами, его мысли унеслись от тягот реальной жизни к ее родственной душе и очаровательному лицу. Этот эпизод тоже закончился. Между ними стоял барьер. Каким бы ни был результат восстания, она была потеряна для него, если не… Его одолевали предчувствия чего-то ужасного, непоправимого, даже преступного. И тогда душа его содрогнулась, как вздрагивает рука человека, по неосторожности прикоснувшись к чему-то отвратительному. Это были страшные грехи, грехи против блага человечества, против сущности самой жизни, проклятие которой будет преследовать даже после смерти. Избавиться от этого проклятия можно было только в результате уничтожения жизни. Он люто ненавидел Молару. И ему уже не хотелось скрывать от самого себя причину этой ненависти. И при воспоминании об этой причине душа его стала спокойнее. Увидит ли он ее когда-нибудь? Даже звук ее имени был приятен для него. «Люсиль», — печально прошептал он про себя.

Вдруг в коридоре послышались стремительные шаги. Дверь открылась, и она появилась перед ним. Саврола застыл в безмолвном изумлении.

Люсиль выглядела очень взволнованной. Ее задача была очень сложной. На самом деле она не знала, что у нее было на уме, и не хотела знать об этом. Она старалась помочь своему мужу, как говорила она сама себе. Но слова, которые она произносила, не были искренними.

— Я пришла сказать вам, что не выдала вашу тайну.

— Я знаю об этом, я даже не беспокоился, — ответил Саврола.

— Откуда вы знаете?

— Потому что меня все еще не арестовали.

— Пока нет, но он что-то подозревает.

— Подозревает что?

— То, что вы устраиваете заговор против республики.

— Ну, это не так страшно! — воскликнул Саврола с глубоким облегчением. — У него нет доказательств.

— Завтра он может их получить.

— Завтра будет слишком поздно.

— Слишком поздно?

— Да, — сказал Саврола, — игра начинается сегодня вечером. — Он вытащил часы. Они показывали без четверти одиннадцать. — В 12 часов вы услышите звон набатных колоколов. Присядьте, и давайте поговорим.

Люсиль села чисто механически.

— Вы любите меня, — сказал он спокойным голосом, бесстрашно глядя на нее, словно их отношения были связаны только с психологической проблемой. — И я люблю вас.

Она ничего не ответила.

И тогда он продолжал:

— Но мы должны расстаться. В этом мире мы так разделены, и я не знаю, как уничтожить этот барьер. Но я буду думать о вас в течение всей моей жизни. Ни одна женщина не сможет когда-либо заполнить эту пустоту. У меня есть амбиции. Они всегда были, но я не должен узнать любовь, иначе я почувствую раздражение и отчаяние. Я отброшу ее от себя, и тогда мои чувства станут такими же безжизненными, как эти сгоревшие письма. А вы — вы забудете обо мне? Возможно, я буду убит лишь через несколько часов. Если это случится, не позволяйте себе оплакивать меня. Мне не нужно, чтобы помнили, каким я был. Если я сделал наш мир счастливее, веселее, комфортнее, пусть люди вспомнят о моих делах. Если я высказал какую-то ценную мысль, которая, несмотря на превратности нашего существования, может сделать жизнь ярче, а смерть менее печальной, тогда пусть они скажут: «Он сказал это или он сделал так». Забудьте о человеке. Возможно, следует помнить о его работе. Также помните, что во вселенной, полной загадок и тайн, вы встретили единственную родственную душу. И тогда забудьте обо всем. Вам поможет ваша религия. Ждите момента, когда все забудется. Живите и не думайте о прошлом. Вы можете это сделать?

— Никогда! — страстно воскликнула она. — Я никогда не забуду вас!

— Мы всего лишь жалкие философы, — сказал он. — Мука и любовь побеждают нас и все наши теории. Мы не можем управлять собой и нашими чувствами.

— А почему мы должны пытаться это делать? — прошептала она, глядя на него безумными глазами.

Он увидел этот взгляд и задрожал. Затем в каком-то неистовом порыве он воскликнул:

— Боже мой, как я люблю вас!

И, прежде чем она могла опомниться и принять какое-то решение, их губы уже слились в страстном поцелуе.

Вдруг кто-то повернул ручку двери. Они отпрянули друг от друга. Распахнулась дверь, и в комнате появился президент. Он был в будничной одежде и держал правую руку за спиной, словно что-то прятал. Следом за ним из темного коридора появился Мигуэль.

На мгновение в комнате повисло зловещее молчание. А затем Молара заорал разгневанным голосом:

— Итак, сэр, вы поступаете со мной таким подлым способом. Вы трус и негодяй!

Он поднял руку, в которой был спрятан револьвер, и направил его на своего врага.

Люсиль, чувствуя, словно весь мир разбился вдребезги, откинулась на диван, охваченная ужасом. Саврола встал и посмотрел президенту в лицо. И тогда она поняла, каким смелым человеком он был. Ведь когда он поднялся, ему удалось встать между оружием и ею.

— Опустите револьвер, — сказал он твердым голосом, — и вы получите объяснение.

— Я опущу его, — ответил Молара, — когда убью вас.

Саврола на глаз прикинул расстояние между ними.

Мог ли он увернуться от выстрела? Успел бы добраться до своего оружия? — он посмотрел на стол, где лежал его собственный револьвер. И поняв, что ни то ни другое пока неосуществимо, он заслонил собою Люсиль и решил ожидать развития событий.

— Встань на колени и умоляй о пощаде, ты, негодяй. На колени или продырявлю тебе физиономию!

— Я всегда старался презирать смерть, и мне всегда удавалось презирать вас. Я не склонюсь ни перед кем.

— Это мы сейчас посмотрим, — сказал Молара, скрежеща зубами. — Я буду считать до пяти: один…

Последовала пауза. Саврола посмотрел на ствол револьвера: черное пятно, окруженное кольцом из ярко начищенной стали. А вокруг зияла чудовищная пустота.

— Два… — продолжал считать президент.

Итак, он должен был умереть, мгновенно исчезнуть с лица земли, когда воспламенится это черное пятно. Он ожидал выстрела прямо в лицо. А дальше не оставалось ничего — полное уничтожение, бесконечная черная ночь.

— Три…

Он мог только с трудом разглядеть нарезы в стволе револьвера. Это было потрясающее изобретение — заставить пулю вращаться во время ее движения. Саврола представил себе, как она с чудовищной силой пробивает его мозг. Он пытался размышлять, ухватиться за свою философию и веру, прежде чем броситься в бездну. Но его физические ощущения были слишком нереальными. Его вдруг охватила дрожь до самых кончиков пальцев, в то время как кровь неистово пульсировала по венам, а ладони были горячими, как кипяток.

— Четыре…

Тут Люсиль вскочила и, плача, распростерлась перед президентом.

— Остановись! — с рыданием воскликнула она. — Сделай милость!

Молара встретился с ней взглядом и прочитал в ее глазах нечто большее, чем ужас, и тогда наконец что-то понял. Он вздрогнул, словно прикоснувшись к раскаленному железу. «Боже мой! Это — правда!» — пронеслось в голове у президента.

— Шлюха! — заорал он, резко оттолкнув ее от себя и ударив наотмашь ладонью свободной руки.

Люсиль отлетела в сторону и съежилась в дальнем углу комнаты. Теперь Молара увидел картину во всей красе: подорвавшись на собственной мине, он потерял все. Дикая ярость охватила его. Он задрожал, и у него заклокотало в горле. Жена предала его. Власть ускользала из его рук. Его соперник, его враг, человек, которого он ненавидел всей душой, повсюду одерживал победу. Он попал в ловушку только, чтобы украсть лакомый кусок. Но он не должен сдаваться. Существовал предел благоразумия и любви к жизни. Его планы, его надежды, рев негодующей толпы, все стерлось из его памяти. Смерть должна свести счеты между ними. Смерть, которая все расставит по своим местам — немедленно, сейчас. Но он был воином и практичным человеком, который обдумывал все тонкости жизни. Он опустил револьвер, затем вновь осторожно поднял его. Это действие придало ему уверенности. И тогда он тщательно прицелился.

Саврола, понимая, что настал роковой момент, опустил голову и бросился вперед. Президент выстрелил. Но сообразительный Мигуэль быстро оценил изменившуюся ситуацию и подумал, что прежний их план может иметь страшные последствия. Он увидел, что это дело зашло слишком далеко, представил на миг разъяренную толпу и… В последний момент он успел слегка ударить президента по руке, в которой был зажат револьвер, и пуля взметнулась немного вверх.

Одновременно с грохотом выстрела Саврола бросился на своего противника и повалил его на пол. Молара упал навзничь и при сотрясении выронил револьвер. Саврола схватил его, вывернулся и отскочил назад, прочь от распростертой на полу фигуры. В какой-то момент он стоял на месте и наблюдал за происходившим, в то время как жажда убийства охватила его душу и вызвала дрожь указательного пальца его правой руки. Опасение потерять контроль над своими чувствами заставило его наконец опустить револьвер. Тогда очень медленно президент поднялся. Падение ошеломило его. Опираясь на книжный шкаф, он постепенно приходил в себя.

Внизу послышался стук в парадную дверь. Молара тем временем обратил внимание на Люсиль, которая, все еще съежившись, сидела в углу комнаты, и принялся оскорблять ее. Грубые, уродливые черты его характера вдруг прорвались сквозь показной лоск и изысканность, выработанные в результате общения с высокопоставленными людьми и осуществления важных дел. Его слова были настолько неприличны, что их нельзя было ни слушать, ни запоминать. Но они задели ее за живое, и она дерзко ответила:

— Ты ведь знал, что я здесь. Ты поставил эту ловушку, поэтому ты сам во всем виноват!

Молара обрушил на нее еще более отвратительные оскорбления.

— Я невиновна! — закричала она. — И хотя я люблю его, я невиновна! Это ты велел мне пойти сюда!

Саврола начал смутно догадываться обо всем.

— Я не знаю, что вы там замыслили против меня, — сказал он, — но мое отношение к вам таково, что меня совершенно не смутит, если пол моей комнаты будет залит вашей кровью. Поэтому немедленно убирайтесь отсюда, я более не намерен терпеть вашу низость. Вон!

Как ни странно, однако после этих слов президент тоже успокоился.

— Мне следовало бы самому расстрелять вас, — сказал он. — Но думаю, расстрельная команда — пять солдат и капрал — справятся с этим лучше меня.

— В любом случае вы заплатите за убийство!

— С превеликим удовольствием!.. И зачем только вы помешали мне, Мигуэль? — обратился он в своему спутнику.

— Успокойтесь, все будет так, как говорит ваше превосходительство, — ответил секретарь. — Но делать это здесь и сейчас было бы тактической ошибкой.

Официальная манера, стиль обращения, спокойствие этого человека привели президента в чувство. Он направился к двери, но остановился у буфета, налив себе бокал бренди с показной уверенностью.

— Все конфисковать, — распорядился Молара и поднес бокал к свету. — По приказу правительства. — И проглотил содержимое бокала.

— Я прослежу за тем, чтобы завтра вас расстреляли, — добавил он, несмотря на то, что его противник все еще держал в руке револьвер.

— Я буду в мэрии, — насмешливо ответил Саврола, — вы можете прийти и попробовать схватить меня, если только у вас хватит смелости.

— Подумаешь, восстание! — воскликнул президент. — Ха! Я разгромлю его и вас тоже еще до заката солнца.

— Но возможен и другой конец всей этой истории.

— Так или иначе, — заявил президент, — вы украли мою честь, а еще вы планируете отобрать у меня власть. Для нас двоих нет места в этом мире. Убирайтесь к черту вместе со своей любовницей!

На лестнице послышались чьи-то торопливые шаги. Лейтенант Тиро распахнул дверь, но внезапно остановился, ошеломленный тем, кого он увидел в комнате.

— Я услышал выстрел, — сказал он, пытаясь скрыть смущение.

— Да, вы не ослышались, — ответил президент. — Здесь произошел несчастный случай, но, ко всеобщему удовольствию, никто не пострадал. Будьте любезны проводить меня до дворца. Мигуэль, пошли!

— Вам следует быть осторожней, сэр, — сказал младший офицер. — Сегодня вечером по улицам ходит много каких-то странных людей. И они сооружают баррикаду в конце улицы.

— Баррикаду? В самом деле? — спросил президент. — Пора принять меры, чтобы остановить их. Спокойной ночи, сэр, — добавил он, обращаясь к Савроле. — Мы встретимся завтра и закончим нашу дискуссию.

Но Саврола, держа револьвер в руке, сурово посмотрел на него и отпустил, ничего не ответив. Последовало зловещее молчание. Молчание, которое прерывалось лишь рыданиями Люсиль. Наконец, когда замерли шаги незваных гостей и закрылась наружная дверь, она заговорила:

— Я не могу оставаться здесь.

— Но вы не можете вернуться во дворец.

— Тогда что я должна делать?

Саврола на минуту задумался.

— Вам лучше остаться тут хоть какое-то время. Мой дом в вашем распоряжении, и вы будете находиться здесь одна. Я должен немедленно идти в мэрию, я уже опаздываю. К двенадцати часам все должно уже закончиться — критический момент приближается. Кроме того, Молара обязательно пришлет полицейских, а я должен выполнить некоторые безотлагательные обязанности. Возможно, я вернусь утром.

Трагедия потрясла их обоих. Горькое сожаление терзало душу Савролы. Ее жизнь была загублена — и он был причиной? Он не мог сказать, в какой мере он был виновен или невиновен. Но было очень грустно оттого, что ничего нельзя было изменить. И не имело значения, кто был виноват.

— До свидания, — сказал он, вставая. — Я должен идти, но мое сердце остается здесь. От меня теперь слишком много зависит — жизнь моих друзей, свобода страны.

И он ушел, чтобы совершить великое дело перед лицом всего мира, чтобы бороться за осуществление амбиций, которые играют главную роль в жизни мужчины, в то время как ей, женщине, жалкой и одинокой, оставалось только ждать.

И тогда внезапно начали звонить колокола, быстрые, судорожные удары стали слышны по всему городу. Раздались приглушенные звуки трубы и грохот отдаленной пушечной канонады. Волнение усиливалось. Бой барабана, который был сигналом сбора, послышался в конце улицы. Неясные крики и стоны раздавались повсюду. Наконец один мощный звук возвестил о неумолимом конце всех сомнений — та-та-та. Он напоминал хлопанье крышек множества деревянных ящиков — звук приближающихся выстрелов.

Революция началась.

Глава XVI. Ход восстания

Тем временем президент и два его помощника следовали через город. На улицах было много людей. Тут и там какие-то неясные фигуры собирались в группы. Предчувствия каких-то страшных событий становились все сильнее. Сам воздух казался тревожным и напряженным. Баррикада, которая сооружалась у дома Савролы, напомнила Моларе о том, что восстание было неизбежным. На расстоянии полумили от дворца другая баррикада преграждала путь. Три телеги остановились и пересекли улицу, и около 50 мужчин молча работали, стараясь укрепить ограждение. Некоторые тащили плоские булыжники. Другие несли из близлежащих домов матрасы и ящики, наполненные землей. Но они почти не обращали внимание на президента и его сопровождающих. Он поднял воротник и, опустив фетровую шляпу на лицо, вскарабкался через заграждение. То, что он видел, вселяло тревогу в его душу. Младший офицер в домашней одежде привлекал некоторые любопытные взгляды, но никто не пытался его остановить. Эти люди ждали сигнала.

В течение всего этого времени Молара не сказал ни слова. С приближением опасности он старался изо всех сил сохранить спокойствие. Ведь он должен был ясно мыслить, чтобы встретить ее. Но, несмотря на его силу воли, ненависть к Савроле полностью овладела его чувствами, исключив все остальное. Когда он добрался до дворца, восстание уже охватило весь город. Посыльные сменяли один другого и сообщали зловещие новости. Некоторые полки отказывались стрелять в народ. Другие братались с ними. Повсюду возводились баррикады, и подходы к дворцу были заблокированы со всех сторон. Лидеры революции собрались в здании мэрии. На улицах были развешаны объявления о назначении временного правительства. Офицеры из различных уголков города поспешили к дворцу. Некоторые были ранены, другие находились в смятении. Среди них был Сорренто, который сообщил ужасные новости о том, что батарея артиллерии передала оружие повстанцам. К половине четвертого стало ясно из докладов, полученных в телеграмме и через посыльного, что основная часть города перешла в руки революционеров после очень незначительной борьбы.

Президент принял это известие с невозмутимостью, что свидетельствовало о силе и твердости его характера. В действительности на него воздействовало мощное возбуждающее средство. За пределами баррикад, вокруг которых сосредоточились повстанцы, были мэрия и Саврола. Лицо и фигура врага стояли перед глазами президента. Все остальное, казалось, не имело значения. Однако в попытке преодолеть ошеломляющую чрезвычайную ситуацию он нашел выход охватившей его ярости, спасение от обрушившегося на него горя. Да, он стремился подавить восстание, но больше всего на свете он жаждал убить Савролу.

