Annotation

Повесть-сказка известного польского писателя о мальчике, осознавшем ценою тяжелых и горестных переживаний радость простых вещей, прежде казавшихся ему скучными: жить дома, любить родителей, дружить со сверстниками и обладать самым большим богатством на свете — чистой совестью.

Януш Корчак (1878–1942) — выдающийся польский педагог, писатель, врач и общественный деятель. Книга написана в 1935 году и, к сожалению, это последнее художественное произведение, написанное Корчаком. Как и другие художественные произведения Корчака, "Кайтусь" вводит читателя в сложный мир детской психологии, содержит наблюдения над жизнью Польши 20х-30х гг. XX века, отражает богатый опыт врача и педагога.

Не смотря на то, что это книга для детей (подростков в большей степени), она не так проста для чтения и будет интересна взрослым тоже. В ней переплетаются сказка и вопросы, касающиеся морали и нравственности. Эта книга скорее учит, чем развлекает.

- Глава 1

- Глава 2

- Глава 3

- Глава 4

- Глава 5

- Глава 6

- Глава 7

- Глава 8

- Глава 9

- Глава 10

- Глава 11

- Глава 12

- Глава 13

- Глава 14

- Глава 15

- Глава 16

- Глава 17

- Глава 18

- Глава 19

- Глава 20

- Посвящение

- notes

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- 10

- 11

Глава 1

Кайтусь любит спорить с товарищами. Кайтусь заходит в магазины и изображает, будто хочет что-то купить, а у самого нет денег

— Ну что?

— А ничего.

— Не веришь?

— Нет.

— Тогда на спор!

Кайтусь любит спорить.

— Спорим на билет в кино!

— Спорим.

— Разбей. Кино — в воскресенье.

— Нет, погоди…

— Ага, уже забоялся!

— Не забоялся, а хочу знать, как всё будет.

Кайтусь повторяет:

— Войду в десять магазинов. Стану изображать, будто что-то хочу купить. А в кармане у меня ни гроша.

— Раньше говорил, что в двенадцать…

— Ладно, в двенадцать.

Поспорили.

Да! Войдёт. Как будто хочет купить.

И вот последний урок.

Вот и звонок прозвенел.

Собрали портфели.

Надели шапки.

— Пошли?

— Пошли!

Лестница. Школьный двор.

Ворота — на улицу.

— Я буду стоять у магазина.

— Пожалуйста. Только в окошко не смейся — догадаются.

Первая на пути — аптека.

Входит Кайтусь в аптеку.

Аптекарь выдаёт лекарства не спеша, чтобы не перепутать, — Кайтусь терпеливо ждёт очереди.

— Что тебе, мальчик?

— Две тетрадки: одну в клетку, а другую для рисования.

— Для рисования нет, только в клетку, — шутит аптекарь.

— Тогда извините.

Покупатели стали объяснять ому:

— Справа рядом дверь — там продают тетрадки.

— Спасибо.

Кайтусь ещё раз поклонился и вышел.

Рассказал приятелю, как всё было.

Рядом с аптекой писчебумажный магазин.

Кайтусь вошёл, осматривается.

— Пожалуйста, пирожное с кремом.

— Чего?

— Пирожное с шоколадным кремом.

— Ты что, ослеп? Ничего не видишь?

— Вижу.

Вид у Кайтуся удивлённый, словно он не понимает, чего от него хотят.

— В школу ходишь?

— Хожу.

— И не знаешь, где продаются пирожные?

— А мы этого ещё не проходили.

И Кайтусь пожимает плечами, как будто не знает, что ему теперь делать.

Продавец разозлился:

— Ну, чего ждёшь?

— Ничего.

И Кайтусь вышел.

— Как? — спрашивает одноклассник.

— Рассердился. Злой он чего-то.

— А он всегда такой, — говорит одноклассник. — Я его знаю. Никогда не покупаю у него.

— Чего ж ты не предупредил?

— Думал, может, у тебя получится.

Пошли дальше.

Кайтусь решительно входит в третий магазин.

Тут продают сыр, масло, сахар, селёдку, салаку.

— Здравствуйте.

— Здравствуй, мальчик.

— Дайте мне, пожалуйста, кита.

— Кита?

— Да. Маринованного. Сто граммов.

— А кто тебя послал?

— Товарищ. Вон стоит на улице.

— Скажи товарищу, что он — хулиган. А ты — лопух.

— Значит, нет кита?

— Ждём.

— А когда будет?

— В четверг. После дождичка. Ладно, хватит придуриваться. Выметайся. И дверь не забудь закрыть.

Кайтусь аккуратно закрывает дверь, рассказывает, как прошло.

— А не боялся, что он догадается?

— Чего бояться? Продают же они морских лососей. Селёдки тоже из моря. Что, спросить нельзя?

— Ладно. Это только третий магазин. Может, ещё проиграешь.

— Посмотрим.

Четвёртый — маленькая будка.

В ней сидит сапожник.

Работы нет.

Уж скоро обед, а он продал всего пару шнурков и баночку гуталина.

Заходит Кайтусь:

— Взвесьте мне творога.

А сапожник то ли понял, что над ним смеются, то ли разозлился, что шутки над ним строят, тут же схватился за ремень:

— Сейчас я тебе взвешу!

И ремнём замахнулся.

Кайтусь видит — не вышло. Пробкой вылетел из будки.

Мимо нескольких маленьких лавочек Кайтусь прошёл, не останавливаясь.

Встал перед парикмахерской и задумался.

— Ты всё одно и то же. Так неинтересно, — говорит одноклассник.

— Не нравится, сам ходи и придумывай, — отвечает Кайтусь.

— Ну ладно… А тут чего скажешь?

— Погоди. Там видно будет.

Заходит Кайтусь в парикмахерскую.

Красиво здесь. Чисто. Пахнет приятно.

Флаконы с одеколоном. Разноцветное мыло. Кремы всякие. Пудра.

За кассой сидит барышня и читает книжку.

— Чего изволите, кавалер? — спрашивает парикмахер.

— Пожалуйста, мазь, чтобы выросли королевские усы.

— А кому?

— Мне.

Барышня оторвалась от книжки, уставилась на Кайтуся. Парикмахер тоже удивился:

— Зачем тебе усы?

Кайтусь смотрит на него невинными глазами и говорит:

— Для школьного представления.

— Кого же ты будешь играть?

— Короля.

— Давай я их тебе нарисую.

— Нет, я хочу настоящие.

— А что ты с ними будешь делать после представления?

— Сбрею.

Парикмахер и барышня рассмеялись.

Поверили.

— Хочешь, одеколоном побрызгаю?

— Нет! — с отвращением передёрнулся Кайтусь.

— А чего ж так? Будет от тебя приятно пахнуть.

— Не хочу. Ребята засмеют. Скажут, что я жениться собрался.

— А ты не хочешь жениться?

— Конечно нет! Зачем мне?

Парикмахер и кассирша молодые. Скучно им. Вот и радуются развлечению.

Но тут в парикмахерскую вошла женщина. Пришлось прервать разговор.

— Приходи, нарисую тебе усы. Лучше настоящих будут.

— Не забудь пригласить на представление!

Однокласснику уже невтерпёж.

— Чего ты там так долго торчал?

— Да надушить меня хотели.

— За бесплатно?

— Да.

— Чего ж отказался?

— Ну вот ещё! Зачем одеколон переводить? Пошутить — это одно дело. Я не жулик и обманывать не люблю.

Входит Кайтусь в хозяйственный магазин. Просит порошок против блох.

Продавщица дает ему коробочку:

— Вот тебе порошок от блох, от клопов и от тараканов.

— У нас нет ни клопов, ни тараканов. Мама велела только от блох.

— Ну и что? Прекрасный порошок, все берут. Покажи, сколько у тебя денег.

Кайтусь крепко сжимает пустой кулак.

— Нет… Пойду спрошу… Мама велела только от блох…

— Пойди спроси. И скажи, что порошок стоит один злотый. Вы далеко живёте?

— Рядом.

— Коли будешь часто покупать у меня, получишь конфетку, говорит продавщица и покапывает Кайтусю банку леденцов. Видишь?

— Хитрая какая! — ворчит Кайтусь. — Так сразу и отдай ей целый злотый! Думает, на конфеты её польщусь. Не видел я конфет, что ли… Сколько уже было магазинов?

— Шесть.

— Ровно половина.

— Пошли дальше.

— Куда спешить? Погоди, отдохну немножко. У меня уже в голове всё перевернулось.

Но делать нечего. Пошли дальше.

В седьмом магазине торгуют всякими товарами для садоводов.

— У вас продают кокосовые пальмы?

— Нет.

— Поищите, пожалуйста. Учитель ботаники велел принести…

— Передай своему учителю ботаники, что у него морковка в голове.

— Неправда. Наш учитель умный. Нехорошо детям так говорить про учителей.

— Пошёл отсюда, сопляк! Он ещё будет мне морали читать!

— Буду, потому что так говорить некрасиво.

В дверях Кайтусь остановился и показал хозяйке язык.

А вышел и подумал: «Эх, жаль, не сказал ей, чтоб она велела набить из себя чучело и оклеить обоями».

— Чего ты такой злой?

— Надоело шляться из магазина в магазин.

— Сам же поспорил.

— Без тебя знаю. Начал, так закончу.

Возле магазина тележка — газированная вода.

— Стакан газа, пожалуйста.

Газировщица налила — подаёт.

— Нет, воды мне не надо, только газа, — говорит Кайтусь.

А лицо у него такое невинное. Но она даже не глянула на него, а прямо — раз! — и плеснула в него газировкой.

Хорошо, Кайтусь успел нагнуться.

Вода вся мимо.

— Чтоб ты руки ноги переломал себе, бандюга!

А Кайтусь никакой не бандит и не жулик. Он ведь мог выпить газировку и убежать. Пить ему и правда очень хочется.

— Сами мошенница!

И на нее Кайтусь зол, и на себя. И на приятеля.

— Слушай, а что это значит: в голове морковка? — спрашивает тот.

— Наверно, что человек не соображает, что говорит. Сам не можешь догадаться?

Остановились перед фотографией.

— Я тоже с тобой.

— Как хочешь.

Заходят.

— Сколько стоят полдюжины голубей?

— Каких таких голубей?

— Почтовых, кабинетных. Мы будем держать голубей на коленях.

— А деньги у вас есть?

— Пока нет. Но мы достанем.

— Вот достанете, тогда и приходите.

— Да чего вы с ними разговариваете? — вступился господин в очках. — Тут людей фотографируют. А ослам сюда нельзя.

Кайтусь с приятелем вышли.

Кайтусь молчит. Вспоминает, думает: «Ослом обозвали, а до этого сопляком. Водой плеснули. Сапожник ремнём хотел отлупцевать. А всё почему? Потому что денег у меня нет. Был бы у меня злотый, все бы сразу вежливыми стали.

С деньгами тебя и в кино пустят, и воды продадут — не только чистой, но и с сиропом».

— Сколько уже было магазинов?

— Восемь.

— Неправда, девять!

Подсчитали — вместе с продавщицей газировки получилось девять.

И в следующий магазин вошли вместе.

— Покажите, пожалуйста, ремень.

Рассматривает Кайтусь ремень, переворачивает, примеряет. Пряжку оглядывает. Сосчитал дырочки. Дохнул, протёр рукаком. Скорчил недовольную гримасу.

— Этот слишком узкий, этот слишком тёмный, этот слишком широкий.

А продавщица как новый ремень подаст, так старый тут же прячет в коробку.

«Боится, что украду», догадался Кайтусь.

Ничего удиви тельного. Разные люди приходят в магазин. Придут, начнут со скуки смотреть товар, но ничего не купит. А бывает, и стащить что-нибудь пытаются.

Поэтому Кайтусь не сердится, что ему не доверяют.

А про одноклассника думает: «Ишь какой храбрый стал. Вместе входит, а рот не открывает».

Выбрал наконец Кайтусь ремень — красивый, бойскаутский.

— Сколько стоит?

— Два злотых пятьдесят грошей.

— Дорого.

— А ты за сколько хочешь?

— У нас один мальчик купил такой ремень за сорок грошей.

— Вот и ступай туда, где купил этот ваш мальчик.

— И пойду.

— Ишь ловкачи какие! Один выбирает, а другой смотрит, что бы стащить. Знаю я вас!

— А я вас.

Обругала их продавщица и выгнала из магазина.

— А что бы ты стал делать, если бы она отдала за сорок грошей?

— Что надо, то и сделал бы.

Кайтусь знает, что: стал бы рыться и карманах, делать вид, будто потерял деньги. Но объяснять приятелю он не собирается: пускай сам пошевелит мозгами.

— Значит, завтра покупаешь билеты в кино, — сказал Кайтусь.

Сказал и ждёт, какой будет ответ.

Одноклассник нерешительно говорит:

— Попрошу у отца, может, даст денег.

— А если ие даст?

— Тогда только в воскресенье.

Кайтусь скривился и недовольно махнул рукой. Подумал: «Вот и спорь с такими».

А в табачной лавке Кайтуся пожалели.

Стоит он робко на пороге, шапку теребит.

— Тебе чего, мальчик?

— Стыдно говорить.

— Ну, скажи, ничего тебе не будет.

— Мастер велел купить три папиросы.

— Какие?

— Название у них гадкое.

— Говори, не бойся.

— Мастер сказал, что прибьет меня, если не принесу.

— Ну, как называются папиросы?

— «Сучья морда» называются, — пролепетал Кайтусь и закрылся шапкой.

— Пьян твой мастер, пусть проспится.

— Он только что встал.

— Ты из деревни? — спрашивает хозяйка.

— Из деревни.

— То-то и видно: стеснительный. Ох, посылают детей в город на мучения…

— Пойду я, — говорит Кайтусь.

— Голодный, наверно?

— Нет, не голодный.

— На, сиротка, булку.

А у Кайтуся то ли оттого, что его пожалели, то ли от усталости слёзы на глаза навернулись.

— Да не стесняйся, бери.

— Не надо, — отказался Кайтусь и выскочил из лавки.

— Чего плачешь? — спрашивает приятель.

— Да так… Мошка какая-то в глаз попала.

Ну, вот и конец. Двенадцатый магазин. Верней, прачечная. Кайтусь не собирался туда заходить, хотел найти что-нибудь поинтересней. Но приятель настоял.

— Войди, не бойся. Уже последний.

А Кайтусь и не боится. Он не трус.

— Скажите, у вас можно выгладить кота?

— Кота? — удивились девушки.

— Да. Дохлого. С хвостом.

Эх, не заметил Кайтусь, что у дверей сидит жених одной из девушек. Он — цап! — Кайтуся за шиворот.

— Погоди. Сейчас мы тебя выгладим. Франя, давай горячий утюг.

Сильный. У такого не вырвешься. Положил он Кайтуся на гладильную доску.

— Чего вы? — захныкал Кайтусь.

— А вот сейчас из тебя будет чучело кота.

Кайтусь не вырывается, только просит:

— Отпустите. Отпустите.

Сжалилась панна Франя:

— Да отпусти ты его. Он же дурачок ещё.

— Да нет. Он только строит из себя дурачка, а сам хитрюга.

— Да ты посмотри, какие у него добрые глаза.

— Я сейчас всё объясню, — хнычет Кайтусь.

— Ладно, выкладывай, какой такой дохлый кот?

Глядит Кайтусь — дверь открыта.

Хорошо ещё, портфель остался у приятеля, — удирать легче.

Погоди, ещё попадёшься мне. Я тебя запомнил. Ты меня схлопочешь! — кричит вслед жених.

Догнал Кайтуся приятель.

— От кого убегаешь?

— От кого надо.

— Расскажешь?

— А мы не договаривались, чтобы рассказывать. Давай портфель. И можешь сам идти в своё кино. Радуйся, что не пошёл со мной, а то бы так получил.

Рассерженные, разошлись в разные стороны. Не первая это ссора Кайтуся.

И спор не первый. Кайтусь любит спорить.

Зашёл как-то разговор о футболе.

Что интересней — футбольный матч или кино? Купаться или кататься на лодке? Велосипед или коньки?

Кайтусь сказал, что все фильмы для взрослых кончаются поцелуем.

— Пошли, покажу тебе, как целуются.

— Мальчика это что, ты девчонку поцелуй.

— Ишь, какой умный, сам попробуй.

— Думаешь, не поцелую? Ладно, давай на спор, на порцию мороженого.

— Спорим!

Кончились уроки.

Звонок. Сложили книги.

Школьный двор. Ворота. Улица.

— Идите за мной!

Кайтусь шагает впереди и уже жалеет, что поспорил.

Малявку какую-нибудь цеплять не хочет. Ну её, ещё испугается. Значит, надо поцеловать девчонку постарше.

Только как это сделать? Кайтусь идёт. Приглядывается.

Шагает. Смотрит. Думает. Смотрит. Ждёт.

«Эта нет. И эта тоже — нет».

Мороженое — чепуха. Стыдно проспорить. Он обязан доказать.

И вот наконец-то!

Две девчонки. Школьницы. Постарше Кайтуся. Хихикают. Болтают. Не спешат.

Одна другую назвали Зоськой: «Слушай, Зоськи, когда в следующий раз приедешь…»

Дальше Кайтусь уже не слушал. У него возник план.

Подал приятелям знак рукой — дескать, сейчас. Перешёл а другую сторону улицы, обогнал девчонок и вернулся — навстречу им идёт.

Идёт. Голову опустил, будто задумался.

Сейчас разминётся с ними. Вдруг остановился. Взглянул:

— Ой, Зоська! Когда приехала?

Та остановилась и удивлённо смотрит.

А Кайтусь обхватил её за шею и — чмок! — поцеловал. Она, глупая, ещё и наклонилась. Удалось — лучше не бывает.

Тут Зоська пришла в себя:

— А ты кто?

— Я? Кайтусь.

— Какой Кайтусь?

— А такой! — отвечает Кайтусь и облизывается, мол, вкусный был поцелуй.

И — дёру.

Девчонки сперва были в недоумении, но теперь всё поняли.

— Ну, погоди, хулиган!

— Нахальный мальчишка!

— А откуда он знает, как меня зовут?

У приятеля было двадцать грошей, и он честно купил мороженое.

Порцию поделили на три части.

Третий, который был с ними, хоть ему и не полагалось, тоже получил свою долю.

Вот такой он — Кайтусь.

Нетерпеливый. Смелый. Вечно что-нибудь придумает. Таким он был, ещё когда и в школу не ходил.

Когда ещё не был чародеем.

Глава 2

Жалобы на Кайтуся. Шрамы. Антось или Кайтусь? Курит папиросы. Мышь у печки

Все, ну просто все на Кайтуся жалуются.

— Прямо горе с мальчишкой, — вздыхает мама.

— Не порол я тебя, но смотри, лопнет моё терпение, — грозится отец.

— Хороший он мальчик, добрый, — улыбается бабушка.

— Голова у него хорошая, — говорит отец.

— Всем интересуется, — соглашается мама.

— Весь в деда, улыбается бабушка.

А все жалуются.

Дворник говорит, что Кайтусь бросил из окна на голову домовладельцу селёдку.

— Бросил?

— Неправда.

Во-первых, вовсе не селёдку, а только селёдочный хвост.

Во-вторых, не на голову, а на шляпу.

В-третьих, не из окна, а в пролёт лестницы.

В-четвёртых, не Кайтусь, а совсем другой мальчик.

А главное, промахнулся, мазила!

Дворник говорит, что Кайтусь погасил свет на всех лестницах.

— Неправда. Вовсе не на всех, а только в одном подъезде. И вообще, откуда дворник знает, что это я? Может, кто другой? Может, девчонка погасила? Может, пожарник? Разве нет в Варшаве пожарников?

Дворник говорит, что Кайтусь звонит и убегает.

— Звоню, но не в наши ворота. В другие. Один раз позвонил, но давно.

— А зачем звонишь?

— Так просто… Чтобы узнать, не испорчен ли звонок. Иной раз со скуки. А иной раз со злости — оттого что он идёт в школу, а этот дурацкий звонок висит себе, как граф, и хоть бы хны.

Дворник говорит:

— Выломал камень, покорёжил водосточную трубу.

Ну, это уж и вовсе враньё.

Кайтусь даже знает, кто это сделал.

— Санки я сколачивал молотком, а никаким не камнем. И доску упёр в крыльцо, а ни в какую не в трубу.

У него есть свидетель. Он может привести мальчика, который дал ему молоток и придерживал доску.

И опять приходят с жалобой:

— Окно разбил. Камнем.

— Я сам видел, как он удирал. В собаку бросил камень.

— И не в собаку, а в кошку. И не камень, а обломок кирпича. А окно камнем разбил совсем другой мальчишка. Мы только убегали вместе.

Кайтусь знает кто, но не выдаст.

— Эта тётенька совсем слепая!

Не видит, а ещё приходит жаловаться. И требует, чтобы заплатили за стекло.

А они твердят: «Если это не он, тогда кто-то из его компании».

Так что же получается? За всех он должен отвечать или только за себя?

Кайтусь был ещё маленький.

Ещё не ходил в школу.

Пошёл он как-то на речку купаться.

Одежду оставил на песке.

Поплавал, вышел из воды, смотрит, а вдалеке мальчишки убегают.

Всё утащили: штаны, ботинки, шапку, даже рубашку. Какой-то человек пожалел Кайтуся, завернул в пиджак и отнёс домой. Ой, и попало Кайтусю!

Среди мальчишек тоже встречаются воры.

А Кайтусь чужого пальцем не тронет. И воришек не терпит. Разные с ним случались приключения.

Когда ещё была жива Хеленка, прыгали они с лестницы, с одной ступеньки, с двух, с трёх, с четырёх, с пяти.

Кайтусь хотел доказать, что спрыгнет, не держась за перила. И доказал: спрыгнул с пяти ступенек. Ему удалось бы, но был он в новых ботинках, а подошвы скользкие…

Потом он долго лежал в постели.

Сейчас на голове на этом месте у него не растут волосы. Это называется шрам.

Другой шрам у Кайтуся на ноге: это его укусила собака мясника.

Ребята говорили, что собака эта не даст себя погладить. Злющая!

— А я попробую осторожно. Вдруг удастся.

Попробовал осторожно. Не удалось.

Поспорил как-то, что перебежит перед трамваем.

— Смотри споткнёшься. Лучше не надо.

— Вот ещё споткнусь!

— Не успеешь.

— Спорим!

Спор разрешить не удалось. Вагоновожатый вовремя затормозил и остановил трамвай, но домой Кайтуся привёл полицейский.

Целую педелю Кайтуся не пускали во двор.

А как-то остался он дома один.

Хотел сделать приятное — наколоть топором дров.

Тоже не получилось.

Это уже был третий шрам на пальце левой руки.

А однажды вообще могло кончиться худо. Кайтусь опять был один дома. Решил зажечь лампадку перед образом.

Загорелась занавеска. Хорошо, бабушка пришла и погасила огонь.

Такой уж у Кайтуся нрав: всё ему хочется увидеть, узнать, самому попробовать.

Рассказала ему мама сказку про Али Бабу.

Али Баба был предводитель разбойников.

Арабский разбойник. Сорок их было. А Али Баба — предводитель, атаман.

Была у разбойников в лесу пещера. Называлась она Сезам.

Там они прятали награбленные сокровища. Ну, мешки с золотыми монетами, золотые украшения, драгоценные камни.

В пещеру вели наколдованные двери.

Стоит сказать: «Сезам, откройся!» — двери сами откроются.

Интересная сказка.

Лежит Кайтусь в постели и думает о спрятанных сокровищах.

— Пап, а настоящие клады бывают? — спрашивает он у отца.

Не в сказке, а взаправду.

Если мама и бабушка ему как следует не объяснят, он обращается к отцу.

— Бывают, — отвечает отец. — На наших землях шли войны. Враг жёг и грабил, а люди закапывали, что подороже, в землю. Недавно вот писали в газетах, что в поле выкопали горшок с монетами.

Еще отец говорит, что министр печатает бумажные деньги, потому что золото тяжело носить в кармане, а золотые слитки лежат, спрятанные в подвалах.

Кайтусь не очень это понял, потому что трудно. А может, потому что уже засыпал. А на следующий день пошёл он с бабушкой в подвал за углём.

Спустились. А там длинный коридор и много дверей. Подвал разделён на клетушки, и у каждой своя дверь.

Бабушка зажгла свечку. Идут. В коридоре в углу бочка.

Кайтусь и спрятался за бочку.

Набрала бабушка ведёрко угля и пошла обратно. Кайтуся нет.

— Антось! Антось! — зовёт бабушка.

А он скорчился за бочкой и молчит.

Решила бабушка, что он уже во дворе. Заперла подвал на замок

Остался Кайтусь в тёмном коридоре. Но ничуть не испугался.

Кто только одно тревожит: сможет ли он поднять тяжелый слиток золота.

Поискал в бочке. Пусто.

Нащупал первую дверь и произнёс:

— Сезам, отворись!

Ничего. Нащупал вторую:

— Сезам, отворись!

Опять ничего.

Ходит туда-сюда вдоль дверей. Темно.

Бродит, ищет. Уже и не понимает, где он. Один-одинёшенек. Темно, тихо.

— Сезам, отворись!

Плакать начал. Перепугался.

А вдруг тут привидения или крысы?

Кайтусь тогда совсем маленький был. Ещё в школу не ходил.

Кричит, лупит по стене кулаком.

Страшно: а вдруг он никогда уже отсюда не выйдет?

— Мама! Бабушка!

И правда, он мог бы тут долго просидеть. Бабушка-то его не искала. В первый, что ли, раз Кайтусь на улицу удрал или к соседям побежал?

А у него уже и голос пропал:

— Бабушка, папочка, мамочка!

Люди идут по лестнице и не слышат, потому что каблуки у них стучат. А Кайтусь даже не у двери, а в конце коридора, возле бочки.

Но тут почтальон пришёл. Стоит, в сумке почтальонской своей роется. И услышал. Прислушался. Что такое? Кого-то в подвале закрыли. Похоже, ребёнка.

Кайтуся потом спрашивают:

— Ты почему, когда бабушка знала, молчал? Зачем за бочку спрятался?

А он не отвечает.

И не потому, что наказании боится.

Не хочет, и всё.

Он и без того натерпелся страху. Скажет, так ещё смеяться будут.

— Ой, Антось, Антось, вечно ты что-нибудь натворишь…

Настоящее имя Кайтуся — Антось. Так его дома зовут.

А Кайтусем его прозвали ребята во дворе.

Стоит он как-то у ворот и папиросу курит.

Затянется и — пых! Затянется и — пых!

Старается, чтобы дыму было побольше. Потому что заплатил за папиросу пять грошей и хочет, чтобы всё взаправду было.

Мог бы шоколадку купить, но папироса — интересней.

А по улице солдат идёт.

Остановился, глянул, расхохотался и говорит:

— Ну и ну! Этакий Кайтусь, от горшка два вершка, а курит, как дед.

Застыдился Кайтусь и обиделся.

А ребята сразу:

— Кайтусь! Кайтусь! От горшка два вершка!

Они сердитые были на него, потому что он не давал потянуть. Сами курить боялись, но завидовали.

Вот так Антось и стал Кайтусем.

А с прозвищами дело известное. Если не будешь злиться, то про прозвище могут забыть, перестанут обзывать. Но если станешь ерепениться, то еще сильней начнут. Потому что ребята любят дразниться.

Кайтусь, когда его называли Кайтусем, лез в драку. Только что один может против всех?

К тому же во дворе два Антося, так что это даже удобней: сразу ясно, кого зовут. В конце концов он привык, но не совсем. И вообще, ребят Кайтусь не очень любит.

Кайтусь уже третий год ходит в школу, а настоящего друга так и не нашёл. По-настоящему хороших ребят очень мало. В основном, все прикидываются. Подлизы.

И трусы. Прикидываются послушными, потому что дома на них ругаются, а то и порют. Такие больше всего врут.

Кайтусь тоже научился выкручиваться и притворяться.

Сознаваться во всём нельзя. Если бы взрослые лучше понимали, тогда другое дело.

Кайтусь говорит:

— Не понимаю, чего они от меня хотят.

На самом-то деле прекрасно понимает.

Говорит:

— Враньё с начала до конца.

Хотя в серёдке есть чуточка правды.

Ему говорят:

— Ты так его избил, что он встать потом не мог.

— Да ну, не мог! Не убил же я его.

Значит, отвечай не за то, что сделал, а за то, что могло произойти.

Нет, бывают и серьёзные ребята, но задаваки.

А то тихони или недотроги.

Чуть что:

— Отодвинься!

— Перестань!

— Отойди!

Третий год Кайтусь ходит в школу.

Но и тут сплошные жалобы. Когда он пришёл в первый класс, учительница его похвалила:

— Уже читать умеешь. Кто тебя научил?

— Сам научился.

— Сам? И никто не помогал?

— Так это совсем легко.

Сел Кайтусь за первую парту.

И началось:

— Прямо сиди. Не вертись. Не болтай. Не вертись. Сиди спокойно. Не играй карандашом. Слушай внимательно.

В начале урока ещё легко. А чем дальше, тем трудней.

Когда же наконец звонок?

Учительница рассказывает что-нибудь интересное и тогда очень сердится, если перебивают. До того становится сердитая, что даже слушать её не хочется.

Дома можно опереться на стол, когда папа объясняет, на кровать, когда мама рассказывает сказку, на сундук, когда бабушка вспоминает давние времена.

Дома можно и наклониться, и потянуться, и спросить, если что нибудь непонятно. А в школе, если хочешь что-то сказать, поднимай два пальца и жди.

В классе ведь много учеников, и учительница не может разговаривать с одним, потому что остальные начнут шуметь. Но это ужасно мешает.

— Ну, Антось, — интересуется отец. — Как успехи и школе?

— Да так…

— А что в школе новенького?

— Ничего.

Кайтусь не очень любит говорить про школу.

Пересадила его учительница на четвёртую парту у окна.

Но в окно смотреть нельзя.

На первой парте сосед был спокойный, а этот, с четвёртой, всё время цепляется. За ухо дёргает. Не больно, но чего лезет? Хочешь сказать ему, чтобы отстал, а учительница:

— Не отвлекайся!

— А если мне нужно?

— Встань в угол!

— Не знаете, а сразу наказываете, — бурчит Кайтусь.

— Марш из класса!

Вызвали раз отца в школу.

— Что ты там натворил?

— Дрался с одним. Он рассказал, что меня Кайтусем называют.

— Так тебя так и называют. Это же правда.

— Ну и что, что правда? Двор это одно, а школа совсем другое.

— Надо было ему объяснить.

— Ну да, будет он слушать.

— Драться всё равно нельзя.

— Да знаю.

— Ой, Антось, худо ты начинаешь. Смотри, лопнет у меня терпение…

Учительница очень жаловалась отцу:

— Не слушается. Не дружит с товарищами. Дерётся.

Огорчился отец:

— Старайся, Антось…

Он старается — да что проку?

Дня два всё идёт хорошо, а потом опять что-нибудь.

Перед Кайтусем сидит мальчишка и толкает его локтем, ну, не его, а тетрадку.

— Убери руку, — говорит ему Кайтусь.

А тот:

— Что? Может, не позволишь?

— Подожди, после звонка получишь у меня.

— Ах, испугал!

Кайтусь его только чуть-чуть рукой, а тот задел локтем чернильницу, и чернила пролились.

И еще врёт.

Учительница Кайтусю не верит.

У других получается, а у Кайтуся — нет.

Кайтусь старается. Только всё напрасно.

Если на уроке он ведёт себя тихо, — значит, на переменке отличится.

Прямо зло берёт.

И уже никакого смысла стараться нету.

Да и не всегда можно удержаться, когда что-нибудь в голову придёт или внутри начинает зудеть.

Раз сидит Кайтусь на уроке арифметики, скучает.

И учитель на часы поглядывает — ждёт звонка.

Как сделать, чтобы поскорей кончился урок?

Кайтусь как вспрыгнет на парту!

— Ай, мышь! Вон, в норке у печки. Ещё хвост виден.

Учитель поверил:

— Стыдись! Большой мальчик, а мыши испугался.

Весь класс в смех. К учителю подлещиваются:

— Мыши испугался! Трус!

Кайтусь с парты слез и говорит:

— Ха! Никакой мыши не было. Я всё придумал.

— Была! — доказывают ему.

— Так поищите — где у печки норка?

Смотрят: и правда нет.

Кайтусь думал, что учитель скучает, хотел его развеселить.

А учитель рассердился. Стал писать записку отцу.

Кайтуся только звонок спас.

Говорят про него: паяц.

Вот и неправда.

И читает он много, и о разных серьёзных вещах думает, и вопросы умные на уроках задаёт.

Только ребята его вовсе не за это уважают, а за всякие глупости.

Глава 3

До чего удивителен и загадочен мир. Волшебные часы. Кайтусь сам научился читать

Кайтусь любит весёлое.

Любит, если трудное.

Но больше всего любит все таинственное, волшебное.

Первая волшебная сказка, которую рассказала ему мама, была «Красная шапочка».

Из неё Кайтусь узнал, что существуют волки. Дикие звери.

Кайтусь видел волка на картинке. Он похож на собаку.

А уже потом Кайтусь увидел волка в железной клетке.

Кайтусь хотел сунуть руку между прутьями решётки, чтобы проверить. Но мама не дала.

Вторая сказка — «Спящая красавица».

Из неё он узнал, что существуют феи.

Третья — «Золушка».

Фея коснулась Золушки волшебной палочкой, и бедная сиротка превратилась в принцессу.

После Кайтусь видел настоящую волшебную палочку. На представлении в парке.

Человек дотронулся ею до воды, и вода превратилась в вино.

Потом он разрезал носовой платок, положил лоскутья в цилиндр. Ударил палочкой по цилиндру и произнёс:

— Фокус-покус!

И пожалуйста носовой платок опять целый.

Папа говорит, что это фокусы.

— Но как их делают?

Очень Кайтусю было любопытно.

— Мама, расскажи сказку, — просит он.

Сказка «Кот в сапогах».