— Мы должны ждать до рассвета, — сказал он.

— И что же тогда, сэр? — спросил министр обороны.

— Тогда мы направимся к зданию мэрии и арестуем зачинщиков этих беспорядков.

Остаток ночи был потрачен на организацию войск, которые должны были выступить на заре. В распоряжении президента имелись несколько сотен преданных солдат (эти люди служили под руководством Молары в прошлой войне), семьдесят офицеров регулярной армии, чья верность была безоговорочной, оставшийся батальон гвардейцев, а также отряд вооруженной полиции. Эти преданные люди, в целом их было около четырнадцати сотен человек, собрались на открытом участке у ворот дворца. Они охраняли подходы к нему и ждали рассвета.

На них никто не нападал. «Прежде всего обеспечьте безопасность города», — такой приказ отдал Саврола, и повстанцы были заняты сооружением баррикад, которые симметрично возвышались со всех сторон. Сообщения различного содержания продолжали поступать к президенту. Лоуве, приславший поспешно составленную записку, выразил негодование по поводу восстания и уверял, как он сожалел о том, что не мог быть рядом с президентом во дворце. Как он сказал, ему нужно было срочно покинуть город, поскольку его родственник был опасно болен. Он умолял Молару поверить в провидение. Со своей стороны он был уверен, что революционеры потерпят поражение.

Сидя в своем кабинете, президент прочитал эту записку и злобно, холодно засмеялся. Он никогда не проявлял ни малейшей веры в мужество Лоуве и всегда понимал, что он будет бесполезен в момент кризиса. К тому же он был трусом. Молара ни в чем не обвинял его. У этого человека были свои достоинства. И он отлично справлялся с деятельностью в качестве государственного чиновника в Министерстве внутренних дел. Но война не была его компетенцией.

Он передал письмо Мигуэлю. Секретарь прочитал его и задумался. Он также не был воином. Было очевидно, что игра была проиграна, и ему было незачем бросать свою жизнь на ветер просто так, в порыве каких-то неясных чувств, говорил он сам себе. Он вспомнил о той роли, которую он сыграл в драме, разыгравшейся ночью. Несомненно, это давало ему некоторые права, по крайней мере право на выход из игры. Он взял чистый листок бумаги и начал писать. Молара ходил по кабинету.

— Что вы пишете? — спросил он.

— Приказ командующему береговой охраны, — немедленно отозвался Мигуэль. — Необходимо ознакомить его со сложившейся ситуацией и потребовать от вашего имени, чтобы он удерживал свои позиции любой ценой.

— Не вижу в этом необходимости, — сказал Молара. — Возможно, его воины — предатели, а возможно — и нет.

— Я пошлю ему распоряжение: организовать на заре демонстрацию атаки в направлении дворца, если только он может доверять своим воинам. Это будет отвлечением от основного удара.

— Очень хорошо, — устало согласился Молара, — но я сомневаюсь, что он решится организовать такие учения. В его распоряжении слишком мало людей, которых можно задействовать в подобной операции. Ведь необходимо еще и адекватно защищать береговые укрепления.

Вошел какой-то человек и вручил президенту телеграмму. Это был клерк из конторы, приверженец существующего режима, неизвестный защитник чести страны, который лично доставил ее. Он пробрался сквозь ряды баррикад, проявив исключительное благородство и отвагу. В то время как президент разорвал конверт, Мигуэль встал и вышел из кабинета. В ярко освещенном проходе он встретил слугу, охваченного ужасом. Но его можно было использовать. Секретарь немедленно приказал этому человеку тихим. но твердым голосом:

— Двадцать фунтов, мэрия, любой ценой.

В этих словах заключалась суть его инструкций. Затем он снова вошел в кабинет.

— Взгляните сюда, — сказал Молара, — еще не все потеряно. Пришла телеграмма от Бринца, который находится вблизи Лоренцо. Слушайте… «Шествуем развернутым строем. Стрелитц и его отряд из двух тысяч повстанцев сегодня в полдень продвинулись к Черной Горже. Я отразил атаку. Неприятель понес тяжелые потери. Стрелитц взят в плен. Преследую остальных. Ожидаю инструкций в Турге».

— Это должно быть немедленно опубликовано, — сказал президент. — Распорядитесь, чтобы была отпечатана тысяча экземпляров, и следует распространить их среди наших приверженцев, и желательно — во всех уголках города.

Новость о победе была встречена радостными возгласами войск, собравшихся на площади перед дворцом, и люди с нетерпением ждали утра. Наконец в небе забрезжил утренний свет, и стали казаться бледнее огни далеких пожаров. Президент в сопровождении Сорренто, нескольких офицеров высокого ранга и его адъютанта Тиро спустились по лестнице, перешли через двор и, пройдя через огромные дворцовые ворота, вышли на площадь, где собрались последние резервы его сил. Он проходил и пожимал руки своим верным друзьям и соратникам, стоявшим справа и слева. Вскоре его внимание привлекло воззвание повстанцев, которое чья-то дерзкая рука повесила на стене под покровом темноты. Было нетрудно узнать стиль Савролы. Короткие четкие предложения, призывающие народ взяться за оружие, звенели, словно звуки трубы. К объявлению была прикреплена небольшая красная полоска с надписью, напоминавшая наклейку на театральной афише, где указывалось время спектакля. Вероятно, кто-то приклеил ее в более поздний час. По-видимому, это было факсимиле телеграммы, в которой сообщалось:

«Этим утром захвачена Черная Горжа. Войска диктатора полностью разгромлены. Продвигаемся маршем к Лоренцо. Стрелитц».

Молара задрожал от гнева. Саврола не пренебрегал деталями и использовал каждый шанс. «Подлый лжец!» — подумал президент. Но он понимал невероятную силу человека, которого он стремился сокрушить. И в какой-то момент его охватило глубокое отчаяние, и казалось, словно кровь застыла в его жилах. С огромным усилием он преодолел это настроение.

Офицеры уже ознакомились с подробностями плана, главным достоинством которого была смелость. Повстанцам удалось осуществить свои замыслы, но в ответ правительство совершит переворот. В любом случае удар был нацелен в самое сердце восстания, и если он попадет в цель, результаты будут решающими.

— Руководитель этого восстания напоминает спрута, — сказал президент, обращаясь к тем, кто окружал его, и указывая на революционное воззвание. — У него длинные руки. И для того чтобы укоротить их, существует единственный способ: необходимо отрубить ему голову!

И хотя все чувствовали, что эта затея была безрезультатной, они были отважными людьми и знали, чего хотели.

Расстояние от дворца до здания мэрии составляло около полутора миль. Надо было двигаться по широкой, но извилистой улице. По ней и по прилегающим к ней узким переулкам молча шествовали три дивизиона войск. Президент маршировал пешком, возглавляя центральную колонну. Сорренто командовал левым флангом, находившимся под угрозой. Медленно, с частыми остановками, чтобы поддерживать связь друг с другом, войска двигались по безмолвным улицам. Не было видно ни души. Все ставни домов были закрыты, все двери заперты. И хотя на востоке небо постепенно светлело, город все еще был окутан мглой.

Колонны солдат, марширующих впереди, упорно продвигались вверх по улице, пробегая от дерева к дереву и останавливаясь у каждого из них, чтобы что-то увидеть во мгле. Внезапно, когда воины дошли до поворота, впереди прогремел выстрел.

— Вперед! — закричал президент.

Горнисты протрубили атаку, послышался бой барабанов. В тусклом свете стали видны очертания баррикады, сооруженной на расстоянии двухсот ярдов от дворца. На пути возникло темное заграждение. Солдаты с яростным криком бросились в атаку. Удивленные защитники баррикады неловко открыли огонь. И тогда, увидев, что атака была настоящей, они начали отступление, неуверенные в своих силах. У них еще оставалось время. Баррикада была захвачена моментально, и нападающие продолжали битву, вдохновленные успехом. Справа и слева от баррикады находилась пересекающая дорога. Повсюду раздавались выстрелы, и грохот винтовок эхом отдавался от стен домов. Фланкирующие колонны были удержаны у баррикад, но после захвата центральной позиции и нападающие, и защитники, опасавшиеся быть отрезанными, в панике обратились в бегство.

Уже наступил рассвет, и сцены, происходившие на улицах, казались очень странными. Стрелки прицеливались, прячась между деревьями, и крошечные голубовато-белые клубы дыма придавали особый мрачный оттенок всей картине. Отступавшие повстанцы оставляли своих раненых на земле, и солдаты вонзали в них штыки. Люди стреляли из окон домов и из любых укрытий, которые можно было найти. Их мишенями могли стать фонарные столбы, стоячие почтовые ящики, раненые люди, перевернутые экипажи. Стрельба из винтовок происходила на нескольких установках прицела, и улицы были безлюдными.

Желая получить укрытие, где-то спрятаться, воины обеих сторон врывались в дома и вытаскивали стулья, столы и кипы постельного белья. И хотя почти невозможно было защититься от пуль, люди чувствовали себя менее беззащитными, спрятавшись за ними.

В течение всего этого времени войска продолжали упорно продвигаться, хотя они постоянно несли потери. Но постепенно огонь повстанцев становился сильнее. Каждую минуту все больше и больше людей спешили на улицу, где происходили все эти события. Давление на фланги стало невероятным. Окружение врагов вырвалось на переулки. Чтобы удержать их жалкими силами, находившимися в распоряжении президента, можно было еще больше ослабить его войска. Наконец, повстанцы прекратили отступление. Они подошли к своим орудиям, четыре из которых были расположены в ряд на пересечении улицы.

Теперь здание мэрии находилось на расстоянии четверти мили, и Молара призвал своих солдат предпринять последнее усилие. Лихая попытка протащить орудия вместе со штыками была сорвана. Потери составили 30 человек убитыми и ранеными. Правительственные войска укрылись в переулке, расположенном в правом углу от главной улицы. В свою очередь, эта улица была обстреляна продольным огнем врагов, которые пронеслись вокруг колонн и начали вклиниваться в нее по ходу отступления.

В это время началась общая контратака, и стреляли по широкому полукругу. В надежде вытащить временно спрятавшихся артиллеристов из их укрытий войска врывались в жилые дома, расположенные на каждой стороне улицы. И, забираясь на крыши, они начинали стрелять в противников. Но восставшие, повторяя этот маневр, отбивали их, и разгоралась отчаянная, но бесцельная борьба между ветряными мельницами.

Президент проявил себя как мужественный человек. Двигаясь от одной шеренги воинов к другой, он вдохновлял соратников своим примером. Тиро, который держался близко от него и обладал достаточно богатым опытом участия в войне, понимал, что это испытание было роковым и у них почти не было шансов на победу. Каждый момент был драгоценным. Время ускользало, и его ослабевшие войска были почти полностью окружены. Он взял винтовку и помог взломать дверь какого-то дома, когда, к своему изумлению, он увидел Мигуэля. Секретарь был вооружен. До сих пор он благополучно укрывался в тылу и избегал опасности, возникшей в воздухе, спрятавшись за деревьями, которые росли на улице. Но теперь он смело двинулся к дверям и начал помогать выламывать их. Как только это было сделано, он прорвался внутрь и побежал вверх по лестнице с криком: «Сегодня мы все — солдаты!». Несколько пехотинцев последовали за ним, чтобы выстрелить из самых низких окон. Но Тиро не мог покинуть президента. Однако его удивляла и радовала отвага Мигуэля.

Вскоре всем стало ясно, что эта попытка провалилась. Противник слишком превосходил их численностью. Треть личного состава была убита или ранена, в то время как был отдан приказ отрезать их путь назад к дворцу. Со всех сторон их отчаянно теснили враги, торжествующие победу. Отдельные группы солдат, отрезанные от отступавших колонн, изо всех сил защищались в домах и на крышах. В конце концов почти все они были убиты, и каждый из них пролил свою кровь. И умолять о пощаде было пустой тратой времени. Другие поджигали дома и пытались убежать под дымовой завесой. Но это удавалось лишь немногим. Другие снова, и среди них Мигуэль, прятались в клозетах и погребах. Они вышли оттуда, когда мужчины снова приняли человеческий облик и когда команда «сдавайтесь» стала уже привычной. Правая колонна, состоявшая из четырех рот батальона гвардейцев, была полностью окружена, и солдаты сложили оружие, когда генерал повстанцев обещал сохранить им жизнь. Это обещание было выполнено, и случилось так, что офицеры высоких чинов среди революционеров делали невероятные усилия, чтобы сдержать ярость своих сторонников.

Главный оплот правительственных войск, составлявший одну колонну, боролся за сохранение дворца, и на каждом шагу погибали люди. Но, несмотря на потери, воюющих невозможно было остановить. Один отряд повстанцев стремился приостановить отступление, но он был отброшен в жестокой схватке, и была сделана попытка переформирования. Но выстрелы из винтовок были чудовищными и непрерывными, и, в конце концов, отступление было организовано по определенному маршруту. Тогда началась кровавая бойня, в результате которой остались в живых или избежали плена лишь около 80 человек. Президент и Сорренто овладели дворцом и остались живы. Огромные ворота были закрыты, и ослабевший гарнизон был готов защищаться до последнего.

Глава XVII. Оборона дворца

— Это почти лучшее из того, что я до сих пор видел, — сказал лейтенант Тиро капитану артиллерийской батареи, когда они уже прошли через ворота.

— Мне все это показалось отвратительным, — ответил ему другой офицер. — И когда они взялись за оружие, уже все было ясно.

— Нас разгромили не потому, что использовали оружие, — вмешался младший офицер из полка улан, который не преувеличивал ценность артиллерии. — Нам нужны были кавалеристы.

— Нам требовалось больше обученных солдат, — ответил офицер артиллерии. В тот момент у него не было желания спорить по поводу относительной ценности различных видов оружия. — Боевые действия этого тылового охранения ни к черту не годятся.

— В последний момент выступили не только тыловики. Это было кошмарное зрелище, — сказал Тиро.

— Вы полагаете, что они добивали раненых штыками?

— Я думаю, что каждого из них. Они были жестокими, как волки.

— А что же тогда будет дальше? Они собираются ворваться сюда и уничтожить нас!

— Ну, это мы еще посмотрим, — попытался сохранить хорошую мину Тиро. Его бравая отвага могла выдержать длительное испытание. — Скоро возвратится флот, а до тех пор мы сможем удержать дворец.

Нельзя сказать, что здание дворца не было приспособлено для обороны. Оно было полностью сооружено из камня. Окна находились на некотором расстоянии от земли. Те, что располагались ниже, были зарешечены, за исключением окон, которые выходили в сад, где терраса и ее ступеньки давали доступ к длинным французским окнам. Но было очевидно, что требовалось лишь несколько винтовок, чтобы заблокировать открытые и узкие подходы к этой части здания. Создавалось впечатление, словно архитектор предвидел, что произойдет такое событие, и построил крепость, которая лишь внешне выглядела как дворец. Сторона, обращенная к площади, казалось, наиболее подходила для штурма. Однако огромные ворота были защищены двумя небольшими башнями, где находились караульные помещения. Стена внутреннего двора была высокой и плотной. Однако казалось, что именно на этом участке врагу удалось бы наиболее эффективно использовать свое численное превосходство. Там было сосредоточено большинство воинов из небольшого гарнизона.

Повстанцами руководили мудро и тщательно. Они не сразу начали штурмовать дворец. Уверенные в своем преимуществе, они могли себе позволить ждать. Тем временем сторонники правительства, оставшиеся в живых, встали на защиту своего последнего оплота. Они поднимали грубо обтесанные булыжники, которыми был вымощен внутренний двор, и с их помощью окна были превращены в бойницы, и через них солдаты гарнизона могли стрелять, оставаясь не слишком заметными. Ворота были закрыты и зарешечены. Защитники дворца готовились подпирать их деревянными брусьями. Распределялись боеприпасы. Между офицерами были разделены долг и ответственность при осуществлении каждого этапа обороны. Защитники дворца понимали, что они вступили в борьбу, которая должна быть доведена до конца.

Но настроение Молары изменилось. Ярость, которую он испытывал ночью, утром сменилась звериной жестокостью. Он сделал отчаянную попытку захватить здание мэрии и лихо и смело ринулся в яростную схватку, которая произошла вслед за этим. Но теперь, когда он остался целым и невредимым, вновь овладел дворцом и понял, что его последний шанс убить Савролу был упущен, смерть казалась очень позорной. Угас боевой задор, который поддерживал его. Он пережил слишком много. Он ломал голову, пытаясь найти способ побега, но все было напрасно. Это был тяжелый мучительный момент. Через несколько часов можно было получить помощь — наверняка должен был прибыть флот. Но было уже слишком поздно. Огромные орудия могли бы отомстить за его смерть, но они не могли бы спасти его жизнь. Он задрожал от глубокого негодования, и тогда его охватило предчувствие надвигающегося мрака. От ужаса у него защемило сердце, его нервы трепетали. Ненависть огромного числа людей сосредоточилась на нем. Его ненавидели больше, чем всех остальных. И это было ужасно. В глубоком унынии он удалился в свою комнату и не принимал участие в обороне.

Примерно в 11 часов меткие вражеские стрелки начали пробиваться в дома, окружавшие фасад дворца. Вскоре из верхнего окна раздался выстрел, за ним последовали другие, и тогда ружейные залпы стали слышаться регулярно. Защитники дворца, спрятавшиеся за его стенами, решительно ответили тем же. Лейтенант Тиро и сержант гвардии, старый друг Молары еще со времен войны, заняли окно караульного помещения, расположенного слева от огромных ворот. Они оба были отличными стрелками. Младший офицер наполнил свои карманы патронами. Сержант аккуратно разложил их на подоконнике по пять штук в каждом ряду. С этой позиции они могли стрелять прямо на улицу, которая выходила на площадь и к воротам. Дюжина офицеров, находившихся за пределами караульного помещения, продолжала защищать подступы к дворцу. Они пытались вклинить огромную толстую доску между землей и поперечиной второго этажа. Если бы повстанцы попытались ворваться через ворота, это сооружение было достаточно крепким, чтобы не допустить их.

Выстрелы, раздававшиеся из окружающих домов, были не столько опасными, сколько раздражающими. Но несколько пуль пробили камни импровизированных бойниц. Гарнизонные стрелки пристреливались тщательно и медленно, стараясь не истратить боеприпасы или не подвергнуть себя опасности напрасно. Внезапно на расстоянии около трехсот ярдов от дворца, группа мужчин бросилась на улицу, которая вела к воротам, и начала что-то выталкивать вперед.

— Взгляните, друзья, — закричал Тиро, общаясь к своей группе, — они выкатывают пушку на прямую наводку! — И, метко прицелившись, он выстрелил в приближающихся врагов.

Сержант и все остальные защитники этой части дворца тоже открыли огонь с удивительной точностью. Наступающая толпа начала двигаться медленнее. Люди стали падать. Некоторые лежали на земле с распростертыми руками, другие уносили их. Атака почти прекратилась, тогда двое или трое мужчин обратились в бегство. Все остальные тоже бросились бежать в поисках укрытия в переулке, расположенном рядом. Пушка (захваченная со снарядом весом 12 фунтов) стояла заброшенная посередине дороги. Вокруг нее валялось около дюжины бесформенных темных предметов.

Солдаты из гарнизона закричали от воодушевления. В ответ на это усилилась стрельба из домов, расположенных вокруг.

Прошла четверть часа, и тогда повстанцы ворвались с боковых улиц прямо к главному входу и начали проталкивать четыре телеги, нагруженные мешками с мукой. И снова защитники дворца яростно стреляли. Их пули, попадавшие в мешки, создавали причудливые облака беловато-кремового цвета. Но противники, спрятавшиеся за передвижными укрытиями, упорно продолжали наступление. Тогда они приблизились к пушке и начали освобождать телеги, выгружая мешки и ставя их сзади. Наконец был сооружен обычный бруствер, за которым они укрылись и присели на колени. Некоторые начали стрелять; другие стали наводить пушку, в которую прицеливались воины из гарнизона. Потеряв двух человек, им удалось зарядить и навести ее на ворота. Третий человек занялся налаживанием вытяжной трубы, через которую производились выстрелы.

Тиро решительно прицелился, и фигура, видневшаяся вдали, рухнула на землю после его выстрела.

— Прямое попадание, — одобрительно сказал сержант и, в свою очередь, наклонился вперед, с целью выстрелить в другого противника, который с отчаянной смелостью двинулся, чтобы задействовать пушку. Сержант долго прицеливался, желая выстрелить наверняка. Глубоко вздохнув, он начал мягко нажимать на курок, как рекомендуется в учебниках по стрельбе. Внезапно послышался какой-то странный звук, напоминающий глухой шлепок. Тиро, быстро отпрянувший влево, едва увернулся от брызг внезапно хлынувшей на него крови. Сержант был убит наповал пулей, которая настигла его, когда он выглядывал через бойницу. Противник, находившийся вдали, все-таки добрался до орудия и, ухватившись за вытяжной шнур, отступил назад и вбок, чтобы выстрелить.

— Прочь от ворот! — закричал Тиро, обращаясь к своим солдатам. — Я не смогу им помешать! — С этими словами он поднял винтовку и для убедительности выстрелил в воздух.

В тот же самый момент огромное облако дыма вырвалось от пушки, и другая фигура рванулась к воротам дворца. Деревянные подпорки были полностью разбиты, а разрывы снаряда продолжали метаться, обрушивая смерть и ранения на людей из рабочей группы, которые убегали, пытаясь укрыться.

Долгие громкие душераздирающие крики раздавались со всех сторон, они доносились из домов и с улиц, окружавших дворец. Их подхватывали тысячи людей, которые ждали позади и услышали взрыв из пушки. Вначале стрельба повстанцев нарастала, но очень скоро горнист начал настойчиво трубить. И примерно через двадцать минут стрельба полностью прекратилась. Тогда из-за баррикады вышел человек с белым флагом в сопровождении двух других. Во дворце согласились на перемирие и начали размахивать носовым платком вместо флага. Представители противника подошли прямо к разбитым воротам, и их лидер вошел во внутренний двор. Многие защитники дворца прекратили свои дела, чтобы посмотреть на него и услышать, какие условия перемирия будут предложены. Это был Море.

— Я предлагаю вас сдаться, — заявил он. — Ваша жизни будут сохранены до тех пор, пока вы не предстанете перед справедливым судом.

— Обращайтесь ко мне, сэр, — сказал Сорренто, выступив вперед. — Здесь я являюсь командующим.

— Я призываю вас сдаться именем республики! — игнорируя его заявление, громко повторил Море.

— Я запрещаю вам обращаться к этим солдатам, — заявил Сорренто. — Если вы поступите так снова, даже ваш флаг не защитит вас.

Море повернулся к нему.

— Сопротивление бесполезно, — сказал он. — Зачем вы продолжаете и дальше жертвовать этими людьми? Сдавайтесь, тогда и ваша, и их жизни будут сохранены.

Сорренто задумался. Возможно, повстанцы знали, что прибывает флот. Иначе, подумал он, они бы не предложили перемирие. Было необходимо протянуть время.

— Нам потребуется пара часов, чтобы обдумать ваши условия, — сказал он.

— Ну, нет, — решительно заявил Море. — Вы должны сдаваться немедленно, здесь и сейчас.

— В таком случае мы не сделаем ничего подобного, — ответил министр обороны. — Дворец вполне еще можно защищать. Мы сумеем удержать его до возвращения флота и нашей доблестной действующей армии.

— Так вы отказываетесь принять наши условия?

— Мы отказываемся от всего, что вы предложили.

— Солдаты, — сказал Море, снова обратившись к окружившим их воинам. — Я умоляю вас не приносить в жертву вашу жизнь. Я предлагаю справедливые условия. Не отвергайте их.

— Послушайте, любезный, — гневно произнес Сорренто, — вы слишком долго испытываете мое терпение. Вы — гражданский человек, и вам неизвестны правила войны. Я считаю своим долгом предупредить вас о том, что, если вы будете по-прежнему пытаться подорвать лояльность правительственных войск, я буду вынужден застрелить вас на месте! — И с этими словами он вытащил револьвер.

Море следовало бы принять это во внимание. Но, будучи дерзким, смелым и импульсивным, он мало задумывался о подобных вещах. Его добрая душа благородно стремилась предотвратить утрату чьей-то жизни. Помимо этого, он не верил, что Сорренто спокойно расстреляет его. Это было бы слишком безжалостно.

— Друзья, я предлагаю всем вам жизнь! — закричал он. — Не выбирайте смерть!..

В эту минуту Сорренто выстрелил. Море упал на землю, и его кровь начала струиться по белому флагу.

В какой-то момент он изогнулся и задрожал всем телом, а потом вытянулся и остался лежать на земле без всяких признаков жизни. Охваченные ужасом солдаты что-то неясно бормотали. Они не думали, что угроза будет исполнена. Но не стоило рассчитывать на милость таких людей, как министр обороны. Они живут главным образом согласно правилам и постановлениям.

Два человека, стоявшие за воротами, услышали выстрел и заглянули внутрь. Но, увидев случившееся, они немедленно бросились к своим товарищам, в то время как воины из гарнизона, чувствуя, что все их надежды рухнули, медленно и угрюмо вернулись на свои места. Сообщение о перемирии заставило президента выйти из своего кабинета. В его воображении мелькнула перспектива начала новой жизни и, возможно, возмездия. Когда он спустился по лестнице и вошел во двор, выстрел, произведенный на таком близком расстоянии, ошеломил его. А когда он увидел, в каком ужасном состоянии находился вестник перемирия, президент зашатался.

— Боже мой, Сорренто! — закричал он. — Что же вы наделали?

— Я застрелил бунтовщика за подстрекательство войск к мятежу и дезертирству, — ответил министр обороны. — Ведь я предупреждал его о том, что его флаг больше не будет служить ему защитой.

У него защемило сердце от глубокого отчаяния за свой опрометчивый поступок, совершенный в приступе гнева, но он старался выкрутиться из этой скользкой ситуации.

Молара дрожал с головы до ног. Он чувствовал, что был отрезан последний шанс отступления.

— Вы всех нас приговорили к смерти, — сказал он. Затем наклонился и взял документ, который высовывался из кармана кителя убитого. В нем говорилось:

«Я уполномочен предложить сдаться Антонио Моларе, бывшему президенту республики, а также офицерам, солдатам и его приверженцам. Их жизнь должна быть сохранена, и они будут находиться под защитой в ожидании решения правительства. На рассмотрение Совета общественной безопасности. Саврола».

И Сорренто застрелил его — единственного человека, который мог спасти их от разъяренной толпы. От сердечной боли Молара не мог говорить. Он лишь безнадежно махнул рукой и скрылся во дворце. С его уходом снова послышалась стрельба из домов, примыкавших к площади. Осаждающие вели огонь с удвоенной яростью. Им уже стало известно, какая судьба постигла их посланника.

Все это время Море безжизненно лежал во внутреннем дворе. Все его амбиции, энтузиазм и надежды полностью разрушились. Его участие в делах этого бренного мира было закончено. Он полностью погрузился в океан прошлого, от которого не осталось почти ни единой капли. Замышляя заговор против правительства, боевой дух Савролы оказался сильнее личных качеств Море. Однако он отличался благородством души, светлым умом и невероятной энергией. Он мог бы совершить много великих дел. И у него были мать и две юные сестры, которые боготворили землю, по которой он ступал. Они считали его самым замечательным человеком в мире…

Сорренто долго стоял, созерцая результаты своей грязной работы, и его охватило чувство недовольства содеянным. Его циничная жесткая натура была неспособна на подлинное раскаяние. Но он знал Молару много лет и был потрясен, увидев его страдания. Ему было неприятно осознавать, что именно он был причиной несчастья. Он не понимал, что президент испытывал желание сдаться. Как убеждал он сам себя, иначе Молара, вероятно, был бы более спокойным. Неужели у него уже не было способа загладить свою вину? Человек, который уполномочил Море принять их поражение, обладал огромной властью над толпой. По-видимому, теперь он находился в мэрии. Было необходимо послать за ним — но каким образом?

Лейтенант Тиро приблизился, держа в руках китель. Возмущенный зверской жестокостью командующего, он был готов выразить свои чувства, но не находил слов. Он склонился над безжизненным телом, поправил некоторые детали его одежды, а потом накрыл кителем бледное безжизненное лицо. Поднимаясь, он дерзко сказал полковнику:

— Вероятно, через два часа они точно так же расправятся с вами, сэр.

Сорренто посмотрел на него и неприязненно засмеялся:

— Пфу, лейтенант! Мне все равно. Когда вы повоюете столько же, сколько я, вы перестанете быть таким чувствительным.

— С меня достаточно того, что я увидел теперь, когда вы убили единственного человека, который мог принять нашу капитуляцию.

— Не единственного, есть еще Саврола, — сказал министр обороны. — Если вы хотите жить, пойдите и приведите его сюда, чтобы он убрал свою свору.

Сорренто произнес это от досады и безысходности, но его слова заставили младшего офицера задуматься. Он знал Савролу, испытывал к нему симпатию и чувствовал, что у них было что-то общее. Такой человек пришел бы, если бы его вызвали. Но оставить дворец казалось невозможным. Хотя повстанцы атаковали только главный вход, боевые действия и беспорядочная стрельба распространялись по всей территории. Не могло быть и речи о том, чтобы пройти сквозь строй осаждающих по прямому пути. Тиро подумал об оставшейся альтернативе: туннель, который не существовал; воздушный шар, но его тоже не было. Покачав головой от безнадежности проблемы, он задумчиво посмотрел на ясное, чистое небо и подумал: «Только птица могла бы сделать это».

Дворец был связан со зданием сената и главными государственными учреждениями с помощью телефона. И случилось так, что основная линия телеграфных проводов, тянувшаяся от восточного конца огромного города, проходила по его крыше. Глядя вверх, Тиро увидел над головой тонкие провода. Их было примерно два десятка. Министр обороны проследил за его взглядом.

— Вы могли бы пройти по проводам? — с надеждой спросил он.

— Я постараюсь, — ответил младший офицер, вдохновленный этой идеей.

Сорренто хотел пожать ему руку, но юноша отступил назад, отдал честь и удалился. Он вошел во дворец и поднялся по лестнице, которая вела на плоскую крышу. Эта попытка была смелой и опасной. А если противники увидят его между небом и землей? Он часто стрелял в грачей из рогатки. Они казались черными пятнышками на форе неба и среди деревьев. Эта мысль казалась очень неприятной. Но он успокаивал себя, подумав, что мужчины, которые выглядывают через бойницы, рискуя жизнью, думают только о том, как правильно прицелиться, и редко позволяют своим глазам бесцельно смотреть по сторонам. Он ступил на крышу и направился к телеграфному столбу. Его устойчивость не вызывала сомнения. Тем не менее лейтенант остановился, поскольку ему угрожала серьезная опасность и смерть могла оказаться близкой и ужасной. Ему мало помогали принципы, усвоенные многими военными. Это был беспорядочный набор правил, редко повторяемых, с трудом понятых и никогда не подвергавшихся анализу. Кроме того, его вдохновляла светлая необъяснимая вера в то, что с ним будет все в порядке, если он выполнит свой долг, как подобает джентльмену. У него не было философии. Он только чувствовал, что рисковал всем, что у него было и в чем он не был уверен. Все-таки его рассуждения были нелогичными. Он просто верил в свои силы и почувствовал прилив энергии. Он сказал сам себе: «Мы победим этих подонков». И эта вера настолько вдохновила его, что он сумел преодолеть страх.

Тиро вскарабкался по столбу к самому низкому проводу. Потом он подтянулся выше и поставил ногу на изоляторы. Провода тянулись с обеих сторон столба двумя рядами. Он встал на два самых низких провода, засунул верхние провода под мышки и, наклонившись, захватил еще по одному в каждую руку. После этого он начал неуклюже двигаться шатающейся походкой. Ему надо было пройти около 70 ярдов. Бросив мимолетный взгляд через парапет, он увидел улицу. И ему показалось, что она находилась очень низко. Выстрелы продолжали раздаваться из окон домов и дворца. Внизу, на расстоянии 60 футов, лежал мертвый человек, безжизненно глядя вверх сквозь телеграфные провода. Его не ослепляли яркие лучи солнца. Молодой человек уже побывал под обстрелом в прошлом, но этот опыт был для него новым. Когда он уже прошел половину пути, провода начали раскачиваться, и он крепко ухватился за них. Сначала провода были наклонены на его стороне, но после того как центр пути был пройден, они наклонились в противоположную сторону. Его ноги часто соскальзывали назад, и провода начали врезаться в подмышки.

Две трети пути были благополучно пройдены, и внезапно провода, расположенные под его левой ногой, с треском разъединились, и концы их, словно безжизненные плети, упали к стене дома, находившегося напротив. Теперь его плечи должны были выдерживать весь его вес. Боль была невыносимой. Он извернулся, отскочил назад и мертвой хваткой вцепился в провод. С невероятным усилием ему удалось удержаться.