Раньше волк разговаривал с Красной шапочкой, а тут кот разговаривает с сыном мельника.

— Значит, можно разговаривать с котом?

Мама отвечает, что это же сказка.

А бабушка говорит, что пустынник разговаривал со зверями.

Папа говорит, что есть говорящие птицы. Называются попугаи. А у дедушки была говорящая сорока.

Потом Кайтусь и сам слышал, как попугай произносит слова.

Он думал, что золотая рыбка бывает только в сказке, а тут видит в витрине магазина золотых рыбок.

В сказках перемешаны правда и неправда.

Так, может, существует волшебное кольцо, которым вызывают джиннов.

Столько на свете разных чудес.

Взрослые все знают, но не хотят объяснить.

Бабушка говорит, что к ней Хеленка после смерти явилась. А папа в духов не верит.

Бабушка говорит, что по руке можно прочитать судьбу человека.

— Когда я была молодой девушкой, цыганка мне предсказала всё, что со мной будет.

— Цыганки врут, — говорит папа, — обманывают людей.

А Кайтусю хочется знать, что будет. Папа не любит, когда Кайтусю рассказывают всякие таинственные истории, потому что после этого он с трудом засыпает и спит неспокойно: разговаривает во сне.

Странно. Как можно спать и разговаривать?

А есть люди, которые ходят во сне.

Даже ходят!

В лунную ночь встанет такой с постели и через окно — на крышу. Глаза у него закрыты, но он всё видит и не падает с крыши.

Кайтусь только забыл, как называются эти люди.

Мир так удивителен и загадочен.

Да вот хотя бы… Папа тоже когда-то был мальчиком, бабушка играла в куклы, и у мамы тоже была бабушка.

Разве не удивительно, что Кайтусь вырастет, у него тоже будут дети? Очень трудно понять.

Одно было, но давно. Другое ещё только будет. А третье есть, но далеко.

Есть и дальние страны. Там живут люди чёрного цвета.

И дети чёрные, и учителя в школе чёрные.

Кайтусь видел на улице негра, но не людоеда.

Бабушка говорит, что бывает чёрный, недобрый глаз: посмотрят на человека недобрым глазом, и он заболеет.

Отец говорит, нет, не бывает. А Кайтусь видел человека, у которого стеклянный глаз, настоящий стеклянный глаз!

Папа говорит, что волшебников нет, но есть индийские факиры. Факира можно закопать в землю, а он всё равно будет жить. Про это печатали в газете.

Но иногда и газеты обманывают.

Вот если бы можно было всё точно знать…

Кайтусю кажется, что раньше на свете было интересней.

Где сейчас Варшава и дома стоят, раньше были леса, болота и медведи. А в лесах укрывались разбойники.

Были рыцари.

Были короли в коронах.

Шестёрка белых коней везла золотую королевскую карету.

Было на что посмотреть.

Нападали татары. Врали в полон. Похищали детей и продавали в рабство туркам.

Были волшебные часы.

В доме у бабушки были такие волшебные часы. Большие, висели над комодом. Это ещё когда были живы бабушкины родители. Они тогда жили не в Варшаве.

— Бабушка, расскажи про часы, — просит Кайтусь.

— Так отец сердится, что я тебя пугаю, а ты потом неспокойно спишь.

— Бабушка, ну один разочек всего. Ведь я же и так знаю. И совсем не боюсь.

— Ну ладно. Старые это были часы, очень старинные.

— Золотые, — подсказывает Кайтусь.

— Не золотые, а позолоченные. Из дерева. Резные.

— И на часах была рука, а под рукой ключ, — подсказывает Кайтусь.

— Правильно. Внизу циферблат, а над ним рука и ключ.

— И часы не ходили, — говорит Кайтусь.

— И не ходили, и не били. Ни один мастер не мог их починить. Они висели на стене и ждали своего часа.

Кайтусь подсаживается ближе.

— А они большие были?

— Как картина. Над комодом висели.

— А рука большая была?

— Как твоя.

— Дальше, — торопит Кайтусь.

— Висят себе часы, не ходят, не бьют. Но когда в доме должно было случиться какое-нибудь несчастье, рука брала ключ, и часы били и звонили.

— А какой час? Двенадцать?

— Нет. Не помню. Я тогда молоденькая была, а твоя мама совсем маленькая. У неё и зубов даже ещё не было.

— И что дальше?

— Раз рука взяла ключ, и часы пробили на смерть дедушки. А однажды перед пожаром. А в последний раз я сама видела и слышала.

— А они громко били?

— Обыкновенно. Как часы.

— А рука долго держала ключ?

— Не помню, не буду обманывать.

— А пальцы руки двигались?

— Не помню, Антось.

Кайтусь тоже многое забыл, не помнит, например, как был маленьким.

— Бабушка, расскажи, как воры хотели отравить Азора.

— Да я уж тебе столько раз рассказывала. Были у нас две собаки. Азор был молодой, а Кадо старый и умный.

— И чуткий, — добавляет Кайтусь.

— Верный, умный пёс.

— Воры подбросили отравленную колбасу, — подсказывает Кайтусь.

— Да. Но Кадо сразу почуял. Нюхает колбасу, лает, а не ест.

— Бабушка, а про фельдшера расскажи. Такая смешная история.

— Да уж, и смех, и горе. Твоя мама заболела. И дедушка вызвал фельдшера.

— Кадо сидит на цепи.

— Да. Он сильный был. Мог разорвать чужого.

— И он сорвался с цепи.

— Сорвался и кинулся на фельдшера.

— А тот раскрыл зонтик.

— Ага. Вскочил на помойный ящик и зонтик раскрыл.

— А Кадо убежал.

— Погоди. Не спеши. Кадо поджал хвост, отскочил. Стоит с глупым видом и зовёт на помощь.

— Наверно, подумал, что зонтик стреляет?

— Ну, кто знает, что думает собака.

Кайтусь зевает. Спать ещё не хочется, но во всём теле истома.

— Смешно было, — говорит бабушка, — смотреть, как эта огромная собачища ела из одной миски с кошкой.

— С Муркой?

— Нет. Мурка раньше была.

— Расскажи.

— Ну, слушай. Только мы нальем Кадо в миску еду, кошка гут как тут. Вовсе она и не голодная, приходит просто подразнить. А Кадо ждёт, пока она выберет, что ей охота. Он голодный, сердится, пробует её оттолкнуть лапой. А она — ш-ш! Смеху было! — бабушка смеётся, хоть всё это происходило давным-давно.

Кайтусь тоже смеётся, хоть и не видел этого.

— Бабушка, а теперь про крыс.

— Ладно, только на этом конец.

Кайтусь согласен.

— Дом у нас был старый, но чистый. Ни клопов, ни мышей. А сосед у нас был очень скверный. Вот стоит наш дом, дальше забор, и сразу его хибара.

— Он был пьяница, — говорит Кайтусь.

— Пьяница и скандалист.

— Жену бил.

— Бил. Раз мы сидим с твоим дедушкой. Он читает книжку, я шью. Сидим на веранде перед домом. Была у нас такая верандочка.

— Увитая диким виноградом…

— Верно. Твои мама и дядя уже спали. В те времена дети раньше ложились спать. Значит, сидим мы, каждый своим делом занят. Тихо. Вдруг крик: «Помогите, спасите!» Дедушка сначала ничего — сидит, слушает. А жена этого нашего соседа снова: «Помогите! Он ребёнка убьёт!»

— И дедушка вскочил!

— Его как будто подбросило. Дедушка твой прямо кипяток был. Добрый, но справедливый.

— Схватил палку.

— Да, толстую такую палку и через забор!

— И как даст пьянице!

— А что же? Надо же было ребёнка спасать.

— А пьяница отомстил, — напоминает Кайтусь.

— Отомстил. Он знал какой-то секрет и наслал на нас крыс.

Вреда большого они не наделали, потому что у дедушки тоже были свои способы. Осталась только одна здоровенная крысища.

— Больше кошки?

— Нет, меньше, конечно. Но поймать её никак не удавалось.

«Наверно, заколдованная была», — думает Кайтусь, но молчит.

— Дедушка заманил эту крысу в кухню. Ладно. Закрыл все двери, А её нету. Ни тут, ни там нет. Прямо как испарилась.

— Спряталась под ступеньку.

— Нет, не под ступеньку. Ты плохо слушал. Ступенька вела из кyxни в сени. Дедушка её оторвал топором, но и там крысы нету. Ну, вспомни, Антось!

— Знаю. Она спряталась в карман передника.

— И опять нет. Висел в углу передник. Так крыса подпрыгнула, вцепилась в передник зубами и так и повисла. Ну, всё.

— Бабушка, ещё про бочку для дождевой воды.

— А что там интересного? Что нашла в бочке жабу?

— А про пожар, бабушка?

— Нет, нет. Поздно ужо. Отец будет сердиться.

— Тогда расскажи, как куры в дровах неслись.

— Всё. Ты уже спишь. Вон как зеваешь.

— Да я ещё совсем не хочу спать.

Но видит Кайтусь, что бабушка больше не собирается рассказывать, и ложится в постель.

Больше всего бабушка рассказывала, когда мама лежала в больнице.

Лежит Кайтусь в постели. Глаза закрыл.

Думает: «А что значит: дедушка был кипяток? Почему бабушка говорит, что нельзя знать, о чём думает собака? Почему виноград — дикий? Бабушка же говорила, что это обыкновенное растение, не ядовитое и даже не жжётся, как крапива. Тогда почему — дикий?»

Неприятно всё время просить, чтобы тебе объясняли. Взрослые иногда объясняют, а иногда не хотят. А уж когда не чотят, то так всё затуманят, запутают, что ничего не поймёшь.

Даже зло берёт.

«Нужно научиться читать. Тогда всё сам узнаю из книжки. Чего ждать, когда пойду в школу?»

В книгах всё написано. Кто их читает, тот всё знает. И сам всё может. Доктор из книжек знает, как лечить болезни. Так говорит папа.

Если бы Кайтусь умел читать, мама была бы здорова. Нужно только найти в книжке хорошее лекарство.

Кайтусь уже знает четыре буквы. Умеет писать цифры «один» и «четыре».

— Попробую!

Когда Кайтусь был маленький, папа давал ему газету:

— На, почитай.

Кайтусь смотрел в газету и бормотал, что попало:

— Етле, фетле, метле…

Он ещё тогда не понимал, что значит читать. А все смеются.

Или рисовал карандашом каракули и думал, что пишет.

Теперь-то он знает, что всё это была чушь.

— Бабушка!

— Ты ещё не спишь?

Кайтусь выскакивает из кровати и берёг книжку «Кот в сапогах». Смотрит:

Кот. Три буковки. Пересчитал: три. В середине кружок буква «О».

Где тут кот? Откуда кот?

— Бабушка, а правда, что у кота в середине есть буква «О»?

— Правда, правда. Спи. А то отец будет сердиться.

Кайтусь проснулся рано-рано. И сразу во двор.

Попросил мальчика, который ходит в школу:

— Покажи мне буквы.

— Зачем тебе? Всё равно не поймёшь.

Пообещал ему Кайтусь ананасную конфету.

— Ну ладно. Смотри, только внимательно.

Смотрит Кайтусь. Внимательно смотрит.

И всё равно не понимает.

А тот хохочет.

— Маленький ты ещё. Глупый совсем.

Застыдился Кайтусь.

Потом он уже мальчишек не спрашивал. Девочки терпеливей.

Они немножко объяснили.

А остальное объяснил папа.

— Смотри. Так будет «кот», а так «кол», а так «ком».

Наконец-то ясно.

И Кайтусь уже сам додумался, почему «д о м» и «д ы м», почему «р е к а» и «р у к а».

На улице прочитал: «К и н о».

Прочитал: «П и в о — С ы р — М а с л о». «А п т е ка». Читает Кайтусь магазинные вывески, названия улиц, на пачках названия папирос.

— Куплю школьную книгу, по которой учатся.

Начал Кайтусь копить деньги.

Накопил тридцать грошей, но потерял, потому что карман дырявый.

Ну, тогда папа купил.

— На, читай. Может, меньше будешь носиться во дворе.

Угадал папа. Кайтусь сидит и читает.

— Скоро ему надоест.

А вот тут не угадал. Кайтусю не надоело.

Утром проснётся он и сразу за книжку. Ложится спать — книжку под подушку суёт.

Но лучше всего читать над Вислой.

Почитаешь, почитаешь — устанешь — глаза заболят — посмотришь на воду, на облака, на лодки. Отдохнёшь — н снова легко читается.

Вроде бы Кайтусь уже всё знает и умеет, а всё равно разные трудности встречаются.

Есть буквы, которые вообще не читаются.

Есть буквы большие и маленькие, печатные и рукописным.

Рядом с легким словом вдруг оказывается трудное.

Или напечатанное слово совсем не похоже на то, как оно произносится.

Произносится «карова», а пишется «корова».

А то встречаешь вроде бы знакомое слово, но нужно ещё подумать, что оно означает.

Бывает, в книжках попадаются новые слова, которых Кайтусь ещё не слышал.

Взрослые ведь непонятно говорят между собой.

Да… Много всего.

Мама вернулась из больницы и очень удивилась:

— Антось читает. Ну и ну! Вот неожиданность.

— У парня есть воля, — похвалил Кайтуся отец.

— Будет из него человек, — говорит бабушка.

— Учись. Учись, сын, чтобы тобой не помыкали.

Папа не сказал: «Учись, Антось».

Он не назвал его ни Антосем, ни Кайтусем.

Папа сказал: сын.

Так хорошо и так торжественно.

Сын. Три буквы.

Эс — ы — эн.

Сейчас в школе Кайтусь читает не только сказки, но и толстые книжки без картинок.

Много читает.

Он уже даже забыл, как когда-то ему было трудно читать.

Глава 4

Дракон, русалка, сирена. Тайное знание. Кайтусь хочет быть чародеем. Тринадцать волшебств в школе

Кайтусь читает.

Читает про войны.

Про путешествия.

Про разные страны и народы. Про животных и про звёзды. Про то, как живут другие люди.

Ну и…

Вроде бы всё хорошо.

Вроде бы узнаёт он всё больше и больше. И лучше знает. И чуть ли не всё понимает. Но не так, как хочет. Не всё до самого конца. Вечно остаётся какая-то тайна.

И наконец он дождался.

Заболел учитель.

Его заменяла воспитательница. Она была в хорошем настроении. Охотно отвечала. Можно было спрашивать.

Кайтусь давно уже ждал такого урока.

А началось всё с Кракуса — дракона, который на Вавеле{1}.

— Были на свете драконы или нет? Сколько голов у них было? Правда ли, что они были огнедышащие? Были ли русалки и сирены?

Учительница объясняет;

— Были крылатые ящеры. Доисторические птицы. Были слоны-мамонты. Их кости выкапывают из земли.

— А король? А паж, а королевский оруженосец? Князь и рыцари? Правда ли, что шут должен быть горбатым? А для чего астролог и алхимик? Для чего египетский сонник?

Учительница рассказывает о предсказаниях и предсказателях:

— Астролог по звёздам читал будущее. Алхимик делал золото и лекарства — от старости и всяких болезней.

Кайтусь слышит:

— Философский камень. Перпетуум мобиле. Тайное знание.

Давно Кайтусь ждал такого урока.

— А фокусник? А гипнотизёр? А духи? А цыганки, правда, крадут детей и продают их в цирк?

— Погоди, погоди. Не всё сразу.

Кто-то засмеялся, мол, детские вопросы. Но учительница пожурила его и стала объяснять, что одно было, другое есть, а третье может быть. Что-то мы знаем, а чего-то не знаем. А смеяться не надо.

И уже она как бы с одним Кайтусем ведёт разговор. И так всё понятно объясняет.

Были ли на свете силачи — Самсон и Геркулес?{2} А пан Твардовский?{3} А Борута?{4} Какая разница между чародеем и чернокнижником?

И вдруг…

Ну зачем этот звонок? Все с мест вскочили. Звонок резкий, противный. Шум в классе.

— Не хотим перемены! — кричит Кайтусь. — Рассказывайте дальше.

— А почему это тебя так интересует? — улыбается учительница.

— Потому, что он Кайтусь и курит, как дед! — смеются ребята. — Потому, что он хочет быть чародеем!

Кайтусь выскочил из-за парты.

Ну, сейчас будет драка…

Нет!

Учительница нахмурила брови. Как-то странно посмотрела на Кайтуся и только сказала:

— Антось, останься, пожалуйста. Остальные выйдите из класса.

Кайтусь стоит красный, зубы стиснул. Ждёт.

— Спасибо тебе, Антось, — говорит учительница.

— Чего они меня дразнят? Чего мешают?

— Ну, подумай сам. Ты же умный человек.

Кайтусь удивился: «Человек».

А учительница продолжает:

— Ты хотел слушать после звонка, а они нет. Они имеют право не хотеть. А ты разве никогда никому не мешаешь? Нельзя быть таким вспыльчивым.

Дедушка тоже был вспыльчивым.

Но учительница ещё сказала:

— Нет, не вспыльчивым — злым.

И вышла.

Кайтусь один остался в классе.

Всё!

Он знает.

Теперь уже знает.

Тот мальчишка правду сказал!

Теперь Кайтусь уже точно знает.

Он хочет быть чародеем!

Не королевским пажом, не рыцарем, не акробатом в цирке и не ковбоем, нe фокусником. Не Али Бабой и не сыщиком.

Только чародеем!

Теперь он это знает совершенно точно. А предчувствовал давно.

Уже когда был маленьким, когда мама читала ему сказки, когда папа рассказывал про давние дела, а бабушка — о диком винограде, крысах и старых часах.

Нет, даже не силачом, как Геркулес, и не кинозвездой. Не боксёром и пе лётчиком.

Он хочет и должен знать все заклятья.

Хочет быть всесильным.

Тот мальчишка правду сказал…

Учительница говорит, что ни волшебства, ни заклятий не бывает.

Неправда. Должны быть. Есть. Она просто не знает. Одно дело — школьные учебники, а совсем другое — тайное знание.

Сам Мицкевич{5} писал о пане Твардовском. И короли верили в волшебство. Значит, это правда.

Астролог, наверно, читает по звёздам, как Кайтусь читает в книжке. Да! И должен был эликсир от всех болезней. Только обычные доктора его не знают.

Кайтусь ошибался, когда думал, что всё узнает в школе, вычитает в книгах.

Нет. Он должен сам дойти до всего.

Будет трудно. Но это пустяки.

Надо только начать. А уж если он начнёт, то сумеет.

Он хочет иметь шапку-невидимку и семимильные сапоги. И ковёр-самолет, и скатерть-самобранку, и волшебную лампу, и курицу, которая несёт золотые яйца. Не обыкновенные, а золотые. Он сможет заколдовать любого, кто не подчинится ему. Будет самым могущественным властелином. Всем придётся слушаться его.

Надо будет тренировать взгляд. Как-нибудь он найдёт первое заклятие — магическую формулу, индийскую или древнегреческую.

Всё. Решено.

Он начал и добьётся.

С той норы Кайтусь живёт двойной жизнью.

Одна обычная: дома, в школе, на улице.

Другая жизнь особенная: непохожая, тайная, внутренняя.

А с виду ничего не заметно.

Кайтусь играет, бегает, спорит, выигрывает и проигрывает споры, дразнится, обзывается, паясничает.

Но на самом деле думает о волшебстве и пробует. По-всякому пробует и — ждёт.

Упражняет взгляд и мысль. Взглядом и мысленно отдаёт приказы.

Изо всей силы смотрит на мальчика, который сидит впереди. Смотрит и приказывает: «Приказываю тебе обернуться. Обернись».

Взглядом и силой мысли. Не голосом.

Или смотрит на учителя: «Хочу к доске. Приказываю вызнать меня к доске. Хочу отвечать!»

Или на отца: «Хочу пятьдесят грошей. На кино. Желаю. Велю. Хочу сходить в кино!»

Иногда удаётся, но по большей части ничего не выходит.

А что тут удивительного? Волшебство — вещь трудная. Особенно когда только начинаешь.

Кайтусь терпеливо ждёт.

И наконец дождался.

Первое волшебство было такое.

Учитель хотел поставить плохую отметку. Не Кайтусю и даже не какому-нибудь его хорошему приятелю, а так, одному из учеников.

Кайтусь напрягся и подумал: «Пусть исчезнет ручка».

И учитель тут же спрашивает:

— Где ручка? Только что здесь лежала.

Ищут её и ребята, и учитель.

— Куда делась? Кто взял?

— Не я… И не я…

А тут и звонок, Учитель выходит, а ручка спокойненько лежит себе на столе.

Второе волшебство.

Учитель пишет на доске. А Кайтусь приказывает: «Пусть мел превратится в мыло».

Учитель не может писать. Осматривает мел. Что-то сердито бурчит под нос.

— Что случилось? — удивляется класс. — Что такое?

Но учитель покрепче сжал мел и снова стал писать. Только поморщился.

И на географии так же было.

Стоит географ у карты и объясняет. Скучища дикая…

А Кайтусь всего на миг подумал: «Пусть карта перевернётся вверх ногами».

Географ заморгал. Нахмурил брови. Протёр глаза. Ребята даже и не заметили, потому что через секунду карта опять правильно висела.

Когда Кайтусь потом подсчитывал, сколько волшебств ему удалось, то даже не знал, считать эти волшебства или нет.

Могло ведь показаться…

Может, он на минутку заснул и ему приснилось. Очень часто сон трудно отличить от яви.

Исчезнувшая ручка? Так же сколько угодно бывает.

Исчезло что-то. Ищешь, ищешь — нету и всё. Потом смотришь — вот оно лежит. Просто удивительно. Даже злость берёт.

Кайтусь хотел быть уверенным, что это не случайность, не сон, не ошибка, а настоящее волшебство.

Поэтому он считал только то, что ничем иным, кроме как волшебством, объяснить нельзя.

Один мальчик у них в классе такой рохля, неуклюжий. Все над ним смеются, дразнят.

Хуже всего у него с физкультурой, особенно с прыжками в высоту.

— Ну чего ты трусишь? — говорят ему. — Да прыгай не убьёшься. Если заденешь верёвочку, она упадёт.

Кайтусю стало жаль его. Ну чего к нему пристали? Добрый, тихий парень.

Отдал он чародейское повеление.

Удалось.

Перепрыгнул недотёпа. Да ещё как легко перелетел над верёвочкой. Высоту метр двадцать, наверно, взял.

— Ну, молодчина!

Ребята даже рты разинули. А тот стоит, сжался от испуга.

Ему кричат:

— Давай ещё! Ещё раз!

А он в рёв. Не хочет, не будет второй раз прыгать! Он и сам не понимает, какая сила его подбросила.

Кайтусь улыбается. «Вот глупые», — думает.

Приятно знать то, чего никто не знает, понимать то, чего никто не понимает, мочь совершить то, что никто не может.

Да. Это было волшебство.

Ладно, пускай даже это удалось и не по велению Кайтуся.

У него есть неопровержимые доказательства.

Как-то раз задали на дом сделать упражнение. А Кайтусю лень было, он и не написал. Думал на переменке списать у кого-нибудь.

Да только не любит он просить.

Может, не станет учительница проверять?

Она вызвала одного, другого, а потом велела Кайтусю показать тетрадку.

Скверно. Он ведь решил, что будет выполнять все задания учительницы, потому что любит её и она его любит.

«Ну, что будет, то будет. Хочу — желаю — велю. Пусть в тетрадке будет упражнение».

Кайтусь решительно идёт к столу. Тетрадку он даже не раскрыл. Просто чувствует: должно удаться.

Тетрадка сначала стала горячей-горячей, потом холодной, а потом обыкновенной. Кайтусь подаёт её учительнице.

Она открыла тетрадку, читает.

— Садись. Очень хорошо.

Кайтусь возвращается. Садится. Смотрит: есть упражнение!

Буквы чёрные, но вдруг побледнели уже почти не видно и исчезли.

Кайтусь вздохнул. В теле — усталость. Голова — кружится.

Волшебство с велосипедами.

Перемена.

Ребята бегают, кричат, сбиваются в кучки, толкаются. Неразбериха. А Кайтусю скучно.

И неожиданно он подумал: «Пусть все будут на велосипедах».

А когда увидел, перепугался.

«Хватит!»

Если бы продлилось это чуть дольше, все бы перекалечились, руки ноги переломали бы. Во-первых, ездить ребята не умеют, а кроме того как они тут все поместятся?

Тишина наступила.

Жуткая тишина.

Кайтусь бледный, в пот его кинуло.

«Пусть забудут», — приказал.

Кончилось всё хорошо.

Только один мальчик лежит на полу, за голову держится. Не знает, то ли кто-то его толкнул, то ли сам он споткнулся.

На самом деле он единственный упал с велосипеда и набил шишку.

Все забыли, лишь сторож беспокойно озирается. Может быть, потому что старый? Видно, что-то заподозрил.

А Кайтусь потом сидел на скамейке и думал, что стало бы, если бы он сразу не сказал: «Хватит». Чем бы всё это кончилось?

Похоже, труднее всего волшебство, которое долго длится.

Но почему одно получается сразу, а другое никак не получается?

Может быть, и настоящие чародеи иногда что-то хотят, но не могут? Может, и у них иногда выходит не то, что они хотели? В сказках ведь рассказывается и о неудавшемся волшебстве.

Кайтусь пока что ну как бы ученик. Он проверяет, учится, пробует.

Было и такое.

Контрольная по арифметике.

Учитель продиктовал задачу.

— Трудная! — кричат ребята. — Не знаем! Не можем!

А Кайтусь велит: «Пусть чернила превратятся в воду».

И сразу же голоса:

— Чернила не пишут… Это вода!

Учитель позвал сторожа.

— Да я же вчера наливал, — говорит сторож. — Такие же чернила, как в других классах. Наверно, что-нибудь насыпали в чернильницы.

Дежурный утверждает, что никто ничего не сыпал. Перед уроком чернила были. Чернильниц никто не трогал. Он бы увидел.

Учитель сунул палец в чернильницу, лизнул раз, другой, сплюнул, пожал плечами.

Делает вид, будто ему всё ясно.

— Погодите, — говорит. — Всё доложу директору. Весь класс будет отвечать. А хитрость ваша не пройдёт. Будете писать карандашами.

Но карандашей ни у кого не оказалось. И контрольной не было.

А девятое волшебство Кайтуся вызвало ещё большее замешательство.

Был урок ручного труда.

Конечно, ручной труд может быть интересным, если учитель старается, а ученики слушаются. А если нет, то он ещё хуже обычных уроков.

Видит Кайтусь, что до конца урока ещё далеко.

А уже целую неделю ни одно волшебство ему не удалось. Вот он и решил попробовать.

«Желаю. Велю. Пусть будет звонок».

И тут же зазвенел звонок. Но не такой, как всегда. Раздался он словно бы сверху, словно порхал в воздухе и звенел.

Все высыпали из классов в коридор — удивляются, почему так быстро, радуются.

Гневный директор выскочил из кабинета:

— Что происходит? Почему? Кто?

— Я не звонил, — оправдывается сторож.

— А кто?

— Не знаю.

Стоит старик, а в глазах у него слёзы.

— Пан директор, хотите верьте, хотите нет. Я в школе работаю не первый год. Знаю все фокусы учеников. И говорю вам: у нас в школе какие-то духи орудуют.

— Ладно, ладно. Духи! Зайдите в кабинет. А все — по классам!

Кайтусь потянулся, уныло зевнул.

Ну, никак не удаётся сделать что нибудь по-настоящему интересное. Обязательно всё кончается по-дурацки.

Вроде бы и чародей — а что толку?

Жаль Кайтусю сторожа. Чем он виноват? Директор вон увёл его в кабинет и, наверное, ругает.

А Кайтусь никому не хотел неприятностей.

И еще два серьёзных волшебства удались Кайтусю — одно за другим.

Был у них в классе богач.

На завтрак он всегда приносил разные вкусные вещи. Обжора и жадина ни разу никого не угостил. Съест пирожное с кремом да ещё бумажку языком вылижет.

А в то утро Кайтусь увидел, как этот обжора вытаскивает свой завтрак, глубоко вздохнул и:

«Пусть вместо завтрака у него будет лягушка».

И тут же крик раздался:

— Лягушки в классе!

Обжора глаза выпучил, рот разинул и стоит, а ребята хохочут:

— Лягушку на завтрак принёс!

— Заграничную, наверно!

— С кремом!

— Раз принёс, пусть съест!

Вошла в класс воспитательница. Долгий был разговор.

— Глупая шутка. Но хуже всего, что кто-то взял две булочки с ветчиной, пирожное и апельсин.

Видит Кайтусь, что учительница расстроена, и решил её утешить.

«Пусть на столе лежит роза».

Сказал и тут же пожалел: что-то кольнуло его в сердце, больно царапнуло внутри. Словно искра электрическая или как будто зуб вырвали. Показалось, эту розу у него из груди вы рвали.

А роза лежит на столе.

— Кто положил розу? — спрашивает учительница. — Уберите. Вы чересчур много себе позволяете.

Ребята просят:

— Ну хотя бы понюхайте. Возьмите. Мы купим ему завтрак.

Одни по-настоящему просят, другие просто шумят, потому что любят, когда что-нибудь приключается.

После урока сделали складчину. Двенадцать булочек — целую дюжину — купили несчастному обжоре.

— На, ешь. Закуси после лягушки.

А Кайтусь загордился. Надменный стал, вспыльчивый.

Чуть что, сразу:

— В зубы захотел? Дурак! Смотрите на него: осёл, а делает умный вид.

Никто его не любит. Потому что он сразу лезет в драку. Уже даже и со старшими задирается.

Однажды задрался он с шестиклассником. Ну, видно: Кайтусь на драку нарывается.

Окружили их ребята. Удивляются. Ждут, когда драться станут.

— Может, ты и меня назовёшь ослом? — интересуется шестиклассник.

— И назову. И ослиные уши тебе приделаю.

У Кайтуся в кармане было зеркальце, которым он пускал солнечные зайчики — даже в классе, во время уроков. Подаёт он его шестикласснику и говорит:

— На, посмотри.

А сам напряг мысль, напряг чародейскую волю. Пожелал.

Повелел.

Смотрит шестиклассник, а у него вытянулись, выросли уши. И тут же всё исчезло.

— Что? Как? Взаправду или только померещилось?

— Откуда у тебя такое зеркальце? Продай. Научи, как делается.

Ребята даже про драку забыли. Думают, какой-то фокус.

— Отдай! — медленно, с усилием говорит Кайтусь.

Перепугались ребята. Видят: стоит он бледный-бледный, даже губы посинели. Опёрся о стену.

Разбежались. Кайтусь один остался.

«Трудное, должно быть, волшебство — превращать людей в животных, раз одни уши у меня столько силы отняли».

Одиноким чувствует он себя и слабым.

По-другому всё это Кайтусь представлял, когда хотел стать чародеем.

А вот тринадцатое, и последнее, волшебство в том месяце — с мухами. Учитель объясняет. Кайтусь не слушает. О чём-то думает. Забыл даже, где он и что вокруг происходит.

«Интересно, а роза, которую я дал учительнице, тоже исчезла? Или, наоборот, она никогда не увянет, не засохнет, потому что волшебная, чародейская?»

Смотрит Кайтусь на печь, на потолок, на стены.

А на печке муха.

Муха бежит вверх быстро-быстро, словно спешит, боится опоздать. Потом останавливается, как будто что-то вспомнила, и обратно. И так три раза вверх-вниз, вверх-вниз по печке. А после вспорхнула и улетела.

Интересно, что она искала на печи? Чего испугалась?

Смотрит Кайтусь, а муха на стене сидит. И точно так же: три раза вверх, три раза вниз. Та же самая, что ли?

А на потолке четыре мухи: две большие, две маленькие. И так смешно прогуливаются парами. Прилетела пятая.

Повернулся учитель и смотрит на класс.

— Усвоили?

Испугался Кайтусь, что учитель велит ему повторить.

И вдруг подумал: «Пусть муха сядет учителю на нос».

Муха тут как тут: сидит на носу и ждёт дальнейших приказаний.

«Пусть три мухи… Нет, пять!»

Пожалуйста, на носу учителя сидят пять мух.

Он согнал их, но они тут же возвратились.

Мухи ведь ужасно назойливые.

Всё было бы хорошо, если бы на этом кончилось.

Но уже не Кайтусь. а словно кто-то другой внутри него приказывает: «Пусть тысяча, нет, десять тысяч мух сядут на нос учителя!»

И мгновенно в открытые окна влетают тучи, полчища мух.

Кайтусь полез под парту, будто у него ручка упала.

Учитель не то что-то сказал, не то крикнул. Тишина, и только — ж-ж-ж-ж! — жужжание.

Выскочил учитель из класса, дверью грохнул.

И сразу смех. Топот. Ребята радуются, колотят по партам.

Кайтусь вылезает из-под парты, а мухи стаями вылетают в окна.

Входит директор и сразу начинает следствие:

— Почему такой шум?

— Мы не виноваты. — говорят ребята. — Мухи в окна влетели.

— Может, они роятся?

— Так ведь мухи не пчёлы.

— Мне показалось, что это саранча.

— А вдруг они взбесились?

До конца урока в классе была воспитательница. А потом всех отпустили домой, потому что было совещание.

Школу на два дня закрыли и произвели генеральную уборку. Даже стены хотели покрасить. А на воротах висело объявление: «Ремонт. Занятий до четверга не будет».

Глава 5

Волшебства дома и на улице. Соноло, касоло, симболо. Первое постоянное волшебство. Опасность

Говорят: не в деньгах счастье.

— Главное, здоровье, — говорит мама. — Ежели богач болеет, что ему проку и богатстве?

Наверное, мама так считает, потому что ей делали операцию. Она два раза лежала в больнице, и один раз очень долго.

— Главное, знания, — говорит папа. — Деньги можно потерять, а знания всегда останутся с тобой. Образованный всегда устроится в жизни.

Поэтому отец и просит Кайтуся больше сидеть за книжками, а в школе быть прилежным и послушным.

— Самое большое сокровище человека — это доброе сердце и чистая совесть, — говорит бабушка. — Добрый человек живёт и не кручинится. Он и с людьми хорош, никого не обидит, и простит, ежели что. Ему, если нужно, всегда придут на помощь. Жизнь его течёт мирно и спокойно, и никому он не приносит горя.

Но Кайтусю кажется, что богатство тоже важно.

Были бы у папы деньги, мама могла бы поехать в деревню и, наверное, вылечилась бы. Сам папа мог бы завести собственную мастерскую, и не нужно было бы ему терпеть чужие прихоти да на чужих людей работать.

Добрый человек, если у него есть богатство, всегда может с бедняком поделиться.

Так что Кайтусь хочет быть богатым.

Хочет иметь курицу, которая несёт золотые яйца.

Забрался он как-то вечером на чердак и пробует колдовать:

— Прошу, желаю, хочу курицу, несущую золотые яйца… Соноло, касоло, симболо… Прамара, румкара… Хочу, велю! Матус, номен, дедит… Сезам, диплодок, карокорум… Пусть появится курица…

Произносит слова, а что они значат, на каком языке понятия не имеет. Одни сам придумал, другие исковерканные, из тех, что он когда-то слышал или читал.

То смотрит он в слуховое окошко на звёзды, то пристально глянет на шапку, где должна появиться курица, то зажмурит глаза…

То сдерживает дыхание, то дышит медленно и глубоко, а то часто-часто.

Пальцы рук то сплетёт, то растопырит, то сожмёт в кулак.

То громко произнесёт, то шёпотом.

А толку никакого.

Ни курицы, ни даже хотя бы одного, хотя бы маленького яичка. Ну, прямо как назло.

Ладно, раз с золотыми не получилось, он попробует серебряные. Тоже не вышло. «Может, так даже и лучше?» утешает себя Кайтусь. И правда, куда спрятать курицу, как продать яйцо? Что он ответит, если спросят: где взял?

Три раза Кайтусь ходил на чердак.

Возвращался оттуда ужасно уставший.

Нет, лучше научиться находить деньги на улице.

А начнет он с малого, так будет легче. Для начала найдёт монетку в один злотый. Чтобы хоть бы научиться, узнать, наконец, как это делается.

А то ведь что получается?

Он чародей, а не знает. Нет у него ни одного заклятия, непонятно даже — что, как, когда. Словно это не он, а кто-то за него делает.

Почему в школе волшебство удаётся, а на улице нет?

Итак, начнёт он с малого. «Хочу один злотый».

И вот Кайтусь возвращается из школы и ищет.

Нет, не ищет, а так просто — осматривается. Потому что тот, кто обладает магической силой, и не ища найдёт.

Идёт он не быстро, не медленно — нормальным шагом. Сперва прямо и лишь потом зигзагом. Сперва спокойно, но потом всё-таки начал сомневаться.

Не удалось.

Может, вечером?

Ведь есть же чары, которые удаются только в полночь. Прежде чем трижды пропоёт петух.

Кайтусь сделал уроки. Берёт шапку.

— Ты куда, Антось? Поздно уже. Сейчас папа придёт.

— Скоро вернусь. Я на минутку.

На улице уже фонари горят. Слякотно.

Трамвай едет. Сверкнул фарами автомобиль и умчался.

— Хочу найти один злотый. Желаю, повелеваю: злотый, найдись!

Кайтусь действительно нашёл. И так удивительно.

Он уже возвращался, чтобы дома не сердились. У него и надежды никакой не осталось. Но что поделать? Не сегодня, так завтра. Не завтра, так через недолю.

Вдруг машина проехала. Что-то блеснуло в грязи. Наклоняется Кайтусь — монетка. Около фонаря, на самом краю тротуара. Почти висит. Пятьдесят грошей.

— Ура! — крикнул Кайтусь, дунул на неё на счастье — и бегом домой.

Второй случай.

Кайтусь хотел найти на улице, а нашёл на лестнице, правда, только пять грошей. Всего пятак, но новенький — блестит, как золото.

И раньше бывало, что Кайтусь находил что-то. Потеряет резинку, найдёт карандаш, потеряет ручку, найдёт точилку.

Все теряют, и Кайтусь тоже. Выпадает на бегу из кармана или вываливается из портфеля.

Или взрослые выбросят: они же выбрасывают вещи, которые очень даже могут пригодиться, — шнурок какой-нибудь, коробочку, пузырёк, красивую картинку.

Но тут совсем другое.

А в третий раз было вообще ни на что не похоже.

Кайтусь уже отчаялся и даже искать перестал. Торопился в школу.

Нет так нет.

И вдруг: «Желаю найти сто злотых!» А чем он рискует?

И сейчас же у углового магазина, почти возле самого входа, поднимает монету в один злотый, а рядом ещё две монеты по пятьдесят грошей. А вместе два злотых.

«Может, нужно больше просить? — подумал Кайтусь. — Может, какой-то неведомый повелитель торгуется со мной?»

Тогда ему впервые пришло в голову, что и у чернокнижника есть свой ранг и своё начальство. Что волшебник тоже не самостоятелен и над ним тоже есть какая-то неведомая власть.

Ну и что из этого? У него два злотых. И Кайтусь весело побежал в школу. По дороге встретил одноклассников. Похвастался. Показал монетки.

И не предчувствовал он, что будут у него неприятности.

Дело в том, что с недавних пор в школе стали пропадать разные вещи: завтраки, книжки, шарфы.

Кайтусь даже попробовал волшебным способом найти вора, потому что очень уж противно, но ничего не получилось.

И надо же, чтобы Кайтуся заподозрили, будто он стащил деньги у одноклассника.

Учительница собирала на что-то деньги у тех, кто ещё не сдавал. И тут один мальчишка в рёв, дескать, были у него два злотых, но пропали — украли их у него.

— Где они у тебя были?

— В портфеле. Нет, в кармане.

— Может, на улице потерял?

Говорит, нет. Были. В гардеробе он их вынул и положил на окошко.

— У кого из вас есть деньги? — спрашивает учительница.

Ребята вытаскивают, показывают. У кого-то десять грошей, у кого-то двадцать, а у одного две иностранных монетки.

Кайтусь сразу сказал, что у него два злотых.

— Откуда у тебя два злотых? — спрашивает учительница.

— Нашёл на улице.

Учительница как-то нехорошо посмотрела на Кайтуся. Взяла она у него эти два злотых и спрашивает у обворованного:

— Твои?

— Мои, — отвечает тот.

Но тут ребята вмешались:

— Врёт он всё! Не его это деньги. Ничего у него не было. Он притворялся, что плачет.

Кайтусь спокойно смотрит учительнице в глаза. А тот мальчишка стоит красный, съёжился и наконец пробормотал:

— У меня были одной монетой…

— Могу ему отдать, — говорит Кайтусь. — Пусть берёт.

Учительница не знает, как поступить, а ребята кричат:

— Не отдавай! Не будь дураком! Он же обманщик. То у него деньги на окне, то в кармане, то в портфеле. Говорит, что это его, а у него были одной монетой. Ишь какой умный нашёлся! Врёт он всё! Никаких у него денег не было. Он всегда обманывает. А Кайтусь нашёл, он ещё на улице нам показывал…

Кайтусь пожимает плечами.

Учительница спрашивает:

— Расскажи, где ты их нашёл?

Кайтусь рассказал. О волшебстве, разумеется, промолчал.

— Ну что, отдаёшь ему?

— Пускай берёт, раз говорит, что потерял. Эти же деньги всё равно не мои.

И тот мальчишка взял. Руки у него трясутся, и теперь уже настоящие слёзы по лицу катятся.

Опять всё как-то непонятно получилось.

«Может, волшебная сила у одного берёт и отдаёт другому?»

Потому что совсем недавно произошла точно такая же история. Кайтусь решил проверить, может ли он воздействовать своим волшебством на другого. Пожелал, чтобы мама нашла один злотый.

Возвращается мама домой и рассказывает такую историю:

— Нашла я пять злотых. Стала смотреть, кто потерял. Вижу, старичок что-то ищет. Спрашиваю у него. Так, бедный, обрадовался… Оказывается, это его деньги были.

Дикость какая то получилась.

Так всё запутано-закручено, что нипочём не поймёшь.

Кайтусь нашёл перочинный ножик и цветные мелки.

Ножик лежал прямо посреди улицы на самом виду, и никто его не заметил и не поднял. Словно он Кайтуся дожидался.

То же самое было и с мелками.

Целая коробка, новенькая, а главное, как раз тогда, когда учитель объявил, что тому, кто не принесёт мелки, он поставит двойку за четверть.

Вроде и никакое это не волшебство, но ведь никто же новую коробку мелков не теряет.

Перочинный ножик вскоре пропал. Кайтусь оставил его на парте, а после переменки его уже не было. Может, кто-нибудь взял, хотя Кайтусь спрашивал и у дежурного, и у ребят.

А может, он сам исчез?

Опять неизвестность.

И ещё два волшебства удались Кайтусю на улице. Один раз девчонок в грязь повалил.

А дело было так.

Возвращается он из школы, задумался: «Может быть, на улице не получается, потому что шумно, слишком много людей? Может, это и мешает?»

Недаром же чародеи жили в одиноких башнях или на самом краю деревни. Возможно, они и сейчас скрываются где-нибудь в дремучих лесах или на морском дне.

Кайтусь уже давно заметил, что лучше всего ему думается над Вислой, вдали от города или вечером в постели, когда в доме тихо.

Идёт он так и размышляет. А впереди идут три девчонки.

Заняли весь тротуар, смеются, толкаются, болтают и не дают пройти. Будь это мальчишки, Кайтусь даже не обратил бы на них внимания, а тут разозлился.

Дождик моросит.

«Шлёпнитесь в грязь!» — мысленно приказал Кайтусь.

И в тот же миг все три растянулись. Измазались с головы до ног.

Вот вам! Не будете выпендриваться.

А в другой раз Кайтусь рассыпал яблоки у торговки.

Она давно тут торгует. Кайтусь иногда покупал у неё.

Только злая она какая-то. Всё время на ребят ругается. Ни посмотреть не даст, ни выбрать, ни поторговаться. Чуть что: нe нравится, не бери. Уходи. Иди к другим.

Правда, бывает, мальчишки ей здорово надоедают.

И вот идёт Кайтусь с товарищами, а торговка задремала.

«Пусть шлёпнется!» приказал Кайтусь.

И тут же она — шлёп!

За корзину ухватилась, чтобы удержаться, и вместе с корзиной свалилась на землю.

Ребятня в хохот:

— Бабка напилась!

А ей ничуть не больно, но стыдно. Чуть не плачет, бедная:

— Никогда со мной такого не было. Как пьяница какая. Люди смеются. Стыд-то какой! Двадцать лет тут торгую и летом, и зимой, а в первый раз так опозорилась.

Жаль её стало Кайтусю. Сказал он товарищу смотреть, чтобы никто не брал яблок, а сам принялся собирать их с земли.

— Спасибо тебе, мальчик, спасибо, родненький. На вот яблочко за доброту твою, — говорит торговка и суёт Кайтусю в руку яблоко, но червивое.

Приятель хохочет, а Кайтусь зол на себя: «Очень надо мне было затеваться с этой бабкой».

Наконец дождался он постоянного, стойкого волшебства.

Повторялось оно каждый вечер. Проку, правда, от него немного было, но зато оно доказывало, что Кайтусь действительно обладает чародейской силой.

А началось это поздно вечером.

Дома.

В тишине.

Лежит Кайтусь в постели и не может заснуть. Слышит дыхание спящих родителей и бабушки.

Нет, ему не страшно, но как-то неприятно не спать одному. В темноте человек чувствует себя очень одиноко.

То вдруг пол скрипнет, словно кто-то ходит. То что-то стукнет в шкафу или за шкафом, как будто крадётся кто-то.

А тут ещё есть Кайтусю захотелось.

«Вот оказалась бы под подушкой шоколадка или что-нибудь такое…» Только это он и подумал. А вот добавлял ли ещё какие-нибудь слова, хоть убей, не помнит.

И в тот же миг услышал Кайтусь шелест под подушкой — словно мышь прошуршала.

Сунул он руку под подушку: есть!

Бумажный пакет. Но Кайтусь не сразу его открыл. Куда спешить? Сперва пощупал — что там? Потом уже раскрыл.

Высыпал на ладонь девять шоколадных конфет с начинкой, девять штук изюма в шоколаде и девять штук засахаренного миндаля.

Пересчитал. Есть или нет?

Попробовал по штучке. Сладкие, вкусные. Ничем не отличаются от настоящих конфет, которые продаются в магазине.

Почему их по девять?

Кайтусь съел по восемь конфет каждого вида, а по одной оставил — утром осмотрит. Бумага пакета показалась ему необычно твёрдой.

Под подушкой шоколад растает, и Кайтусь решил спрятать конфеты в карман. Сел он на кровати, потянулся к одежде, а стул возьми и стукни.

— Антось, это ты? — проснулась бабушка.

— Я.

— Почему до сих пор не спишь?

— Да я спал.

А утром в кармане ничего не было.

И так пошло каждый вечер: шоколадные конфеты, изюм, миндаль.

Убедился Кайтусь, что они не ядовитые. Решил угостить родителей. Оставил три конфеты и сказал:

— Пусть конфеты останутся. Пусть не исчезают.

— Откуда они у тебя? — интересуется мама.

— Да один парень дал.

— Съешь их сам.

— Я уже ел. Зубы у меня болят.

Противно врать, но что поделать.

А одно волшебство и удалось и не удалось.

Кайтусю очень хотелось иметь часы.

Он уже не один раз думал, что надо бы вместо конфет пожелать что-нибудь полезное. Но боялся торопливостью всё испортить.

Наконец дождался.

Все спали. Кайтусь пробормотал какие-то слова то ли египетские, то ли арабские. Произнёс заклятье и…

— Пусть вместо сладостей будут…

И сейчас же знакомый шелест под подушкой и тихое тиканье часов.

Кайтусь сунул руку под подушку и засмеялся. Там и часы и пакет.

— Антось, это ты смеёшься? — всполошилась со сна бабушка.

— Я. Сон смешной приснился.

Бабушка обрадовалась, что внук не стонет во сне, не скрипит зубами, и не стала расспрашивать, какой сон.

А утром часов не было.

Кайтусь несколько вечеров пробовал и так и этак, но находил только сладости.

Но может, это и лучше.

Понял он, что ничего не выходит, успокоился и стал быстрей засыпать.

Вообще-то за это время он очень утомился.

Дома заметили, что Кайтусь похудел, погрустнел, потерял аппетит. На улицу стал меньше ходить. Спит неспокойно.

Раньше он ел — любо посмотреть. Хлеб, творог, клёцки, картошку, вареники ничего на тарелке не оставлял.

— И куда всё девается? — удивлялись дома. — Ест хорошо, а тощий, кожа да кости.

Раньше Кайтусь читал бабушке газету, с отцом в шашки играл. А теперь и не ест, и от всего отказывается, говорит: болит голова.

— Заболел, наверно. Надо его к доктору сводить.

Встревожился Кайтусь.

Что будет, если доктор обнаружит, что он чародей? Доктора знают латынь. Может, их учат латыни, чтобы они на этом мёртвом языке заговаривали болезни и снимали заклятья?

Повели Кайтуся к врачу.

Врач стучал ему по спине и по груди. Слушал. Посмотрел горло. Велел лечить зубы у дантиста. Отвернул веки, заглянул в глаза. Сказал, что мальчик бледный, выписал какие-то капли. И еще сказал, что Кайтусь растёт.

Ошибся, самого главного не узнал.

Дело в том, что Кайтусю не дают покоя тревожные мысли, отнимают у него аппетит и сон. Ведь он же чародей.

Кайтусь долго этому не верил. Но теперь точно знает. То, о чём он мечтал, произошло.

Но какое это трудное, какое тяжёлое занятие.

И опасное.

Если в обычном деле ошибаешься, беда невелика: можно исправить. Но ошибка при волшебстве может стоить жизни.

Кайтусь убедился в этом на волшебстве с трамваем.

Идёт Кайтусь но улице, ни о чём таком не думает.

Смотрит на номера трамваев. Этот номер чётный, этот нечётный, этот без остатка делится на пять, этот нет.

Разглядывает людей, витрины. У ворот сидит собака. Остановился Кайтусь, свистнул, погладил её.

А тут снова трамвай на полном ходу.

Оглянулся Кайтусь посмотреть номер. И вдруг мысль:

«Хочу сделать в воздухе сальто-мортале и встать на крышу трамвая».

Какой-то ветер, какая-то сила, короче, что-то непонятное подбросило его вверх. Вот он уже в воздухе вниз головой, а через мгновение — стоит на крыше трамвая.

Женщина взвизгнула. Человек на балконе всплеснул руками. Завыла собака. Шофёр крикнул:

— Свалишься! Держись!

Кайтусь покачнулся и чуть было не схватился за провод. Но в последний момент вспомнил, что по проводу идёт электрический ток высокого напряжения. Это всё равно что молния. В Америке им в тюрьмах убивают приговорённых к смерти.

Сейчас Кайтусь упадёт. Уже падает. В ушах у него зашумело. Но всё-таки он успел.

— Хочу спрыгнуть на землю!

Опять перевернуло его в воздухе, и вот он уже стоит на тротуаре.

Зеваки сбегаются. А издали полицейский идёт.

Кайтусь как припустит. Остановился он только на третьей улице, отдышаться не может.

Поправил на себе одежду. Стёр носовым платком кровь с поцарапанной руки, выпрямился, глубоко вздохнул и, злясь на себя, тихо, но чётко произнёс.

— Повелеваю, чтобы в течение месяца мне не удалось ни одно волшебство.

Вынул Кайтусь из кармана зеркальце, глянул в него, скривился и хрипло сказал самому себе:

— Дурак!

Глава 6

Без волшебства приятней. Прошёл месяц. В лес. Заблудился. Гроза. Температура и бред. В больнице

Идёт Кайтусь. Весело насвистывает.

Давно ужо ему не было так легко, как сейчас.

— Месяц проживу без хлопот, а заодно подумаю и составлю план, чтобы больше не делать глупостей.

Надо как-то по-другому.

Вбегает он домой, маму целует. Да не один раз, а много-много.

— Хватит, Антось! С чего это такие нежности?

К бабушке пристаёт:

— Бабушка, потанцуй со мной!

— Что это тебе в голову взбрело?

— Ничего. Есть хочется.

— А раз хочется есть, надо не танцевать, а попросить. На, ешь на здоровье. Лекарство, которое доктор прописал, принял?

— Да ну его! Глупости это.

— Перестань капризничать. Смотри, как ты повеселел, аппетит к тебе вернулся…

Поел Антось.

На дом задали мало, и он вышел во двор.

— А мы уж думали, — говорят ребята, — что ты гордый стал.

— Ничего я не гордый.

— Чего ж тогда во двор не выходил?

— Башмаки прохудились, — ответил Антось и тут же подумал: «Теперь буду меньше врать».

Игра прошла просто замечательно. Ни разу никто не помешал.

А вечером Антось разговаривал за чаем. Потом сыграл с папой в шашки.

Спать лёг поздно вечером.

По привычке сунул под подушку руку. Кошелька не было, да к тому же что-то ещё и в палец укололо.

«Может, веретено?» — подумал Антось, высасывая из пальца кровь; ему вспомнилась сказка про спящую красавицу.

Однако заснул он не на сто лет, а всего лишь на ночь. Проснулся бодрый. На пальце ни следа укола.

По дороге в школу Антось решил проверить, осталась ли у него хоть капелька волшебной силы.

«Пусть у этого франта отлетят все пуговицы и упадут брюки».

Тут же одна пуговица отлетела и покатилась по тротуару.

«Пусть у полицейского улетит шапка».

Шапка чуть подпрыгнула на голове, но не упала.

«Власть осталась и через месяц возвратится».

Вечером Антось подсчитал на листке, сколько раз ему удалось волшебство: отдельно дома, в школе, на улице. Отдельно написал серьёзные случаи, отдельно всякую мелочь. Все сомнительные случаи отбросил.

«Их считать не буду. Может, мне просто показалось».

А дело всё в том, что он забыл, что было раньше, что позже. Да и плохо помнил, как всё происходило.

«Может быть, чародей имеет право проявить свою волшебную силу только девять, или тринадцать, или семь раз в месяц? А может, волшебство удаётся только в понедельник или в пятницу?»

Да, жаль, что он не записывал тайными знаками, чтобы никто, даже если и найдёт листок, не мог помять.

В сказках говорятся, что у чародеев всегда есть ученики. Так-то, ясное дело, легче.

Но Кайтусь и без учителя справится.

Только слабакам нравится то, что легко.

Самое интересное, когда трудно!

Да и Краков не сразу строился, как говорит пословица.

Даже на столяра или инженера нужно долго учиться, а чародейская наука посложней будет.

Ему и так уже многое удалось, хоть он и молодой и неопытный, хоть всё постигает сам, без наставника.

Да, сам!

А с кем посоветуешься?

Рассказать по секрету кому-нибудь в классе? Так тот сразу неё разболтает. Или попросит что-нибудь сколдовать, а если не удастся, обсмеёт и скажет, что всё враки. А то пристанет: «Покажи… Научи…»

Учительнице, что ли, рассказать?

Так она же не верит, говорит, что никакого волшебства не бывает. Ей и в голову не придёт, что нюхала она волшебную розу.

Дома признаться?

Тоже нет.

Родители либо не поверят, либо запретят, либо начнут диктовать, что можно, а что нельзя. Да и что они могут посоветовать, когда сами ничего не знают.

Вот, тайну нельзя выдавать.

К тому же у него тьма времени. Целый месяц. Он проверит каждое волшебство в отдельности и извлечёт из него науку на будущее.

Кайтусю снился сон.

Снилось, что сидит он в глубоком клеёнчатом кресле. Снилось, что на голове у него высокий колпак алхимика, а на шее красный галстук в зелёный горошек. Сидит он за столом. А на столе чёрный кот, сова, череп и та штуковина, которую на памятнике держит Коперник{6}.

А ещё книги. Толстые, тяжеленные книги.

Кайтусь как-то видел на витрине старинную книгу в жёлтом кожаном переплете, которая закрывается на защёлку.

Он вошёл в магазин, хотел посмотреть её и спросить, сколько стоит. Но продавец отказался снять книгу с витрины.

— Она очень дорогая. Тебе не по карману.

Видел Кайтусь в магазине и разные таинственные книжки: «Египетский сонник», «Каббала», «Сила воли», «Чернокнижник Боско».

Неинтересно это. Деньги только выманивают. Дурят людей.

Что бы это была за наука, если бы каждый мог купить, прочесть и всё знать?

Надо научиться с умом использовать чары. Обдуманно, с пользой, короче, чтобы не бесцельно.

А то что же получается? Хлопот много, проку мало.

Перочинный ножик у него утащили. Часы исчезли и больше не появились.

А из-за тех двух злотых чуть вором его не ославили: учительница так на него посмотрела, с таким подозрением, с таким недоверием.

На деньги, добытые волшебством, Кайтусь всего один разок сходил в кино, но картина, как назло, оказалась страшно скучная. Уйти, не досмотрев, было жалко, и он сидел, как дурак, в тёмном душном зале.

Из всего у него остались только мелки.

Нет, теперь всё будет по-другому.

Кайтусь может подождать — и не месяц, а целый год. А вдруг он просто слишком маленький и потому не знает, на что имеет право, что удастся и что из этого произойдёт.

В прошлом году учитель велел посадить горох и фасоль и записывать, какие будут происходить с растениями изменения.

А Кайтусю невтерпёж было: слишком долго приходилось ждать. Ему хотелось, чтобы росток, почка, листик, корешок, стебелёк — всё сразу было.

А потом Кайтусь посадил сам для себя. И так приятно было заранее знать, что произойдёт завтра.

Вот так же нужно исследовать и записывать каждое волшебство. И не только волшебство.

Кайтусь купил тетрадку. Надписал её: ДНЕВНИК.

Записал: «Вторник. Была контрольная по арифметике. Вышла. Решил».

Причём решил одним из первых. И без всякого волшебства. Так даже приятнее.

Ещё записал: «Суббота. Заработал сорок грошей».

А было это так.

Идёт Кайтусь по рынку, а навстречу старушка с корзиной. Она попросила:

— Помоги мне, мальчик, донести корзину до дома.

— Я и не такие корзины носил, — хвастливо заявил Кайтусь.

— А корзина большая, тяжёлая.

Взял её Кайтусь, несёт. Устали руки.

— Далеко ещё?

— Да нет, рядышком.

— Рядышком, да не слишком. Без корзины, может быть, и близко, а с такой тяжестью очень даже далеко.

Останавливается Кайтусь. Берёт корзину в другую руку.

— Давай помогу, — предлагает старушка.

— Обойдусь, — буркнул Кайтусь.

Бабушке корзинки он носил, так что справится и теперь.

Наконец-то пришли. Кайтусь собирается уходить, думает, что просто оказал услугу, а старушка протягивает деньги:

— Вот возьми за труды на конфеты.

— Что вы, не надо!

— Возьми, возьми, а то я обижусь. Ты их честно заработал. Спасибо за помощь.

Пришлось Кайтусю взять эти сорок грошей.

«Не стану их тратить, — решил он. — Заработанные. Сохраню на память».

И очень ему приятно, что это его собственные деньги и он знает, за что и от кого их получил.

А вот ещё запись в дневнике: «Нуж. т. Кость. Ещё б. и бан.».

Никто и не поймёт, даже если и прочитает. Никто, кроме Кайтуся.

А дело вот в чём: Кайтусю нужен тайник. Нужно найти уединённое место, чтобы он там мог вдали от людей заниматься волшебством. Там у него будут банки с мазями, исцеляющими раны, и бутылки с эликсиром жизни.

Вместо черепа он пока что положит кость лошадиную нижнюю челюсть с белыми зубами.

Кайтусь нашёл её в песке над Вислой и притащил домой.

— Зачем тебе эти бутылки и кость? — спрашивает бабушка. — У тебя и так полно всякой дряни.

— Пригодится, — отвечает Кайтусь.

Взрослые думают, будто всё, что им неинтересно, это глупости, а всё, что нельзя купить и продать, дрянь и мусор.

Прошло две недели. Кайтусь был в страшном нетерпении. Представьте себе: если уж все жадно ждут праздников или там дня рождения, то каково чародею в отпуске?

Вдобавок плохо пошли дела дома и в школе.

Кайтусь даже разозлился — на себя и на свою дурацкую проделку с трамваем. Но больше всего на школу. А всё потому, что был он дежурным и не хотел пускать ребят в класс. Они жмут дверную ручку вниз, а он — вверх.

За дверями целая толпа.

Ручка-то ведь железная. Так что кто мог предвидеть? А она вдруг — тррах! — и сломалась.

Учитель раскричался:

— Опять начинаешь свои фокусы! Всё портишь, ломаешь. Смотри: стены заляпаны, парты все изрезаны. В хлеву хочешь учиться?

Так уж всегда ведётся: если озорник перестанет шалить, а потом у него что-нибудь случится, так всё сразу на него валят.

Вот и получается: папе нужно заплатить за ручку, а тут ещё Кайтусь на переменке подрался, а на уроке ему несправедливо оценку снизили.

Это его окончательно взбесило. Какое отношение имеет поведение к учёбе? Если человек знает, то ему должны ставить хорошую отметку. Шалун может хорошо учиться, а послушный может быть лентяем или неспособным. Чего ради тогда заниматься, если смотрят только, как ведёшь себя?

Воспитательница как раз была больна, и учитель послал за отцом.

А у отца свои неприятности: бабушка хворает, а он работает лишь три дня в неделю, так что зарабатывает мало, да и платят с опозданием.

«Погодите, — думает Кайтусь, — скоро месяц кончится. Вот только доберусь до волшебства, сразу школа полетит к людоедам, а учителя превращу в крысу и буду кормить двойками. Насыплю в мисочку двоек и — кушайте, господин учитель, приятного аппетита!»

Кайтусь боялся, что отец рассердится.

Оказалось, нет. Он только обнял Кайтуся, поцеловал в голову и грустно так произнёс:

— Ты уж, Антось, постарайся. Я понимаю, что тебе трудно.

И тогда Кайтусь записал в дневнике: «Я решил:

1. Не шутить. Не паясничать.

2. Не драться.

3. Не носиться с ребятами.

4. Всегда; делать уроки.

5. Много читать».

Кайтусь читает. А в доме худо. То мама больна, то бабушка.

И вот наконец наступил последний день месяца. Совсем неожиданно.

Завтра к нему вернётся чародейская власть. С чего начать? Кроме бутылок и баночек, он ведь ничего не приготовил.

После пяти уроков вернулся Кайтусь домой. Обедать не стал — папе больше достанется.

Пошёл на Вислу. Перешёл через мост.

А день парный.

«Поеду за город», решил Кайтусь.

Прицепился он на колбасу трамвая. Проехал пять остановок — согнал кондуктор.

Прошёл Кайтусь немножко. Потом опять проехал на колбасе, но уже другого трамвая. Потом пешком по шоссе, потом просёлком и в берёзовый лесок.

Кругом берёзы, берёзы, потом дубы, сосны, опять дубы.

Кайтусь даже не думает, что надо домой. Углубляется всё дальше в лес. Словно его что-то тянет.

Наконец устал. Есть хочется. Присел Кайтусь на пенёк, потом лёг на траву. Смотрит сквозь ветви на небо. Расстегнул курточку.

Тишина кругом.

Кайтусь и заснул.

Сон ему приснился нехороший: будто за ним погоня — он убегает, а ему вслед пускают ядовитые газы. В горле дерёт. Голова болит.

Холодно!

Открыл Кайтусь глаза. Ничего не понимает, осматривается. Ах, да, он же в лесу. Глянул вверх: вершины деревьев раскачиваются. Зловещий шум. Ветер. И темно.

Вдруг раздался выстрел. Нет, не выстрел — гром. И сразу дождь. Тяжёлые крупные капли.

И опять молния и гром. Гроза. Гроза в лесу.

Кайтусь мигом пришёл а себя. Вскочил и побежал.

К шоссе! К трамваю!

Только в какую сторону бежать? Неизвестно.

Заблудился он. Плохо дело.

Бежит Кайтусь. Но куда? А, всё равно. И снова гром.

Кепка насквозь промокла, с козырька струйкой льётся вода. Одежда всё тяжелей и тяжелей. В ботинках хлюпает.

А вдруг это западня? Вот так же заблудившийся Мадей подписал договор с чёртом и продал ему душу.

Почудилось Кайтусю, будто за деревом кто-то прячется. Он замер. Нет, это куст. Помчался Кайтусь дальше.

Лес вроде кончился, но нет ни шоссе, ни придорожной канавы. Одни только унылые пни срубленных деревьев.

Тут он поскользнулся и упал. Едва встал. Повернул влево.

Вдалеке замаячил огонёк.

Может быть, хата, может, волчьи глаза, а может, вертеп чародея, который заманил его в лес, усыпил, навёл грозу и теперь манит этим огоньком?

А искорка загорается и гаснет, то она одна, то их две, то приближается, то отдаляется.

Нашёл наконец Кайтусь дорогу. На ней следы тележных колёс. Ноги вязнут, грязь липнет к ботинкам.

И тут услышал он голос. Голос бабушки:

— Антось! Антось!

Застыл Кайтусь на месте. Прислушивается. Нет, почудилось.

Деревянный мостик. А вдруг он подломится? Свалится Кайтусь в воду, и утянет его русалка в омут.

Вдруг выплыл на небо месяц. Кайтусь увидел утопленника и как припустил, даже глаза зажмурил.

Сил уже нету.

Опёрся Кайтусь о столб. Ноги подогнулись у него, и упал он на землю. Лежит. Ждёт.

И тут послышался стук колёс. Кто это — друг или враг, поможет или убьёт?

Всё равно. Раньше было холодно, а теперь жарко. Закашлялся Кайтусь. Грудь болит.

— Мама! — простонал Кайтусь.

— Эй, кто там? Ты откуда? Кто такой?

— Не убивай! — умоляет Кайтусь. — Я тебе дам барана с золотым руном.

А тот ещё что-то спрашивает, но Кайтусь не отвечает. Только чувствует: подняли его сильные руки. И вот он уже лежит на чём-то мягком. Нет сил открыть глаза. И ощущение, будто всё качается и плывёт.

— Н-но!

Кайтусь то проснётся, то задремлет снова.

И вдруг он закричал и сел.

— Не вставай, а то свалишься с повозки.

Проснулся Кайтусь в чужом доме. Он лежит на лавке.

— На, попей.

Кайтусь жадно глотает тёплый, приятный напиток.

А люди рядом что-то говорят, спрашивают о чём-то. Кайтусь слышит, но не отвечает. Он страшно устал.

— Что же будем делать с ним? — говорит женский голос.

— Свезу в больницу. Может, утром что-нибудь скажет.

— А ну, как ночью умрёт?

— Типун тебе на язык!

— Ох, какая неприятность.

— Так что ж, в поле нужно было его оставить?

— Да ты что! Разве я такое говорила?

Снова проснулся Кайтусь, чувствует: одевают его. Одежда противная, жёсткая. Кайтусь сопротивляется, отталкивает руки. Ему бы только лежать, только бы его не беспокоили.

— Давай быстрей! Поедем к тебе домой.

— Ой, голова болит. Не надо. Хватит, — бормочет Кайтусь.

Вынесли его. Снова поехали.

Кайтусь наконец открыл глаза. Видит высокие дома. Видит полицейского.

— Где ты живёшь? Как тебя зовут?

Хочет Кайтусь улыбнуться, но не может.

И снова его везут. Снимают. Несут. Кладут. Снова раздевают и одевают. Как же его мучают эти чародеи!

Опять открыл Кайтусь глаза. Но теперь уже увидел не дома и полицейских, а белую комнату и женщину в белом халате.

— Ты фея? — спрашивает Кайтусь.

— Да, фея.

— Какая белая, чистая.

— Да, белая, чистая. Спи.

— А гномы?

— Тоже здесь. Как тебя зовут?

— Не знаю.