Стрелок, расположившийся у нижнего окна, откинул матрас, из-за которого он вел огонь, и высунул голову и плечи. Тиро посмотрел вниз, и в этот момент их глаза встретились. Человек что-то закричал, впадая в неистовую ярость, и выстрелил в лейтенанта практически в упор. Из-за грохота выстрела Тиро не мог определить, насколько близко от него пронеслась пуля. Но он почувствовал, что остался целым и невредимым, и, вдохновленный осознанием этого факта, он каким-то невероятным усилием сумел удержать равновесие, пока не добрался до конца улицы. Его миссия была наполовину выполнена, однако предстояло еще и вернуться назад, что казалось теперь уже вообще невероятным. «Все равно я выдержу это до конца», — сказал он сам себе и прыгнул с проводов на крышу дома.

Дверь чердака была открыта. Он спустился вниз и, оказавшись на лестничной площадке, заглянул через перила. Никого не было видно. Он осторожно спустился дальше по узкой лестнице, пытаясь определить, где находились враги. Вскоре он появился напротив передней комнаты на втором этаже. Стараясь держаться ближе к стене, он заглянул внутрь. Комната была полутемной. Окна были заколочены ящиками, дорожными сумками, матрасами и наволочками, наполненными землей. На полу валялись осколки стекла вместе с кусочками штукатурки, отвалившейся от стен. При свете, проникавшем сквозь щели и бойницы, он увидел странную сцену. В комнате находились четыре человека. Один из них лежал на спине прямо на полу, а другие склонились над ним. Их винтовки были оставлены у стены. Казалось, что их глаза были устремлены только на него, их товарища, который лежал на полу в луже крови, которая непрерывно увеличивалась. Он захлебывался и кашлял, делая невероятные усилия, чтобы заговорить.

На сегодня младший офицер испытал уже слишком много, и подобная картина для его психики была явно лишней. Напротив передней комнаты имелась дверь, прикрытая занавеской, через которую он незаметно и прошмыгнул. Ничего не было видно, но он, тем не менее, внимательно прислушался.

— Бедный парень, — послышался голос, — ему действительно ужасно не повезло.

— Как же это случилось? — спросил другой человек.

— Он высунулся из окна, чтобы получше прицелиться, и тут его настигла пуля — по-видимому, попала прямо в легкое. Он успел только вскрикнуть, а выстрел его пришелся в воздух.

Затем говоривший тяжело вздохнул и добавил едва слышным голосом:

— Видимо, это конец!

Но тут раненый начал издавать странные звуки.

— Наверное, он хочет что-то передать своей несчастной жене, прежде чем умрет, — предположил один из революционеров. Судя по речи, он был рабочим. — Что ты хочешь сказать, друг?

— Он не может говорить! Дайте ему карандаш и бумагу, пусть напишет.

У Тиро замерло сердце, и его рука невольно потянулась за револьвером. Какое-то время за дверью ничего не было слышно, но вдруг раздался возглас:

— Так значит на крыше? Клянусь Богом, мы поймаем его! — закричал тот, кого лейтенант мысленно причислил к рабочим, и трое повстанцев промчались мимо занавешенной двери, направляясь вверх — на чердак. Один из мужчин остановился как раз напротив притаившегося в своем укрытии Тиро. Он заряжал винтовку, и патрон, видимо, перекосило. Тогда он изо всех сил ударил ее прикладом об пол, и, очевидно, это помогло, поскольку лейтенант услышал, как щелкнул затвор, и как этот человек быстрыми шагами направился к крыше вслед за остальными.

Тогда Тиро вышел из своего укрытия и прошмыгнул вниз. Проходя мимо открытой комнаты, он непроизвольно заглянул внутрь. Раненый тотчас же заметил его. Он наполовину приподнялся от пола и сделал невероятные усилия, пытаясь закричать. Но ему не удалось произнести ни звука. Тиро несколько секунд смотрел на незнакомца, который по воле случая стал его заклятым врагом. И тогда, словно по подсказке какой-то дьявольской необъяснимой силы, которая пробуждается в сердцах мужчин в условиях кровопролития и в минуты опасности, он послал раненому воздушный поцелуй, горько, жестоко издеваясь над ним. Тот отпрянул назад в приступе боли и ярости и, задыхаясь, остался лежать на полу. Младший офицер бросился бежать. Достигнув нижнего этажа, он зашел на кухню, где окно находилось на высоте шести футов от земли.

Быстро забравшись на подоконник, он выпрыгнул в задний двор. И тогда, охваченный безумной паникой, он побежал с бешеной скоростью, объятый ужасом, разбуженным снова вспыхнувшей надеждой и препятствиями, встававшими на его пути.

Глава XVIII. Из окна

В то время как ужасные события, с молниеносной быстротой сменявшие друг друга в столице Лаурании, побуждали мужчин к немедленным действиям, с женщинами все обстояло по-другому. На улицах происходили страшные сцены, связанные с кровопролитием и беспорядками. Опасность всеобщей войны и боевые действия с ближней дистанции, в которые были вовлечены многие люди, создавали широкие возможности для проявления преданности и звериной жестокости. Смелые мужчины демонстрировали отвагу. Жестокие люди становились подлецами. Все промежуточные типы с трепетом следили за развитием событий. И все они были охвачены особенным инстинктивным ужасом. Внутри домов все было иначе.

Люсиль вздрогнула, услышав первые выстрелы. Ей удавалось услышать не так много — лишь отдаленный неясный гул. Но она знала, что это означало, и дрожала от страха. С улицы послышался шум и, казалось, что на ней было много людей. Она встала, подошла к окну и посмотрела вниз. При болезненном, неясном свете газовых фонарей было видно, как тяжело работали мужчины, строившие баррикаду, которая пересекала улицу на расстоянии примерно 20 ярдов от двери дома в направлении дворца. С невероятным интересом она наблюдала за суетившимися фигурами. Они отвлекали ее мысли. И она почувствовала, что, если ей будет не на что смотреть, она просто сойдет с ума от тревожного ожидания. Ни одна подробность не ускользала от ее глаз.

Они работали словно каторжные! Мужчины долбили булыжники ломами и киркомотыгами. Другие протаскивали их, шатаясь от тяжелого груза. Третьи складывали из них крепкую стену, тянувшуюся через дорогу. Вместе с взрослыми работали двое или трое мальчишек, которые трудились так же тяжело. Один паренек небольшого роста уронил себе на ногу булыжник, который он нес. После этого он присел и горько заплакал. Его товарищ подошел и слегка ударил парня, чтобы привести его в чувство, но тот расплакался еще сильнее. Вскоре подъехала телега с водой. Тогда строители, измученные жаждой, отправились пить по два-три человека. Они зачерпывали воду в две оловянные кружки и галипот.

Люди, находившиеся в близлежащих домах, были вынуждены открыть двери, и повстанцы бесцеремонно вытаскивали любые вещи, чтобы положить их на баррикаду. Одна группа мятежников обнаружила несколько бочек, которые считались очень ценной добычей. Выбив крышку у одной бочки, они начали заполнять ее землей, оставшейся после того, как были убраны булыжники. Они насыпали в нее полные лопаты земли. Это была долгая и изнурительная работа, но наконец они ее закончили и пытались поднять бочку и прислонить ее к стене. Но она была слишком тяжелой, и, с треском рухнув на землю, бочка разбилась на мелкие кусочки. Это вызвало их негодование, и они стали яростно спорить, но, в конце концов, к ним подошел офицер с красной лентой и усмирил их. Они уже не пытались заполнять другие бочки, но снова вошли в дом и вытащили из него удобный диван. Они сели на него с угрюмым видом и стали закуривать папиросы. Однако постепенно, один за другим, они снова принялись за работу, медленно преодолевая вспышку гнева и стараясь вести себя с достоинством. И все это время баррикада укреплялась.

Люсиль удивлялась, почему никто не входил в дом Савролы. Вскоре она поняла причину: у порога был выставлен караул из четырех человек с винтовками. Этот мудрый человек все предусмотрел. Время от времени ее мысли возвращались к трагедии, которая обрушилась на ее жизнь. И тогда в отчаянии она снова падала на диван и старалась забыться. Один раз она задремала на час просто от усталости. Звуки отдаленной стрельбы замерли, и хотя иногда были слышны отдельные выстрелы, в городе царило безмолвие. Проснувшись с неясным предчувствием беды, она снова побежала к окну. Сооружение баррикады было уже закончено, и строители отдыхали, спрятавшись за ней. Их оружие лежало у стены, которая охранялась двумя или тремя часовыми, непрерывно державшими улицу под контролем.

Вскоре раздался стук в дверь, и ее сердце забилось от страха. Она осторожно выглянула из окна. Караульные по-прежнему стояли на своих постах, но к ним присоединился еще один человек. Не получив ответа на стук, он наклонился, что-то засунул под дверь и ушел. Через некоторое время она отважилась спуститься вниз сквозь темноту лестницы. Ей хотелось узнать, что произошло. При свете спички она увидела, что это была записка, адресованная Люсиль. На ней были указаны номера дома и улицы, поскольку в Лаурании, как и в американских городах, все улицы были пронумерованы. Записка от Савролы была написана карандашом. В ней говорилось:

«Город и укрепленные узлы перешли в наши руки, но борьба будет продолжена на рассвете. Ни в коем случае не выходите из дома и никому не показывайтесь».

Битва на рассвете! Она посмотрела на часы — было без четверти пять, и небо уже становилось светлее. Тогда оставалось совсем немного времени! Страх, отчаяние, тревога и ни малейшей жалости, а только негодование по отношению к ее мужу боролись в ее душе. Но казалось, что сонным фигурам, спрятавшимся за баррикадой, были неведомы эти чувства. Они лежали молчаливо и спокойно — усталые люди, у которых не было забот. Но она знала, что приближалось что-то страшное и неумолимое. То, что разбудит их немедленно, и они вздрогнут от ужаса. Ей казалось, словно она смотрела какой-то странный спектакль в театре, где окно напоминало ложу. На минуту она отвернулась от него, когда внезапно прогремел выстрел винтовки на расстоянии около 300 ярдов на улице, ведущей в направлении дворца. Тогда снова послышались грохот стрельбы, зов трубы и крики. Защитники баррикады вскочили в бешеной спешке и схватились за оружие. Снова послышалась стрельба, но они не отвечали на нее. Она не осмеливалась высунуть голову из окна и выяснить, что им мешало стрелять. Они все были в невероятном смятении и держали винтовки над баррикадой. Многие из них говорили отрывистыми короткими фразами. Через минуту толпа мужчин, примерно сто человек, подбежала к стене, и они начали карабкаться через нее. Им помогали другие. По-видимому они были друзьями. И тогда она подумала, что рядом была сооружена и другая баррикада, а та, что была расположена под окном, находилась во втором ряду. Так оно и было на самом деле, и первая была захвачена. Все время продолжалась стрельба из дворца.

Как только убегавшие перепрыгнули через стену, защитники второго ряда начали стрелять. Винтовки, стрелявшие поблизости, звучали намного громче, чем другие виды оружия, и от них исходили невероятно яркие вспышки. Но с каждой минутой становилось все светлее, и она могла разглядеть клубы дыма, взметнувшиеся вверх. Мятежники были вооружены многими видами огнестрельного оружия. Некоторые из них, в чьем распоряжении были старые мушкеты, заряженные с дула, должны были встать и спуститься с баррикады, чтобы использовать свои шомпола. Другие, обладавшие более современными видами оружия, оставались на местах, припав к земле позади своих укрытий, и непрерывно стреляли.

Эта сцена, где двигались крошечные, в перспективе очерченные фигурки, все еще напоминала сцену театра, на которую зрители смотрели с галерки. Она еще не чувствовала панический страх. Еще не произошло ничего страшного, и никому не стало хуже.

Едва она подумала об этом, когда заметила, как с баррикады опускали на землю какую-то фигуру. В ярком утреннем свете можно было ясно разглядеть бледное лицо. В какой-то момент ее охватило какое-то пронзительное чувство жалости. Но она продолжала стоять, потрясенная увиденным. Четверо мужчин уносили раненого. Они несли его за плечи и за ноги, таким образом середина его тела обвисла. Когда они исчезли из ее поля зрения, она снова посмотрела на стену. Были видны еще пятеро раненых. Четырех должны были унести, а пятый опирался на руку друга. Две другие фигуры были убраны с баррикады. Они безжизненно лежали на земле, никому не мешая. По-видимому, никто не замечал их, им просто позволили лежать вблизи ограждений.

Тогда с дальнего конца улицы послышался бой барабанов и надрывный зов трубы. Эти звуки повторялись снова и снова. Мятежники начали стрелять в безумной ярости с невероятной скоростью. Некоторые люди упали. И вдруг шум стрельбы заглушил какой-то странный звук, напоминавший душераздирающий крик, который раздавался все ближе и ближе.

Человек, стоявший не баррикаде, спрыгнул вниз и стал бежать по улице. Тогда пятеро или шестеро других людей немедленно последовали за ним. И все защитники баррикады, за исключением трех человек, поспешно обратились в бегство, испуганные этим нечеловеческим криком, который слышался все ближе и ближе. Несколько человек пытались тащить за собой раненых, к которым прибавилось еще несколько пострадавших. Они стонали от боли и умоляли, чтобы их оставили одних. Она увидела, как один мужчина тащил другого за лодыжку и он ударялся о булыжную дорогу, несмотря на свои мольбы. Три человека, оставшиеся на месте, методично стреляли, расположившись за бруствером. Все это произошло в течение лишь нескольких секунд. И душераздирающий крик становился все ближе и громче. И тогда в одно мгновение солдаты в синих формах, едва уклонившиеся от удара, взобрались на баррикаду и перемахнули через нее. Впереди бежал офицер, совсем еще юноша. Он прыгнул на другую сторону баррикады, воскликнув:

— Вперед! Уничтожим этих подлых трусов!

Трое крепких мужчин пустились в бегство и исчезли, словно камни, смытые разбушевавшимся прибоем. Толпы солдат бросились через баррикаду. Ей было видно, как целые группы солдат толпились вокруг каждого раненого мятежника. Они безжалостно вонзали в них штыки. И тогда это страшное наваждение рассеялось, и чудовищное зрелище казалось нереальным. Она зарыдала и отпрянула от окна, уткнувшись лицом между диванными подушками.

Теперь грохот канонады раздавался отовсюду. Ружейные выстрелы были оглушающими и непрерывными. Особенно мощными казались звуки, доносившиеся с главной дороги, параллельной улице, где жил Саврола. Нечеловеческие крики раненых усиливали шум. Постепенно волна сражений прокатилась мимо дома в направлении здания мэрии. Когда она поняла это, все ее собственные несчастья снова напомнили о себе. Происходила борьба против мятежников. И она подумала о Савроле. И тогда она начала молиться — судорожно молиться, посылая мольбы в бесконечное пространство, надеясь, что они будут услышаны. Она не назвала имя человека, о котором молилась. Но, возможно, всеведущие боги язвительно усмехнулись, догадываясь, что она молилась о победе мятежника, которого она любила, над ее мужем, президентом.

Вскоре от здания мэрии послышался чудовищный грохот. «Пушка», — подумала она, но не осмелилась выглянуть из окна. Страшные зрелища вызывали отвращение, и она уже утратила интерес к ним. Но ей были слышны выстрелы, раздававшиеся все ближе. И тогда она почувствовала странную радость — необъяснимую радость победы в войне, несмотря на все ее ужасы. Послышался топот людей, которые пронеслись мимо дома. Выстрелы прозвучали под окнами. И тогда раздался страшный стук, кто-то колотил наружную дверь. Они пытались ворваться в дом. Она бросилась к двери и заперла ее. Внизу на лестнице послышались несколько выстрелов и треск расколовшегося дерева. Выстрелы отступавших войск снова прогремели мимо дома и обрушились на улицу, ведущую к дворцу. Но она словно ничего не слышала. Другой звук парализовал ее внимание. Это был звук приближающихся шагов. Кто-то поднимался по лестнице. Она затаила дыхание. Повернулась дверная ручка, и тогда незнакомец, убедившись, что дверь была заперта, начал грубо колотить по ней! Люсиль вскрикнула.

Стук прекратился, и она услышала нечеловеческий стон незнакомого человека.

— Ради бога, впустите меня! Я ранен и не имею оружия, — умолял он.

Люсиль прислушалась. Она почувствовала, что за дверью находился только один человек, и если он был ранен, он не мог причинить ей вреда. Снова за дверью послышался стон. Ее охватило чисто человеческое чувство сострадания. Она отперла дверь и осторожно открыла ее.

Человек быстро проскользнул в комнату. Это был Мигуэль.

— Я прошу прощения у вашего превосходительства, мне необходимо укрытие, — вкрадчиво произнес он, проявляя особое самообладание, которое в критические моменты всегда выручало его подлую душу.

— Но ведь вы не ранены! — удивленно произнесла она.