Никак его не зовут. Всё равно как. Он лежит в белой постели. Ему хорошо тепло, даже жарко.

Закашлялся Кайтусь.

— Больно!

— Пришёл в себя, — говорит медицинская сестра.

— Ну, говори, зачем убежал из дому? — спрашивает доктор.

Кайтусь повернулся к нему спиной и с головой накрылся одеялом. Не нравится ему этот врач, что выстукивает его и слушает через трубочки.

— Скажи, что ты делал ночью в канаве? Какой волшебник туда тебя занёс?

Доктор силой посадил Кайтуся. И тут вдруг в палату входит папа…

— Антось, что с тобой приключилось?

А Кайтусь не понимает, наяву он видит папу или ему опять чудится.

Он даже не слушает, о чём говорят папа и доктор. Хорошо, что отвязались от него.

— Я хотел бы забрать его домой, — говорит папа. — Он у меня единственный. Болезнь очень тяжёлая?

И опять папин голос:

— Возьму такси и осторожно повезу. Очень вас прошу!

— Вот вы так заботитесь о нём, — говорит доктор, — а он из дому сбежал. Видно, что-нибудь натворил и ему причиталась порка?

— Что вы, я мальчика не бью. Наверно, его мальчишки подговорили. Сынок, ты убежал, да?

Кайтусь дрожащей рукой гладит папу по лицу.

— Воды!

Напился Кайтусь.

— Хочешь тут остаться?

Кайтусь не знает, что ответить. Он думает только об одном: почему папа такой небритый.

— Три дня! — изумился Кайтусь и шёпотом повторяет: —Три дня, три дня.

— Что всё это означает?

— Кого в канаве нашли? Кто нашёл?

Глава 7

Кайтусь выздоровел. Неудавшееся волшебство. Чудо. Большое волшебство. С кандалы, скандалы. Заграничные гости. Чрезвычайный выпуск

Кайтусь уже дома. Он выздоровел. Уже ходит по комнате. Один раз даже выходил на улицу.

Папа работает, мама занимается по хозяйству, а бабушка поехала к дяде.

— Не вернётся она, Антось, — отвечает мама.

Мама не говорила ему правды, не хотела огорчать, потому что он был ещё слабый после болезни.

Умерла бабушка.

— Как, почему умерла? Что же теперь будет? А как же доктор?

По словечку, по словечку, и Кайтусь догадался, как было дело: когда его всю ночь искали, лил дождь, бабушка ещё сильней простудилась.

— Значит, это из-за меня…

— Да нет, Антось! Она уже давно хворала. Целую неделю лежала. Не помнишь разве?

Мама пытается утешить Кайтуся. Он помнит, всё теперь помнит. Точно знает.

— Из-за меня.

Да, он знает. Вспомнил, что он чародей. Месяц давно уже прошёл.

Встал он у окошка: незачем маме видеть слёзы.

— Желаю… Лилипут… Желаю: пусть мне явится бабушка.

И в тот же миг он увидел на стекле лицо бабушки. Она улыбнулась ему. Она всегда так улыбалась, когда Кайтусь что нибудь натворит и отец сердится на него. Улыбнулась на оконном стекле, ласково взглянула выцветшими глазами и исчезла.

— Я верну бабушке жизнь. Да! Это волшебство должно удаться.

Он пойдёт на могилу, разбудит бабушку и возвратится с нею домой. Вот будет неожиданность.

Ведь бывает же, что человек заснёт, а все думают, будто он умер. Кайтусь только забыл, как называется такой сон.

И шахтёры, засыпанные в шахте, остаются живы, если их вовремя откопать. Он сам читал про такое в газете.

— Мам!..

— Что?

— Я пойду на кладбище.

— Хорошо. Не плачь, Антось.

— Я прямо сейчас пойду.

— И не думай. Это очень далеко. У меня нет времени.

— Я хочу один пойти.

— Ты же не знаешь, где это. Сегодня холодно.

— Нет, знаю. Нет, тепло.

— Не смей! Я не разрешаю. Завтра сходишь.

— Тогда я пойду без разрешения! Сегодня!

И мама уступила. Потому что она знает Кайтуся. Нет, он вовсе не упрямый, его можно переубедить, уговорить. Но иногда, очень редко, приходится ему уступать. Потому что он весь пошёл в дедушку. А иначе будет плохо.

Дала мама ему на трамвай, туда и обратно, замотала шарфом шею, застегнула пальтишко на все пуговицы. Рассказала, где искать бабушкину могилу. Но на всякий случай всё-таки попробовала отговорить:

— Всё равно ведь не найдёшь. Потерпи до завтра.

— Нет, я пошёл.

— Только возвращайся поскорей.

И вот Кайтусь на кладбище. Берёзки, кресты. Он шагает уверенно, безошибочно выбирает дорогу. Прошёл по старинной аллее и остановился среди свежих могил как раз там, где надо. Прочитал табличку.

Стоит Кайтусь. Взглядом пронзает землю — до самого гроба.

Глубоко вздохнул — почувствовал боль в груди. Вздохнул второй и третий раз — в голове зашумело. В четвёртый, в пятый раз глотнул воздуха — сердцу больно.

«Хочу и желаю! Желаю и велю: пусть бабушка проснётся и выйдет из могилы!»

Тихо.

Бабочка села на цветок, крылышками машет. Трава всколыхнулась.

«Велю властью колдовской. Я, Антось, Антони. Я, Кайтусь-чародей».

Тихо.

Туча заслонила солнце, бросила тень на могилу.

С яростью мысленно крикнул Кайтусь: «Пусть проснётся бабушка!»

И вдруг…

Вдруг незримая рука влепила Кайтусю две пощёчины справа и слева.

Кайтусь покачнулся.

Бабочка взлетела.

А перед глазами красные пятна и круги.

Никто никогда не давал Кайтусю пощёчин. В первый раз.

Стоит Кайтусь, гнев в нём закипает. Кулаки стиснул. Ну, точь-в-точь словно с каким-нибудь мальчишкой драться собрался.

«Ну, погоди, я тебе отплачу».

Подошёл к Кайтусю старичок.

— Вижу, мальчик, у тебя неприятности. На, попей, это тебя укрепит.

Кайтусь протянул руку, внял серебряный кубок и выпил. Приятный запах. Питьё сладкое и прохладное.

Старичок снова наполнил кубок.

— Выпей ещё.

Выпил Кайтусь.

— Спасибо. Возьмите, дедушка, — поблагодарил Кайтусь, дал старичку золотую монету и даже не удивился, как она оказалась у него в руке.

Кайтусь даже не взглянул на лицо незнакомца.

Склонив голову, он быстро пошёл, словно что-то гнало его.

Идёт он, торопится, а гнев и ярость стихают в нём.

Кайтусь чувствует внутри весёлое тепло и поразительную лёгкость, словно он по воздуху плывёт. И сердце стучит, стучит.

Вышел Кайтусь за кладбищенские ворота. В трамвай не сел, идёт пешком.

Одна улица, вторая, третья.

Улица узенькая.

Впереди Кайтуся идут две дамы. Одна с портфелем под мышкой, а вторая надушенная. И носовой платок к лицу прижимает. Зуб у нее, что ли, болит?

Кайтусь пытается обогнать их, но всё время кто-нибудь из них-то оттолкнёт его, то дорогу заступит.

Вышел Кайтусь из терпения и подумал: «Пусть они пойдут задом наперёд».

Едва он успел отскочить, потому что дамы, вместо того чтобы вперёд, назад пошли. Точь-в-точь как раки. Нет, они не повернулись, а перебирают ногами и пятятся задом.

Люди удивлённо смотрят, а они продолжают болтать, словно ничего не случилось. С ума сошли они, что ли?

— Теперь такая мода. В Париже все богатые дамы только так и ходят, — пошутил велосипедист.

Но тут они толкнули пекаря, который нёс на голове поднос с булочками, и тот как пошёл их честить.

Перепугались дамы и побежали задом на другую сторону улицы.

А по улице автомобиль мчится.

Шофёр пытается затормозить, да только поздно.

— Задавит!

Кайтусь спокойно мысленно произнёс: «Пусть в аэроплан…»

Это он об автомобиле.

И в ту же секунду автомобиль поднялся в воздух: у него выросли крылья.

Обе дамы наткнулись на стену и замерли. Да на них уже никто и не смотрит. Все головы вверх задрали. Люди, что сидят в автомобиле, вопят со страху, как безумные.

А летучий автомобиль исчез за крышами домов.

Прибежал полицейский. Следом репортёр из газеты.

— Что произошло? Кого переехали?

— Никого не переехали, просто это какая-то новая американская машина.

Каждый по-своему рассказывает. Репортёр вынул авторучку, записывает.

— Как всё началось?

— А вон те две. Вот они стоят. Задом наперёд ходят. Эти, что к стене прижались.

Толпа разрастается. Зевак всё больше и больше. Полицейский пытается их разогнать, да не может справиться.

«Вот глупый народ», — подумал Кайтусь и пошёл себе дальше.

Остановился он около афишной тумбы, решил посмотреть, что в кино показывают. А на тумбе висит большая жёлтая афиша: объявляется, что профессор прочтёт лекцию.

«Политико-экономическая лекция…»

— А что это такое?

Кайтусь не знает, что в Варшаву прибыла иностранная делегация… Приехали богачи, собираются основать банк, одолжить Польше денег.

Этих заграничных гостей профессор будет уговаривать по-французски не бояться одолжить денег; хоть сейчас и кризис, но Польша страна богатая и отдаст долг, заплатит.

Иногда Кайтусю нравятся непонятные выражения, а иногда раздражают.

Лекция. Ерунда. Пусть будет написано так:

ПРОФЕССОР ГВИЗД

ИСПОЛНИТ ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ СВИСТ,

БУДЕТ КУВЫРКАТЬСЯ,

ГЛОТАТЬ ОГОНЬ,

ПЕТЬ ПЕТУХОМ,

ПЛЯСАТЬ ВПРИСЯДКУ.

И как повелел Кайтусь, так и стало — на всех афишных тумбах во всём городе, во всей Варшаве.

Захотелось Кайтусю есть.

Поехал он в такси на богатую улицу. Вышел у ресторана.

Ресторан первоклассный, шикарный. Сквозь огромные зеркальные стёкла видны столы, накрытые белыми скатертями, и на каждом — цветы.

«Войти или нет? Сколько тут стоит обед?»

Сунул Кайтусь руку в карман, а там сто злотых.

Ладно. Входит.

А в дверях швейцар в красной шинели с золотыми иугови цами. И не пускает Кайтуся.

— Куда? Зачем?

— Я хочу есть.

— Здесь запрещено побираться.

— Я заплачу.

— Проваливай, говорю.

— Почему?

— Потому что я так сказал. А то выгоню в шею.

— Попробуй!

Швейцар хочет протянуть руку — и не может. Хочет позвать на помощь — не может. Стоит, глаза пучит, как будто задыхается. А Кайтусь по ковру входит в зал и садится за стол.

За одним столом сидят два господина и дама. За другим офицер. За третьим — женщина и мальчик в матроске. А в центре веселая компания: актеры и актрисы, которые играют в театрах.

Кайтусь сел один, смотрит на актёров, а они на него.

— Чего хочет этот маленький оборвыш?

— Потерпи, сейчас узнаем.

— Смотрите, какие у него грязные башмаки.

— И воротничок грязный.

— А когти какие нестриженые.

Всё правильно. Кайтусь бедно одет, потому что отец у него столяр. Ботинки испачкал на кладбище. А ногти он просто не любит стричь.

Спрятал он ноги под стул, а куда руки деть, не знает.

— Официант! — позвал актёр. — Новый клиент пришёл.

— Это ещё что такое? Кто тебя впустил? А ну проваливай!

Все перестали есть и с любопытством смотрят, что будет.

Вбегает в зал швейцар.

— Я ему говорил, нельзя.

— А он вошёл. С мальчишкой не сумел справиться, недотёпа?

Появился хозяин, владелец ресторана. Толстый, как бочка.

Кланяется офицеру:

— Здравствуйте.

Кланяется другому столику:

— Господину графу моё почтение.

И вдруг… грозным голосом Кайтусю:

— Чего надо?

— Хочу пообедать. Я заплачу, у меня есть сто злотых.

— Браво! Молодец, малыш! Ишь ты, сто злотых имеет! Не уступай! — подзуживают Кайтуся актёры.

— И не собираюсь уступать.

Ох, будет скандал.

— Мама, пошли. Я боюсь, — захныкал мальчик в матроске.

А Кайтусь стоит на своём:

— Я хочу есть. Заплачу, сколько положено.

— Деньги небось ворованные. Пошёл вон отсюда!

— Ах, ворованные! Ну, погодите!

— Позовите полицейского!

Кайтусь встал. Что-то пробормотал. Обвёл зал глазами.

И в тот же миг окна распахнулись, а тарелки, ножи, бутылки, жареные цыплята, блюда и скатерти заплясали в воздухе.

Официанты тянутся руками к Кайтусю.

Но… вдруг все взлетают вверх. Приклеились волосами к потолку, висят, ногами дрыгают, словно пляшут. И толстый хозяин тоже.

Развеселившиеся актёры хлопают в ладоши.

— Пусть все остаются здесь, пока не выйду, — приказал Кайтусь.

«Лжёт пословица, что, дескать, не одежда красит человека», — с горечью подумал Кайтусь.

Дотронулся он пальцем до своей одежды, и вот уже по улице шагает нарядно одетый мальчик.

Зашёл Кайтусь в кофейню, выпил чашку шоколада, съел четыре пирожных. Расплатился. Дал на чай.

Опять сел в такси.

— В Лазенки{7}.

И через несколько минут оказался в Лазенковском парке.

Сидит Кайтусь на скамейке у пруда.

И всё было бы хорошо: отдохнул бы он немножко и пошёл бы домой.

Но, как назло, делегация богачей в это время осматривала королевский дворец в Лазенках.

Банкиры вышли из дворца и остановились перед статуей.

Она изображала греческую богиню с лютней и венком на голове.

Какой-то человек сопровождает гостей, кланяется и фальшиво улыбается. В точности как хозяин ресторана.

Надо ему устроить фокус.

«Пусть розы в венке превратятся в сардельки, а лютня в колбасу».

Так и случилось; стоит богиня в сарделечном венке и играет на колбасе.

Один седой банкир страшно рассердился: чего-то кричит и машет тростью. А второй ему втолковывает, мол, не стоит сердиться, потому что в каждой стране свои обычаи.

А Кайтусь всё никак не остановится:

«Пусть по главной аллее пройдут семь слонов, пять верблюдов и три жирафа».

И вот они уже идут. Торжественно выступают горбатые верблюды, слоны с достоинством помахивают хоботами, жирафы покачивают головами на длинных шеях.

Дети кто радуется, кто испуганно визжит, а взрослые думают, что это специально устроили для приёма иностранцев.

Но Кайтусю ещё мало.

«Пусть все мужчины будут в платьях, а женщины в брюках».

Тут-то и началась потеха.

Стоят студент с девушкой и глазеют на слонов. И вдруг:

— Что это с вами?

— Со мной ничего, а вот что с вами?

Он на неё воззрился, а она на него. Потому что он в юбке и дамской блузке, а она в брюках и пиджаке.

Одна толстуха, обнаружив, что на ней брюки и мужская шляпа, хлопнулась в обморок.

А тут как раз женский пансион вышел на прогулку. Двадцать пар учениц и с ними классная дама. Она следит за порядком и хорошими манерами. И нате вам — как гром с ясного неба.

Что подумают люди, что скажет госпожа директриса? И ученицы, и она — все в мужских брюках.

— Марш домой! Сейчас же домой! — закричала классная дама, закрывая глаза рукой в перчатке.

И пансионерки бегом понеслись в пансион.

Людям потом рассказывали, что из Лазенок убегали в шёлковых платьях прокурор, вице-министр почт, сенатор, литературный критик и профессор гигиены.

Но больше всего развеселило Кайтуся, как, спотыкаясь и падая, бегали полицейские в туфлях на высоких каблуках, шёлковых чулках и платьях из тюля.

А им таки пришлось побегать, спасая от стихийного бедствия миллионеров. Потому что под конец Кайтусь ещё одно волшебство совершил.

«Пусть деревья встанут вверх ногами».

Вздрогнули вековые деревья — краса и гордость Лазенковского парка, подпрыгнули, сделали сальто и встали — только ветвями вниз, корнями вверх.

Очень уж Кайтусю хотелось, чтобы полный был кавардак.

Да, так всегда и бывает. Стоит волшебнику произнести два-три заклинания, и люди уже не знают, где они и что с ними. Стоит волшебнику ради шутки что-то перепутать, и все думают, что настал конец света. Ох, до чего же люди глупые.

Встал Кайтусь со скамейки. Хватит уже с него.

«Пусть всё станет, как было».

И пошёл он домой. Достаточно, поразвлекался.

На улицах мальчишки-газетчики продают чрезвычайные выпуски газет, вопят как оглашенные:

— Покушение на банкиров! Чрезвычайный выпуск!

— Чрезвычайный выпуск! Бомба в ресторане!

— Арест шайки шпионов! Таинственный автомобиль!

Люди хватают газеты. Собираются кучками. Стоят. Читают.

Все покупают, и Кайтусь тоже купил. Тоже читает.

Вроде бы описаны его волшебства, но всё так перекручено, что ничего не понять.

В газете напечатано:

Полиции удалось ликвидировать банду шпионов, планировавшую покушение на наших гостей. Враждебные силы не хотят, чтобы Польша получила заём на промышленное развитие.

«Что это значит: заём, ликвидировала? Какие ещё гости?»

Читает Кайтусь дальше:

План похищения банкиров сорван.

«Это значит, не удался».

Заговорщики собирались взорвать ресторан, где должен был состояться банкет.

«Это, наверно, означает обед».

Адская машина взорвалась раньше времени и силой взрыва…

«Какая ещё машина?» — удивляется Кайтусь и читает дальше, что была вызвана пожарная команда, которая сняла с потолка… «подброшенных взрывом официантов».

Раненых, к счастью, не было.

Появился неизвестный тип самолёта. Когда полиция хотела проверить документы подозрительных пассажиров. автомобиль взмыл в воздух и полетел в направлении западной границы.

Неизвестные лица сорвали афиши предстоящей лекции.

«А, это про моего профессора Гвизда. Как там было? Экономический?»

Не успел Кайтусь дочитать, а газетчики уже снова кричат:

— Второй чрезвычайный выпуск!

— Поразительные происшествия в Лазенках!

— Греческая богиня, колбаса и сардельки!

— Львы и тигры в королевском парке!

— Ураган вывернул деревья!

— Многочисленные жертвы!

Кайтусь знает, что никаких жертв не было. Это они так напечатали, чтобы побольше газет продать.

«Ладно, пускай пишут. Меня это не касается».

Перед рестораном стоит толпа. Люди толпами бегут в Лaзенки. Кайтусь протискивается сквозь любопытных, устало, медленно бредёт домой.

Стукнул он себя пальцем, и вот уже в старом своём пальтишке, с шарфиком на шее входит в ворота.

И очень ему тревожно, как отнесутся родители к тому, что его так долго не было дома.

Глава 8

Скандалы, каких свет не видел. Всё перепуталось: люди, часы, вывески, собаки, кошки. На площади и на мосту. Двойник Кайтуся

Мама расплакалась, а отец рассердился:

— Где ты пропадал столько времени?

— Погода такая хорошая, — отвечает Кайтусь.

— Ага, хорошая погода, и ты полдня шляешься неведомо гдe. Мы уже думали, что на тебя опять накатило. Ты же обещал, что сразу после кладбища пойдёшь домой. Я тебя там искал. Как тебе не стыдно?

Опустил Кайтусь голову и уже не оправдывается. Ему действительно стыдно: он не сдержал слова.

Папа что-то ещё говорит, но Кайтусь уже не слушает.

Так всегда и бывает: когда взрослые очень рассердятся и ругаются, ребёнок со страху перестаёт понимать, что и почему они кричат. У него в ушах и в голове один шум. Он только ждёт, когда всё кончится и выпорют его или нет.

— Сегодня будешь сидеть дома, а завтра — в школу. Хватит бездельничать. Если ты здоровый, учись. Ясно? — и папа, не попрощавшись, пошёл. Кайтусь остался с мамой.

Мама стала утешать его. Она такая добрая…

— Ну ладно, было и прошло. Ты ведь больше так не будешь поступать. Да и не твоя это вина. Не должна я была отпускать тебя одного на кладбище. Ты у нас один, вот мы и беспокоимся, чтобы с тобой чего не случилось. Да ты не бойся: ни в какую исправительную колонию мы тебя не отдадим. Папа это просто так говорит.

Успокоился Кайтусь.

— А в городе вроде какие-то беспорядки? Ты, наверно, там и был? — спрашивает мама.

Кайтусь прочёл ей вслух чрезвычайный выпуск.

— Так, так. Видать, опять война будет. Не дадут людям спокойно пожить. И прадед твой, и дедушка, и отец…

Тут Кайтусь начал просить, чтобы мама рассказала, как в сарае прятались повстанцы, а под дровами были укрыты книги и бумаги.

Что это были за книги, почему они считались запрещёнными?

Почему за книжки ссылали в холодные края? Может, осталась хоть одна такая книжка?

Давно уже Кайтусю думается что в этих таинственных книжках описывались способы, как побеждать врагов.

Мама рассказывает о прошлых войнах, а Кайтусь размышляет о будущей. Ему даже хочется, чтобы началась война. Потому что тогда-то он и сможет помочь, применить свои силы.

А потом вернулся папа, рассказал, что пишут газеты, что говорят люди.

— Похоже, чем-то скверным запахло.

Кайтусь долго не мог уснуть. Только начинает засыпать грану же грохот пушек, гул аэропланов, взрывы гранат и бомб.

Кайтусь своими чарами выигрывает сражения.

Ну, хорошо. У Польши есть Кайтусь. А вдруг у врага тоже имеются свои чернокнижники — старше и осторожнее? А ну как Кайтусь совершит ошибку, или в самый серьёзный момент откажет его таинственная сила и враг выиграет войну?

Придумывает Кайтусь, какие небывалые пушки наколдовать, какие крепости построить, какие отдавать приказы, в какие латы, шлемы и противогазы одеть солдат.

«А может, полк великанов? А может, кавалеристов из железа на стальных конях?»

Отец пошевелился на кровати.

— Пап!

— Чего тебе?

— А что крепче — железо или сталь?

— Спи! — велел отец и что-то ещё пробормотал. Сердится.

Кайтусь заснул. Снова проснулся. Думает: «Завтра в школу. Все начнут приставать, почему убежал из дому, как было в больнице, требовать, чтобы рассказывал. Может, попозже выйти, чтобы в класс войти перед самым звонком?»

А может, ещё на месяц отказаться от своей чародейской власти? Нет, он уже не способен обходиться без силы, которая, правда, никакой пользы ему не приносит, но зато от него всё зависит. Да и необязательно же вытворять всякие глупости. Ему просто нужно придумать план действий.

Стратегический план.

Кайтусь не слишком хорошо понимает, что это такое, но чувствует: это необходимо, чтобы был порядок, чтобы совершать волшебства по плану и чтобы не огорчать родителей.

И он придумал способ, как уходить из дому, когда и на сколько хочешь, но так, чтобы мама и папа были совершенно спокойны.

«Создам двойника, точь-в-точь похожего на меня. Будут два Кайтуся: один настоящий — я, а второй — призрак, видение, мой двойник. Просто прекрасно получится. Попробую, потренируюсь и буду посылать двойника в школу либо оставлять дома. Тогда можно будет съездить в чужие страны, и даже надолго. Поеду путешествовать, поплыву на корабле, буду охотиться на диких зверей».

Думает Кайтусь, а перед глазами картинки из прочитанных книг, из виденных фильмов. Мысли и образы перепутываются, обгоняют друг друга. Одни образы чёткие, а другие как бы за пеленой тумана, одни близко, а другие далеко-далеко,

И уже спать хочется.

От подушки пышет жаром. Кайтусь то натянет одеяло, то сбросит. То сунет под голову руку, то вытащит. То на спину ляжет, то на бок.

Всё пытается заснуть.

— Вставай. В школу пора.

— Мгм.

— Ну, вставай, а то опоздаешь.

Кайтусь встал. Собрал учебники и тетрадки. Попрощался. Вышел. Папа всё так же сердитый.

За забором лесного склада Кайтусь сотворил двойника. Глянул на него, и как-то не по себе ему стало. Стоит перед ним точно такой же Кайтусь — ну, как будто в зеркало смотришь.

Идут они оба по улице. Остановились, и женщина говорит:

— Ты посмотри, как похожи! Мальчики, вы что, близнецы?

— А вам какое дело? — буркнул Кайтусь.

— Ты почему грубишь? возмутился мужчина.

— А чего она цепляется, не в своё дело лезет?

Взрослые считают, что они имеют право приставать, делать замечания и задавать любые вопросы только потому, что они взрослые, а ты ребёнок, маленький.

«Ах, какие красивые глазки у этого малыша! Сколько тебе лет? Некрасиво свистеть на улице».

Кайтусь всегда делал вид, будто не слышит, а то покажет язык и удерёт.

Но на этот раз даже удачно получилось: он понял, что нельзя идти вместе с двойником. Вдруг встретятся знакомые — что им сказать?

— Сгинь, призрак!

И вмиг растаял двойник, словно туман. Кайтусь с облегчением вздохнул, потому что не знал, о чём говорить с этим своим близнецом.

А тут как раз повстречался одноклассник, который собирает марки. У него уже тридцать две страны есть, и ещё он знает магазинчик, где можно обменивать двойные марки; лучше меняться в магазинчике, чем с ребятами, потому что ребята обманывают, а там и выбор больше. И есть такие марки, которые стоят по сто злотых и даже дороже.

Заболтался с ним Кайтусь и забыл, что собирался прийти и школу попозже. Но в классе никто не обратил на него внимание: все толковали о вчерашних событиях в городе.

Воспитательница встретила Кайтуся в коридоре, улыбнулась и тоже ничего не сказала. И только на первом уроке учитель начал его вышучивать:

— А, Робинзон Крузо явился! Когда опять собираешься бежать из дому? Ну как, отец выпорол тебя?

Стоит Кайтусь за партой, весь класс хохочет, а ему и слова нельзя сказать.

Взрослые часто как бы назло дразнят детей. Страшно неприятно, когда ты кого-то не очень любишь, а он начинает насмехаться и вышучивать тебя.

— Давай-ка, Робинзон, к доске! Посмотрим, чему ты научился на необитаемом острове.

Кайтусь неохотно выходит из-за парты. Отвечать он ничего не станет, даже если и знает. Пусть-ка учитель разозлится, раз он такой весёлый.

И вообще, зачем Кайтусь пришёл в школу? Мог бы прислать двойника, а сам бы погулял.

— Ну, пиши, — говорит учитель.

Кайтусь неохотно берёт мел. Учитель диктует предложение, наверно, даже лёгкое, но Кайтусь заупрямился.

— Повтори.

Кайтусь повторяет, но неправильно. Назло.

— Плохо. Путешествовать умеешь, а простенького предложения повторить не можешь?

Да. Именно потому что простенькое, и вообще неинтересно оно Кайтусю. Он как-никак чародей и мучить себя не позволит. Не станет сидеть в школе.

Положил Кайтусь мел, облизал пальцы, глянул насмешливо на классную доску и мысленно произнёс:

«Силой, хотением и властью своей велю: пусть сейчас будет двенадцать часов».

А было ещё только четверть девятого.

Ещё ни одно волшебство Кайтуся не вызвало такого переполоха в целой Варшаве.

Люди смотрят на часы и глазам своим не верят. Сперва каждый начинает ругаться, что кто-то в доме передвинул стрелки, потом несётся к соседу проверить, сколько времени. Вce звонят друг другу по телефону, спрашивают, который на самом деле час.

Служащие, не позавтракав, мчатся на службу, а торговцы в магазины.

В трамваях толкотня. Кондукторы ничего поделать не могут. Кто не сумел втиснуться в вагон, берут вскладчину такси. Все опаздывают: думали, что ещё утро, а оказывается, уже полдень.

Из школ высыпали ученики.

— Наказание божие с этими детьми: люди торопятся, а они путаются под ногами.

— Вот неожиданность, — радуются ребята. — И кто это так здорово придумал?

— Заграничные гости. Пошли поблагодарим их, — смеясь, отвечает Кайтусь и быстренько ныряет в подворотню.

Там он вызвал двойника, отослал его домой, а сам присоединился к толпе школьников и — в центр.

Столько ребят со всех школ собралось, что даже трамваи остановились. Газеты потом писали, что учащаяся молодёжь устроила перед отелем, где остановились иностранные гости, бурную демонстрацию. А в некоторых газетах она была названа стихийной.

Надо сказать, что крику было много.

— Да здравствует! Виват! Спасибо!

Гости вышли на балкон, кланяются и тоже благодарят.

А потом все разошлись: кто домой, кто гулять.

Кайтусь пошёл на Театральную площадь. Обратился к нему инвалид в синих очках:

— Мальчик, переведи меня через улицу, а то я ничего не вижу.

Кайтусь взял его под руку и осторожно перевёл. А инвалид:

— Спасибо. Вот тебе шоколадка.

Шоколадка в точности такая, какие Кайтусь находил под подушкой. И вкусом не отличается.

Съел её Кайтусь. Смотрит по сторонам. Часы на ратуше пробили час дня, а магазины ещё только-только открываются.

Тут ему вспомнилась лекция профессора Гвизда, и в голове вдруг мелькнула мысль: «А поменяю-ка я надписи на магазин пых вывесках».

Водит Кайтусь пальцем по воздуху и приказывает:

— На этом магазине пусть будет вывеска «Проболтальский». На этом — «Финтифлюшка и Компания». Тут — «Растяпский и Сыновья». Тут — «Дворняжко и Хвостоносик». «Братья Навоняльские». «Бесштанский». «Кукарекевич».

И в один миг на всех магазинах вместо известных, уважаемых фамилий появились дурацкие надписи.

Но Кайтусю мало этого. Он и магазины поменял местами. Будет ещё большая неразбериха.

Банк на углу площади поменял на овощной магазин. Лежат в окнах вместо денег яблоки, груши и сливы. А на столах банковских служащих орехи, бананы и виноград.

Рядом с банком находится аптека.

«Пусть там будут птицы, обезьяны и золотые рыбки».

И сейчас же в витринах и аптекарских бутылях запели канарейки. Там, где лежали таблетки от кашля, ползают неуклюжие черепахи, а где мази от ран и синяков, порхают колибри.

А в закрытом на ключ шкафу с ядами сидит мартышка и корчит рожи.

Напротив аптеки старинная фирма, склад металлоизделий. Так этот склад Кайтусь заменил на кондитерскую. А в окнах поместил объявления:

ВНИМАНИЕ!

КАЖДЫЙ УЧЕНИК ПОЛУЧАЕТ ОДНО ПИРОЖНОЕ БЕСПЛАТНО.

И тут же ребятня толпой побежала в магазин:

— Мне, пожалуйста, бисквитное!

— А мне с кремом!

— А мне с вареньем!

Продавцы в растерянности, спрашивают у хозяина, что делать, а тот отвечает:

— Надо торговать.

— Но в витринах написано, что бесплатно.

— Раз написано, давайте бесплатно. Надо выяснить, что вообще происходит.

Надвинул хозяин со стыда шляпу на глаза, поднял воротник и пошёл посмотреть, что у других делается. А перед банком огромная толпа.

— Верните наши деньги! Мы не позволим себя обманывать! Хватит глупых шуток!

Директор банка просит и умоляет:

— Господа, успокойтесь! Сейчас откроем несгораемые сейфы. Кассир ещё не пришёл. Сами же знаете, что случилось в городе с часами.

— Так пошлите за кассиром! Долго нам тут ещё стоять?

— А чтобы вам не скучать, я прикажу раздавать пока фрукты на подносах. Чем богаты, тем и рады. Сейчас только пошлю курьера в магазин напротив за подносами.

— А там уже нет подносов. Там теперь кондитерская Проболтальского.

— Ну вот сами видите! Не желаете ли слив?

— Нет! Хотим апельсинов!

— Прекрасно! Господе служащие, прошу обслужить, не заставляйте клиентов ждать.

А служащие возмущаются:

— Мы вам не девчонки-официантки, чтобы разносить апельсины!

Тут как раз и кассир приехал. Открыл сейфы, а там только фиги да финики.

Такой тут поднялся крик, ругань, скандал. Ужас!

Не лучше и у ювелира.

— Простите, вы хозяин?

— Да, я. К вашим услугам.

— Пан Бесштанский?

— Что такое? Я вас отучу от глупых шуток!

— А я не шучу. Я агент садово-огородной фирмы. Прочтите, пожалуйста, что написано у вас на вывеске.

Ювелир, человек очень воспитанный, вышел из магазина, прочитал и выругался такими словами, что я просто не могу повторить их в книжке для детей, чтобы не подавать дурного примера. Надпись гласила:

Бесштанский и Компания.

Склад тюльпанов и марципанов.

Розы большие и поменьше.

Ромашки и букашки.

Бим-бом. Хоп-ца-ца.

И тут входит госпожа баронесса.

— Что тут у вас происходит? Я оставила у вас жемчужное ожерелье. Прошу мне его вернуть.

— Госпожа баронесса, у меня ничего нет, кроме цветов.

Баронесса — хлоп! — в обморок.

Бедняга ювелир понёсся в аптеку.

— Дайте, пожалуйста, нервных капель!

— Нету.

— Баронесса потеряла сознание!

— А мне-то что.

— Я пожалуюсь в полицию, что вы пе помогаете больным!

Стоят аптекарь с ювелиром и ругаются. Так всегда и бывает: когда у людей неприятности, они, вместо того чтобы помогать друг другу, начинают ругаться.

А из банки, где раньше была мазь для ращения волос, зелёная лягушка прыгнула аптекарю на лысину.

Казалось бы, Кайтусь достаточно наварил уже каши. Так нет же, увидел он, как за кошкой гонится собака, и решил:

«Пусть на площади произойдёт битва кошек и собак со всего города».