— Это была военная хитрость. Она потребовалась, чтобы вы впустили меня. Где тут можно спрятаться? Вероятно, они скоро придут сюда.

— Там, на крыше или в обсерватории, — сказала она, указывая на другую дверь.

— Ничего не говорите им.

— А зачем мне это надо? — язвительно проговорила Люсиль. Несмотря на самообладание этого человека, она презирала его. Ей было хорошо известно, что он готов был сделать любую пакость ради осуществления своей цели.

Он поднялся наверх и спрятался на крыше под огромным телескопом. Тем временем она находилась в напряженном ожидании. В этот день в ее душе бушевало так много различных чувств, что она была неспособна снова испытывать стресс. Оставалась лишь тупая ноющая боль, напоминавшая потерю чувствительности и обиду, наступающие после тяжелого ранения. Стрельба иногда слышалась только недалеко от дворца, и вскоре в городе стало сравнительно тихо.

Примерно в девять часов утра раздался звонок в переднюю дверь. Но Люсиль не осмелилась выйти из комнаты теперь, когда дверь была взломана. Через некоторое время стали слышны шаги людей, поднимавшихся по лестнице.

— Здесь нет дамы. Молодая леди вернулась в дом своей тети позавчера ночью, — произнес чей-то голос. Она узнала голос пожилой служанки Савролы. Охваченная чувством внезапной радости и страстным желанием вызвать сострадание у другой женщины, Люсиль бросилась к двери и открыла ее. Она увидела Беттину и офицера армии повстанцев, который вручил ей письмо со словами: «Президент посылает вам это, мадам».

— Президент?!

Ничего не понимая, она вскрыла конверт, на котором значилось: «От Совета общественной безопасности».

Но в записке только сообщалось, что правительственные войска были отброшены. Она заканчивалась следующими словами: «Сейчас возможен только один результат, и он будет достигнут через несколько часов». И подпись: «Саврола».

Офицер, сказав, что он подождет внизу в случае, если она пожелает послать ответ, удалился из комнаты. Люсиль повела старую няню внутрь и со слезами обняла ее. Где же она была в эту страшную ночь? Беттина находилась в подвале. Оказалось, что Саврола подумал о ней, как и обо всем остальном. Он попросил ее перенести туда кровать и даже позаботился о том, чтобы помещение было украшено коврами и комфортабельно обставлено еще в полдень. Она оставалась там, как он сказал ей. Ее безграничная вера в своего кумира помогла ей преодолеть страх, но все равно она «ужасно беспокоилась» о нем. Он был всем, что у нее оставалось в мире. Другие люди отдавали свою любовь мужьям, детям, братьям и сестрам. Вся любовь ее доброй старой души была сосредоточена на человеке, которого она лелеяла с тех пор, когда он был еще беззащитным ребенком. И он не забыл об этом. Она с гордостью показала коротенькую записку, где были написаны только два слова: «Цел и невредим».

Теперь послышался отдаленный звук стрельбы, который доносился от дворца. Это продолжалось в течение всего утра. Но Мигуэль, увидев, что на улицах снова стало тихо, вышел из укрытия и опять вошел в комнату.

— Я хочу увидеть президента, — сказал он.

— Моего мужа? — спросила Люсиль.

— Нет, ваше превосходительство, сеньора Савролу.

Мигуэль умел быстро приспосабливаться к изменяющимся обстоятельствам. Люсиль вспомнила об офицере и упомянула о нем Мигуэлю, сказав, что тот наверняка проводит его в мэрию.

Секретарь очень обрадовался этому известию. Он побежал вниз по лестнице, и больше они его не видели.

Старая няня, практичная душа, занялась приготовлением завтрака. Стараясь отвлечься от своих мыслей, Люсиль принялась помогать ей. И вскоре, так уж мы устроены, она получала удовольствие от бекона с яйцами. Они с облегчением узнали, что у наружной двери был снова поставлен караул. Это обнаружила Беттина, поскольку Люсиль, настроение которой в принципе не изменилось, не хотела выглядывать на улицу, где она наблюдала такие жуткие сцены. И она правильно поступила, поскольку, хотя баррикада была всеми покинула, двадцать безжизненных тел лежали на ней и вокруг нее. Лишь несколько часов назад они были людьми. Но примерно в 11 часов на это место прибыли рабочие с телегами для мусора. И вскоре лишь пятна крови на мостовой напоминали о том, что здесь были разрушены не только какие-то вещи.

Утро тянулось медленно и казалось тревожным. Стрельба вблизи дворца была непрерывной, но отдаленной. Иногда она усиливалась и раздавался приглушенный грохот. В другие моменты отдельные выстрелы звучали как стремительные удары. Наконец, примерно в половине третьего, стрельба внезапно прекратилась.

Люсиль задрожала. Так или иначе, конфликт был урегулирован. Ее мозг отказывался анализировать возможные последствия. Время от времени она пыталась прильнуть к старой няне, охваченная безумным страхом. В другие моменты она помогала ей по хозяйству или пробовала различные блюда, которые Беттина готовила для Люсиль, надеясь порадовать ее.

Зловещее молчание, которое возникло после прекращения огня, продолжалось недолго. Именно когда Беттина уговаривала Люсиль поесть немного сладкого кремового пудинга, приготовленного специально для нее, раздался взрыв огромной пушки. От страшного грохота, хотя он слышался издалека, затряслись окна. Она вздрогнула. Что же случилось? Она надеялась, что все уже закончилось. Но один взрыв следовал за другим, и тогда грохот канонады, доносившийся из бухты, почти заглушил все другие звуки. Это было мучительное ожидание для обеих женщин.

Глава XIX. Познавательный опыт

Лейтенант Тиро сумел добраться до мэрии, не попав по дороге в переделку. Хотя на улицах было много встревоженных людей, это все-таки были мирные граждане. И когда он объявил, что был послан для встречи с Савролой, они позволили ему пройти. Здание муниципалитета было величественным сооружением из белого камня. Его украшали изумительные скульптуры тонкой работы. Перед зданием простирался обширный внутренний двор с тремя воротами, защищенный железной оградой. В нем привлекал внимание великолепный фонтан, окруженный мраморными фигурами умерших городских вельмож. В нем непрерывно журчала вода, навевая покой и радость. Это прекрасное здание олицетворяло роскошь и величие столицы Лаурании. У центральных ворот стояли двое часовых из армии повстанцев с поднятыми штыками. Они никого не пропускали без специального разрешения. Посыльные непрерывно торопливо двигались по двору, а младшие офицеры галопом проезжали на лошадях. За воротами огромная толпа людей полностью заполнила широкую улицу. Большинство из них вели себя довольно спокойно, хотя они были крайне возбуждены. Страшные слухи непроизвольно распространялись среди людей, и они были невероятно встревожены. Звуки отдаленной стрельбы были отчетливыми и непрерывными.

Тиро без особого труда пробрался сквозь толпу, но его путь преградили часовые, стоявшие у ворот. Они отказались пропустить его, и в какой-то момент он опасался, что напрасно взял на себя риск. К счастью, один из муниципальных служащих, слонявшихся по двору, узнал его как адъютанта Молары. Он написал свою фамилию на листке бумаги и попросил этого человека передать его Савроле, или, как теперь его называли, президенту Совета общественной безопасности. Служащий удалился, и через десять минут он вернулся с офицером, одетым в мундир, который украшала красная лента революционной партии. Он пригласил младшего офицера немедленно следовать за ним.

В вестибюле здания мэрии толпились взволнованные патриоты, блиставшие красноречием. Они страстно желали служить великому делу борьбы за Свободу, если только это не было связано с риском для жизни. Все они носили красные ленты и громко говорили, обсуждая депеши с поля боя, которые часто доставлялись посыльными и вывешивались на стенах. Тиро и его сопровождающий направились через вестибюль и, поспешно пройдя по коридору, оказались у входа в небольшое помещение штаба революционного комитета. Повсюду сновали вооруженные люди. Офицер, стоящий на посту у двери кабинета, объявил о прибытии Тиро.

«Конечно, — послышался хорошо знакомый голос, — пригласите!» И Тиро вошел. Это было небольшое помещение со стенами, обшитыми панелями. Два высоких и встроенных глубоко в стену застекленных окна были занавешены тяжелыми выцветшими шторами красноватого цвета. Саврола писал за столом, расположенным посередине комнаты. Годой и Рено разговаривали, стоя у окна. Другой человек, которого он не узнал в этот момент, что-то быстро записывал, сидя в углу. Великий демократ почтительно посмотрел на него.

— Доброе утро, Тиро, — приветливо сказал он. Однако, увидев мрачное и взволнованное лицо юноши, он спросил его, что случилось. Тиро немедленно сообщил ему о желании президента сдать дворец.

— Ну, и в чем проблема? — недоуменно поинтересовался Саврола. — Там ведь находится Море, а он обладает всеми полномочиями.

— Он мертв.

— Каким образом? — спросил Саврола низким надломленным голосом.

— Пуля попала ему в горло, — лаконично ответил младший офицер.

Саврола страшно побледнел. Он любил Море, и они уже давно дружили. Его охватило чувство глубокого отвращения ко всей этой бойне, но он преодолел его. Это было не время для сожалений.

— Вы хотите сказать, что осажденные не согласятся на капитуляцию?

— Я хочу сказать, что, возможно, к настоящему времени все они уже зверски уничтожены.

— В какое время был убит Море?

— В четверть первого.

Саврола взял в руки телеграмму, которая лежала у него на столе.

— Взгляните, эта телеграмма была отправлена в половине первого.

Тиро пробежал ее глазами. Депеша была подписана Море, и в ней говорилось: «Готовлюсь к окончательному наступлению. Все в порядке».

— Это фальшивка, — уверенно заявил младший офицер. — Когда я отправился сюда, еще не было половины первого, а сеньор Море уже был мертв в течение десяти минут. Кто-то другой отдал команду.

— Бог ты мой! — Саврола, вскочив из-за стола, схватил шляпу и трость. — Кройтце, — крикнул он адъютанту, — поспешим! Вероятнее всего, он убьет Молару и, возможно, всех остальных, если его не остановить. Я должен пойти туда сам.

— Что, вы в своем уме?! — закричал Рено. — Это ошибочное решение. Ваше место — здесь.

— Лучше пошлите туда офицера, — предложил Годой.

— У меня нет никого, кто умеет управлять людьми, и мне некого послать. Вы можете отправиться сами.

— Я! Ни в коем случае! Об этом даже нечего думать! — быстро ответил Годой. — Это было бы бесполезно. У меня нет власти над толпой.

— Вы говорите неподобающим тоном в течение всего утра, — презрительно сказал ему Саврола, — или по крайней мере после того, как была отбита атака правительственных войск.

Затем он повернулся к Тиро и сказал:

— Давайте, мой друг, поспешим.

Они уже выходили, когда младший офицер увидел, как человек, который что-то записывал в углу, вдруг посмотрел на него. С изумлением он узнал Мигуэля.

Секретарь с насмешкой поклонился и язвительно произнес:

— Ну вот мы и встретились. Вы поступили благоразумно.

— Вы оскорбляете меня, — сказал Тиро с глубоким презрением, — хотя сами больше напоминаете крысу, бегущую с тонущего корабля.

— Крыса — довольно мудрое существо, — ответил секретарь, — и чем она мудрее, тем лучше понимает, когда оставаться бесполезно. Зато я лишний раз убедился в правоте слухов о том, что адъютанты первыми убегают с поля сражений.

— Вы подлая, грязная скотина! — воскликнул младший офицер, обращаясь к элементарному жаргону, который был для него более привычен.

— Я не могу больше ждать, — произнес Саврола тоном, в котором звучали стальные командные ноты. Тиро повиновался, и они вышли из комнаты.

Пройдя по коридору и через вестибюль, где Савролу радостно и громко приветствовали, они вышли из здания, где их ожидал экипаж. Дюжина кавалеристов с красными лентами и винтовками сопровождали их в качестве эскорта. Толпа, собравшаяся за воротами, увидев великого лидера и услышав аплодисменты внутри здания, встретила его возгласами. Саврола обратился к командующему эскортом:

— Мне не нужна охрана, — сказал он, — она необходима только тиранам. Я поеду один.

Эскорт отступил. Два человека вошли в экипаж, и, подгоняемый крепкими лошадьми, он проехал по улицам.

— Вам неприятен Мигуэль? — через некоторое время спросил Саврола.

— Он — предатель.

— Их полно в городе! Вероятно, вы и меня считаете предателем.

— Ах, перестаньте! Вы им были всегда, — дерзко ответил Тиро.

Саврола язвительно засмеялся.

— Я подразумеваю, — продолжал Тиро, — что вы всегда старались что-то разрушить.

— Я всегда был верен своему предательству, — ответил Саврола.

— Да, с вами мы всегда воевали, но этот гад…

— Да ладно, прекратите! — сказал Саврола. — Вы должны принимать людей такими, какие они есть. Лишь немногие из них бескорыстны. Этот гад, как вы называете его, на самом деле — несчастный человек. Но он спас мою жизнь и просил меня спасти его жизнь в ответ на это. Что же я мог сделать? Кроме того, он полезен для меня. Ему точно известно состояние государственных финансов, и он знает подробности внешней политики. Почему мы останавливаемся?

Тиро выглянул из экипажа. Улица была заблокирована баррикадой, и они застряли в тупике.

— Попытайтесь завернуть в следующий переулок, — приказал он кучеру, — и проезжайте быстро.

Теперь был отчетливо слышен шум отдаленной стрельбы.

— Мы почти разгромили сегодня утром эту баррикаду, — похвалился Тиро.

— Припоминаю, — ответил Саврола. — Мне сообщили, что атака была отбита с большим трудом.

— Где же вы были? — спросил юноша с изумлением.

— В мэрии. Я был просто очень усталым и элементарно заснул.

Тиро почувствовал огромное разочарование. Этот великий человек был просто трусом. Он всегда слышал, что политики заботились только о своей шкуре и посылали других воевать за собственные идеи. Почему-то ему казалось, что Саврола был совершенно другим: он так много знал об игре в поло. Но, оказывается, он был не лучше всех остальных.

Саврола, который всегда быстро все замечал, увидел взгляд юноши и снова бесстрастно засмеялся.

— Вы считаете, что я должен был находиться на улицах? Поверьте мне, я принес больше пользы там, где я был. Если бы вы знали, какая паника и какой ужас охватили тех, кто был в мэрии во время сражения, вы бы поняли, что я не просто наслаждался сном и покоем среди друзей. Кроме того, мы сделали все, что было в человеческих силах. И мы не ошиблись.

Эти слова не убедили Тиро. Его хорошее мнение о Савроле было разрушено. Он много слышал о политической отваге этого человека. Физические факторы всегда преобладали над моральными ценностями в его мировоззрении. Он убедился в том, что Саврола был просто хорошим оратором, достаточно смелым, когда он произносил свои речи, но очень осторожным, когда предстояла более трудная работа. Экипаж снова остановился.

— Все остальные улицы тоже забаррикадированы, сэр, — сказал кучер.

Саврола выглянул из окна.

— Мы уже близко. Давайте пойдем пешком. Нам осталось пройти всего где-то с полмили, через площадь Конституции.

Он выпрыгнул из экипажа. Баррикада была заброшена, и улицы в этой части города казались пустынными. Большинство яростных мятежников атаковали дворец, а мирные граждане находились в своих домах или около здания мэрии.

Они перемахнули через крутую стену, сооруженную из булыжников и мешков с землей, уложенных под двумя телегами и на них, и выбежали на другую улицу. Она вела к главной площади города. В конце ее находилось здание парламента с башней, над которой развевался красный флаг — символ восстания. У входа в здание была выкопана траншея, у которой были видны фигуры солдат армии повстанцев.

Они уже прошли четверть пути через площадь, когда внезапно из траншеи или с баррикады на расстоянии 300 ярдов взметнулись клубы дыма. Это повторилось еще пять или шесть раз в быстром темпе. Саврола от удивления даже остановился. Но младший офицер сразу понял все.

— Бегом! — закричал он. — К статуе, за ней можно укрыться!

Саврола помчался изо всех сил. Стрельба с баррикады продолжалась. Он услышал в воздухе два легких хлопка. Что-то упало на мостовую прямо по пути их следования, и во все стороны полетели осколки. И пока он шел, откуда-то появилось серое неясное пятно.

У ограды совсем рядом с ним раздался пронзительный звон, и дорожная пыль взметнулась вверх, образуя какие-то причудливые очертания. Пока он бежал, понимание происходящего становилось яснее. Но испугаться по-настоящему он не успел — слишком коротким было расстояние и он уже достиг статуи, чудом оставшись в живых. За ее массивным пьедесталом было надежное укрытие для их обоих.

— Это стреляли в нас?

— Именно так, будь они прокляты! — зло ответил Тиро.

— Но почему?

— Вы понимаете, они увидели бегущего человека в военной форме. Черт возьми, они просто развлекались!

— Мы должны продолжать движение, — сказал Саврола.

— Как вы себе это представляете? Теперь мы не сможем вот так запросто продолжать идти через площадь!

— И как нам тогда быть?

— Стоит попробовать пробраться по улице, расположенной дальше от них. А пока нам нужно держаться поближе к статуе, она защитит нас от их выстрелов. А потом направимся по одной из улиц, расположенных слева от них.

Главная улица пересекала центр огромной площади и вела от нее под правым углом к участку, по которому они теперь продвигались. Можно было отойти в сторону и укрыться за статуей и дальше следовать по параллельной улице. Это позволило бы им уклониться от выстрелов, которые раздавались из траншеи. Или, по крайней мере, они могли бы выбраться из опасной зоны хотя бы на несколько ярдов. Саврола посмотрел в направлении, указанном Тиро.

— Без сомнения, этот путь короче, — сказал он, указывая на улицу, пересекавшую площадь.

— Намного короче, — ответил младший офицер, — но только через три секунды вы окажитесь в ином мире.

Саврола привстал.

— Я не позволяю таким соображениям подрывать мой здравый смысл. Жизнь многих людей поставлена на карту; мы должны дорожить временем. Кроме того, мы приобретаем бесценный познавательный опыт.

Кровь прилила к его щекам, и его глаза заблестели. Все его безрассудство и любовь к приключениям всколыхнули его. Тиро смотрел на него с изумлением. Хотя он не был лишен смелости, ему не доставляло удовольствие бросаться навстречу смерти вслед за безумным политиком. Он не позволял ни одному человеку управлять собой. Ничего не сказав, он рванулся назад к дальнему концу пьедестала, чтобы перевести дух. И тогда он бросился на открытый участок и помчался изо всех сил.

Тиро никогда не мог понять, как он выдержал все это. Одна пуля прорезала козырек его фуражки, другая разорвала его брюки. Он видел много раз, как люди погибали на поле боя, и ожидал, что от смертельного удара он рухнет на мостовую. Инстинктивно он поднял левую руку, чтобы уберечь лицо. Наконец опасность миновала. Он задыхался и не мог понять, что произошло. Тогда он оглянулся. На полпути от него Тиро увидел Савролу, который уверенно шел вперед, выпрямившись во весь рост. Пройдя 30 ярдов, он остановился, снял фетровую шляпу и стал отчаянно размахивать ею перед отдаленной баррикадой. Тиро увидел, как он вздрогнул, когда поднял руку, и его шляпа упала на землю. Он не стал поднимать ее и моментально оказался рядом с Тиро. Его лицо побледнело, он скрежетал зубами, и каждый мускул его тела был напряжен до предела.

— А теперь скажите мне, — воскликнул он, — неужели вы считаете это горячей линией огня?

— Вы сошли с ума, — только и смог вымолвить лейтенант.

— Но почему, могу я вас спросить?

— Какой смысл рисковать своей жизнью и ждать насмешек противника?

— Ах, бросьте! — возбужденно ответил Саврола. — Я размахивал шляпой перед лицом Судьбы, а не перед этими жалкими безответственными тварями. А теперь нам пора во дворец. Возможно, мы уже опоздали.

И они помчались по пустынным улицам, в то время как звуки стрельбы становились все громче. Теперь они заглушались ревом толпы, собравшейся у дворца. Когда они приближались к толпе, мимо проходили группы людей, главным образом мирных граждан, с волнением наблюдавших драматические события. Некоторые из них сурово смотрели на офицера в странной одежде. Но многие из них почтительно снимали шляпу перед Савролой. Мимо проходила длинная череда людей с носилками, на которых лежали бледные истерзанные фигуры, унесенные с поля боя. Толпа стала плотнее, и со всех сторон были видны вооруженные люди. На улице собрались солдаты из армии повстанцев, одетые в военную форму, рабочие в блузах и люди в форме национальной полиции. Все они носили красные ленты, символизировавшие восстание. Но весть о прибытии Савролы распространилась еще до того, как он появился, и толпа с радостными возгласами расступилась, чтобы позволить ему пройти.

Внезапно стихли выстрелы, раздававшиеся спереди, и в какой-то момент наступила тишина, прерывавшаяся разрозненными приглушенными залпами и сдавленными воплями, вырывавшимися из многих глоток.

— Кажется, опоздали, все кончено, — задыхаясь, произнес Тиро.

— Быстрее! — закричал Саврола.

Глава XX. Финал конфликта

Примерно через четверть часа после того, как лейтенант Тиро выбрался в город по телеграфным проводам, атака дворца возобновилась с удвоенной яростью. Более того, казалось, словно повстанцы обрели нового лидера, поскольку они в значительной мере проявляли гибкость в своей тактике. Стрельба усиливалась со всех сторон. И тогда, в дыму собственных орудий, противники одновременно ворвались с нескольких улиц. И, промчавшись по главной улице, они штурмовали дворец. Солдаты гарнизона стреляли метко и эффективно, но в их распоряжении было недостаточно патронов, чтобы сдержать натиск толпы. Многие погибли, а остальные отчаянно пустились в бегство и нашли укрытие у стены внутреннего двора. Защитники дворца, понимая, что они больше не могли удерживать внешнюю линию обороны, бросились к самому зданию дворца, где они расположились между огромными колоннами у входа. В течение какого-то времени они отражали огонь противника, метко стреляя во всех людей, которые поднимали головы над стеной или просто высовывались. Однако постепенно, благодаря своему численному преимуществу, повстанцы одержали верх в перестрелке, и защитники дворца считали опасным стрелять открыто.

Стрельба атакующих становилась все сильнее, в то время как защитники дворца ослабевали. Теперь оккупанты взяли штурмом всю наружную стену и, наконец, полностью заглушили стрельбу приверженцев правительства, оставшихся в живых. Двадцать винтовок посылали выстрелы в любую голову, которая оказывалась на виду. Однако они проявляли должное уважение к этим отважным воинам и не злоупотребляли своими шансами. Объятые дымом собственных орудий и укрываясь у стены внутреннего двора, они вытащили боевую пушку, выстрел которой пробил ворота. На расстоянии 100 ярдов она опять выстрелила во дворец. Снаряд пролетел сквозь каменную кладку, и в главном зале дворца раздался взрыв. Тогда последовал другой выстрел. Пушечный снаряд вихрем пролетел почти сквозь все здание и взорвался в комнате для завтраков, расположенной на другой стороне. Загорелись шторы, ковры и стулья и начали быстро разрушаться. Было очевидно, что оборона дворца близилась к завершению.

Сорренто, который уже давно приучил себя рассматривать все военные события с чисто профессиональной точки зрения и который хвастался тем, что он придавал главное значение организации арьергарда разгромленной армии, понимал, что больше ничего нельзя было сделать. Он подошел к президенту.

Молара стоял в величественном дворце, где он жил и правил в течение пяти лет. В его взгляде выражались горечь и отчаяние. Чудесная мозаика, украшавшая пол, была разбита и поцарапана железными осколками снарядов. На полу валялись обломки красиво окрашенной крыши. Малиновые шторы горели. Осколки оконного стекла были разбросаны на полу, и плотные облака дыма струились с дальней стороны дворца. Фигура президента и выражение его лица гармонировали с атмосферой гибели и разрушения, воцарившейся во дворце.

Сорренто церемонно отдал честь. Он верил только в военный кодекс и крепко держался за него.

— В связи с тем, сэр, — формально произнес он, — что мятежники расстреляли наши укрепления из пушки практически в упор, я считаю своим долгом сообщить вам, что теперь это место стало непригодным для обороны. Необходимо произвести контратаку, захватить пушку и изгнать врагов из внутреннего двора.

Президент знал, что это означало. Они должны броситься и погибнуть в смертельной схватке. Настал мучительный момент, когда агония дошла до предела. В действительности ужас смерти был отравлен ядом неудовлетворенной мести. Он даже застонал от бессилия и отчаяния.

Внезапно громкий крик раздался из толпы. Люди увидели дым пожара и поняли, что конец близок.

— Молара, Молара, выходи! — кричали люди, — Выходи, президент, или ты сгоришь!

Часто случается так, что когда мужчины уверены, что им суждено умереть, желание вести себя благородно и уйти со сцены жизни с достоинством одерживает верх над всеми остальными чувствами. Молара помнил об этом. Он прославился среди своих подданных. Для них сейчас он был почти королем. Глаза всех людей в мире были обращены к событию, которое должно было произойти. Об этом узнают в дальних странах, об этом вспомнят потомки в далеком будущем. Надо смело принять смерть, если это суждено.

И тогда он обратился к последним защитникам дворца. Их оставалось только 30 человек, и некоторые из них были ранены.

— Джентльмены, — сказал он, — вы были верны мне до самого конца. Я больше не потребую от вас жертв. Моя смерть может доставить удовольствие этим диким зверям, ваша же не принесет пользы или удовлетворения никому. Я выражаю вам признательность и прошу вас сдаться.

— Никогда! — заявил Сорренто.

— Это военный приказ, сэр, — пояснил президент и направился к двери.

Он прошел через обломки разбитого дерева и вышел на широкую лестницу. Внутренний двор был заполнен повстанцами. Молара преодолел полпути и остановился.

— Вы пришли за президентом? Я перед вами, — сказал он.

Люди из толпы уставились на него. В какой-то момент он величаво стоял в ореоле яркого солнечного света. Его темно-синий мундир, на котором сверкала звезда героя Лаурании и много других орденов и наград иностранных государств, был раскрыт, и под ним была видна белоснежная рубашка. Он стоял с непокрытой головой и вытянулся во весь рост. На некоторое время наступила тишина.

Внезапно из всех уголков двора, от стены, которая возвышалась над ним, и даже из окон домов, расположенных напротив, разразился беспорядочный ружейный огонь. Голова президента дернулась вперед, он был сбит с ног от выстрела и упал на землю, совершенно безжизненный. Его тело покатилось на две или три ступеньки вниз и застыло, слабо подергиваясь. Человек в черной одежде, который, по-видимому, имел власть над толпой, приблизился к нему. Вскоре прозвучал последний выстрел.

В тот же самый момент Саврола и его спутник, вбежав через разбитые ворота, очутились во дворе. Толпа с готовностью пропустила их, но люди угрюмо молчали, словно чувствовали себя виноватыми.

— Держитесь поближе ко мне, — приказал Саврола сопровождавшему его лейтенанту и пошел прямо к лестнице, которая еще не была захвачена солдатами мятежной армии.

Когда прекратилась стрельба, офицеры, укрывшиеся между колоннами, стали выходить. Некоторые из них размахивали белыми носовыми платками.

— Джентльмены! — громко обратился к ним Саврола. — Я призываю вас сдаться и гарантирую вашу безопасность.

Сорренто выступил вперед.

— По приказу его превосходительства я сдаю дворец и вверенные мне правительственные войска, которые защищали его. Я делаю это при условии, что их жизнь будет сохранена.

— Конечно, — сказал Саврола. — Но где же сам президент?

Сорренто указал на другую сторону лестницы. Саврола повернулся и сделал несколько шагов в указанном направлении.

Антонио Молара, еще недавно президент республики Лаурании, лежал на трех самых нижних ступеньках у входа во дворец с поникшей головой. На расстоянии нескольких ярдов от него по кругу стояли люди, которыми он управлял. Человек в черном костюме заряжал револьвер. Это был Карл Кройтце, руководитель лиги анархистов. Президент истек кровью от нескольких пулевых ранений, но было очевидно, что смертельный удар был нанесен выстрелом в голову. Задняя левая сторона черепа за ухом была выбита, и в результате смертоносного выстрела, вероятно, произведенного на близком расстоянии, были раздроблены все кости лица таким образом, что кожа осталась неповрежденной. Это лицо напоминало разбитую фарфоровую чашку, уложенную в красивую коробку, сделанную из губки.

Саврола остановился, объятый ужасом. Он посмотрел на толпу и увидел, как люди старались не попадаться ему на глаза. Постепенно они поплелись назад, оставив человека в темной одежде лицом к лицу с великим демократом. Зловещая тишина сковала толпу.

— Кто совершил это убийство? — спросил Саврола низким хриплым голосом, глядя в упор на главаря тайного общества.

— Это не убийство, — решительно ответил тот, — это смертная казнь.

— Кто вам дал такие полномочия?

— Это сделано во имя общества.

Как только Саврола увидел мертвое тело своего врага, он был охвачен ужасом, но в то же самое время какая-то подленькая радость терзала его сердце. Теперь барьер был уничтожен. Он изо всех сил старался побороть это чувство, и в результате такой борьбы он испытывал непреодолимый гнев. Слова Кройтце вызвали его негодование. Чувство безумной ярости пронзило каждую клеточку его существа. Все это должно опозорить его имя. Что подумают в Европе, что скажут во всем мире? Раскаяние, стыд, жалость и позорная радость, которую он старался разрушить. Все эти чувства переплелись и обратились в безумную неуправляемую страсть.

— Негодяй, подонок! — закричал он и, отступив вниз по лестнице, с остервенением ударил своего противника тростью по лицу.

Кройтце, несмотря на приступ острой, почти нечеловеческой боли, прыгнул вперед, пытаясь вцепиться в горло Савролы. Но Тиро выхватил шпагу. Отличавшемуся большой физической силой и отменной сноровкой лейтенанту достаточно было одного удара, чтобы фигура в черном распростерлась на земле.

Пружина была приведена в действие, и ярость толпы казалась безграничной. Раздался громкий крик. Несмотря на то, что репутация Савролы среди революционеров была очень высокой, эти люди лучше знали и больше любили других, менее выдающихся лидеров.

Карл Кройтце был популярен среди народа. Люди повсюду изучали его теории социализма. Он имел твердое влияние и поддержку, как руководитель тайного общества. И он командовал завершающим этапом атаки дворца. Теперь он был убит на их глазах одним из офицеров, вызывавших всеобщую ненависть. Толпа рванулась вперед с неистовым ревом, охваченная безумным гневом.

Саврола отступил назад по ступенькам.

— Граждане, послушайте меня! — воскликнул он. — Вы одержали победу. Не навлекайте на нее позор. Ваша доблесть и патриотизм победили. Не забывайте о том, что мы боролись за возрождение нашей древней Конституции!

Его речь была прервана криками и язвительными насмешками.

— Оскорбления не делают вам чести, поскольку направлены фактически против вас самих, — обратился Саврола к своим соратникам. — Я ведь тоже рисковал своей жизнью ради великого дела. Есть ли здесь человек, получивший ранение? Пусть он выступит вперед, поскольку мы — боевые товарищи.

С этими словами он, преодолевая боль и в то же время с какой-то гордостью, поднял левую руку. Тиро только теперь понял, почему Саврола так странно вздрогнул, пробегая по площади Конституции. Рукав его кителя был разорван и насквозь промочен кровью. Белая рубашка стала багровой. Его пальцы онемели и были полностью запачканы кровью. Эта сцена произвела потрясающее впечатление. Толпа, которая всегда с особым рвением откликается на драматические события, была охвачена чувством сострадания, с которым все люди относятся к тем, кто пострадал перед лицом общей опасности. Настроение людей внезапно изменилось. Радостные, ободряющие возгласы, вначале незаметные, становились все сильнее. Их подхватили люди, стоявшие за пределами двора, которые не знали, что произошло. Саврола продолжал говорить.

— Наше государство, свободное от тирании, должно начать новую, справедливую и достойную жизнь. Те, кто незаконно захватил власть вопреки воле народа, должны быть наказаны, будь то президенты или простые граждане. Военные преступники должны предстать перед судьями республики и ответить за свои деяния. Все жители Лаурании имеют право на свободный суд. Товарищи, мы сделали очень много, но еще не все закончено. Мы завоевали свободу, остается сохранить ее. Эти офицеры должны быть заключены в тюрьму. Вам предстоит другая работа. Корабли прибывают обратно, и еще не время убирать винтовки. Кто доведет наше великое дело до конца?

Человек с повязкой вокруг головы, обагренной кровью, выступил вперед.

— Да, мы сражаемся за одно дело, мы — соратники! — воскликнул он. — Пожмем друг другу руки!

Саврола крепко и охотно пожал ему руку. Это был один из младших офицеров армии повстанцев, простой благородный человек, которого Саврола знал в течение лишь нескольких месяцев.

— Я поручаю вам ответственную задачу, — сказал он. — Сопроводите этих офицеров и солдат в государственную тюрьму. Позднее я пришлю подробные инструкции через конного связного. Вы можете найти здесь сопровождающих?

Добровольцев оказалось достаточно.