Этого только не хватало.

С улицы Вербовой выскакивают кошки, а с Сенаторской — собаки и давай кусаться и царапаться. Лай, писк, вой, шипенье, скулёж.

Кто из людей кинулся удирать, а кто стоит и смотрит.

— Фифи, Азор, Жулька, Трезор! К ноге!

А Кайтусь приказывает:

«Собаки пусть будут синими, а кошки красными».

Так и стало.

Служащие магистрата пялятся в окна.

— Вызовите пожарную команду. Пусть она разгонит их водой!

Приехали пожарники, разматывают шланги.

«Властью и силой моей повелеваю зелёным обезьянам навести порядок», — мысленно приказывает Кайтусь.

И в тот же миг обезьяны прыгают в самый центр свалки и разгоняют дерущихся. Кошки удрали по улице Беляньской, а собаки по Сенаторской.

Приехали заграничные гости, смотрят в лорнеты.

— Весёлый город, — говорит богач, именующийся железнодорожным и пароходным королём, и обращается к своему секретарю: — Надо будет всё это описать в наших газетах. Богатые люди, которым скучно, валом повалят сюда, чтобы увидеть столько интересных вещей.

Кайтусь навёл порядок со временем, вернул на свои места магазины и двинулся в направлении моста, к реке. Раньше он с удовольствием смотрел на корабли, на то, как с плоскодонных барж черпаками на длинных ручках добывают со дна Вислы песок и гравий. Но сегодня пароходики, плывущие по Висле, показались ему маленькими и грязными, а матросы скучными и неинтересными.

«Желаю, повелеваю: пусть здесь будет настоящее море и океанские пароходы».

И в тот же миг Кайтусь получил по заслугам.

Незримая рука схватила его за шиворот, а незримая нога дала могучего пинка в зад.

Не будь Кайтусь ослеплён своей властью, ему пришлось бы признать, что он заслужил наказание.

Ему захотелось, чтобы тут было море. Но он не подумал, что оно затопит город и деревни, что произойдёт катастрофа страшнее самого сильного наводнения или землетрясения. Он ведь так мог погубить половину Польши.

Однако вместо того, чтобы быть благодарным за то, что приказ его не исполнился, и признать справедливость трёпки, Кайтусь обиделся и зло уставился на мост Понятовского.

— Пусть мост встанет на попа!

Как будто это не Кайтусь, а мост виноват.

И волшебство исполнилось. Мост начал подниматься, но, к счастью, медленно, а иначе все, кто был на нём, утонули бы или разбились.

Люди падают, катятся по мосту, автомобили съезжают вниз. Никто, правда, не убился, но раненых и покалеченных было много.

— Хватит! — воскликнул Кайтусь.

Только поздно уже. Мчатся на помощь машины «скорой помощи», а Кайтусь стоит, холодным потом обливается.

«Хватит! Скорей домой, чтобы новых глупостей не натворить!»

Прибежал Кайтусь, распахнул дверь своей квартиры и тут же в страхе — назад, потому что столкнулся лицом к лицу со своим двойником. Хорошо ещё, мама спиной сидела, не увидела. Захлопнул Кайтусь дверь.

— Кто там? — спрашивает мама.

— Мам, я сейчас приду, — слышит Кайтусь свой голос из прихожей.

Вышел двойник на площадку и покорно ждёт.

— Сгинь! — приказывает Кайтусь.

Исчез двойник. Кайтусь в дверь, а мама спрашивает:

— Кто там приходил?

— Да так. Ребята меня вызывали.

— А что это ты такой красный?

— Голова болит.

— Быстренько выпей чаю с лимоном и ложись в постель.

Да, пожалуй, лучше всего будет лечь. Кайтусь чувствует такую усталость… И злость на себя. И ужасную тоску.

И ещё он чувствует себя страшно одиноким. Никому не нужным на целом свете.

Глава 9

В ожидании дальнейших событий. Полиция намерена обнаружить виновника. Следствие в школе. Кайтуся подозревают в участии в беспорядках

Поздняя ночь.

Кайтусь спит, спят все горожане. Но в большом доме во всех комнатах горит свет. Здесь не спят: идут совещания, трезвонят телефоны. Что же это за дом?

Главное полицейское управление.

Слишком много произошло тревожных событий, весть о которых телеграф разнёс по всему свету. Полиция бодрствует и ждёт, что будет завтра.

— У каждого полицейского комиссариата должны стоять наготове один автомобиль, пять мотоциклеток и десять велосипедов.

— Выдать полицейским шлемы и противогазы.

— Выставить охрану у мостов и часов. Арестовывать всех подозрительных — сразу же в наручники и доставлять в главное управление.

— В отеле, где живут иностранные гости, установить посты из полицейских и тайных агентов в штатском.

— Может быть, закрыть парки и запретить детям выходить на улицы?

— Нет. Всё должно происходить в строжайшей тайне. Никого не пугать. Нужно вывесить афиши с просьбой о спокойствии и благоразумии. В завтрашних газетах будет напечатано, что мы идём по следу и главный виновник уже схвачен.

— Но кто он? Где скрывается?

— Где бы он ни скрывался, хоть под землёй, мы должны его поймать. И неважно, кто он, — пусть даже сам дьявол. Весь мир ждёт результатов действий варшавской полиции. Заграничные газеты полны описаний того, что у нас тут произошло.

В зал заседаний входит дежурный полицейский:

— Пан начальник, вас к телефону,

— Хорошо, иду. Пан секретарь, запишите ещё: повышенная готовность пожарной охраны, могут быть пожары. В аптеках дежурства врачей. Утром служба очистки города должна выловить всех бездомных кошек и собак. Продажа водки прекращается до особого разрешения.

— Пан начальник! Полковник ждёт у телефона.

— Уже иду. Прошу кого-нибудь заменить меня.

Начальник полиции покинул совещание и вошёл в свой кабинет.

— Алло! Слушаю.

— Сообщаю вам, что гарнизон собран в полном составе. На Саской Кемпе рядом с мостом стоят сапёры. В Праге, на Воле и на Охоце броневики и танки. Над городом постоянно кружат два аэроплана. Гранаты со слезоточивым газом выслали.

— Благодарю, я их уже получил.

— Коли будут раненые, можете направлять их в военный госпиталь.

— Слушаюсь.

— А сейчас я ложусь спать. Завтра нужно быть бдительным и осмотрительным. Советую последовать моему примеру.

— К сожалению, пан полковник, не могу.

— Ну, как хотите. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

Опять телефон.

— Кто говорит?

— Следственный отдел. Судья просит прислать к нему двух дам, которые ходили по улице задом наперёд. Они что-то знают — всё началось с них.

— Ладно. Сейчас я их допрошу и пришлю вместе с бумагами.

— Мы получили сообщение о каком-то мальчишке, которого нашли в поле.

— Знаю. Так называемый волшебник. Его адрес есть у меня. Чушь, глупости, но утром я проверю его. Вместо того чтобы гоняться за волшебниками, я постараюсь схватить преступника.

Жёстко и грозно прозвучало это слово — «преступник».

Кайтусь испуганно пошевельнулся в постели и закричал сквозь сон.

— Антось, что с тобой?

Но Кайтусь не отвечал — он спал.

Начальник полиции погасил папиросу, залпом выпил чашку чёрного кофе, глянул на часы: второй час ночи.

Зазвонил телефон.

— Говорит смотритель тюрьмы. Прошу выслать на Центральный вокзал автомобиль и конвой. Арестованы три пассажира: направлялись за границу. Крайне подозрительные.

— Хорошо.

Начальник полиции хлопнул в ладоши, отдал приказ:

— А теперь приведите-ка тех двух волшебниц, которые по улицам задом наперёд прогуливаются.

Бедняжки входят в кабинет, испуганные, бледные, заплаканные.

— Прошу садиться.

Садятся.

— Пан начальник, мы ни в чём пе виноваты. Мы слабые, беззащитные женщины. За что нас арестовали?

— Успокойтесь, сударыни. Необходимо кое-что выяснить. Дело крайне серьёзное

Телефонный звонок.

— Говорят из контрразведки. Просьба выслать машину на Восточный вокзал. Арестованных перешлите к нам. Что у вас слышно?

— Пока ничего. Всё спокойно. Машину высылать немедленно?

— Через час.

А бедные женщины плачут:

— Мы не виноваты. Нас могут уволить со службы. Ночью, в тюрьме! Что подумают соседи, дворник. Не вернулись ночью домой! Чаю не пили!

Начальник полиции хлопнул в ладоши.

— Принесите дамам чаю. Вы курите, сударыни? Пожалуйста, папироску.

— Пан начальник, пан министр! Ну выпустите нас из тюрьмы!

— Во-первых, я не министр. Во-вторых, вы вовсе не в тюрьме. а в обычной камере предварительного заключения. Расскажите, пожалуйста, о чём вы беседовали на улице.

— Мне пломбируют зуб. У меня в зубе ватка. Могу показать.

— Не нужно. Верю. А что дальше?

— Ничего.

— Прошу прощения. Если бы вы только шли и разговаривали о зубе, не было бы повода вас арестовывать. А потом позвольте спросить, разве прилично солидным, трудящимся женщинам ходить по улицам задом наперёд?

— Мы не нарочно… Мы, честное слово, не хотели… Можем заплатить по одному злотому штрафа… Сжальтесь над нами. Мы не виноваты, — наперебой заныли дамы.

Опять телефон.

— Говорит швейцар с почтамта. Сюда присланы две клетки с голубями.

— Ну и что?

— Написано «крайне срочно». Что мне с ними делать?

— Свари себе из них бульон и съешь.

Начальник полиции расстегнул китель.

— Уф-ф, жарко. Пейте чай, не то остынет. А сейчас расскажите-ка мне об автомобиле, который внезапно взлетел в небо.

— А мы ничего не знаем. Мы ничего не видели.

— Скверно. Все единогласно утверждают, что этот автомобиль мчался прямо на вас. Разве автомобиль игла, которую можно не заметить?

— Мы страшно застыдились и перепугались…

— Чего же вы стыдились и чего боялись?

— Того, что мы так странно шли.

— А кто велел вам так странно ходить?

— Это произошло совершенно неожиданно. Мы разговаривали, вдруг кто-то нас толкнул и начал грубо ругаться.

— Кто это был?

— Мы не знаем. Мы побежали.

— От кого?

— Не знаем.

— Ну как же это можно не знать, от кого убегаешь? Кто это был — мужчина, женщина, молодой, старый? Смогли бы вы узнать его?

Начальник полиции нажал кнопку секретного звонка. Вошёл секретарь.

— Выслать на Восточный вокзал автомобиль. Позвонить на почтамт: туда только что прислали две клетки с голубями. Неизвестно, будет ли завтра работать телефон, так что голуби смогут пригодиться. И сообщите моей жене, что я не приду ночевать. Распорядитесь принести мне одеяло и подушку. И приведите этого пекаря.

Входит пекарский подмастерье.

— Сударыни, вам знаком этот человек?

— Нет, пан полицейский, не знаком, мы с такими знакомства не водим.

— А ты узнаёшь этих дам?

— Ещё бы не узнать! Это те самые бабищи. Я из-за них чуть целый поднос с булочками не уронил в грязь. Часто бывает, кто-нибудь засмотрится, раззявится, прёт, как слепой, и нечаянно толкнёт. А эти вот явно нарочно…

— А автомобиль ты видел?

— Ясное дело, все видели, и я тоже. Не слепой. Вверх, правда, я не смотрел, потому что на голове у меня был поднос, но как взлетел, видел.

— А вы что скажете на это?

— Ничего.

— Скверно. Я вынужден записать, что вы отказываетесь от дачи показаний и упорно молчите.

— Пан судья, мы вовсе не упорные. Мы разговаривали о зубном враче и о том, что летом вместе поедем отдыхать.

— Назовите, пожалуйста, адрес зубного врача.

— Фамилии его я не знаю. Но он очень симпатичный, с такими мечтательными глазами.

Входит секретарь.

— Паренёк может идти домой. А этих двух — к следователю. Уберите отсюда телефон, и чтобы до пяти утра никто не смел сюда входить. Запомните: никто. Разве только, если что-нибудь произойдёт. Я должен отдохнуть. Моё почтение, сударыни.

— Пан начальник, да вы посмотрите: у меня в зубе вата.

— Следователю покажете. Ну, вот и подписано.

Все вышли из кабинета.

Начальник столичной полиции расстегнул последнюю пуговицу на кителе, рухнул на диван, накрылся пледом и захрапел.

Трижды Кайтусь пытался сделать так, чтобы все забыли о вчерашних происшествиях. Тогда в школе с велосипедами удалось, так, может, и сейчас удастся?

Но, увы, никто ничего не позабыл. Все помнят.

«Глупо это я всё придумал. Перепугал весь город, столько людей, собак, кошек, лошадей перекалечил.

Глупости я и раньше делал. Досаждал дворнику и уличным торговкам. Дрался с ребятами. Девчонок дразнил.

Но тогда я был обыкновенным мальчишкой. А чародей не может быть ни шутом, ни хулиганом. Надо искать какой-то выход. Так дальше продолжаться не может.

Да, нужно найти выход, иначе это плохо кончится».

Действительно, это может плохо кончиться.

На улицах висят объявления:

ПОЛИЦЕЙСКОЕ УПРАВЛЕНИЕ ПРИЗЫВАЕТ ЖИТЕЛЕЙ ГОРОДА СОХРАНЯТЬ СПОКОЙСТВИЕ… ПРОСИТ ПРОХОЖИХ НЕ СОБИРАТЬСЯ ТОЛПАМИ, ТАК КАК ЭТО 3АТРУДНЯЕТ ПОИМКУ ОПАСНОГО ЗЛОУМЫШЛЕННИКА… НАЗНАЧЕНА НАГРАДА 500 ЗЛОТЫХ.

«Здорово, — думает Кайтусь. — Оказывается, я теперь опасный злоумышленник».

А в газетах крупным шрифтом напечатаны заголовки статей:

«СУМЕЮТ ЛИ ВЛАСТИ УТИХОМИРИТЬ БЕЗУМЦА?»

«АРЕСТ БАНДЫ ШПИОНОВ»

«ИЗ-ЗА ПЕРЕДВИНУТЫХ СТРЕЛОК ЧАСОВ ЕДВА НЕ ПРОИЗОШЛА ЖЕЛЕЗНОДОРОЖНАЯ КАТАСТРОФА»

«МУЖЕСТВЕННЫЙ ПУТЕВОЙ ОБХОДЧИК И ОТВАЖНЫЙ МАШИНИСТ ПРЕДОТВРАТИЛИ КРУШЕНИЕ»

«МНОГОЧИСЛЕННЫЕ ЖЕРТВЫ ПРИ ПОПЫТКЕ ВЗОРВАТЬ МОСТ»

И наконец:

«ТАИНСТВЕННЫЙ ПАЦИЕНТ ДЕТСКОЙ БОЛЬНИЦЫ»

«Этот таинственный пациент, наверно, я», — догадался Кайтусь.

А в статье пишут, что в одной из варшавских школ произошло массовое отравление неизвестным газом. Школу закрыли. Провели дезинфекцию. Школьный сторож давал какие-то показания. А потом один ученик заболел гриппом, протекавшим очень странно. Его нашли в канаве за городом и лечили в одной из больниц.

Написано всё это было весьма туманно. Но газета предупреждала читателей, что яснее писать она не может, чтобы не помешать следствию.

«В связи с ведущимся следствием».

Даже в объявлениях обнаружил Кайтусь эхо вчерашних происшествий.

«Потерялась собачка, белая с чёрными пятнами. Нашедший получит награду».

«Пропал пудель Верный. Награда 50 злотых».

«Кот Бурек оставил свою хозяйку. За указание его местопребывания — 20 злотых».

— Дождался, — пробормотал Кайтусь. Награду за меня обещают, точно за собаку пли кошку.

Может, не ходить в школу, послать двойника?

Нет, Кайтусь хочет знать, что будет. Да и что ему могут сделать? Он же всё-таки чародей.

Только у ворот школы нашёл он выход.

«Пусть любое моё волшебство исполняется, только если я дважды повторю повеление. Чтобы не сразу становилось так, как взбредёт мне в голову. Характер у меня неспокойный. А так и успею подумать».

И уже совершенно успокоившись, Кайтусь входит в класс.

А и школе никто не говорит ни о почтовых марках, ни о фотографиях киноактёров, ни о новой программе в цирке или футбольных матчах — все разговоры лишь о вчерашних событиях.

Этот видел мост, тот — бешеную собаку, кто-то был в Лазенках.

Одни правду рассказывают, другие врут, хвастаются.

Учеников меньше, чем всегда, потому что многие родители испугались, запретили детям выходить из дому.

Кайтуся мама тоже хотела оставить, но отец сказал:

— Наше дело послать его в школу, а там уж скажут, что дальше. Если каждый начнет поступать по-своему, ничего хорошего не выйдет. Я это ещё по военной службе знаю: всегда должна быть дисциплина.

Вошла учительница. Ребята спрашивают, сколько будет уроков, пе отпустят ли пораньше домой.

— Будет всё, как обычно, — отвечает учительница. — А если понадобится что-то изменить, придёт распоряжение от инспектора. Там лучше знают, что делать.

Но только она это сказала, как к школе подъехал автомобиль. Из него вышли двое. А через минуту в класс вошёл сторож и что-то прошептал на ухо учительнице.

— Антось, тебя вызывают в канцелярию к директору.

— За что? Что я такого сделал?

— Да нет, просто к тебе какое-то дело.

Ни чуточки не робея, Кайтусь идёт по коридору. Сторож отворяет перед ним двери, как будто перед важной персоной. Кайтусь здоровается. Какой-то незнакомый человек подаёт ему руку. А потом начинает расспрашивать про велосипеды, про чернила, превратившиеся в воду, про звонок, который сам зазвонил, про мух.

— Что ты знаешь о велосипедах?

— Велосипеды бывают новые и старые, их можно взять напрокат или купить в рассрочку.

Про чернила? Конечно, помнит. Но это сделали не ребята.

Мухи на уроке? Это было месяц, а то и полтора назад.

Звонок? Сторож, наверно, неправильно посмотрел время.

А тут ещё один автомобиль приехал. В канцелярию заходят доктор и медицинская сестра.

— Ты их знаешь?

Конечно. Он же лежал у них в больнице. Кайтусь здоровается с ними, приветливо улыбается.

— Ну, и о чём ты говорил в больнице?

— Когда была температура, наверно, о колдовстве. И знаю много сказок.

— Ты пообещал построить мне дворец на стеклянной горе, — сообщает медицинская сестра.

— А меня грозился превратить в осла.

— Ой, извините, пан доктор.

— А ты не мог бы показать в лесу то место, где ты заболел?

— Это не в лесу, а за мостиком.

— Любишь кататься в автомобиле?

— Конечно люблю. Только если недолго, мама будет беспокоиться.

— Сразу видно, что ты хороший сын, не хочешь огорчать родителей. Не тревожься, из школы им сообщат.

Приехавшие попрощались с доктором, с директором и медсестрой.

Сели на заднее сиденье автомобиля, а Кайтуся посадили посередине.

Он бы конечно предпочёл рядом с шофёром, но и так тоже неплохо.

Настоящая мощная машина, не какое-нибудь такси.

— Так куда же нам ехать?

— До Грохова, а потом до Вавра.

Мчится автомобиль, обгоняя трамваи.

— Вот на этом номере я ехал. А здесь меня прогнал кондуктор. Здесь я шёл пешком. Тут отдыхал. А тут летал аэроплан, низко-низко.

— Скажи, а самолёт может превратиться в такси?

— Не знаю. Но есть гидропланы.

Кайтусь догадался, что его проверяют.

— Стоп. Здесь. Этот берёзовый лесок.

Автомобиль оставили на шоссе. Вошли в лес.

— Ну, веди.

— Прямо. Теперь направо. А дальше не знаю — заблудился.

— А ты этого человека узнаёшь?

— Кого? — удивлённо оглядывается Кайтусь. Внимательно всматривается. — Да, вроде бы видел.

— А где мостик?

— Не знаю. Наверно, далеко. Я долго блуждал.

— Туда можно доехать на машине?

— Через лес нет, а по дороге можно.

— Тогда поехали.

— Ага, вот здесь спиленные деревья. А вот и мостик. Вот здесь, под этим столбом.

— Верно, — подтверждает крестьянин. — Тут он лежал и стонал, когда я его нашёл.

— Хорошо. Вот вам пять злотых за труды, — сказал один из приехавших за Кайтусем и велел шофёру: — Возвращаемся.

— А откуда вы узнали, что этот человек меня нашёл? Зачем вам это?

— Видишь ли, мальчик, мы ищем зловредных и опасных людей. Мы обязаны всё знать. А обязанность каждого гражданина — помогать нам в исполнении наших трудных обязанностей.

И вот уже снова Варшава.

Куда же Кайтуся везут?

Ах, прямиком к ресторану!

Кайтусь притворяется, будто впервые увидел его, — осматривается и задает вопросы:

— А почему тут стекло разбито? Сколько стоит это зеркало? Кто играет на этом рояле?

— Ну, что будешь есть? — спрашивают его.

— Не знаю. Может, кровяную колбасу? Тут же дорого.

— Не беспокойся, я заплачу.

— Тогда колбасу с капустой.

Официанты вглядываются в Кайтуся.

«Пусть не узнают. Пусть не узнают», — два раза мысленно повторил он.

И они вроде бы не узнали — то ли по приказу Кайтуся, то ли со страху.

Кайтусь и его двое сопровождающих едят. Разговаривают. Закончили.

Вышли.

«Сейчас, наверно, в Лазенки повезут».

Нет, в управление полиции, в кабинет начальника.

— Приведите тех двух дам. Садись, Антось. Ты их знаешь?

— Нет.

— A вы, сударыни, видели этого мальчика?

Они в ответ пожимают плечами.

— Благодарю вас. Следующий!

Входят разные люди, действительно неизвестные Кайтусю.

— Не знаю. Может, и видел. Мало ли людей ходят по улицам.

Надоело ему уже всё это. Вертится он в кресле, глазеет по сторонам.

Наконец всё кончилось.

Входит папа Кайтуся.

— Можете забрать его. Если понадобится, мы его вызовем.

— Что поделать, раз провинился.

— Да нет, никто этого не говорит. Но мы обязаны проверить каждый слух.

— Да, да, понятно. Пошли, Антось, домой.

— И что вы об этом думаете? — интересуются у начальника полиции подчиненные.

— Думаю, что мы зря потеряли три часа драгоценного времени.

— А в городе спокойно.

— Может быть, он затаился и хочет захватить нас врасплох?

— Ну нет, это ему не удастся.

Глава полиции закурил папиросу и снял телефонную трубку, чтобы доложить о результатах своему начальству.

Глава 10

Кайтусь наколдовал посреди Вислы остров, а на острове дворец. Добрый принц. Музыка, танцы, кино. Всё разрушено

Кайтусь сидит на песчаном берегу Вислы.

Смотрит, как течёт вода. Как высоко в небе бегут облака. Как работают люди. Смотрит на пароходики и лодки

И ни о чём не думает. Просто сидит.

А на середине Вислы — мель. Обычный такой белый песок. Вроде ничего интересного, но Кайтусь не отрывает от неё глаз. Словно бы ждёт появления новой, важной мысли, тихо и торжественно ждёт, что придёт наконец решение.

И так удивительно покойно ему: одновременно весело и грустно. Он просто смотрит и ждёт — больше ничего.

И вдруг…

«Теперь знаю. Построю укреплённый замок на острове. Посреди Вислы. Маленький островок, а на нём замок с башней и небольшой сад».

Потому что дома у Кайтуся очень уныло. Окна выходят в тёмный двор на серые, обшарпанные стены. Ни деревьев нет, ни цветов.

Теперь всё будет иначе.

Раньше Кайтусю приходило много всяких мыслей — важных и не очень. Чуть ли не каждую минуту новая мысль, и все разные. Но теперь-то он уже знает, теперь всё будет хорошо.

«Сколько метров? Каких размеров остров, какой высоты, какой вышины волшебный дворец? Сколько комнат? Захотят ли папа с мамой жить в нём? Нужно ли делать разводной мост между берегом и островом? Устраивать ли вокруг вал? Из чего делать стены — из мрамора, гранита или кирпича?

Что будет стоять в комнатах? Какие должны быть слуги? Какие тарелки и бокалы? Может, установить на башне часы? Что будет расти в саду? Сколько нужно собак?»

— Что это ты там меряешь и считаешь? — интересуется мама.

— Дом буду строить.

— А деньги у тебя есть? — улыбаясь, спрашивает мама.

— Можно и без денег.

И ведь Кайтусь теперь даже не врёт.

Нет, он и скрывать не станет. Кому это может помешать? Ещё будет лучше, если на башне станет гореть маяк: есть же морские маяки.

Все догадаются, что он чародей? Ну и что? Это раньше чернокнижников сжигали на кострах, а теперь уже не жгут. Ведь существуют гадалки и знахари — лечат, всякие фокусы показывают, вызывают духов, продают целебные травы. Никто же им не запрещает.

Они деньги велят себе платить, а Кайтусь всё будет делать даром. Он будет как благородный рыцарь, как добрый принц. Правильно: добрый принц.

Все так и будут называть его.

Только не нужно торопиться. Всё это будет потом, когда он раскроет тайну.

Вот будет неожиданность для родителей и для всей Варшавы.

Он явится перед ними в охотничьей куртке или в королевской мантии на белом коне. Нет, в первый раз лучше в машине, а то и в самолёте.

Пока он ещё не знает.

Не надо торопиться.

«Добрый принц».

Может, он найдёт средство оживить бабушку. То, что в тот раз не получилось, вовсе ничего не доказывает. Он тогда только-только выздоровел после болезни, а может быть, неверно взялся за дело. Вон сколько трудных волшебств ему уже удалось.

«Теперь надо начать новую жизнь».

Отец тогда сказал:

— А у парня есть характер…

Это значит — сильная воля.

Очень важно иметь сильную волю: если что-то решил, исполни, что-то начал — закончи.

И Кайтусь решил: никаких волшебств на глупости, а дворец на Висле он построит, когда обдумает всё до последней детали.

Всего один раз Кайтусь нарушил своё решение, чтобы проверить, может ли он наколдовать клад…

Дома никого не было.

«Пусть в углу появится сундук с золотом и мешок дуката», дважды повторил он.

В голове у Кайтуся зашумело. Он ощутил резкую боль. На лбу выступил пот. Тело свела судорога.

Кайтусь никогда не был трусом, но тут, увидев в почти тёмной комнате между столом и окном огромный сундук чёрного дерева, а рядом мешок, завязанный верёвкой, на которой большая красная сургучная печать, струхнул.

Под их тяжестью даже пол затрещал.

«Хочу ключ от сундука. Хочу ключ от сундука».

Замок открылся легко. Кайтусь поднял крышку. Золото… Точно молнии, осветило оно комнату.

Пощупал Кайтусь мешок, а там круглые дукаты.

Тут на лестнице послышались знакомые шаги.

«Пусть всё исчезнет. Пусть всё исчезнет».

Входит мама.

— Почему так темно? Почему ты лампу не зажёг? Почему ты такой бледный? Опять голова болит?

На улице Кайтусь теперь на всё смотрит совсем по-другому. Раньше он не обращал внимания на дома, а теперь внимательно рассматривает их.

«Хочу такое крыльцо. И такое вот круглое окошко. И такую крышу над входом во дворец, и такие ворота в стене. А под окнами ящик с цветами, как в этом доме».

Раньше ему и в голову не приходило, что бывают дома красивые и уродливые. Раньше он не обращал внимания на витрины, в которых выставлены мебель, ковры, лампы, печки, зеркала.

А сейчас он подолгу стоит перед витринами. Выбирает.

«На окнах повешу такие вот занавески. А такую медвежью шкуру положу на пол. Такой чернильный прибор поставлю на письменном столе».

Вот удобный стол и кресло, но очень высокие. Кайтусь хочет пониже, по своему росту. Вся мебель в домах рассчитана на взрослых, слишком большая, слишком тяжёлая.

«Этот шкафчик будет в самый раз. И эта книжная полка».

Кайтусь знает уже, какие будут окна и какие печи, чтобы зимой не мёрзнуть. Выбрал он и белый умывальник с двумя кранами: из одного течёт холодная вода, а из другого горячая.

«Когда запачкаешь руки, копаясь в саду, очень удобно иметь горячую воду».

А однажды всем классом они пошли на экскурсию в музей. Один раз они уже там были, но Кайтусь всё позабыл: слишком там много картин. Тогда ему надоело смотреть на них.

А теперь он смотрит на них совсем иначе: сравнивает, выбирает, записывает для памяти. Кайтусь выбрал четыре картины, все очень красивые, но небольшие.

— Зачем ты пишешь номера картин?

— Они мне больше всего понравились.

Так постепенно, поначалу мысленно, Кайтусь строил и обставлял своё будущее жильё.

И вот настало время. Настал час…

Кайтусь вздохнул и два раза повторил:

— Пусть на середине Вислы появится остров.

Помутнела вода. Волна поднялась. Вздрогнула река. Пеной покрылась.

И вот посреди Вислы уже не мель, а остров.

А с острова ведут к воде семь каменных ступенек. Потому что Кайтусь так задумал. Ведь весной вода в реке прибывает, поэтому остров должен быть высоким, а иначе его затопит.

— Ну, первое дело сделано. Теперь три дня подождём: что скажут люди?

А люди, как обычно, не очень разбираются. Может, инженеры дамбу отсыпали, может, устой будут строить для нового моста или регулировать течение Вислы…

Людям это не мешает, так они и не задумываются.

Видит Кайтусь, что всё спокойно, и через три дня отдал приказ.

И вырос на острове дворец. Точь-в-точь такой, какой хотелось Кайтусю: не слишком большой и не слишком пышный.

Вокруг стена из камня. И железные ворота, и терраса, и башенка — всё в точности такое, как было задумано.

«Хочу увидеть, как там внутри». — мысленно произнёс Кайтусь, но повторять не стал, потому что на берегу уже собралась толпа и все пальцами показывают на дворец.

«Ну, начнётся шум», — подумал Кайтусь.

Однако никакого шума не было. Даже странно.

Газеты сообщили, что один из иностранных гостей решил остаться навсегда в Варшаве. Понравилось ему здесь, да и климат здоровый. А иностранный миллионер болен астмой, и ему необходим чистый воздух, иначе он задыхается. Именно поэтому он построил дворец на реке и будет там — чудак-человек — жить в полном одиночестве.

Газеты поместили фотографии, показывающие, как выгляни дворец внутри. Одна даже напечатала придуманное интервью с несуществующим богачом. Выражалось также удивление, что ночью кто-то взял во многих магазинах разные вещи, и все они оказались в этом дворце. Исчезли также четыре картины из музея.

«Мы не сомневаемся, — писали газеты, — что новый друг Варшавы за всё заплатит. Американцы говорят «время — деньги», потому-то миллионер решил не тратить времени на ненужные переговоры и торговлю. Он видит, берёт, платит. Одни много говорят, а другие делают. За один день в Варшаве появилось здание, которое станет украшением города. Вот пример нашему нерасторопному магистрату, как можно строить быстро и красиво».

Кайтусь вложил в конверт деньги и послал в банк с просьбой, чтобы всем было уплачено вдвое больше положенного.

А когда школа устроила экскурсию на берег Вислы, Кайтусь вместе со всеми осматривал своё творение. И оказалось оно действительно прекрасным

Вдруг ему пришла мысль:

«Может, перелететь на остров, отвесить поклон ученикам и помахать носовым платком?»

Однако он решил этого не делать. Он опять подождёт три дня. Пусть тем временем люди привыкнут: осмотрят и успокоятся.

«Общество устройства летнего отдыха детей» организовало посещение дворца и брало по злотому за билет. Сто тысяч человек на лодках и на пароходиках посетило остров Кайтуся. Потом опубликовало благодарность, мол, бедные дети теперь смогут летом поехать в деревню.

Зато Кайтусь, когда появился на своём острове, увидел, что весь он завален мусором.

Должен со стыдом признаться, что кругом валялись бумажки, сливовые косточки, окурки и битые бутылки. Даже газеты писали, что публика обнаружила своё полное бескультурье.

Но Кайтусь ничуть не огорчился: всё в один миг убрал слуга негритёнок.

И вот в воскресенье вечером на башне перед воротами и во всех окнах впервые загорелся свет. Выглядело это очень красиво.

— Богачу-то хорошо, — говорили люди, пришедшие целыми семьями полюбоваться с берега дворцом.

А Кайтусь отправил домой двойника и провёл первую ночь в своём новом жилище.

Он был счастлив. И теперь подумал о других: как он пригласит в гости одноклассников, директора (он добрый), медицинскую сестру (тоже добрая), воспитательницу (очень добрая). Да, всех пригласит, простит даже тех, кто приставал к нему.

Негритёнок принёс ужин: цыплёнка с салатом, компот, торт, чай. Кайтусь уплетает за обе щёки, потому что на свежем иоздухе хороший аппетит. Ест и обдумывает новые планы.

Когда все уже узнают, что он — чародей и добрый принц, надо будет перенести из Татр гору в Варшаву, чтобы детям было где кататься на лыжах и на санках. И ещё он устроит каток. Там для всех ребят будут всякие игры и угощения.

Все в Польше станут богатыми. А потом и китайцы, и эскимосы. Что-то он будет делать сам, наколдует, а что-то купит за деньги. И у всех будет работа и заработок.

На десерт Кайтусь съел сладкую, сочную грушу, а потом по винтовой лестнице поднялся на башню и стал смотреть на город

Справа королевский замок стережёт карабкающиеся вверх дома, в которых загораются и гаснут звёздочки окон. Золотыми искрами отражаются в воде фонари бульваров.

Кайтусю захотелось взглянуть в бинокль: он увидел на берегу маленькие тёмные точки — людей.

И тут он вспомнил, как во время школьной экскурсии на пароходике играла музыка.

А почему бы не попробовать? Прямо сейчас. Почему бы не приветствовать Варшаву музыкой?