— Тогда ведите их в тюрьму, и помните, что честь республики зависит от их безопасности… Вперед, джентльмены, — добавил он, обращаясь к оставшимся в живых защитникам дворца. — Ваша жизнь вне опасности, клянусь честью.

— Честью конспиратора, — съязвил Сорренто.

— Это уж как будет угодно, сэр, но вам придется подчиниться.

Вся группа, сопровождаемая многочисленными добровольцами из толпы, удалилась, лишь один Тиро остался с Савролой. Но когда все это наконец прекратилось, внезапно раздался глухой тяжелый рокот выстрелов, доносившийся с моря. Залпы быстро следовали один за другим. Это наконец вернулся флот.

Глава XXI. Возвращение флота

Адмирал де Мелло сдержал свое слово и выполнил приказ, который он получил через соответствующие источники. Он находился в пределах 100 миль от Порт-Саида, когда было встречено посыльное судно, на котором прибыл представитель республики. Адмирал немедленно изменил курс и отправился обратно к городу, который он совсем недавно покинул. Его флот включал два линейных корабля, которые хотя и были низкоскоростными и устаревшими, тем не менее представляли собой гигантские машины, два крейсера и канонерскую лодку. Внезапный разрыв паровой трубы на флагманском корабле «Фортуна» вызвал задержку на несколько часов. И лишь на следующий день в два часа корабль прибыл в пункт назначения, когда с носа правого борта стала видна светлая и прекрасная столица Лаурании.

Офицеры, служившие на корабле, с тревогой глядели на город, который был для них родным домом, и они гордились его славой. Нельзя сказать, что их тревога была необоснованной. Над улицами и садами города струился дым от полдюжины пожарищ. Корабли иностранного флота вышли из бухты и стояли на рейде на некотором расстоянии от города. В основном они двигались под паром. Незнакомый красный флаг развевался над крепостью, расположенной в конце мола.

Адмирал, отдав сигнал о снижении скорости вдвое, осторожно пробирался к устью канала. Было так подстроено, что любое проходившее судно подвергалось перекрестному обстрелу из тяжелых батарейных орудий. Фактически ширина пролива составляла около мили. Но сам канал, пригодный для морского плавания, был невероятно узким и почти непроходимым. Де Мелло, которому был знаком каждый фут этого пути, лично управлял «Фортуной». За линейным кораблем следовали два крейсера — «Сорато» и «Петрарх». Следующей плыла канонерская лодка «Ринзи». Другой линейный корабль, «Салданхо», замыкал шествие. Тогда был дан сигнал подготовиться к боевым действиям. Матросы разбились на шеренги по четыре человека; офицеры заняли свои позиции. И флот, черпая помощь от благоприятного течения, медленно направился к входному фарватеру.

Артиллеристы из повстанческой армии не теряли время на формальности. Когда корабль «Фортуна» вступил на линию огня, два гигантских облака дыма взметнулись из амбразур. Это дали залп орудия морской батареи калибром девять дюймов. Оба снаряда высоко взлетели и прорвались сквозь мачты военного корабля, который увеличил скорость до семи узлов и следовал своим курсом. Вслед за ним проплывали корабли сопровождения. Поскольку каждая пушка у крепости была наведена на корабли, все они выстрелили, но не попали в цели. И снаряды рикошетом отскакивали по воде, создавая огромные брызгающие фонтаны. Лишь когда ведущий корабль подошел к входному фарватеру, он был насквозь пробит.

Тяжелый снаряд, начиненный взрывчаткой, попал в отделение военно-морской батареи корабля «Фортуна». В результате были убиты и ранены почти 60 матросов и вышли из строя две из четырех пушек. Это расшатало гигантскую машину. Начала вращаться передняя башенная палуба, и корабль быстро повернул в направлении форта. Два уцелевших крупнокалиберных орудия «Фортуны» выстрелили почти одновременно. И весь корабль зашатался от неистовой силы отката. Оба снаряда попали в форт и взорвались при попадании в него. Рухнула каменная кладка и разбилась вдребезги. Груды земли взметнулись в воздух, но никто особенно не пострадал. Артиллеристам из армии повстанцев, которые спрятались в бомбоубежищах, угрожали лишь снаряды, пробивавшиеся сквозь амбразуры. В то же время такие орудия, которые стреляли с барбетных установок, были заметны только в момент выстрела. Тем не менее гигантский корабль буквально начал извергать потоки пламени во всех направлениях, и установленные на нем скорострельные орудия, наведенные на амбразуры, разбрасывали мелкие снаряды с бешеной скоростью. Несколько из них попали в цель, и повстанцы стали нести людские потери. По мере продвижения кораблей перекрестный огонь становился все сильнее, и каждая воюющая сторона яростно наносила ответные удары. Канонада стала чудовищной. Громкие взрывы тяжелых пушек почти полностью заглушались непрерывным грохотом более мелких быстрострельных орудий. Воды бухты были залиты столбами пены, и свежий воздух с трудом проникал сквозь белые клубы дыма, вздымавшиеся от разрывавшихся снарядов. Главная батарея «Фортуны» была полностью заглушена. Взрыв второго снаряда оказался убийственным, и оставшиеся в живых матросы спрятались в бронированных отсеках судна. Даже офицеры не могли заставить их вернуться на место кровавой бойни, где разбитые фрагменты тел их товарищей лежали между глыбами безжизненного железа. Бока корабля были выбиты и расколоты, и обильные потоки воды, вытекавшей из желобов, стали непосильной нагрузкой для насосов. Труба «Фортуны» была прострелена почти на уровне палубы, и облака черного дыма, струившегося по ее пространству, изгнали артиллеристов из кормовых башен и отогнали их от пушек. Истерзанное, разрушенное судно, переполненное мертвыми и умирающими… Но его жизненно важные отсеки все еще оставались неповрежденными, и капитан корабля, находившийся в боевой рубке, чувствовал, что он по-прежнему успешно управлял штурвалом. Он радовался своей удаче и держался нужного курса.

У крейсера «Петрарх» рулевое устройство было вдребезги разбито снарядом. И, став неуправляемым, он был выброшен на песчаную отмель. Из фортов стало раздаваться вдвое больше выстрелов, и судно начало разрушаться. Тогда на нем был поднят белый флаг, и с него прекратили стрелять. Но никто не обратил на это внимания. И поскольку другие корабли не рискнули подойти к берегу и оказать помощь, судно превратилось в развалину и было полностью разрушено после сильного взрыва.

Корабль «Салданхо», который пострадал меньше всего и был очень крепко бронирован, в значительной мере укрыл канонерское судно, и весь флот прошел через батареи после сражения в течение сорока минут. Потери составили 220 человек убитых и раненых, за исключением всей команды судна «Петрарх», полностью уничтоженной. Среди повстанцев погибло около 70 человек. Фортам был нанесен лишь незначительный ущерб. Но теперь настала очередь моряков. Столица Лаурании зависела от их милости.

Адмирал привел корабли, находившиеся под его командованием, и поставил их на якорь на расстоянии 500 ярдов от берега. Он поднял флаг, символизирующий перемирие, и поскольку все его корабли были разрушены при прохождении канала, он дал сигнал таможне, что желал переговоров, и попросил, чтобы к нему был послан офицер.

Примерно через час небольшой катер отошел от пристани и поплыл в направлении «Фортуны». На борт ступили два офицера в форме республиканской полиции с красными лентами вокруг пояса. Де Мелло принял их на раздавленной палубе с исключительной любезностью. Хотя он в душе оставался простым матросом, ему приходилось общаться с людьми из многих стран. И его манеры, несомненно, улучшились в условиях близкой опасности или признания своей власти.

— Могу ли я спросить вас, — поинтересовался он, — кому и чем мы обязаны за такой прием в родном городе?

Старший из двух офицеров ответил, что с фортов не стреляли, пока не начались военные действия против них. Адмирал не стал спорить по этому вопросу, но спросил, что случилось в городе. Он был глубоко опечален, услышав о революции и о смерти президента. Как и Сорренто, он был знаком с Моларой в течение многих лет, и он был честным искренним человеком. Офицеры сообщили, что временное правительство согласится на сдачу его и кораблей и предложит ему и его офицерам достойный статус военнопленных. Было предъявлено удостоверение Комитета общественной безопасности, подписанное Савролой.

Де Мелло несколько презрительно попросил его проявить серьезность.

Офицер в ответ указал, что флот, будучи истерзанным, не в состоянии дать отпор батареям, и поэтому он будет уничтожен.

На это де Мелло возразил, что форты, расположенные у входа в бухту, находятся примерно в таком же состоянии, поскольку теперь его пушки были наведены на оба подхода к военному молу и выступу. Он также заявил, что корабли были обеспечены провизией на шесть недель, и добавил, что, по его мнению, в его распоряженин было достаточное количество боеприпасов и патронов.

Никто не отрицал этих фактов, а также личных заслуг адмирала и мужества моряков, находящихся под его командованием.

— Несомненно, сэр, — сказал офицер, — и мы считаем, что вы в состоянии столь же преданно служить временному правительству в борьбе за свободу и справедливость.

Прежде чем ответить, адмирал бросил взгляд на береговые укрепления, еще раз внимательно оглядел корабли своей флотилии и только потом сухо произнес:

— В настоящее время я выдвигаю следующие требования: лидер революции — ваш предводитель Саврола — должен немедленно сдаться и предстать перед судом за совершение преступления и осуществление восстания. Пока это не будет выполнено, я не намерен вести переговоры. Если это не будет сделано завтра к шести часам утра, я отдам приказ о бомбардировке города. Это будет продолжаться до тех пор, пока мои условия не будут выполнены.

Оба офицера заявили в ответ, что это было бы варварством, и намекнули, что ему придется ответить за военные действия. Адмирал отказался обсуждать этот вопрос или рассматривать другие условия. Поскольку было невозможно убедить его, офицеры вернулись к берегу на катере. Теперь уже было четыре часа утра.

Как только этот ультиматум стал известен Комитету общественной безопасности, находившемуся в мэрии, многие были охвачены ужасом. Идея о бомбардировке вызывала отвращение у толстых городских вельмож, которые присоединились к партии, провозгласившей восстание, как только стало очевидно, что она одерживала победу. Эта мысль была не менее отвратительна для социалистов, которые, хотя и одобряли использованне динамита против других, отнюдь не предвкушали получить удовольствие от личного контакта с опасными взрывчатыми веществами.

Офицеры доложили о ходе переговоров и о требованиях, выдвинутых адмиралом.

— А если мы откажемся их выполнить? — поинтересовался Саврола.

— Тогда завтра, ровно через сутки, он откроет огонь.

— Ну, джентльмены, думаю, нам следует с усмешкой отнестись в этому. Ведь понятно, что они не осмелятся истратить все боеприпасы, имеющиеся в их распоряжении. И как только они увидят, что мы настроены решительно и их угрозы на нас не действуют, — они сдадутся. Мы можем укрыть женщин и детей в подвалах, а сами сосредоточим весь огонь батарей наших фортов непосредственно на бухте…

В воздухе повисло молчание.

— Конечно, это будет дорогостоящий блеф, — добавил он.

— Есть более дешевый способ, — многозначительно сказал делегат от социалистов, сидевший в конце стола.

— Что вы предлагаете? — спросил Саврола, сурово глядя на него. Этот человек был преданным союзником убитого накануне Кройтце.

— Я считаю, что было бы дешевле, если бы лидер восстания пожертвовал собой ради общества.

— Что ж. Хотя это ваше личное мнение, я представлю его на рассмотрение Комитета.

Многие присутствующие ответили на это заявление криками: «Нет! Нет! Какой позор!». Некоторые молчали, но было очевидно, что большинство людей поддерживали Савролу.

— Очень хорошо, — сухо сказал он. — Комитет общественной безопасности не принимает предложение своего почетного члена, который с этого момента лишается полномочий. — И, сурово посмотрев на мужчину, который под этим пронзительным взглядом отступил и как-то весь съежился, добавил: — Он недостоин находиться в обществе цивилизованных людей.

Поднялся другой человек, сидевший в конце длинного стола.

— Послушайте! — произнес он резко. — Если наш город находится в зависимости от их милости, ведь у нас есть заложники. Нами захвачены эти 30 отморозков, которые воевали с нами этим утром. Давайте пошлем гонца и скажем адмиралу, что мы будем расстреливать по одному человеку за каждый выпущенный им снаряд.

Послышался приглушенный шум голосов, выражавших одобрение. Многие поддержали это предложение, поскольку они знали, что оно никогда не будет выполнено. И все хотели предотвратить стрельбу. Мудрый план Савролы представлялся слишком болезненным. Было очевидно, что новое предложение вызвало одобрение.

— Об этом не может быть и речи, — твердо сказал Саврола.

— Это почему же? — спросили сразу несколько голосов.

— Потому что, господа, эти офицеры согласились сдаться на определенных условиях и мы гарантировали им неприкосновенность. Республика, во-первых, не убивает безоружных людей, а во-вторых, выполняет свои обещания.

— Нет, давайте проголосуем по этому вопросу, — настаивал мужчина.

— Я против голосования. Это не вопрос спора или чьей-то точки зрения, это вопрос о том, что правильно и что неправильно.

— Тем не менее я выступаю за голосование.

— И я! И я! И я! — раздались многие голоса.

Итак, голосование началось. Рено поддержал Савролу на законных основаниях. Далее рассматривалось дело, касающееся офицеров, как было заявлено оппонентами. Годой воздержался; предложение было принято большинством в три голоса: количество поддержавших его составило двадцать человек против семнадцати.

Подсчет поднятых рук был воспринят с одобрением. Саврола лишь пожал плечами.

— Это не может осуществиться. Задумайтесь: неужели следующим утром мы станем варварами?

— Существует альтернатива, — снова встрял друг Кройтце.

— Да, она есть, сэр. И это — альтернатива, которую я бы с радостью приветствовал, прежде чем был бы исполнен этот новый план. Но… — произнес он низким угрожающим голосом. — Народ будет приглашен, чтобы в первую очередь высказать свое мнение. И я буду иметь возможность показать людям наших общих подлинных врагов.

Человек ничего не ответил на явную угрозу. Подобно всем остальным, он испытывал благоговейный трепет перед умением Савролы управлять толпой и перед его сильным властным характером. Последовало молчание, которое было прервано Годоем, заявившим, что этот вопрос был уже решен Комитетом. Таким образом, была составлена нота и отправлена адмиралу. Его информировали о том, что военнопленные будут расстреляны, если он осуществит бомбардировку города. После дальнейшей дискуссии Комитет был распущен.

Саврола остался один, наблюдая, как медленно удалились его члены. Уходя, они разговаривали. Тогда он поднялся и вошел в небольшую комнату, которая служила ему кабинетом. У него было испорчено настроение. Хотя его рана была незначительной, она все-таки причиняла ему боль. Но еще больше его угнетало осознание того, что вокруг него действовали какие-то враждебные силы. Когда победа все еще висела на волоске, он был незаменим. Теперь они были готовы обходиться без него. Он подумал обо всем, что он пережил в течение этого дня: ужасную ночную сцену, волнение и тревогу, пока продолжалась борьба, странные события на площади и, наконец, это трудное дело. Однако он принял решение. Он был достаточно знаком с де Мелло, чтобы догадаться, каким будет его ответ. «Они — солдаты», — сказал бы он, — «они должны жертвовать своей жизнью, если это необходимо. Ни один военнопленный не должен допустить, чтобы его друзья были скомпрометированы из-за него. Они не должны были сдаваться». Саврола представлял себе, что, если начнется бомбардировка, страх приведет к жестокости и толпа совершит действия, которыми угрожали ее лидеры. Что бы ни случилось, нельзя допустить, чтобы эта ситуация оставалась без изменения. Он позвонил в звонок.

— Попросите секретаря явиться сюда, — сказал он сопровождающему. Посыльный удалился, а через несколько минут вернулся вместе с Мигуэлем.

— Кто сейчас является начальником тюрьмы?

— Я не думаю, что чиновников заменили. Они не участвовали в революции.

— Ну тогда передайте начальнику тюрьмы письменный приказ о том, чтобы военнопленные офицеры, взятые сегодня в полдень, были отправлены на вокзал в закрытых экипажах. Они должны там быть сегодня в 10 часов вечера.

— Вы собираетесь их освободить? — спросил Мигуэль с широко раскрытыми от испуга глазами.

— Я собираюсь переправить их в безопасное место, — не уточняя деталей, ответил Саврола.

Мигуэль начал писать приказ без дальнейших комментариев. Саврола снял телефонную трубку со стоящего на столе аппарата и позвонил на вокзал.

— Прикажите начальнику управления транспортом немедленно связаться со мной… Вы на месте? Это президент исполнительного комитета. Вы слушаете? Подготовьте специальный поезд на 30 мест, который должен отправиться в 10 часов вечера. Обеспечьте доступ к границе. Да, прямо к границе!..