Кайтусь дважды произнёс приказ. И Варшава услыхала небывалый концерт.

Остановились автомобили, чтобы не мешать. На улицах и площадях замерли прохожие. Открылись окна. Знатоки говорили потом, что первый раз в жизни слышали такое великолепное исполнение.

А чародей Кайтусь спустился по крутой железной лесенке в ванную комнату, снял рубашку и стал мыться душистым мылом.

— Сасан адан ра? — спрашивает негритёнок.

— Не понимаю.

— Может быть, господину принцу помочь?

— Не надо. Иди спать.

Кайтусь неожиданно рассмеялся. Ему вспомнилось, что он, когда был маленький, сказал маме: «Если бы я был волшебником, то сделал бы так, чтобы никогда не нужно было мыть шею и уши и чистить зубы». Четыре дня и три ночи провёл Кайтусь у себя в замке. В город выбрался всего раз.

Хлопнул он в ладоши — появилась моторная лодка. Кайтусь сел в неё, надел шапку-невидимку. Но в городе был он недолго. Ему больше нравится у себя в саду. Добавил он там беседку, велел петь птицам. У него есть собака, кролики, ёжик (как у Робинзона). Стену он сделал ниже, чтобы не закрывала вид на город. Да и зачем крепостная стена, если никто не нападает? И в комнатах он всё время что-то меняет, улучшает, переставляет. Придумывает, какую новую неожиданность приготовить на вечер, что устроить в воскресенье.

У Кайтуся интересные книжки, и он их читает, но время от времени отрывается, потому что разные важные мысли приходят в голову.

Когда и где появиться в первый раз? На острове, в королевском замке, на балконе в театре, на площади, в ратуше или, может, во время процессии по улицам города?

Что сказать, какую произнести речь?

Его речь будет короткой

Во-первых, он попросит прощения за всё, что натворил, когда был легкомысленным мальчишкой, и пусть каждый скажет, какой потерпел ущерб и чего за это хочет.

Потом пригрозит врагам Польши, чтобы не вздумали из зависти напасть на неё или причинить какой-нибудь вред. Предложит им немножко подождать. Он постарается, и всё будет хорошо.

Странно ему только, что газеты ничего про него не пишут, будто забыли или вообще не знают.

«Когда я делал глупости, они печатали чрезвычайные выпуски, а про концерт ни словечка не написали».

Ну, прямо как в школе. Все начинают кричать и ругаться, если что-то пропадёт или сломается, или окно разобьют, или чернила прольются. Если день прошёл спокойно, о нём вообще не говорят. Зато стоит произойти какой-нибудь неприятности, сразу поднимается крик. Можно подумать, будто лень и невнимательность куда важнее, чем прилежность и старательность.

Не знает Кайтусь, что газетам запретили писать про него. Но скоро, бедняга, он об этом узнает.

Во второй вечер, кроме музыки, Кайтусь устроил танцы на стене и на террасе. Был прекраснейший балет при свете бенгальских огней и живые картины.

А в третий вечер он показывал кино на огромном экране, чтобы можно было смотреть издалека. Долго варшавяне стояли на берегу. Даже детям разрешили позже лечь спать.

«Пусть получают удовольствие», — думает Кайтусь, радуясь, что у него всё так здорово получается.

Но вот весь четвёртый день Кайтусю было не по себе. Как будто он предчувствовал что-то скверное. Предчувствовал, что произойдёт ночью.

Голова болит. Унылый, сонливый, бродит Кайтусь по саду. Грустными глазами смотрит на него негритёнок. Собака лизнула Кайтусю руку, положила голову на колени. Даже Висла словно бы медленней течёт. Не хочется Кайтусю вкусных кушаний, стоящих перед ним на фарфоровых и серебряных тарелках.

Собрались на берегу люди. Ждут. Наконец разошлись по домам. Сегодня миллионер, видать, не в настроении. А может, надоело ему?

— Господская милость — кисельная сытость, ворчат, расходись, люди. — Надо было предупредить, чтобы напрасно нe ждали. Нет, завтра уж и сюда не пойду, очень мне нужна его музыка. Полиция обязана запретить, а то детей дома не удержать — перестали учиться и простужаются

«Завтра пойду в школу, — думает Кайтусь. — Трудная жизнь у чародеев. Устал я. Надо отдохнуть. А может быть, я заболел? Интересно, а чародеи вечно живут? В книжках они всегда старые, а вот умирают они или нет, там не пишется».

В этот вечер Кайтусь рано лёг спать. И очень скоро уснул.

Вдруг… В ночной тишине — залп. Пушечный выстрел. Что- то сверкнуло, грохот раздался. Задрожали стёкла.

Вскочил Кайтусь. Хочет зажечь свет — не загорается. Бежит к двери — она заперта.

Второй, третий залп. Остров ходуном ходит.

Кайтусь подбежал к окну.

Прогремел одиночный выстрел. Видит Кайтусь: снаряд летит прямо в окно, но внезапно замирает в воздухе. Нельзя ни секунды мешкать. Кайтусь решает выскочить в окошко, разбивает рукой стекло. Видит — из руки кровь течёт: порезался.

С шумом распахиваются двери.

— Беги!

Кайтусь бежит.

Взрыв! Сыплются кирпичи. Кайтусь уже на лестнице. Уже на лужайке. Холодно: он ведь не успел одеться.

Кто-то коснулся его кончиком жезла, и вот Кайтусь уже одет.

— Сюда! Быстрей! Здесь!

Кайтусь почувствовал толчок, подумал, что падает в воду.

Нет, сидит в моторке. Она качнулась и поплыла.

Грохот, взрывы. Как будто лишь сейчас все снаряды попали в остров.

Темно. Только вода журчит.

Лишь теперь Кайтусь окончательно проснулся и пришёл и себя. Кто стрелял? Кто испортил свет? Кто закрыл двери и кто их открыл? Две неведомые силы вступили из-за него в бой: одна хотела погубить, другая спасти.

Кайтусь вышел на берег. Затопил лодку. Увидел силуэты двух солдат-кавалеристов.

«Хочу, желаю: шапку-невидимку. Желаю, велю: шапку-невидимку».

В один миг Кайтусь исчез. И вовремя, потому что тут же на то место, где он стоял, упал луч электрического фонарика.

— Слышал? — спрашивает солдат товарища. — Кто-то тут причалил к берегу.

— Слышал, да только никого нет.

Да, ни лодки, ни человека

В это время большой армейский прожектор осветил Вислу, принялся обшаривать берега.

— Гляди-ка. Начисто снесли и остров, и замок. Жаль, красивый был.

— Красивый. А мне вначале казалось: не попали.

— Да как тут не попасть? Видишь, пусто, как будто ничего не было. Остров — это тебе не аэроплан и не корабль. Навели прямо на башню. Артиллерия у нас хорошая.

— Уничтожили чародея.

— А ты веришь, что он был чародей?

— Да вроде ученые так говорят. Или пришелец с другой планеты, или чародей. Сержант рассказывал.

— А по мне, так не надо было его трогать. Сидел он себе спокойно — играл, пел, людей веселил.

— Это не моего ума дело. Начальство лучше знает. А помнишь, как он мост дыбом поставил и деревья повыворачивал? Никогда не известно, что такому в голову взбредёт…

— Можно было бы ему объяснить. Польше бы пригодился чародей.

— Нет уж. Попасть к такому в кабалу…

— Сержант рассказывал, что наши не хотели стрелять, но немец упёрся.

— Утопили и ладно.

— А вдруг не утопили? Ежели он чародей, то мог спастись и теперь начнёт мстить.

— Это не моего ума дело. Начальству видней.

И поехали они дальше.

«Так, значит, это наши в меня стреляли? Нет, мстить я не стану. Уеду лучше отсюда в чужие страны», — подумал Кайтусь и, сгорбившись, побрёл по берегу.

Глава 11

Совещание в Женеве. Учёные советуются. Волшебство или не волшебство? Неизвестный Икс

Кайтусь не понял, о каких учёных идёт речь. Он ведь не знал, что происходило в мире после его озорных проделок, а газеты молчали, потому что держалось всё это в тайне.

Дело в том, что власти решили усыпить бдительность Кайтуся: пусть он считает, будто безнаказанно может выкидывать свои волшебные штучки.

У каждого иностранного государства в Варшаве есть свой посол. Он обязан сообщать обо всём, что происходит в Польше. Точно так же и у Польши есть свои посты во всех странах.

И вот английский, немецкий и французский послы послали телеграфом донесения.

Немецкий посол телеграфировал своему правительству:

«Поляки сделали изобретение, благодаря которому можно поднимать дыбом мосты. Ещё в Польше имеется тайная фабрика автомобилей, которые летают по воздуху. Прошу информировать военного министра».

Французский посол выслал такое сообщение:

«Франция — друг Польши, однако выяснилось, что у Польши имеются какие-то секреты. Я был сегодня у польского министра и сказал ему, что это очень некрасиво».

А англичанин потребовал:

«Прошу прислать ловкого сыщика. Тут скрывают важные военные тайны. Сегодня отправился дипкурьер с письмом, в котором я всё объясняю».

В Швейцарии есть город Женева. Каждая страна послала в эту самую Женеву своего делегата. Делегаты заседают и совещаются, что нужно делать, чтобы в мире не было войн. И это называется Лига Наций.

А заседает там Лига Наций потому, что Швейцария — страна маленькая и никто её не боится.

И вот собрались все делегаты в Женеве и принялись обсуждать проблему Кайтуся.

Первым слово взял немец:

— Мы — соседи Полыни. Поляки — народ неспокойный. То, что случилось в Варшаве, представляет опасность для наших мостов, для наших часов и для наших железных дорог. Поляки любят буянить.

— Немцы куда больше буянят, — заметил делегат Полыни.

Вмешался председатель — Господа, мы собрались не для того, чтобы ссориться и оскорблять друг друга. Если у вас, господин делегат, есть какое-нибудь предложение, говорите, а нет — я лишу вас слова.

— Поляки делают военные изобретения, — продолжил немецкий делегат, — и проводят опасные эксперименты. У них появился могучий союзник.

— Да никакой он нам не союзник, а враг и, может быть, даже шпион. Я только получил от своего правительства сообщение, что у нас арестовали шпионов. Мы хотим мира и надеялись получить заём у миллионеров, но они испугались и уехали.

— Я согласен с польским делегатом. Возможно, неизвестный — их враг. Поэтому мы и хотим помочь им.

— Без вас обойдёмся.

— Чем помочь? — спрашивает председатель.

— Пошлём нашу полицию и солдат, чтобы совместно проверить на месте. Поляки сами не справятся.

— Не бойтесь, справимся.

— Знаю! Я знаю! — вдруг воскликнул француз. — Господа, нельзя мешкать, потому что неизвестный стал по-настоящему опасен.

— Так что же вы знаете? — поинтересовался англичанин.

— Господа, передадим эту проблему учёным. Пусть комиссия учёных немедленно выезжает в Варшаву. Завтра может быть поздно.

Англичанин закурил трубку, вынул карандаш и блокнот:

— Сколько должно поехать учёных?

— Скажем, десять.

— Прекрасно. Посылаем десять человек. Кого же?

— Физика, химика, инженера, врача…

— Господа! — вмешался немец. — Нельзя же так. Надо обсудить, подумать. Почему учёных должно быть десять, а не восемь или, например, двенадцать?

— Ну и думайте, кто вам не даёт.

— Думайте, если у вас так много времени, — крикнул итальянец, — потому что у нас-то его нет! Неизвестный подобен вулкану, и в любую минуту может произойти извержение. У меня самые достоверные сведения из Варшавы.

— Господа, спокойствие, спокойствие, — уговаривает собравшихся англичанин.

Француз вытащил из кармана мятый клочок бумаги, попросил у англичанина карандаш и принялся писать. Все умолкли в ожидании, только немец недовольно бурчал:

— Всё нужно делать неторопливо и методично

Французский делегат прочёл с бумажки:

— Итак, из Лондона едут физик, зоолог и спирит. Из Парижа — химик, врач и психолог. Из Рима — геолог и юрист. Из Берлина — философ и историк.

Немец вскочил и стукнул кулаком по столу:

— Протестую! Вы пошлёте по четыре учёных, а мы, немцы, только одного? Это неслыханно!

Англичанин взял у француза мятый листок и брезгливо сморщился: он весь был в пятнах от вина и томатного соуса. Француз смутился:

— Извините, я записал на ресторанном счёте…

— Пустяки. Будьте добры, верните карандаш, — и англичанин переписал всё к себе в блокнотик.

— Кто «за», поднимите руку.

— Мы не согласны, — заявил немец.

Однако все проголосовали «за». Только в Женеве говорят по-другому. Там говорят: «Французский делегат добился успеха». У них это так называется.

Телеграф Лиги Наций выслал пять депеш.

Тотчас же из Лондона и Парижа учёные вылетели на аэроплане, из Берлина выехали в автомобиле, а итальянские учёные поехали из Рима экспрессом и прибыли в Варшаву ко второму заседанию.

Заседание проводились в глубокой тайне, ночью в университете. Первое открыл польский астроном:

— Дорогие коллеги! Здесь собраны и описаны все необыкновенные происшествия, их ровно триста пятьдесят шесть. Они переведены на французский язык. Прочтите и убедитесь, сколько там глупостей и небылиц. Едва кому что-нибудь почудится, как он тут же мчится в полицию. Приходят пьяные и несут всякую чушь. Мошенники хотят получить награду и врут почём зря. Один сумасшедший утверждает, что он колдун и натворил всё это. Стоит двум торговкам поругаться, как одна тут же начинает рассказывать про вторую, будто та ведьма и в полночь вылетает на метле из печной трубы. Каждый клянётся, что всё видел собственными глазами. Отбиться от них нет ни какой возможности, и это страшно мешает работать.

— Мне это знакомо, — заметил историк. — Так было всегда. Люди любят лгать.

— Мне тоже знакомо, — подтвердил юрист. — Люди, к сожалению, любят лгать.

— Я отсеял все глупости, — продолжил астроном, — и оставил только то, что похоже на правду. Все эти факты записаны на отдельном листе. Кроме того, у нас собраны вещественные доказательства.

Астроном показал на застеклённый шкаф, где в пронумерованных банках и коробках лежали самые разные предметы. Там были фотографии, камни, ножи, краска, соскобленная с вывесок, заспиртованные кошки и собаки, которые погибли во время сражения, мухи, мел, афиша о лекции, воздух в баллонах и то, что оставил в Лазенках один из проходивших там слонов.

— Я исследую кошек и собак, — сказал зоолог.

— Я тоже, — сказал химик, — проверю, не были ли они отравлены.

— А я осмотрю мост, — предложил физик.

— Это рапорт, — астроном показал лист бумаги, — который педагогический совет школы подал инспектору. Учителя предполагают, что кто-то отравил воздух в школе. Возможно, каким-нибудь газом. Раньше дантисты давали пациенту подышать веселящим газом; он подышит, и можно спокойно рвать зуб; человеку не больно, он, знай, только хохочет. Поэтому-то мы и взяли пробы воздуха в ресторане, в Лазенках и на Театральной площади. Наши химики проверили, нет ли в нём каких-либо примесей, но ничего подозрительного не обнаружено.

— Проверим ещё раз.

— Отлично. В вашем распоряжении, господа, лаборатория в Политехническом институте и Институте гигиены. Вы найдёте в них всё необходимое для исследований.

Учёные, уставшие после дороги, прервали заседание. Они разобрали бумаги, чтобы внимательно прочесть их. Осмотрели вещественные доказательства.

— А это что за волосы?

— Это волосы официанта, которого Неизвестный приклеил к потолку.

— А это?

— Рукав батистового платья, в которое Неизвестный переодел полицейского. Полицейский оторвал рукав и спрятал на память.

На этом учёные попрощались и разошлись.

На втором совещании обсуждались результаты исследований. Они полностью подтвердили то, что раньше говорили польские специалисты.

Потом слово попросил спирит, то есть человек, который верит в духов и занимается их вызыванием.

— Господа, мне известно, что вы не любите, когда начинают говорить о духах, поэтому, зная ваше недоверие к нашим исследованиям, я постараюсь отнять как можно меньше времени.

— Мы не доверяем вам потому, что неоднократно убеждались: все эти ваши штучки — обыкновенное мошенничество.

— Нe спорю. Поэтому мы все с большей осторожностью ведём исследования. Да к тому же мы нередко ошибаемся.

— Почему ваши духи действуют только в темноте? Почему не выражаются так же ясно, как мы, когда хотим что-то сказать или показать?

— Мы этого не знаем. Но может, когда-нибудь узнаем. Возможно, духи не желают ясно выражаться, а возможно, не умеют. Сейчас мы не можем объясниться с духами, но надеюсь, когда-нибудь научимся.

— Уж не хотите ли вы нас убедить, что всё это натворили духи? — прервал его историк.

— Нет, этого я не говорю. Но я нашёл в Варшаве медиума, и мы устроили спиритический сеанс. Мы погасили свет, уселись за стол, взялись на руки. На стол положили бумагу и карандаш.

— Мы знаем, как вы это делаете. Что дальше было?

— Стол семь раз подпрыгнул. В воздухе замигали огоньки. Раздались чьи-то шаги. И мы услыхали скрип карандаша. Вот прочтите.

На листке было написано: «Коперник». А ниже: «К-сь».

Учёные передавали листок друг другу.

Что означают эти буквы?

Астроном долго-долго смотрел на них.

— Странно. Если вместо черточки подставить буквы, то может получиться только либо «карась», либо «Кайтусь».

С минуту все молчали.

— Господа, — прервал наконец молчание философ, — этак мы согласимся с тем, что утверждали школьный сторож и швейцар магистрата, и вместо того, чтобы заниматься исследованиями, начнём искать чародея. Нам же известно: едва двум-трём человекам что-то почудится, как остальные начинают верить, что видят то же самое. Раньше так и бывало: кто-то один крикнет, что увидел дьявола, и тут же все тоже видят его.

— А сейчас факиры проделывают такие же штучки. Огромные толпы стоят и видят то, чего на самом деле нет.

— Нам, юристам, это прекрасно известно. Свидетели в суде часто рассказывают, будто видели то-то и то-то, а в действительности всё происходило иначе. И они даже не лгут, просто заблуждаются.

— Так что же, господа, вы хотите, чтобы в протоколе было записано, будто его вообще не было? А как же быть с вещественными доказательствами? Как объяснить происшествия номер девятый, номер двенадцатый или, например, четвёртый? И если мы напишем, что можно быть спокойными, а завтра или через неделю опять случится что-нибудь такое или ещё хуже, тогда как? Согласен, не следует запугивать людей, однако, призывая их к спокойствию, мы берём на себя огромную ответственность.

Полночи спорили учёные и наконец записали:

«Комиссия констатирует, что на территории Варшавы действует Неизвестный».

Не дух, не чародей, а Неизвестный.

И все присутствующие дружно подписали протокол.

На третьем заседании психолог зачитал характеристику Неизвестного.

— Отвечаю на вопросы, заданные мне коллегами.

Вопрос первый: сколько неизвестных — один, два или много? Отвечаю: один — происшествия начались у кладбища, через полчаса переместились на Новый Свят, а ещё через час в Лазенки. На следующий день всё началось перед отелем, через полчаса — Театральная площадь, а затем — мост. Чтобы переставить часы (даже в квартирах!) и сменить вывески, понадобилось бы несколько тысяч человек. Просто невозможно, чтобы их никто не заметил. Это было сделано одним махом и неизвестным нам способом.

Вопрос второй: возраст Неизвестного — молодой он или старый? Отвечаю: молодой и неискушённый. Его действия просто шутки, необдуманное озорство. Наш коллега астроном проявил чрезмерную осторожность, отбросив некоторые случаи волшебства (можем назвать это и по-другому). Я же верю показаниям торговки, верю, что Неизвестный рассыпал её яблоки, а потом помогал собирать. (Случай номер сто четырнадцать.)

Вопрос третий: следует ли опасаться Неизвестного? Отвечаю: да, следует. Он не злой, но легко впадает в гнев. Совершив скверный поступок, жалеет об этом, но вину свою признавать пе желает. Ему быстро всё надоедает, всё время хочется чего нибудь новенького. Его радует, когда на него смотрят, в одиночестве же он много и серьёзно думает. Его недостатки: нетерпеливый, недисциплинированный, проказливый. Доброе сердце — достоинство. Обладает ли он сильной волей, не знаю, так как он не использует никаких машин, не применяет никаких способов, требующих упорного труда и усилий, а воплощает свои замыслы заклятьем. И вот это-то крайне опасно.

Вывод: хоть и неохотно, но вынужден назвать его молодым чародеем.

Вскочил возмущённый историк:

— Коллеги, вы что, с ума сошли? Я полагал, что в последний раз в истории имею честь объявить, что волшебников не существует. Полагал, что мы — последняя в истории комиссия, которая раз навсегда покончит с детскими сказками о таинственных сверхъестественных силах. Позор! Что подумают люди, когда прочитают наши протоколы? Чары, заклятия, тайная сила… Стыд и позор! Да, стыдно, стыдно, стыдно!

Поднялся старейший из учёных, седоволосый химик.

— Дорогие коллеги! Волшебство было, есть и будет. Разве не волшебство то, что из двух газов мы способны получить жидкость — воду, а потом превратить её в твёрдый лёд? Разве не волшебство, что мы можем усыпить больного, а потом резать его, а он спит и ничего не чувствует? Разве не волшебство, что молния возит людей в трамваях и послушно горит в электрической лампочке, а наш голос и мысль по проводам и без них переносится за тысячи миль? Мы можем фотографировать кости живого человека. А микроскоп, телескоп, подводная лодка, аэроплан?

— Но это наука, а не чары.

— Согласен. Значит, нашёлся учёный Икс, которому удаётся делать то, чего мы пока не умеем, но только делает он это втайне, скрывается, так как вместо пользы приносит вред. Наша задача — оценить его силу и степень опасности, обнаружить его, вступить в контакт, обезвредить, а если потребуется даже уничтожить.

На четвёртое заседание прибыл из Америки специалист, изобретший новую систему сигнализации.

— Мой аппарат очень прост. Звонок, лампочка, номер и матовое стекло. В случае опасности загорается лампочка, звенит звонок, выскакивает номер улицы, а на стекле видно, что случилось: пожар, нападение или собралась толпа. Один человек наблюдает за всем городом. Я без большой охоты даю нам свой аппарат: мне хотелось внести в него ещё кое-какие усовершенствования. Полностью он будет готов через год, но даже и в таком виде может оказаться полезным.

— Вот видите, господа, — заметил химик, — в этом трудном деле нам на помощь пришло волшебство науки.

Учёные принялись рассматривать аппарат.

— А что вы хотите в нём улучшить?

— Во-первых, аппарат действует лишь в радиусе десяти миль и я хочу увеличить его мощность. Во-вторых, он улавливает только одно происшествие, и если одновременно случаются пожар и грабёж или два нападения на разных улицах, номера и изображения путаются и трудно понять, где что происходит. В-третьих, не очень ясное изображение на стекле, а я хочу видеть не только силуэт преступника, но и его лицо, глаза, нос, губы, чтобы можно было сфотографировать, а потом опознать. Проект у меня полностью готов, остался всего год работы. Труднее всего было начало, шесть лет я надрывался, как проклятый. (Изобретатель показал руку.) Видите, на левой руке у меня лишь три пальца, два оторвала машина. Пять месяцев я лежал в больнице и думал, что всё пропало, так как я полностью ослеп.

Учёные склонили головы.

Прошло ещё несколько заседаний, а потом учёным стало уже нечего делать, и они начали скучать. Хотели они разъехаться по домам, к своим книгам и лабораториям, потому что всё спокойно и нужды в них нету.

«Нет, оставайтесь», — велели им через своих послов правительства их государств.

Сидят учёные по своим комнатам, читают, пишут, занимаются. Собираются всё реже — через день, через два. Ничего нового. Беседуют о том, о сём.

А знаете, коллеги, — произнёс вдруг астроном, — если Неизвестный больше не проявит себя, то у меня есть одна идея, которая может объяснить тайну. Вернее, скорей этакая фантазия.

— Ну-ну…

— А не посетил ли Землю обитатель другой планеты? Ведь если на Марсе действительно имеются живые существа и они гораздо умнее нас…

— Значит, вы считаете, что все эти сказки про инопланетян — правда?

— А что тут удивительного? Мы ведь так мало знаем. Когда человек начинает учиться, он таким мудрецом себя чувствует. Любой первоклашка считает, что он уже все науки постиг. И ничего тут особенного нет. Прилетают же на Землю метеориты, мог и инопланетянин прилететь. Посмотрел, видит, ничего интересного, и отправился дальше.

— Да только вот для жителя Марса он малость глуповат.

Все расхохотались.

И в этот миг раздался звонок аппарата. Но номер улицы не выскочил. На экране какая-то туманная картина.

— Похоже, будто вода течёт. А среди воды — остров.

А тут прозвенел телефон.

Значит, что-то серьёзное произошло. Потому что было строго-настрого приказано по пустякам учёных не отвлекать.

Сообщение: на Висле внезапно появился остров.

Через три дня: на острове — замок.

Потом: в замке уже живёт чародей.

Ну, а чем всё это кончилось, мы уже знаем. Так что вернёмся к Кайтусю.

Глава 12

В Париж. Встреча с Зосей. Разговор о феях. Снова сундук с золотом. Продолжение путешествия. Учёные возвращаются домой

Опустив голову, Кайтусь уныло бредёт по городу. На улицах пусто. Всё вокруг чужое и хмурое. Магазины закрыты, в окнах темно

—Уеду я отсюда!

Кайтусь идёт на вокзал. Входит в огромный зал ожидания. Становится в очередь в кассу.

— Пожалуйста, билет до Парижа.

— Для кого? — спрашивает кассир.

— Для меня, — отвечает Кайтусь.

— Один билет?

— Один.

— Один, значит, едешь. А заграничный паспорт у тебя есть?

— Нет.

— А сколько у тебя денег?

Видит Кайтусь, что люди с любопытством смотрят на него. Встревожился он. Может, опять его ждёт какая-нибудь неприятность? Опять поступил он опрометчиво: только сейчас вспомнил, что для поездки за границу нужно особое разрешение.

— Ну, покажи деньги, — говорит кассир.

Кайтусь показал монетку в один злотый. Все вокруг в смех:

— Иди, мальчик, отсюда. Не отнимай времени.

Понятно, все спешат. Каждый боится опоздать. Каждому хочется занять место получше, у окна.

Раньше бы Кайтусь разозлился: он не любит, когда над ним смеются. Но сейчас ему всё равно.

— Смотри, чтоб деньги у тебя не украли!

Кайтусь отошёл от кассы. Смешался с толпой. Мысленно произнёс: «Хочу иметь билет и паспорт. Билет и паспорт».

Зря он совался в кассу. Как всегда, не подумал.

Кайтусь обошёл полицейского. Показал контролёру билет, и вот он уже на перроне.

А поезд уже стоит. Тяжело сопит паровоз.

— Едешь? — спрашивает кондуктор.

— Еду.

— Тогда садись. Сейчас отправляемся.

Кайтусь вошёл в купе, и поезд тут же тронулся.

В купе всего два человека: женщина в трауре и девочка и чёрном платье.

Кайтусь сел в угол, прижался к стенке, закрыл глаза и задумался:

«Столько раз я мечтал отправиться путешествовать, и ног теперь еду н дальние края. Исполнилась моя мечта. Почему же мне так грустно?» Вздохнул Кайтусь

«Жаль тихого дома на Висле. Зачем в меня стреляли? Чем я им помешал? Музыка играла, все могли бесплатно посмотреть кино. Что в этом плохого?»

Да, несправедливо обошлись с ним в родном городе.

— Не высовывайся, — говорит мама девочке. — Искра от паровоза может попасть в глаз.

Девочка послушно уселась на скамейке.

— А помнишь, мамочка, когда мы в последний раз возвращались из Варшавы, папа встречал нас на станции. Кто теперь будет нас встречать?

— Анджей приедет с бричкой.

Голос девочки показался Кайтусю знакомым. Он чуть-чуть приоткрыл глаза. А Зося думала, что он спит. Увидев, что он смотрит на неё, она смутилась и отвернулась.

«В трауре», — подумал Кайтусь, и ему вспомнилась бабушка.

А мама девочки несколько раз бросила взгляд на Кайтуся, словно хотела о чем-то спросить, но промолчала. И Кайтусь был благодарен ей за это молчание, потому что ему очень не хотелось отвечать. Да и известно, какие будут вопросы: «Куда? К кому? Почему один? Сколько тебе лет? В каком классе учишься?» О себе-то взрослые не расскажут, да и расспрашивать их невежливо, а сами они всё хотят знать.

— Ложись, Зося. Потом к нам может кто-нибудь сесть, а пока что есть место.

— А ты, мамочка?

— Я посижу, а ты ещё слабая после болезни.

Кайтусь встал:

— Пожалуйста, пусть ляжет на мою скамейку. Если я мешаю, могу куда-нибудь уйти.

— Что вы, нисколько, — улыбнулась Зосина мама.

И Зося тоже улыбнулась. Улыбка у неё такая славная, добрая.

Кайтусь обратил внимание, что они обе очень похожи.

Мама вынула из чемодана подушку, уложила Зосю и накрыла пледом. Кайтусь снова прикрыл глаза.

«Интересно, а чего ради я так не любил девчонок? Почему всё время досаждал им? А они ведь не такие драчливые, как мальчишки, и старательнее их. И тетрадки у них чище».

Удивляется Кайтусь, не понимает.

«Когда они играли в школьном дворе, я насмехался над ними, дразнил. Они сделают из песка и веточек сад, а и растопчу. Поют, а я мяукаю и мешаю. Толкаю, дерусь, таскаю за косы. Я вроде бы в шутку, а они плакали»

Удивляется Кайтусь и мысленно рассуждает:

«Наверно, это немножко смешно, когда кто-то злится. Но ведь не все злятся, некоторые просто уходили со слезами. Плохо, бессовестно, бесчеловечно смеяться над чужими слезами. Сколько же глупостей делают люди из-за своего безразличия».

Стоит Кайтусь у окошка и смотрит, как летят искры из трубы паровоза. Словно золотые змейки, огненные рыбки, рои звёзд. А дальше — чёрная стена леса.

Свистнул паровоз. Зося шевельнулась. Мама ласково шепнула ей:

— Ничего, ничего. Спи, маленькая.

И Кайтусю припомнился дом, родители, двойник.

А он уезжает. Надолго ли? Может, навсегда? А вдруг его выследят, или вдруг в решительный момент он утратит чародейскую силу? Смотрит Кайтусь на тёмные ноля.

«Сколько времени я уже ни с кем не разговаривал. Наверно, мне суждено одиночество, потому что я чародей».

Внезапно он отвернулся от окна и спросил:

— А вы в Париж едете?

Совершенно неожиданно для себя спросил и тут же смешался и покраснел. Глупо как-то это получилось, бессмысленно, бесцеремонно.

Но ведь когда едешь в поезде, попутчики начинают казаться добрыми знакомыми. Кайтусь уже знает имя девочки, знает, что у неё умер отец, что за ними приедет на бричке Анджей.

Но на самом-то деле они не знакомы, и Зосина мама вполне могла рассердиться или высмеять Кайтуся. Но она доброжелательно ответила:

— Что нам в Париже делать? Нет, я очень рада, что мы возвращаемся в наше затишье. Я хотела оставить Зосю в Варшаве, определить её там в школу. Но мы как раз оказались на площади, когда там произошло это странное сражение. Зося страшно перепугалась и очень жалела животных: она ведь так любит собак. Заболела она, вполне возможно, и не из-за этого. Но наверное, лучше, что она будет при мне. Варшава слишком большой и опасный город, там столько всяких болезней и несчастных случаев… — и она умолкла, как бы раздумывая, что лучше для Зоси.

А Кайтусь с благодарностью подумал, что она его не обвиняет. Не назвала ни злодеем, ни преступником.

— В школе у неё появились бы подружки, — тихо, словно по секрету, словно советуясь с Кайтусем, продолжала Зосина мама, — ей было бы веселей. Дома ей, конечно, скучно. Будь у неё сестра или брат…

Кайтусь внезапно решил: «Поеду не в Париж, а к ним!» и даже перестал слушать, начал прикидывать, как бы это устроить. Да и что ему одному делать в Париже?

Сморило Кайтуся. Зевота напала.

«Что значит «затишье»? Деревня так называется, или просто там у них тихо? Как выглядит Анджей, растёт ли там малина, есть ли беседка, ульи, дровяной сарай?»

Кайтусь то задремлет, то задумается, а колёса стучат, стучат, стучат…

А тут и светать начало.

Проснулась Зося. Протёрла глаза, поправила волосы и сразу к окошку. И сразу же показалось солнце.

— Мамочка, смотри, какое красивое солнце! А вереск какой красивый! Сейчас сорву! — и Зося высунулась в окошко и протянула руку.

— Осторожней, Зосенька! Сядь. Надо позавтракать. Держи стакан.

А второй стакан Зосина мама подала Кайтусю. Налила им молока, дала по булке с маслом.

— Приятного аппетита!

Поели они, и вдруг Зося захлопала в ладоши.

— Мама, смотри — вереск! Целый букет! Откуда он тут взялся?

— Оставил, наверное, кто-нибудь.

— Надо отдать его кондуктору.

— Да нет, это обычные цветы. Возьми себе, если нравится.

— Обычные, говоришь? Нет, этот букет волшебный.

— Вот и прекрасно. Забирай свой волшебный букет, потому что пора выходить. До свидания, милый попутчик, счастливой вам дороги, — кивнула Зосина мама Кайтусю и взяла чемодан.

— Я тоже выхожу, — нерешительно промолвил Кайтусь.

— Очень хорошо. Хотя немножко странно. Я-то думала, что на нашей станции никто, кроме нас, не выходит… Зося, глянь, приехал ли Анджей. Возьми корзинку. Поезд стоит всего две минуты.

— Я понесу, — говорит Кайтусь.

— Чемодан тяжёлый.

— Ничего.

Взял Кайтусь чемодан в правую руку, корзинку в левую и понёс, будто они легче пёрышка.

— А ты, оказывается, сильный…

Вышли они из вагона.

— А вот и Анджей! Сюда, сюда… А тебе… а вам куда?

Кайтусь смешался.

— Если нам по дороге, у нас есть место, можем довезти.

И вот без всякого волшебства стало так, как хотел Кайтусь. Ну, а то, что он добыл для Зоси букет вереска и оказался чуть сильней, чем на самом деле, это не в счёт, это даже не стоит называть волшебством.

Подъехали к дому. Так же, наверно, было и у дедушки. Клумба. Астры. Крыльцо, увитое диким виноградом.

Зосина мама приглашает Кайтуся отдохнуть. Если хочет, он может переночевать в кабинете.

— Спасибо, — принимает приглашение Кайтусь.

— А как тебя зовут?

— Антони.

— Антось! Ну, Зося, чем будете заниматься?

— Покажу Антосю собак, кур, голубей, малину, ульи, мою грядку. Всё хозяйство покажу.

— Но не переутомляйтесь. Ты только-только после болезни, а твой гость всю ночь не спал.

Зося оказалась прекрасным экскурсоводом: всё показала и очень понятно рассказала. Всюду задерживалась ровно на столько, чтобы можно было рассмотреть и запомнить. На вопросы либо тут же давала ответ, если знала наверное, либо говорила:

— Не знаю. Может, мама знает. Может, Анджей объяснит. Спросим ребят из деревни.

Совсем не так, как в школе, не так, как на экскурсии с учителем. Ни разу не ответила, что, мол, это неинтересно или, скажем, вопрос дурацкий; не удивлялась, как это Кайтусь такой большой, а не знает, хотя должен бы знать.

Так что Кайтусь весь день провёл как бы на уроке природоведения. До обеда и после обеда. Даже забыл про свой сад на острове. Вечером мама отдала Зосе ключи.

— Я завтра еду в город но делам. Вернусь поздно. Вам придётся заменить меня и Анджея.

Мама рассказала, какие у неё дела, объяснила, что нужно будет сделать Зосе. И даже советовалась с ней, как со взрослой. Есть всё-таки люди, которые относятся к детям с уважением и доверием, и такие Кайтусю больше всего и нравятся.

Но зато на следующий день у Кайтуся произошёл очень не приятный, тягостный и грустный разговор с Зосиной мамой.

— Зайди, пожалуйста, в кабинет. Садись.

А на столе лежат польские и иностранные деньги и билет до Парижа.

— Мы, как известно, познакомились в поезде. Вместе вышли. Ты живёшь у нас и можешь оставаться, сколько захочешь. Но при одном условии.

Антось печально глядит на Зосину маму и ждет.

— Анджей чистил твою одежду, и всё это выпало из кармана. Скажи, что это означает? Ты один, без пальто едешь в чужую страну, причём у тебя такая сумма, какую взрослые обычно не доверяют детям, а если сами имеют, то очень тщательно хранят. Антось, я тебя ни в чём не подозреваю, но я должна знать. И от приглашения своего не отказываюсь, но сам понимаешь…

— Я отвечу вам словами моей бабушки: я озорной, очень озорной, но честный. Мне вы сразу понравились, потому что по глазам видно: вы — хорошие люди. Поэтому я и прервал путешествие. Сегодня, прямо сейчас, а если вы позволите, то завтра, я снова отправлюсь в путь. Меня обидели несправедливо. И если бы не вы, я уехал бы с обидой на Польшу. Вы примирили меня с родиной. И за это я вам благодарен. Больше я вам ничего не могу сказать.

Молчание. К крыльцу подъехала бричка.

— Ну, хорошо. Оставайся до завтра. Но разреши мне, перед тем как ты уедешь, ещё раз спросить тебя о твоей тайне. Запомни только: ответишь ты мне или промолчишь, я буду относиться так же хорошо, как и раньше. И ещё помни: если тебе вдруг будет плохо, ты опять можешь приехать к нам. Мы небогаты, но ты всегда найдёшь здесь добрый совет и дружеское сердце.

Зося и Кайтусь сидят на лавочке. Беседуют. Зося плетёт венок и напевает.

— Добрая фея подарила мне букет вереска. А иначе откуда он взялся?

— Может, не фея, а чародей?

— Нет. Чародеи отнимают, а не дают. Они вредят людям, а феи помогают.

— А ты помогаешь людям? — спрашивает Кайтусь.

— Если могу, помогаю.

— Значит, ты — фея. А я часто проделывал злые шутки, поэтому я — чародей.

— Нет, Антось, ты не злой, но за тобой должна следить добрая фея.

— Вот и следи за мной.

— Не знаю, сумею ли я. Феи не обладают такой силой. Фея появится на миг, поможет и сразу исчезает. И появляется она только тогда, если человек несправедливо обижен или если ему грозит большая опасность. Знаешь сказку про Золушку?

— Знаю.

— А чародеи хотят уничтожить всех фей. Феям помогают гномы, но они тоже слабые… Борьба эта будет долго длиться. Но наступит день, когда взбунтуется чернокнижник и встанет во главе добрых фей. Он возьмет замок, где укрывается главный чародей, и освободит фей, заточённых в его подземельях.

— А кто главный чародей? Как он выглядит? Где его крепость?

— За семью горами, за семью реками и морями стоит мрачный замок, окружённый высокой стеной. Там в тёмном зале на золотом подносе лежит голова и отдаёт повеления; нет у этой головы ни рук, ни ног, ни сердца, ни глаз, потому что давным- давно взбунтовавшийся чародей отсёк её от туловища, но она продолжает жить.

— Откуда ты всё это знаешь?

— Кое-что мне няня рассказала, кое-что я увидела во сне, а остальное сама придумала.

— Удивительные вещи ты рассказываешь.

Да, удивительна и таинственна любая человеческая мысль. Удивителен и таинственен мир. Удивительна и таинственна жизнь: часто унылая, а иногда такая прекрасная и радостная.

Среди ночи Кайтусь открыл окно. Вылез в сад. Залаяла собака. Кайтусь приказал ей замолчать. Пошёл по саду. Остановился возле дерева. Сосредоточился, глубоко вздохнул. В голове зашумело.

«Хочу, велю, чтобы явился сундук с золотом», — дважды повторил он.

Появился знакомый сундук.

«Хочу лопату. Хочу лопату».

Ночь. Тихо. Темно.

Кайтусь копает. Земля твёрдая, тяжёлая. Болят руки. Жарко. Сбросил Кайтусь куртку. Копает, откидывает землю, меряет глубину, может, хватит. Уже даже и забыл, кто он и что делает. Знай машет лопатой лишь бы быстрей, лишь бы глубже, лишь бы больше земли выбросить из ямы наверх. Копает без отдыху.

Наконец закончил.

Кот пробежал по дорожке.

Толкнул Кайтусь тяжеленный сундук — раз, второй, третий. Дрогнул сундук, покачнулся. Ещё раз толкнул, и шлёпнулся сундук в яму.

Что-то блеснуло на земле. Поднял Кайтусь, глядит, а это те две монетки по двадцать грошей, которые он когда-то на рынке заработал и спрятал на память. Плюнул Кайтусь на них — на счастье! — бросил на крышку сундука и всё засыпал землёй.

— Пусть не будет заметно, что здесь копали. Пусть растёт трава. — предусмотрительно приказал он.

Так и стало, как было приказано.

Вернулся Кайтусь в дом. И кажется ему, что закопанный клад — это его единственный запас на те времена, когда он вернётся из путешествия. И что дом Зоси — это как бы тихая пристань, где он сможет отдохнуть после далёких и трудных дорог.

— Всё-таки уезжаешь? Не передумал?

— Не передумал.

— Что ж, уезжай и храни свою тайну. Спасибо, что не врал. Очень не люблю, когда врут и выкручиваются.

Дали Кайтусю на дорогу еды.

— Тут яйца от наших кур, творог, немножко варенья, мёд с нашей пасеки. Ну, езжайте, а то как бы не опоздать на поезд.

Зося машет вслед платочком.

— Жаль, панич, что уезжаете, — говорит Анджей. — Был бы у нашей Зоси товарищ. А то всё одна и одна. Добрая она девочка. Жалели мы, когда пани увезла её в Варшаву. Люди-то поговаривали, будто там война какая-то идёт, много народу погибло. Как бы и с нашей Зосей чего худого не случилось…

«А у нас в городе редко кто так хорошо говорит о людях», — подумалось Кайтусю.

На прощание Кайтусь дал Анджею золотую монету.

— За что? Нет, нет! Возьмите назад!

Но Кайтусь уже выскочил из брички, благо, показался поезд.

В купе теснота. Неинтересные люди говорят о неинтересных делах.

А на пятой станции Кайтусь услышал уже иностранную речь. Произнёс он пожелание, сразу оказался в другой одежде, с кожаным чемоданом и билетом первого класса. И ещё пожелал он понимать иностранные языки.

В этом самом поезде как раз возвращались из Варшавы учёные.

— Боюсь, — говорит француз, — что скверно мы поступили. Не нужно было стрелять.

— Совершенно верно, уважаемый коллега! Скверно! — соглашается с ним итальянец. — Этот Икс, как мы его назвали, сам затопил остров. Я тщательно исследовал это место. Если бы замок разрушили снаряды, то остались бы развалины.

— Может, их смыла вода?

— Нет, всё произошло как-то по-другому, — ответил итальянец и вытащил из чемодана обломок камня. — Взгляните в лупу. В него вкраплены кристаллы, каких нет на нашей планете.

И тут они начали научный спор, которого Кайтусь не понял и который совершенно не интересовал его.

— В конце концов можно согласиться с предположением, что мы имеем дело с обитателем иной планеты, жители которой знают и могут гораздо больше, чем мы. То. что для нас волшебство, для них так же просто и легко, как зажечь спичку

— Что ж, и в школах ученики не любят новых задач и упражнений. И ученые не любят нового, трудного и непонятного. Как признать, что дух Коперника вселился в инопланетянина и переворачивал в парке деревья?

— И всё-таки новое, неизвестное и лучшее — это именно наш путь, путь учёных.

Кайтусю захотелось есть. Открыл он корзинку с провизией, а там на самом верху лежит веточка вереска и записка:

На память Кайтусю-чародею от феи Зоси.

Глава 13

Павел и Петрек. Кайтусь проводит боксёрский матч с негром. В княжеском отеле. Газетный репортёр

Париж называют столицей мира.

Изо всех стран, со всех континентов едут туда люди учиться, работать и развлекаться.

Заехал и Кайтусь в столицу мира.

Стоит он в растерянности перед вокзалом, не знает, куда идти, с чего начать.

Благодаря волшебству он вроде бы и понимает, что говорят вокруг, но чувствует себя в чужом языке, словно в тесном, взятом напрокат костюме.

А кругом спешат толпы людей, мчатся автомобили. Никто не обращает на него внимания.

Зато как он удивился и обрадовался, когда вдруг услышал своё имя.

— Гляди. Это же Кайтусь. Ну точно, я узнал его.

— Сдурел ты, что ли? Он что, один приехал? Да ещё так богато одетый и с шикарным чемоданом?

— Ладно. Давай спросим его, и сам увидишь.

— Спрашивай, если охота. А я на посмешище выставляться не буду.

Этот разговор вели двое мальчишек, один — как Кайтусь, а другой чуть постарше.

Они глядят на Кайтуся, он глядит на них.

«Вроде бы я их знаю. Где-то видел», — думает Кайтусь, но не может вспомнить.

— Прошу прощения, месье, вы случайно не из Варшавы приехали?

— Да, месье, — отвечает Кайтусь, тоже по-французски.

— Простите, а вы всё время жили в Варшаве?

— С самого рождения.

Тут подошёл старший и сказал брату по-польски:

— Ну, видишь? Кайтусь же французского не знает.

— А может, он научился. Мы же три года его не видели.

— Научился, как же! Он лентяй был ещё почище нас.

Обидно стало Кайтусю.

— Погоди. Давай спросим его. А вдруг он понимает? Простите, а по-польски вы говорите?

— Конечно, — сказал Кайтусь, которому уже надоело это долгое вступление и любопытно было, кто же эти мальчишки.

— Так ты — Кайтусь? — закричали оба.

— Он самый. А вы кто?

— Не помнишь? Забыл, как мы вместе пошли на Вислу, а у тебя украли одежду?

— А как мы вместе яблоки с лотков воровали и за тобой погнался полицейский?

— Мне помнится, всё было по-другому. Это тебя поймал полицейский.

— Ну, может. Давно это было. Отец меня тогда выпорол. А помнишь, как мы в гараже около бензина папиросы курили?

— А как в подъезде свет погасили?

Хохочут мальчишки, перебивают друг друга. Прохожие вежливо обходят развеселившихся ребят.

— Слушай, пошли к нам. А чемодан оставь на вокзале. Чего ради тебе с ним таскаться? Дай франк. Сейчас я тебе принесу квитанцию, а завтра получишь. Подождите меня.

— Гора с горой не сходится, а друзья всегда встретятся. Снова Павел, Петрек и Кайтусь вместе. Слушай, пошли сегодня в цирк.

Взяли братья у Кайтуся чемодан и корзинку. Переглянулись, перемигнулись, квитанцию не отдали.

Не больно-то они были дружны в Варшаве. Кайтусь, конечно, сорванец, но они — воришки. Не будь он чародеем, стоило бы ему быть поосторожней. Но сейчас Кайтусю приятно, что город ему покажут настоящие живые люди, да к тому же старые знакомьте, а не наколдованный гид.

И вот спускаются они по каменной лестнице глубоко под землю, а там под улицей, под домами — залитая светом станция.

Метро. Подземный электрический трамвай.

Раздалось гудение, потом грохот — подъехал поезд. Двери вагонов сами открылись. Ребята едва успели вскочить в вагон.

Мчится поезд под землёй по узкому туннелю. Станция за станцией. Остановка за остановкой. Люди выходят, входят.

И так быстро и ловко.

— Здесь пересаживаемся.

— А чего так все спешат?

— Так это же Париж!

Пересадка. Прошли ребята сперва вверх, потом вниз, и хоть всюду толпа, никто не толкается. Все очень вежливо расходятся друг с другом.

— Быстрей заходи, а то в дверях защемит! В Париже нельзя зевать.

Наконец-то Кайтусь вспомнил их.

— А, так вы все вместе уехали во Францию.

— Да. Сперва отец, потом мы с матерью. Жили вместе. Потом отец сбежал от нас. А потом мать нашла себе мужа француза. А потом она умерла, и мы остались с отчимом, с этим французом.

— И как он к вам?

— А чего ему мы? Его нет дома ночью, а нас целыми днями. Так-то он ничего: пьянчуга, но весёлый. Да и вы тоже весёлые.

— Что ж нам, плакать, что ли? Времени нет на это. Надо зарабатывать. По правде сказать, так это скорей, мы отчима кормим, а не он нас. К весёлому франки веселей в руки плывут. Денег-то у тебя много?

— Есть немножко.

— Тогда можно в цирк сходить. Сегодня боксёрский матч: негр дерётся с турком. Этот негр такой силач — вчера как врезал турку по носу, у того сразу ведро кровищи. Честно! Боксёры… Сегодня финал. Покажем тебе Париж, увидишь нашу гостиницу.

— Вы живёте в гостинице?

— Ну да! Тут все бедняки так. Когда отец написал, что живёт в гостинице, мама решила, что он разбогател. А в гостинице той такие клопы — спасу нет! А вот в Америке у всех нищих есть машины. В каждой стране свои обычаи. Нет, шофёром я не хочу быть, это всё равно что извозчик. Я пилотом стану. Выходим.

Вышли они из метро. Идут.

Обшарпанный дом на узкой улочке.

— Вот мы и пришли. Пообедаешь с нами.

Крохотная, тесная, грязная комнатёнка. Широкая кровать, маленький стол, два стула.

Павел и Петрек поставили на стол бутылку и стаканы, отрезали три ломтя хлеба.

— Пей. Ешь.

— Это что, вино?

— Попробуй. В Польше борщ лучше, чем это вино — дешёвое, дрянное. Кислое, но в голову шибает. Вот если дашь немножко денег, можно будет колбасы купить.

Кайтусь положил на стол пятьдесят франков.

— Сейчас сбегаю куплю, — говорит Павел.

— Погоди, я с тобой, — говорит Петрек.

— Не надо. Я через минуту вернусь.

— Не вернется, — сказал Петрек, когда Павел пулей вылетел из комнаты.

— Почему не вернётся?

— Да потому, что получил пятьдесят франков. Уж я-то его знаю, брат он всё-таки мне.

И точно, не вернулся. Только зря его прождали.

— Слушай, Кайтусь, пойдем лучше в ресторан. Не бойся. В первый день в Париже можешь потратить чуть больше денег, а потом, как узнаешь город, столько уже тратить не будешь.

Пообедали в ресторанчике.

Любуется Кайтусь Эйфелевой башней, бульварами, площадями, магазинами. Он и в Варшаве любил бродить по городу и смотреть на витрины, когда вспыхивают и гаснут разноцветные огни. А Париж весь в огнях и красках.

— Ну, на сегодня хватит, — говорит Петрек. — В цирк идём?

— Если далеко, лучше поехали.

— Ишь ножки заболели. Нет, братец, тут Париж. Привыкай.

Вот и цирк.

— Дай-ка денег. Никуда не уходи, стой здесь, я пойду в кассу за билетами. — говорит Петрек.

Дал ему Кайтусь сто франков.

— Ух, ты, какая бумажка!

Напрасно ждал его Кайтусь. Понял он и улыбнулся: «Содрали с меня чуточку денег. Ладно, пусть они пойдут им на пользу».

Кайтусь сам встал в очередь в кассу.

«Где же столько людей поместится?» — думает он.

Оказывается, все поместились в огромном здании цирка.

Сверху глянешь — головы, головы, головы. Кажется, ни одного свободного места уже не осталось, а народ всё идёт и идёт и расходится по ярусам, ложам, партеру, галёрке.

Осталось только одно свободное место — рядом с Кайтусем.

Заиграл оркестр. Началось представление.

Сперва выступили дрессированные лошади.

Потом акробаты.

Однако публика с нетерпением ждёт боксёрских состязаний. Кайтусю тоже любопытно. Странно только, почему никто не хлопает. Может, в Париже другая мода?

После антракта на арену вышли боксеры. Выше всех негр, и ступает уверенно.

Да, есть на что посмотреть.

Когда боксировала третья пара, венгр с греком, Кайтусь пошёл в такой раж, что даже забыл, где находится, и кричал по польски:

— Дай ему! Ещё! Врежь как следует! Сильней!

И как раз в этот момент место рядом с Кайтусем заняла красивая молодая дама.

Кайтусь кричит, а она с улыбкой смотрит на него. Потом вынимает из сумочки стеклянную фляжку, стопку и с улыбкой спрашивает:

— Не желаете ли глоток вина?

А у Кайтуся горло пересохло — так он кричал. Взял он золотую стопку, выпил, поблагодарил. Возвратил стопку.

И вот наконец выходит негр. Сверкает белками глаз. Показывает в улыбке белоснежные зубы. Кланяется. Гром аплодисментов. Кто-то бросил цветы, кто-то апельсин. Негр съел его, облизывается, гладит себя по животу.

— Хорошо, — говорит, — вкусно.

Но где же турок? Подать сюда турка! Почему он опаздывает?

— Начинайте! Чего тянете?

Выходит на арену директор цирка в черном фраке.

Турок заболел! — объявляет он.

— Враньё! Мошенники! Покажите турка! — кричит, а потом уже ревёт галёрка.

Врач и медсестра выводят турка: нос у него заклеен пластырем, и видно, что драться он не может.

— У него высокая температура. И нос поврежден, — объясняет доктор.

— Почему не предупредили? Деньги назад! Мошенники!

Кайтусь вскакивает с места. Никто не обращает на него внимания. А он надевает красную маску. Пробирается к проходу, сбегает по ступенькам к арене и громогласно кричит:

— Я буду вместо турка! Я буду драться!

Служители в красной униформе попытались задержать его, да не смогли. Кайтусь уже на арене.

— Красная маска! — раздались крики. — Красная маска! И куда взялся этот малец?

Директор цирка обернулся. Смотрит. Ничего не понимает.

С галёрки кричат:

— Жульё! Мошенники! Нас не надуешь!

Но в партере и ложах — там, где сидят богачи — смеются. Им любопытно, какой сюрприз приготовил директор цирка, славящийся остроумными выдумками.

А зрелище и впрямь было забавное. С тех пор как существует бокс, никто ещё такой пары не видел.

Негр тоже решил, что это шутка белых господ. Улыбаясь, подошел он к Кайтусю, хотял взять его на руки, чтобы поднять и показать малыша зрителям…

Но Кайтусь увернулся, бросился на негра и всем телом так ловко ударил его, что тот упал, а Кайтусь на него свалился. Негр неуклюже поднимается, а Кайтусь, уже в перчатках, нанёс ему два удара. И вот Кайтусь стоит, а негр лежит.

Теперь уже хохочет весь цирк.

— Молодец, малыш! Покажи свою силу! Пусть покажет, на что способен!

Кайтусь подозвал директора, шепнул ему что-то на ухо.

Тут же служители вынесли тяжеленную штангу. Кайтусь поплевал на ладони, расставил ноги, но делает вид, будто ему не поднять.

— Тяжёлая! — кричит галёрка. — Принесите полегче!

Служители хотели забрать штангу, но Кайтусь так их оттолкнул, что они полетели в разные стороны. А он сбросил пиджак, послал галёрке воздушный поцелуй, подбежал и схватил штангу одной рукой. Подкинул её вверх, поймал, дважды крутанул в воздухе и швырнул на арену.

Тяжеленная штанга с глухим звуком врезалась в опилки.

— Ну как? Согласны? — спрашивает Красная маска у зрителей.

— Согласны! Давай дерись!

— Ладно, пусть побоксирует, — согласился директор.

Негр испуганно глядит на Кайтуся. Он, наверное, единственный почувствовал, кто стоит перед ним, потому что верил в колдунов и колдовство.

— Чёрный струсил! Ура, Красная маска!

Оркестр заиграл туш. Немедленно послали за боксёрскими перчатками для Кайтуся.

Кайтусь атакует, даже не защищаясь. Негр отмахивается, словно от надоедной мухи. Сразу видно, что он только изображает бой. Думает, что это какая-нибудь шутка белых, что со штангой подстроено.

Но галёрка всё видит и не позволит себя надуть.

— Хватит! Нечего притворяться! — слышатся недовольные крики.

И в этот миг негр получает подряд три удара коротких, быстрых, как молния. Все сразу затихли.

Негр сплюнул кровью. Теперь он уже осторожней защищается. А Кайтусь в нападении. Его стремительность поражает зрителей даже больше, чем сила.

— Похоже, они и вправду дерутся, — удивляется в ложе председатель боксёрского клуба.

— Да, но чёрный совсем не атакует.

— А вы хотите, чтобы он убил ребёнка?

— Я как раз этого опасаюсь. Посмотрите, негр уже разозлился. Если галёрка раздразнит его криками, дело может кончиться очень скверно.

А с галёрки кричат:

— Держись, чёрный! Молодец, Красная маска! Задай негру!

Негр уже перестал улыбаться. Уже не спускает с Кайтуся глаз. План у него такой: так оттолкнуть мальчишку, чтобы он вывихнул, а то и сломал руку. Нужно этого мальца проучить. Он завопит от боли, а рука у него безвольно повиснет.

А Кайтусь злой, что негр не атакует, дерзко прыгает вокруг и со всех сторон наносит удары. Вот только маска ему мешает, дыхания не хватает, и сердце болит всё сильней.

Но тут раздался гонг. Кайтусь падает в кресло. Массажисты разминают ему одеревеневшие руки и ноги. Директор цирка обмахивает полотенцем.

— Хватит! — кричат одни зрители.

— Продолжать! Не прекращать бои! Ещё! — кричат другие.

Негр уже стоит и ждёт. Злой как чёрт.

Начинается второй раунд.

Бах! Бах! Первый удар! Десятый! Десятый — и уже двадцатый! Удары сыплются, как дождь, как град. Негр наклонился. Получил апперкот. Пошатнулся. Назад отскочил.

Стиснул зубы. Идёт на Кайтуся.

Так тихо стало. Все замерли — что будет?

Страх охватил зрителей: сейчас убьёт. Кто нервный, закрыл глаза. Две герцогини и одна маркиза лишились чувств. Директор потом говорил, что только раз наблюдал подобное в цирке: когда лев собирался прыгнуть на укротителя. Было это пять лет назад в Лондоне. Жуткое зрелище.

Согнувшись, приплясывая, негр с налившимися кровью глазами надвигается на Кайтуся.

Кайтусь тихо произносит:

— Стоп! Повелеваю: остановись!

Негр остановился. Поднял руку.

— Пусть у меня изменится лицо. Пусть изменится лицо! — произносит Кайтусь и срывает маску.

Трещат кино- и фотоаппараты. Шипит прожектор.

Огромная чёрная рука нацелилась Кайтусю в голову. Вторая низко опущена — готова отбить удар. Зубы стиснуты, лицо искажено. Всё, пропал мальчишка.

Комиссар полиции выхватывает револьвер.

Поздно. Раздался глухой звук: негр с размаху рухнул наземь. Потому что Кайтусь вовремя отскочил.

Посыпались удары маленьких кулачков. У негра под кожей вздрагивают мышцы. Он вяло защищается: он утратил веру в свою звезду. Угасла его слава

Нет, теперь он нисколько не притворяется. Только неловко прикрывается от ударов. Да, это действительно поединок.

Гонг. У Кайтуся темно в глазах. Он не слышит ни криков, ни аплодисментов. Бессильно сидит на табурете.

Негр подходит, ставит ногу Кайтуся себе на шею. Кайтусь открывает глаза, с трудом протягивает руки. Негр кладёт голову на колени мальчику, Кайтусь целует его, гладит жёсткие курчавые волосы.

У зрителей слёзы на глазах. Буря оваций.

Гигант-негр осторожно берёт Кайтуся на руки, осторожно уносит его с арены.

Снова Кайтусь в гостинице, но уже в другой, роскошной.

В княжеском номере на великолепной кровати. А перед гостиницей толпы.

— Беру его за десять тысяч долларов в Америку!

— Я даю сто тысяч! — кричит другой тучный господин.

— Я принёс поздравления от боксёрского клуба!

— Корзина цветов от маркизы!

Какой-то господин с биноклем расталкивает толпу:

— Прошу пропустить меня в номер маленького боксёра. Я из телеграфного агентства. Мне нужно сообщить в газеты, кто он такой, откуда взялся.

Швейцар низко кланяется, чуть не до земли:

— Извините, нельзя. Извините, не велено. Извините, не сегодня.

— Но мои газеты должны получить информацию! Читатели не могут ждать!

Из гостиницы выходит сам директор цирка.

— Господа, нельзя. Доктор решительно запретил. Мальчик переутомился.

— Но мне необходимо. Скажите, где вы его нашли? Я редактор. Прошу в автомобиль: поедемте поужинаем.

Едут они, беседуют.

Так вы действительно не знаете? Скверно. Через два часа начнут печатать утренние газеты. Я должен сообщить. Так кто же он — француз, парижанин, есть у него родители или он сирота? Чем занимался до сих нор?

— Доктор запретил ему разговаривать. Понимаете, сердце. Такое напряжение.

— Плохо. Но информацию дать нужно. Я пообещал ее четырём газетам. К тому же я голоден, как волк.

Автомобиль остановился у ресторана.

— Закажите что нибудь, а я на телефон

Звонок в первую газету: «У Красной маски, победителя негра-чемпиона, отец — пьяница. Он продал мальчика цыганам, и тот выступал в бродячих цирках. В Париже впервые».

Второй звонок: «Мальчик — сын лорда. Уже в шесть лет он отличался небывалой силой и в драке убил брата. Изгнанный из дома отцом, жил в хижине у бедного рыбака. Участвовал в дальних плаваниях, охотился на китов».

Звонок в третью газету: «Маленький боксёр — из шахтёрской семьи. Родился во время пожара. Катал в шахте вагонетки с углём, содержал всю семью: мать, двух сестёр и брата».

В четвёртую: «В возрасте одного года мальчик заблудился в горах. В лесу его вскормила и воспитала бурая медведица. Его дед — Вернидуб, бабушка — Валигора. Поэтому он такой сильный. А впрочем, пишите, что хотите, я голоден, хочу есть».

Бросил репортёр трубку и пошёл в ресторанный зал.

А там директор цирка сидит за столом с писателями и банкирами, ведёт с ними разговор.

Да и за остальными столами говорят только о Кайтусе.

— Ну и мальчонка. В жизни ничего подобного не видал. А ведь я был корреспондентом на трёх войнах. Участвовал в экспедициях на Северный полюс и в пустыню Гоби. Видел десять коронаций. Поднимался на вершины всех пирамид и на Вавилонскую башню. Двадцать шесть раз дрался на дуэли. Охотился в горах на орлов. Дважды был разорван на куски: один раз тигром, а второй раз снарядом. Меня топили, травили, вешали на индийской виселице, в Африке людоеды сварили меня в черепаховом бульоне. Но всё это чепуха по сравнению с сегодняшним матчем.

Директор цирка тихонько стучит в дверь номера. Вышел доктор в белом халате.

— Ну как?

— Спит. Дыхание спокойное. Даже пульс ровный. Завтра позволю поговорить с ним, но только вам и всего пять минут.

— Прекрасно! Ладно, иду спать, я тоже зверски устал.

Глава 14

Три выступления в цирке. Выступление в бассейне. На пароходе. Кайтусь-кинозвезда

Про директора цирка говорят, что он пьяница и картёжник, что он скупой и прижимистый.

Да, всё правда. Он любит выпить, играет в карты и с артистами торгуется, чтобы побольше выгадать. Ещё говорят, что ему везёт, что у него есть «нюх», то есть он на расстоянии чует прибыльное и интересное дело.

Но никто не скажет, почему так получается. А дело в том, что директор любит цирк, любит лошадей и талантливых артистов.

Два месяца он торговался с бароном Бергом, но всё-таки купил знаменитого арабского жеребца, внука Альманзоры и Белы, сына Решаля и Флоры. Дрессировать скакуна он доверил молодому и в ту пору ещё никому не известному Пауло Дорини.

А разве не он приобрёл самых дорогих бенгальских тигров для укротителя Леопарди?

Не он устроил водную пантомиму для танцовщицы Мироновой?

А кому обязаны славой братья-клоуны Пик и Пок?

Кто заплатил за лечение акробата Валетти, когда тот сломал ногу во время выступлений в Бостоне, в чужом цирке? А кто организовал юбилей старика Потена, о котором все давным давно позабыли?

Чтобы заработать, нужно иметь смётку, но чтобы с толком потратить заработанные деньги, нужно иметь голову.

Директор сразу понял и оценил, чего стоит Кайтусь.

О лучшем опекуне Кайтусь не мог бы и мечтать.

— Послушай, дружок, — говорит, ему директор. — Тебе предлагают сто тысяч долларов за выступления в Америке на ринге. А я при этом получу триста тысяч франков. Я посоветовался с врачами. Они сказали, что через неделю ты будешь совершенно здоров. Но если из-за чрезмерного напряжения сил у тебя ещё раза два повторится такое же расширение сердца, ты на всю жизнь останешься калекой. У тебя будет кашель, одышка, станут опухать ноги. Короче, до конца жизни ты будешь чувствовать себя, как немощный старик. Так что я не советовал бы тебе соглашаться.

— А что же вы мне посоветуете? — спрашивает Кайтусь.

— У меня такой план. Ты три раза выступишь в моём цирке. Парижане хотит тебя видеть. Каждое выступление всего на десять минут. Это будет демонстрация ловкости, но не силы. Затем я за свой счёт отправлю тебя в Америку, в Голливуд. С тобой поедут врач, преподаватель гимнастики, учитель музыки и секретарь. Там у тебя будет дом в саду, лошадь и автомобиль. За всё плачу я. Ты станешь кинозвездой. А когда вырастешь, сможешь вернуться в цирк, если тебе захочется.

— Согласен, — отвечает Кайтусь.

— Рад, что ты мне доверяешь.

Сердечное рукопожатие скрепило договор.

«Три выступления Красной маски!»

На афишных тумбах, на стенах, в газетах анонсы с фотографией Кайтуся.

Силач. Боксёр. Знаменитость!

Каждое выступление — семь минут сорок секунд. Так решили врачи.

На арену в свете прожекторов выезжает на арабском скакуне Кайтусь. Он в цирковом трико со сверкающим золотом поясом. Играет оркестр. Конь горделиво потрясает гривой. Кайтусь приветствует публику.

Негр выносит столик, на нём обручи, булавы, флажки, шары. Демонстрация ловкости.

— Не надо! — крикнул кто-то, и крик подхватили все зрители.

— Не надо! Не хотим! Никаких выступлений! Не мучайте мальчика! Накиньте на него халат, а то простудится! Пусть вырастает здоровым!

Кайтусь знаками показывает, что он ничуть не устал. Выходит директор, пытается успокоить публику.

— Пять минут.

— Нет! Ни минуты! Мы пришли просто посмотреть на него и показать своим детям!

А в цирке и вправду много детей. Хлопают в ладоши, бросают цветы.

Кайтусю стало обидно, но директор, ему объясняет, что публика имеет право требовать, имеет право запрещать.

Так повторялось каждый вечер — все три раза.

В цирке яблоку негде упасть. Кайтусь уже не в трико, а в кожаной куртке с белой меховой опушкой. Негр ведёт под уздцы коня, а зрители фотографируют и кричат:

— Браво, Красная маска! Ура!

Освещение меняется. Кайтусь выпускает разноцветные воздушные шары и стреляет в них из лука шоколадными стрелами, которые падают в руки самым маленьким зрителям.

Так приветствовал великодушный Париж своего любимца.