Мигуэль немедленно поднял глаза от своих записей, но ничего не сказал. Хотя он покинул президента, увидев, что он был разгромлен и его дело проиграно, Мигуэль от всей души ненавидел Савролу. И у него в голове зародилась одна идея.

Глава XXII. Жизненные компенсации

Хотя прошло лишь несколько часов, с тех пор как Саврола вышел из своего дома и в спешке направился к мэрии, за это время произошло очень много событий. Глубокая и запутанная конспирация, которая в молчании разрасталась и хранилась в тайне в течение многих месяцев, вдруг вырвалась на мировую арену и ошеломила многие страны. Вся Европа с изумлением узнала о внезапном и ужасном взрыве, за несколько часов опрокинувшем правительство, которое существовало в Лаурании в течение пяти лет. В результате борьбы, которая свирепствовала повсюду 9 сентября, более четырнадцати сотен человек были убиты и ранены. Колоссальный вред был нанесен собственности. Здание сената было объято пламенем; дворец был разрушен. Эти здания, а также многие магазины и частные дома были разграблены толпой и мятежниками. Пожары все еще полыхали в нескольких частях города. Многие дома опустели, и в них оставались лишь плачущие женщины. На улицах кареты «скорой помощи» и муниципальные повозки собирали трупы. Это был один из самых страшных дней в хронике событий последнего года, которые произошли в государстве.

И в течение всех этих ужасных часов Люсиль ждала, что будет дальше. Она прислушивалась к звукам стрельбы, которые, иногда отдаленные и прерывистые, порой близкие и непрерывные, напоминали вопль страшного чудовища, изрыгавшего то назойливое ворчание, то громкую оскорбительную брань. Она прислушивалась к шуму, в тоске и в тревожном ожидании. А потом эти звуки заглушались чудовищным грохотом канонады. Почти все время старая няня проявляла сострадание к ней и старалась ее утешить, предлагая супы, сладкие пудинги и другие лакомства. А в перерывах она молилась. До четырех часов утра, когда она получила послание от Савролы, сообщившего ей о трагедии, которая произошла во дворце, она даже не осмеливалась назвать его имя в своих мольбах. Но с того момента она умоляла милостивого Бога спасти жизнь человеку, которого она любила. Она не оплакивала Молару. И хотя его смерть была жестокой и страшной, она не страдала от утраты. Но мысль о том, что он был убит из-за нее, терзала ее душу страшным ощущением вины. Если уж так случилось, говорила она сама себе, один барьер был уничтожен только для того, чтобы на его место встал другой. Но психолог мог бы цинично утверждать, что только сила и смерть могли бы сдерживать ее любовь к Савроле, поскольку она больше всего молилась о его возвращении. Она боялась, что останется совсем одна.

Ей казалось, что любовь была всем, что у нее теперь осталось. Но благодаря ей ее жизнь стала более естественной и яркой, чем в те унылые дни, когда она жила во дворце, окруженная роскошью, властью и восхищением. Они оба обрели то, чего им недоставало. В ореоле любви она чувствовала, словно луч солнца прорвался сквозь кристаллическую призму и вдруг вспыхнула радуга сказочной красоты, словно на горной вершине, покрытой снегом, внезапно расцвели розы, лилии и фиалки. Рядом с Савролой, в волшебном сиянии любви, голубоватые огоньки тщеславия вдруг погасли.

Человеческая душа так устроена, что она совершенствуется под воздействием многих сил во времена суровых всемирных испытаний. Саврола чувствовал, как у него изменились настроение и образ мыслей. Он уже не размахивал шляпой перед лицом Судьбы. Оставаясь отважным и мужественным, он стал более осторожным. С момента, когда он увидел жалкую, отвратительную фигуру, безжизненно лежавшую на ступеньках дворца, он почувствовал влияние на его жизнь каких-то неведомых сил. Другие интересы, другие надежды, другие стремления овладели им. Он начал искать иные, более возвышенные идеалы и новые способы достижения счастья.

Очень измученный, усталый, он прошел в свою комнату. Напряжение, которое он испытывал с течение предшествующих 24 часов, было нечеловеческим, и он чувствовал глубокую тревогу перед будущим. Он не мог предвидеть результаты рокового поступка, который он совершил, лишив Совет полномочий и отправив военнопленных на иностранную территорию. Он был убежден в том, что это был единственно правильный курс. Что касалось его самого, то его не слишком волновали возможные последствия. Он подумал о Море — о несчастном, смелом, порывистом Море, который был способен перевернуть весь мир за один день. Потеря такого друга была тяжелым ударом для него, в личном и политическом аспектах. Смерть уничтожила единственного бескорыстного человека, на которого можно было положиться в минуту опасности. Чувство усталости, отвращения к вечной борьбе, страстное желание покоя охватили его душу. Цель, ради которой он так долго и упорно трудился, была почти достигнута и теперь казалась незначительной. Люсиль значила для него намного больше.

Как революционер, он давно уже распорядился своей собственностью так, чтобы она обеспечивала ему достаток в другой стране, если бы ему пришлось убежать из Лаурании. Страстное желание отказаться от борьбы, от кровавой бойни и жить с красивой женщиной, которая любила его, охватило его душу. Однако первым делом он должен был создать новое правительство на месте того, которое он опрокинул. Тем не менее, когда он подумал о своенравных делегатах, о своре подлых, угодливых охотников за должностями, о жалких, недоверчивых и робких коллегах, у него пропало желание пытаться что-то сделать. Такой огромной была перемена, которая лишь за несколько часов произошла с этим решительным и честолюбивым человеком.

Люсиль поднялась, чтобы встретить его, когда он вошел в комнату. Судьба действительно соединила их, ведь он был ее единственной надеждой и опорой в жизни, единственным человеком, к которому она могла обратиться за помощью.

Однако она посмотрела на него с ужасом.

Будучи сообразительным, он быстро понял причину ее сомнения.

— Я пытался спасти его, — сказал он, — но я прибыл на место слишком поздно, и к тому же был ранен, пытаясь добраться туда более коротким путем.

Она увидела его перевязанную руку и посмотрела на него с нежностью.

— Ты меня очень глубоко презираешь? — спросила она.

— Нет, — ответил он. — Я бы не стал встречаться с богиней.

— А я бы не стала поддерживать отношения с философом, — сказала Люсиль.

Последовавший за этим долгий и нежный поцелуй скрепил их союз и с тех пор отношения их стали простыми и естественными.

Но несмотря на изнурительный труд в течение всего дня, у Савролы не было времени для отдыха. У него было очень много дел, и, как все мужчины, которым приходится работать с невероятным напряжением в течение короткого периода времени, он обратился к помощи медицины. Он подошел к небольшому застекленному шкафу в конце комнаты и налил себе сильнодействующее лекарство, которое должно было отогнать сон и зарядить его свежей энергией и бодростью. Тогда он сел и начал писать приказы и инструкции, а также подписывать кипу документов, которые он принес из мэрии. Увидев, как он занят, Люсиль удалилась в свою комнату.

Примерно в час дня вдруг зазвенел звонок. Саврола, подумав о старой няне, побежал вниз и сам открыл дверь. Вошел Тиро, сменивший военный мундир на одежду простого горожанина.

— Я пришел предупредить вас, — произнес он с порога.

— О чем?

— Кто-то сообщил Совету, что вы освободили военнопленных. Они устроили экстренное заседание. Вы думаете, что сможете удержать их?

— Черт возьми! — в сердцах выругался Саврола. — И после небольшой паузы добавил: — Сейчас я пойду и разберусь с ними.

— У железнодорожной ветки, ведущей через границу, имеется запасной путь, — сказал младший офицер. — Президент приказал мне проложить его на случай, если он пожелал бы отправить ее превосходительство прочь из страны. Если вы примете решение закончить эту игру, то можете воспользоваться им для беспрепятственного отъезда. Пока еще он находится под моим контролем.

— Нет, — ответил Саврола. — Это очень благородно с вашей стороны, что вы подумали обо мне. Но я спас этих людей от тирании и сейчас должен спасти их от них самих.

— Вы спасли жизнь моих братьев-офицеров, — сказал юноша, — и теперь вы можете рассчитывать на меня.

Саврола посмотрел на лейтенанта, и тут его осенило.

— Этот запасной путь был проложен, чтобы переправить Люсиль на нейтральную территорию. В таком случае лучше его использовать именно так. Вы проводите ее?

— Она сейчас находится здесь, в этом доме? — спросил Тиро.

— Да, — неохотно подтвердил Саврола.

Тиро засмеялся. Он, казалось, совершенно не был шокирован.

— С каждым днем я начинаю все лучше понимать политику, — произнес он.

— Думаю, вы не совсем справедливы в своем мнении обо мне, — сказал Саврола. — Но вы выполните мою просьбу?

— Конечно, когда я должен отправиться?

— А когда вы можете?

— Я доставлю дорожную карету через полчаса.

— Хорошо, — сказал Саврола. — И знайте, лейтенант, я благодарен вам. Мы очень много пережили вместе за такое короткое время.

Они тепло пожали друг другу руки, и младший офицер удалился, чтобы доставить карету.

Саврола поднялся по лестнице и постучал в дверь комнаты Люсиль. Он сообщил ей о своем плане. Она умоляла его поехать вместе с ней.

— Я действительно хочу этого, если бы я только мог, — сказал он. — Мне уже ненавистна вся эта борьба. Но я должен разобраться с ними. Власть больше не привлекает меня. Я приеду, как только ситуация наладится, и тогда мы поженимся и станем навеки счастливыми.

Но ни его шутливая болтовня, ни доводы не имели значения. Она порывисто обняла его и умоляла не покидать ее. Это было тяжкое испытание. Наконец с щемящей болью он оторвался от нее, надел шляпу и китель и отправился в мэрию.

Она находилась на расстоянии трех четвертей мили. Преодолев половину пути, он встретил патруль, возглавляемый офицером из армии повстанцев. Те велели ему остановиться. Саврола надвинул шляпу на глаза, в этот момент не желая, чтобы его узнали. Офицер выступил вперед. Это был тот самый раненый человек, которому Саврола поручил сопровождать военнопленных после сдачи дворца.

— Мы далеко от площади Сан-Марко? — громко спросил он.

— Это там, — ответил Саврола, указывая направление. — К ней ведет улица номер двадцать три.

Несмотря на все ухищрения, инкогнито сохранить не удалось: офицер повстанцев сразу узнал его.

— Продолжайте двигаться, — отдал он команду своим подчиненным, и патруль зашагал дальше.

— Сэр, — обратился он к Савроле почтительно, но в то же время тоном человека, который должен моментально принять непростое решение, — я получил распоряжение Совета о вашем аресте. Они отправят вас к адмиралу. Бегите, пока еще есть время. Я прикажу своим людям следовать окольным путем, и это даст вам возможность беспрепятственно перемещаться по городу в течение примерно двадцати минут. Торопитесь. Это может стоить мне дорого, но мы — боевые товарищи, как вы сказали.

Он участливо прикоснулся к раненой руке Савролы, а затем заговорил громче, обращаясь к патрулю:

— Сверните направо. Нам лучше отойти от главной улицы. Он может проскочить по переулкам. — И снова вполголоса сказал Савроле: — За нами идут другие, не задерживайтесь. — После чего поспешил вслед за своими подчиненными.

Саврола на мгновенье остановился. Дальнейшее пребывание здесь означало заключение в тюрьму и, возможно, смерть. Возвращение сулило безопасность и ему, и Люсиль. Если бы все это случилось на день раньше, он бы более тщательно обдумал ситуацию. Но его нервы были напряжены до предела уже в течение многих часов. И сейчас уже ничто более не удерживало его здесь. Он повернулся и поспешил обратно к дому.

Дорожная карета уже стояла у двери. Младший офицер помог плачущей Люсиль войти в нее. Саврола обратился к нему.

— Я решил поехать, — сказал он.

— Отлично! — ответил Тиро. — Вы как всегда точны в своих решениях. Пусть эти свиньи остаются и перережут друг другу глотки; со временем они опомнятся.

Итак, они отправились в путь, долго карабкаясь по холмам, окружавшим город. Вскоре начался рассвет.

— Мигуэль донес на вас, — сказал младший офицер. — Я слышал об этом в мэрии. Говорил же я вам, что он предаст вас при первом же случае. Вы должны однажды расквитаться с ним.

— Я никогда не желаю мстить таким жалким созданиям, — ответил Саврола, — они уже прокляли сами себя.

На вершине холма карета остановилась, чтобы запыхавшиеся лошади могли передохнуть. Саврола открыл дверь и вышел. Они уже проехали четыре мили от города, и казалось, словно он затерялся далеко внизу. Огромные столбы дыма поднимались от пожарищ и повисли, слившись в гигантское облако на фоне все еще прозрачного рассветного воздуха. Ниже длинных рядов белых домиков виднелись развалины здания сената, сады и воды бухты. Военные корабли стояли на рейде, их пушки были наведены на город. Это была ужасающая картина. Такова была печальная судьба когда-то изумительного города.

Клубы белого дыма взметнулись над стоящим далеко в заливе броненосцем, и через некоторое время послышался глухой грохот выстрела из пушки. Саврола вытащил часы. Было ровно шесть часов утра. Адмирал выполнил свою угрозу со скрупулезной точностью. Форты, от которых многие орудия были отодвинуты в сторону суши в течение ночи, начали отвечать на стрельбу с кораблей, и канонада стала всеобщей. Дым других горевших домов медленно поднимался, сливаясь с нависшим зловещим облаком, на фоне которого рвущиеся снаряды казались объятыми оранжевым пламенем.

— И вот это, — печально произнес Саврола после долгого созерцания подобной картины, — стало делом всей моей жизни…

Нежная ладонь прикоснулась к его руке. Он повернулся и увидел Люсиль, стоявшую рядом с ним. Он посмотрел на нее, и она предстала перед ним во всей своей красоте. И тогда он почувствовал, что в конечном итоге он прожил свою жизнь не напрасно.

Те, кого интересует дальнейшая судьба республики Лаурании, могут прочитать о том, как после прекращения беспорядков сердца людей вновь обратились к знаменитому изгнаннику, который завоевал для них свободу и которого они предали в час победы. Возможно, иронизируя над непостоянством людей, они прочитают о возвращении Савролы и его очаровательной супруги в древний город, который он так беззаветно любил. Читатели, вероятно, узнают и о том, как за доблесть, проявленную на войне, лейтенант Тиро был награжден высшим государственным орденом — бронзовым крестом Лаурании, который высоко ценится во всем мире. Еще им будет интересно узнать, как он возглавлял команду улан, игроков в поло, отправившуюся в Лондон, о чем он страстно мечтал. Они одержали победу над объединенной лигой миллионеров в финальном матче на открытый кубок. Читателям также станет известно, как он с преданностью и честью служил республике и добился больших успехов и, наконец, стал главнокомандующим армии. Только никто ничего не прочитает о старой доброй няне — почему-то такие люди не представляют интерес для истории. Возможно, читатели обрадуются тому, что Годой и Рено заняли высокие государственные должности, соответствующие их талантам. Они с удивлением узнают, что Саврола не питал никакой злобы по отношению к Мигуэлю, судьба которого оказалась счастливой, несмотря на его подлый и скверный характер. Но историк, который может поведать лишь о немногих выдающихся событиях, помимо открытия колледжей, железных дорог и каналов, вспомнит изумительное изречение Гиббона о том, что история представляет собой «лишь перечисление преступлений, безумных поступков и несчастий человечества». И он обрадуется тому, что после многих бед в республику Лауранию вернулись мир и процветание.

notes

Примечания

1

Фабианец— приверженец фабианства, философско-экономического течения, получившего свое название от имени римского военачальника Фабия Максима Кунктатора (Медлительного). Фабианцы полагали, что преобразование капитализма в социалистическое общество должно происходить постепенно, медленно, в результате постепенных институциональных преобразований.

Table of Contents

Уинстон Черчилль Саврола

Вступительная заметка

Глава I. Важное политическое событие

Глава II. Глава государства

Глава III. Человек из толпы

Глава IV. Депутатская группа

Глава V. Личный разговор

Глава VI. Конституционные основы

Глава VII. Правительственный бал

Глава VIII. При свете звезд

Глава IX. Адмирал

Глава X. Волшебная палочка

Глава XI. Под покровом ночи

Глава XII. Военный совет

Глава XIII. Действия исполнительной власти

Глава XIV Преданность армии

Глава XV. Удивительные события

Глава XVI. Ход восстания

Глава XVII. Оборона дворца

Глава XVIII. Из окна

Глава XIX. Познавательный опыт

Глава XX. Финал конфликта

Глава XXI. Возвращение флота

Глава XXII. Жизненные компенсации

Примечания

1