— Какие они добрые, славные, — говорит Кайтусь. — Но не могу же я даром брать деньги. Я хочу их отблагодарить, сделать что-нибудь для парижан — сюрприз какой-нибудь устроить… Придумайте что-нибудь, я всё смогу.

Директор закурил сигару.

— Погоди… О, уже знаю! Неоплатное представление для школьников. Только какое?

Встал директор, ходит взад-вперёд. Остановился. Налил бокал вина. Выпил. Что-то бормочет под нос. Подошёл к Кайтусю.

— Плавать умеешь?

Разумеется, умеет. В газетах же писали, что он охотился на китов.

— Отлично. В Париже есть бассейн. Вокруг него каменный амфитеатр. Пятьдесят тысяч мест. Пригласим школьников, устроишь им представление.

Кайтусь согласен.

На представление пришли министр народного образования, члены спортивных клубов, ученики четырёхсот девяноста школ. Все расселись на каменных скамьях. Погода прекрасная. Солнце. В бассейн вплывает байдарка, в ней Кайтусь. Байдарка плывёт и вдруг переворачивается. Из гребца Кайтусь становится пловцом.

Негр в мегафон даёт пояснения:

— Так плавают казаки, так ашанти{8}, так сингалёзы{9}. Так собака, так лягушка, так тюлень, так рыба, когда спасается от врага, так когда бросается на добычу, так — когда попадает на удочку. Так акула, так крокодил, так бегемот.

На боку, на спине, под водой. Вот Кайтусь якобы тонет и зовет на помощь, вот спасает утопающего. Мельница в воде. Вниз головой, вверх ногами. Вынырнул, сделал сальто в воздухе. А вот вообще нечто невообразимое: бежит на четвереньках по воде.

Прыжки с трёх, с пяти, с десяти метров.

Шквал оваций.

Министр даёт знак, дескать, прыгать с большей высоты он не разрешает.

— Король вод!

— Чемпион рек и морей!

В школах на два дня отменили уроки. Учеников невозможно было удержать за партами.

Перед гостиницей два дня стояли толпы. Автомобили ездили по другим улицам.

Ночью, тайком Кайтусь уехал из Парижа.

В салон-вагоне. Директор провожал его до порта.

Кайтусь впервые видит море и пароход. Капитан водит его по судну и даёт пояснения.

Вот каюта Кайтуся, вот ресторан для пассажиров первого класса. Это кинозал. Тут бассейн. Может, Кайтусь желает осмотреть машинное отделение?

Смотрит Кайтусь и глазам своим не верит. Неужели всё это создали не волшебники, а люди? Всё ему интересно.

— А для чего эта машина? А зачем это? А как это действует?

— Хватит, — говорит доктор. — Тут жарко и воздух спёртый.

— Сейчас, сейчас, — отвечает Кайтусь и заглядывает в топку. — Прямо вулкан!

Упёрся Кайтусь, говорит, не уйдёт, пока пароход не отчалит: хочет увидеть все эти огромные колёса и шатуны в работе.

— А это может поломаться? А что будет тогда с кораблём? Почему пароход стоит, а эта машина работает?

— Это динамо-машина — вырабатывает электричество для освещения и вентиляции. Ну, пойдём.

Нет, он подождёт. Ему хочется увидеть, как действуют эти могучие механизмы. Будет ли грохот, быстро ли будут вращаться?

Никак его было не увести. И тогда произошло небывалое: пароход вышел из гавани на час раньше, чем обозначено в расписании. Уже в открытом море их догнало судно, которое привезло опоздавших пассажиров и матросов. За этот каприз Кайтуся директор цирка заплатил пятьсот долларов штрафа.

— Ничего страшного. Это реклама. Кайтусь правильно поступил: у знаменитостей должны быть капризы.

Самый старый матрос пожал Кайтусю руку.

— Я сорок лет вожу людей через океан и горжусь, что в этом рейсе у нас такой пассажир.

Вечером в бальном салоне был дан банкет в честь Кайтуся. Господа во фраках и дамы в белых вечерних платьях разглядывали его в лорнеты.

Мальчики-бои из судовой прислуги поглядывают на него с удивлением и завистью. Они читали про него в газетах.

А Кайтусь думает:

«Значит, это не сон и не волшебство? Выходит, обыкновенные люди, если только заплатят, могут ездить в таких поездах, плавать на таких пароходах с такой роскошью и развлечениями? Богатый может всё. Почему же тогда бабушка и отец говорили, что не в деньгах счастье?»

Поздним вечером Кайтусь и доктор вернулись в каюту.

— С завтрашнего дня, дорогой мой, ты принадлежишь мне. Утром первым делом зарядка, потом купание. На завтрак молоко, булочка, фрукты.

— Какие?

— Ещё не знаю. Посоветуюсь с шеф-поваром и справлюсь в медицинских книгах. Кажется, на корабле очень полезно есть виноград.

— А после завтрака?

— Прогулка по палубе. Потом занятия музыкой. Три партии в шашки или сеанс в кино. Десять минут гимнастики или плавания. Обед. Тихий час. Всё по распорядку.

— Выходит, я попал в рабство?

— Да. Все мы рабы своих обязанностей. И чем больше человек стоит, тем строже за ним следят. А у тебя, милый друг, большой талант. Ты нужен людям. Поэтому не принадлежишь себе. За тобою нужно особенно следить.

Странно это как-то звучит. Кайтусь глянул доктору в глаза. Вздохнул. Словно бы предчувствуя.

И пошло:

— Это вредно, нельзя.

— Нельзя — опасно.

— Нельзя — рано, поздно, дождь; нельзя — слишком жарко.

Каждый день одно и то же.

— Да поймите вы, мне скучно!

— Ничего не поделаешь. Вчера весы показали, что ты похудел на сто граммов.

— Хочу залезть на мачту, на марсовую площадку.

— Нельзя, там ветер.

— Хочу в машинное отделение.

— Нет. Вспомни: в прошлый раз ты там простудился. У тебя на две десятых градуса поднялась температура.

— Хочу поиграть с боями в футбол.

— Ты же знаешь, преподаватель гимнастики против.

— Тогда в пятнашки.

— Нет. Можешь от них заразиться. Они спят в общем кубрике, а у одного из них ангина.

Трижды пытался Кайтусь отомстить, выкинуть номер.

Вот сейчас он прыгнет с палубы в море. Будет плавать не в тесном бассейне, а как дельфин, в открытом океане.

«Хочу, желаю, повелеваю. Прыгнуть, нырнуть глубоко-глубоко, до самого дна».

Повторяет Кайтусь желание. Никакого результата. Утратил он свою силу и власть. Почему?

За время плавания Кайтусь вырос на шесть сантиметров и прибавил шестьсот граммов. Доктор доволен, а Кайтусь злится.

— Вот видишь, ты не кашляешь, голова и спина не болят. На щеках румянец. Температура…

— Плевал я на температуру и на румянец. Даже в школе было лучше: там хоть есть перемены и двор. Я мог делать, что хочу. Не нравится мне этот ваш Голливуд.

Кайтусь чуть было не сказал, что предпочитает Варшаву, но вовремя прикусил язык.

Что ему из того, что живёт он в настоящем дворце среди сада? «Самый комфортабельный и самый дорогой», — телеграфировал директор цирка. Такой и арендовали.

«Нельзя, запрещается, не стоит».

На пароходе его мучил доктор, а тут прибавились секретарь и кинорежиссёр.

Репетиции, репетиции, репетиции.

— Ещё раз. Сто десятый эпизод.

— Зачем? У меня уже получается.

— У тебя получается, а другие пока плохо играют.

— А какое мне дело до других?

Иногда Кайтусь назло играет плохо. Надоело ему, что его мучают, переодевают, как куклу.

Он играет сироту. Фильм будет называться «сын гарнизона». А может, «Тайна маленького Джека». Кайтусь — лазутчик, пробивается сквозь ограждение из колючей проволоки.

Ну, хватит, давайте уже снимать…

Нет. То шапка не такая, то штаны порваны не так, мешок слишком велик, закрывает левую ногу.

И опять портной что-то примеряет, парикмахер по-другому укладывает взлохмаченные волосы.

А сейчас они спорят, где должна быть рана — на щеке или на лбу. А Кайтусь стоит как дурак, ждёт.

— Ну хватит!

— Ещё минутку.

В тридцатом эпизоде, где сирота должен был заплакать, Кайтусь вдруг показал язык и расхохотался.

— Сам виноват, дорогой мой. Нарочно испортил плёнку. Придётся снимать ещё один дубль.

Кайтусь предпочёл бы сниматься один или с детьми. Хуже нет со взрослыми кинозвёздами.

— Да всё уже хорошо, — капризничает Кайтусь.

Но актриса-кинозвезда недовольна: то она слишком высоко подняла руку, то слишком низко наклонила голову, и опять начинай всё сначала.

И вот Кайтусь опять мчится к ней, бросается в объятия и кричит:

— Мама!

А на ухо шёпотом:

— Держи башку, как надо.

Звезда разобиделась. Пришлось Кайтусю извиняться.

Наконец-то перерыв. Вот тебе на! Припёрся репортёр английской газеты, желает побеседовать с Кайтусем. Пришёл директор киностудии. Жена миллионера хочет поцеловать Кайтуся.

— Скажите ей, пусть поцелует собаку в нос.

Все смотрят на него, как на обезьяну в зверинце. Кайтусь ото всего отказывается, а секретарь в ответ:

— Ты подписал договор.

Да, правда, подписал, обязан.

— Ну, ещё раз, последний. Ты же артист, тебе же важно, чтобы получился хороший кадр, — уговаривает режиссёр.

— Никакой я не артист, и ничего мне не важно.

— Друг мой, это очень серьёзная сцепа.

— Я вам не друг. Вы мне не нравитесь, и я вас терпеть не могу.

— За что же?

— За то, что вы со мной такой добрый, такой ласковый. А почему вы толкнули старика, почему отодрали за уши и прогнали тех мальчишек, не заплатив им ни гроша?

— Что ж, объясню, только тебе придётся потерпеть. Девочку я взял из милости, уж очень меня просила её мать. Я дал ей зеркало и велел за неделю научиться…

— Чему?

— Сперва она должна была улыбнуться, потом взглянуть немножко удивлённо и немножко испуганно, а потом обрадоваться. Но она, лентяйка, не стала репетировать перед зеркалом. Из-за неё я потерял два дня. А мальчишки должны были драться на улице, и в это время на них налетел автомобиль.

— Знаю. Они всё время оглядывались: боялись, как бы автомобиль их и вправду не задавил.

— Поэтому я взял ребят посмелей. А из-за этих я испортил тридцать метров плёнки и заплатил штраф.

— Как вы всё здорово объясняете.

— Дорогой коллега, ты не понимаешь…

— Я вам не коллега. И вообще я скажу директору студии, что хочу другого режиссёра.

— Что ж, он послушается, обязательно послушается. Назначит другого режиссёра, а меня выгонит. Я потеряю работу, а у меня жена и ребёнок. Директор давно хочет от меня избавиться. На моё место он возьмёт кого-нибудь помоложе и подешевле, и тот будет ещё строже с актёрами. Про меня он говорит, что я недостаточно энергичный и слишком снисходительный. Ничего ты, мальчик, не понимаешь. Живёшь во дворце и понятия не имеешь, что тут у нас происходит.

«Да, не знаю, — подумал Кайтусь, — но обязательно узнаю».

Доктор закрывает дверь спальни Кайтуся.

— Спокойной ночи.

Кайтусь тихонько лежит. Потом осторожно встаёт, одевается, надевает шапку-невидимку и через сад выбирается на улицу. Он хочет узнать, что тут происходит, как живут безработные в этом богатом городе кинозвёзд.

Да, навиделся он, наслышался. Вот бедная комнатка.

— Нету работы, — говорит отец. — Через месяц начнут снимать новый фильм, там потребуется массовка. Может, удастся что-нибудь заработать.

Ещё одна комната. Вдова и дети.

— Не везёт, — жалуется она соседке. — То говорят, что я слишком толстая, то слишком худая, то у меня чересчур длинный нос, то чересчур короткий. Узнала я, что для съёмок нужны дети. Пошли они. Но, оказывается, дети нужны уродливые, а мои симпатичные. Опять не повезло.

А в другом доме молодой рабочий хвалится:

— Получил хорошую работу. Платят три доллара. Буду стоять в окне и смотреть на толпу. А потом брошу в неё кирпич. Надо только порепетировать перед зеркалом, чтобы у меня была зверская физиономия. А вот однорукому горбуну обещают платить десять долларов. Правда, пока такого не нашли, но найдут.

И о себе тоже услыхал Кайтусь:

— Цацкаются с этим щенком, как не знаю с кем. Потом будут писать, что он заработал кучу денег. Режиссёр потому нас так мучает, что он не желает приходить на репетиции. Говорит, скучно ему. А попробовал бы он по пять часов в день изображать перед зеркалом, что задыхается.

— Погоди, через годик он надоест публике. Найдут другого. Только бы поскорей окончили снимать «Сына гарнизона». Хуже нет играть с капризной звездой.

Услышал Кайтусь, что говорят о нём в его дворце.

— Странный мальчик, — удивляется учитель музыки. — Иногда заниматься с ним одно удовольствие, а иной раз просто еле выдерживаешь. То играет прекрасно, а то пальцы, как деревянные.

— И иногда не знаешь, что ему в голову взбредёт, — жалуется секретарь. — Если бы не я, он бы давно уже расторг договор. Совершенно не переносит замечаний. Сразу обижается и отвечает: «Ну и не надо». Или: «А мне всё равно». Упрямый, самолюбивый и капризный. Жаль, если из него ничего не получится.

— Он избалован и дерзок, — говорит преподаватель гимнастики. — Недисциплинированным нет места на свете.

— Он страшно слабовольный, — огорчается доктор. — Нетерпеливый, всё хочет сразу. Когда у него заболел зуб, мы сменили четырёх дантистов. Они уж так осторожно лечили. Да куда там! Он вырывается, злится, убегает. Хочет вылечить зуб, не раскрывая рта. А порой он и вправду слишком много себе позволяет.

— Я послал телеграмму директору цирка, чтобы приезжал сюда и сам следил за мальчиком. А то он научился водить машину и гоняет на бешеной скорости. Не дай Бог, разобьётся. И ещё упёрся, чтобы через неделю закончили картину, — говорит секретарь.

Да, Кайтусю скучно, он бунтует. Не желает слушаться и не будет. Не для того он стал чародеем, чтобы делать, что ему велят. Да, он подписал договор и закончит фильм, чтобы директор цирка мог получить деньги, которые потратил на него. Ещё неделю он потерпит, а потом — до свидания.

Не хочет он больше видеть ни режиссёра, ни секретаря, ни учителей, ни костюмеров с операторами, ни репортёров, ни кинозвёзд. Хочет жить сам по себе, хочет быть свободным.

Ещё неделя. Раз уж он начал, то закончит.

Глава 15

В семимильных сапогах на концерт Грея. Похищение. Мысль. Во дворце миллионера

Наконец-то. Фильм «Сын гарнизона» закончен. Вечером готовится приём для редакторов газет и кинозвёзд. Сцена, когда маленького лазутчика ведут на расстрел, а солдаты плачут, получилась просто великолепно. Директор киностудии благодарит Кайтуся.

— Да ладно. Я есть хочу. Пошли домой, — говорит Кайтусь. Подъехал автомобиль. Режиссёр помогает Кайтусю сесть в машину. Чего это он? Кайтусь и сам может сесть. Рядом садится секретарь. Автомобиль трогается.

— Всё заплатили? — интересуется Кайтусь.

— Всё. Сегодня я отправил последние двадцать тысяч долларов, которые ты был должен директору. Завтра подпишешь договор на новый фильм — «Гулливер в стране великанов».

Кайтусь зевает. Лениво глядит на дома и сады, небрежно отвечает на поклоны. Его тут знают и раскланиваются. Страшная тощища: всё время приходится снимать шляпу и ещё улыбаться.

Нет, обедать он не будет.

— Ты же говорил, что хочешь есть.

— Мало ли что говорил.

Черепаховый суп ему не по вкусу, мясо серны слишком мягкое, компот слишком сладкий, в креме слишком много ванили. Поэтому он съел лишь две порции мороженого.

— Полежи после обеда, отдохни, — говорит доктор. — Приём кончится поздно, а ты утомился.

— Не лягу, — отвечает Кайтусь. — Пусть мне приготовят маленький автомобиль.

— Опять сам поведёшь?

— Я же умею.

— Ты очень неосторожно ездишь. Недавно чуть в дерево не врезался.

— Буду осторожней.

— Я еду с тобой.

— Нет. Я хочу один.

Секретарь мигнул доктору, чтобы тот не раздражал Кайтуся.

— Обещай, что не станешь купаться в море.

— Обещаю.

— К вечеру вернёшься?

Кайтусь промолчал. Сел он в машину, уехал и ни вечером, ни ночью, короче, вообще не вернулся.

Машину вскоре нашли на берегу — там, где Кайтусь обычно отдыхал после утомительных съёмок. Под деревом валялась газета, которую он взял с собой. И ещё тросточка с серебряным набалдашником. Трава примята: Кайтусь сидел и читал. Следы ведут к шоссе, а не к морю.

Привезли полицейских собак-ищеек, но они чуть понюхали след, заскулили и не стронулись с места.

Если Кайтусь утонул, купаясь, где одежда? А если его похитили ради выкупа, почему нет никаких признаков борьбы, нет следов других людей и отпечатков шин чужого автомобили? Неясно — жив он или пет?

А Кайтусь жив. В семимильных сапогах-скороходах он помчался в Нью-Йорк. На концерт Грея. Ему вдруг захотелось послушать прославленного скрипача.

Учитель музыки гордился, что был учеником Грея, и часто вспоминал его.

— Тот, кто хоть раз услышит Грея, становится совсем другим человеком, лучше, чем был. Если бы все любили музыку, все могли послушать его, не было бы на свете злых и несчастных людей. Грей не просто музыкант, он — волшебник. И даже больше, чем волшебник.

Как же не побывать на его концерте, особенно сейчас, когда Кайтусь решил начать новую жизнь.

Ещё когда он не был чародеем, а обыкновенным мальчиком, шаловливым и задиристым, ему часто хотелось перемениться, исправиться.

«Больше я не буду таким. Всё будет по-другому. С завтрашнего дня. С понедельника. После праздников. Через месяц. Совсем по-другому».

А когда он стал чародеем, то тоже чувствовал, что существует нечто большее и лучшее, чем волшебство. Ведь вот и сейчас на него жалуются: капризный, упрямый, недисциплинированный.

Не желает он быть ни боксёром, ни кинозвездой. Хочет быть, как Грей, то есть больше, чем волшебником. Или как 3ося. А вдруг Зося и вправду фея?

И тут всё получилось как-то странно.

Кайтусь, полный беспокойных мыслей, уселся на морском берегу, бросил взгляд на первую страницу газеты и сразу наткнулся на два объявления. Одно гласило:

ФИЛЬМ «СЫН ГАРНИЗОНА», КОТОРЫЙ ВСЕ ОЖИДАЮТ С НЕТЕРПЕНИЕМ, ЗАВЕРШЁН.

А во втором, набранном крупным шрифтом, сообщалось:

СЕГОДНЯ В НЬЮ-ЙОРКЕ ВЕЛИКИЙ ГРЕЙ ДАЕТ КОНЦЕРТ В ПОЛЬЗУ БЕЗРАБОТНЫХ.

Кайтусь взглянул на часы. Решение пришло мгновенно. Успеет! Но разумеется, не автомобилем и не самолётом.

Удастся или нет?

«Желаю и повелеваю».

Да и что такого? Он хочет всего-навсего послушать музыку, послушать прекрасного скрипача. И только.

«Хочу, желаю и повелеваю. Пусть семимильные сапоги перенесут меня в Нью-Йорк».

Подождал Кайтусь. Глубоко вздохнул. Взглянул на ноги. Повторил заклятье.

Надвинул поглубже на голову шапку-невидимку, и вот уже его несёт — не ветер, не ураган — над полями, лесами, горами.

Прекрасный, безумный полёт!

Час прошёл, второй подходит к концу — дома уже беспокоятся, почему не возвращается Кайтусь? Третий час пошёл — доктор и секретарь решают отправиться на поиски. Кайтусь, надо думать, как всегда у моря… К концу подходит четвёртый час — Кайтуся уже ищет весь город и вся полиция.

Наступают сумерки. На берегу зажигают костры, в море выплывают рыбаки с сетями: может, Кайтусь поплыл на лодке и его унесло, а может, волной лодку захлестнуло. Носятся машины, трезвонят телефоны.

А Кайтусь, целый и невредимый, приземлился в Нью-Йорке.

Снял он шапку-невидимку и сапоги-скороходы. Незримый портной в один миг переодел его в новый костюм.

Сел Кайтусь в такси и велел везти его на концерт Грея.

Расплатился с шофёром. Купил все места в ложе напротив сцены. И вот он уже сидит на концерте.

Устал Кайтусь после долгой дороги и откинулся в кресле. Сам не заметил, как закрыл глаза и задремал.

Сон ему снится или наяву он это видит? А может, слышит? На земле он или на небе? Кажется ему, будто он плывёт и его покачивают волны музыки.

Открыл глаза Кайтусь, озирается.

Кто там стоит вдали? Человек. Грей! Держит в руке небольшую деревянную коробочку. Ведь скрипка — это же деревянная коробочка. И водит по струнам палочкой — ведь что же такое смычок, как не палочка?

А в тысячи сердец вливаются тихие голоса — воспоминаний, печали. Неведомые слова велят что-то непонятное. Удивительный свет и тепло, и тишина, и красота, и нежность.

— Да, это больше, чем волшебство.

Слушает Кайтусь.

И вдруг ему пришло в голову, что всё это кончится. Грей перестанет играть. Жалко.

Кто-то мешает Кайтусю. В соседней ложе человек, ещё молодой, но волосы седые. Один, весь в чёрном. Видно, что богатый. В галстуке булавка с большим бриллиантом.

И смотрит он на Кайтуся печальным взглядом.

Кто-то так уже смотрел на него.

Кто?

Бабушка.

Кайтусь тревожно заёрзал в кресле. Встал.

«Хочу скрипку. Хочу скрипку».

Пальцы дрожат. Сердце колотится. Кайтусь чувствует удивительное тепло в пальцах и в сердце. Оно идёт от скрипки. Сердце колотится. Пальцы дрожат.

Кайтусь начинает играть. Тихо-тихо. И вот уже звучит дуэт: на сцене — Грей, в ложе — Кайтусь.

— Можно? — робко спрашивает скрипка Кайтуся.

— Можно. Пожалуйста, — отвечает скрипка Грея.

А в зале заслушались и не замечают, что играет дуэт. Никто, кроме седоволосого господина с печальными глазами, не обратил внимания на мальчика в ложе.

Кайтусь играет всё смелей, всё звучней. Играет и улыбается: ему явилась бабушка. Ласково смотрит она на Кайтуся и шепчет: «Будь добрым. Помни, главное богатство человека — чистая совесть».

Кайтусь играет всё громче. А Грей всё тише, едва касается смычком струн.

Видится Кайтусю широкая река, а над ней город. Что за город? А, Варшава. Что за река? Серая Висла. А вот и бедная улица, и знакомый дом, а в доме — скромная комната. Видит Кайтусь стол, за которым делал уроки, видит свою кровать и цветок на окне, видит маму и папу.

Рванул он смычком по струнам — увидел своего двойника.

Кайтусь играет свою школу, шумный школьный двор. Играет шумную переменку. Видит свою парту. Рассказывает про директора школы, какой он справедливый. Далеко это всё, далеко…

Играет он сказки, которые слушал, когда был маленьким и ещё не ходил в школу. Играет про Красную Шапочку, Золушку и Кота в сапогах. О гномах и доброй фее, о сиротке Зосе и её маме. Видится Кайтусю кладбище и бабушкина могила. И он на скрипке рассказывает про добрую, дряхлую, сгорбленную бабушку.

Две слезы набухли у него в уголках глаз, и он ресницами колышет их: вверх — вниз, вверх — вниз.

Поёт скрипка Кайтуся про дедушку, который был, как порох, про таинственные часы, про дикий виноград, про собаку и курицу, которая перестала нестись. Давно… невообразимо давно…

— Кто ты? — спрашивает скрипка Грея.

— Отгадай, — отвечает Кайтусь.

И снова заводит о Висле, про деревянные рыбачьи хижины над Вислой. Хижин становится всё больше, потом вырастают дома и дворцы. Шумят ещё деревья, но всё больше редеет бор над серой Вислой. Давно это было… страшно давно.

Скрипка Кайтуся играет военный сигнал. Ржут кони, развеваются знамёна.

— Это кто?

— Король!

Кайтусь играет битвы и схватки, поражения и победы, набеги и пожары, жестокую неволю, войну, возрождение.

— Откуда ты? — тихим шёпотом струн спрашивает Грей.

— Из Польши, — отвечает Кайтусь.

Он уже устал, хочет закончить, да не может.

Серая Висла течёт, как текла века и века назад. Шумит лес, над лесом курлыкают журавли. Течёт Висла — в горах шумная и бурливая, а на равнине привольная и величавая — стремится к морю.

— Мой город. Моя река. Я.

Кончил Кайтусь играть. Тихо. Никто не решается хлопать.

И тут внезапно, мгновенно, молниеносно…

Сильные руки хватают Кайтуся, поднимают и выносят из ложи.

Он хочет крикнуть, но тяжёлая ладонь зажимает ему рот.

Усталый, он не способен произнести заклятье. И даже не пытается.

Кайтусь, теперь уже опытный чародей, знает, когда стремительная мысль способна к волшебству, а когда — вялая ничего не может совершить.

Мысль! Могучая, юная, богатая. Мысль! Чистая, светлая, пылкая. Мысль! Мудрая, отважная, дерзкая. Мысль! Строптивая, гордая, свободная, своя.

Мысль! Тихая, добрая, грустная. Мысль! Боязливая, испуганная, скованная. Мысль! Слабая, сонная, грузная.

Кайтусь страшно — невыносимо — устал. Устал, и его чародейская мысль стала ленивой. Ленивой и бессильной.

Его тащат. Ну и пусть! По коридору, вниз по узкой лестнице. И пускай. Их четверо — взрослых сильных мужчин, а Кайтусь — мальчик. У них револьверы. А Кайтусь безоружен. Даже скрипку и смычок вынули у него из рук.

— Не бойся.

Вовсе он не боится.

— Ничего плохого тебе не сделают.

Нет, он не испуган и не удивлён.

Их четверо.

Они выбегают на улицу. Один несёт Кайтуся. Двое по бокам. Четвёртый распахивает дверцу автомобиля.

Полицейский смотрит. Поздно!

Кайтусь уже в машине между двумя похитителями. Третий напротив на откидном сиденье. Четвёртый рядом с шофёром.

Мелькают ярко освещённые дома, магазины. Кайтусь всё видит, глаза открыты, но мысль его дремлет. Ему всё безразлично.

Похищен!

Едва автомобиль затормозил перед оградой обширного парка, ворота сами отворились. Только подъехали к дому, загорелся свет на мраморной террасе и во всех окнах.

Лакей склонился в низком поклоне и по мягкому ковру провёл Кайтуся в кабинет.

— Подождите, пожалуйста, — сказал он, забрал со стола телефон и вышел.

Кайтусь остался один. Как хорошо!

Одну стену занимают шкафы, заполненные книгами. На столе тоже книги в роскошных переплётах. На трёх остальных стенах картины. На письменном столе чернильный прибор, пресс-папье, пепельница, множество дорогих безделушек. А над ним висят два портрета: на одном изображена молодая женщина, на другом мальчик.

Уселся Кайтусь в удобное кресло возле стола, смотрит картинки в книжке. Одни интересные, другие нет. Нетерпеливо, невнимательно листает он страницы, ждёт, поглядывает на стену.

Кто этот мальчик? На кого он похож, кого напоминает? Где-то Кайтусь уже видел эти глаза.

Кайтусь потягивается. Зевает. Ему скучно. И мысль его дремлет.

Мысль! То всё она помнит, то путается и ничего не знает. Мысль! То всем она интересуется, хочет знать и ищет, стремится, зовёт, то вдруг прячется и укрывается, не умеет и не желает.

Мысль! То послушно трудится, то упрямо отказывается повиноваться.

Двери тихонько отворились, и Кайтусь увидел того самого господина из соседней ложи, а рядом с ним Грея.

Грей подходит к Кайтусю, пожимает ему руку, не выпускает из своей.

— Как хорошо, что мы с тобой встретились. Я давно жду тебя.

— Вы ждали меня? — переспрашивает Кайтусь.

— Удивляешься? — говорит Грей. — Сейчас всё поймёшь, я объясню. Ведь ты играл не по нотам, по памяти? И если я сейчас попрошу тебя повторить, ты ведь не сможешь, да? И даже не сумеешь сказать, что ты играл? Что ж, тогда я тебе скажу. Эта песня называется «Печаль». Эта песня называется «Томление». В печали и томлении дух человека либо увядает, либо расцветает. А цветок духа — это вдохновение.

— А нам в школе говорили, что вдохновение — это когда поэты пишут стихи.

— О, нет! В миг вдохновения человек не только пишет, но играет, танцует, познаёт и предчувствует. В миг вдохновения человек находит друга, открывает новые для себя истины, молится своими собственными словами. В миг вдохновения он беседует с душами тех, кто уже умер или ещё только родится, беседует и клянётся в верности тем, кого никогда не видел, и ощущает себя братом человека, собаки, звезды, камня, цветка. Теперь понимаешь, почему я, не зная, кто ты и где живёшь, тосковал, искал и ждал тебя?

— Может, только самую чуточку понимаю, — отвечает Кайтусь. — То, что вы говорите, мистер Грей, очень трудно и ново для меня.

Лакеи внёс на серебряном подносе ужин. Только сейчас Кайтусь почувствовал, как он голоден: ведь за весь день он съел всего две порции мороженого.

— Ну, хорошо, — говорит Кайтусь. — Я здесь ужинаю с вами. Всё очень вкусно — и сардины, и торт, и икра. Я сижу в удобном кресле в красивом кабинете. Мне тут нравится. После долгой и трудной дороги вдохновение утомило меня. Мне приятно здесь отдыхать. Мне ничто здесь не грозит. Вы не сердитесь на меня, мистер Грей?

—За что?

— Я помешал вам на концерте. Извините меня.

— Ну что ты! За прекрасный поступок не надо извиняться.

— Хорошо. А теперь объясните мне, что произошло, кто были эти люди, почему меня похитили? Где я?

— Во дворце миллионеров.

— Да, я действительно миллионер, — тихо подтвердил господин, что сидел в соседней ложе. — На стене ты видишь два портрета — моей жены и сына. Их нет в живых. Они погибли в автомобильной катастрофе. С тех пор я одинок среди чужих и недоброжелательных людей. Я очень богат и очень несчастен.

— Кажется, я понимаю. Поэтому и велели меня похитить?

— Да. Я хочу, чтобы ты остался со мной. Я куплю тебе всё, что захочешь. Дам всё, что пожелаешь. Буду исполнять все твои прихоти, только скажи. Сейчас я покажу тебе твои комнаты — в них раньше жил мой сын. Я всё переменю в них, как ты велишь.

Если ты любишь путешествовать, мы поедем в путешествие: у меня собственный салон-вагон и собственная яхта. Мы можем жить у моря или в горах, в Америке либо в Европе. Я хочу, чтобы ты остался со мной.

Наступило долгое молчание. Только часы тикают.

— А кто эти… четверо?

— Мои детективы, моя охрана. Они следят, чтобы на меня не напали, не выстрелили в меня.

— У вас есть враги?

Богач горько усмехнулся:

— Многие враждебны ко мне. Голодные и безработные считают, что я виноват в их нищете, а богатые завидуют мне, потому что я богаче их. Они хотят иметь больше, а я им мешаю.

— А вы не мешайте им и дайте работу и хлеб тем, у кого их нет.

— Чтобы не мешать им, мне пришлось бы закрыть все мои шихты, заводы и склады. Потому что тот, кто покупает у меня, не покупает у них. Но тогда появятся новые тысячи безработных и голодных.

— Но те тысячи людей, что работают на ваших шахтах и заводах, любят вас?

— Нет.

— Может, вы им мало платите?

— Если я буду платить им больше, мне придётся дороже продавать уголь и железо; цена моего сукна, кофе и резины поднимется, и никто не станет покупать у меня. И я сразу разорюсь.

— Тогда почему… — начал Кайтусь и не закончил вопрос

Глаза у него открыты, он видит, слышит, чувствует, однако его усталая мысль дремлет.

Грей взглянул на часы.

— Поздно уже… Видишь ли, мальчик, люди думают, решают и действуют по-разному. Одни — потихоньку и трудно, другие стремительно и вдохновенно. Сейчас уже поздно. Если ты останешься тут, то вы с твоим опекуном часто будете разговаривать об этом. Он очень хочет, чтобы ты остался у него. Сейчас всё зависит от тебя.

Миллионер с беспокойством шевельнулся в кресле.

— Да, всё зависит от тебя. Я вижу, на столе нет телефона. Видимо, его унёс лакей. Нет, я не собираюсь держать тебя в заключении. Не хочу и не имею права. Можешь звонить, кому захочешь, можешь писать письма и сам опускать их в почтовый ящик. Можешь закрываться в своей комнате или ходить гулять в город. Не давай мне сегодня ответа. И даже завтра не надо. Подумай, реши, хочешь ли ты стать моим приёмным сыном. А теперь только один вопрос: ты не боишься спать в комнате один?

— Не боюсь, — ответил Кайтусь.

Миллионер позвонил лакею.

Глава 16

Возвращение домой. Кайтусь узнал врага. Железнодорожная катастрофа. Исповедь и смерть сыщика

Мысль! Сильная, ясная, юная, пылкая.

Мысль! Своя, щедрая, буйная, дерзкая.

Мысль чародейская!.. Мысль слабая, сонная и боязливая…

Мысль ленивая, бессильная, беззащитная…

Кайтусь видит и слышит, глаза у него открыты, но мысль дремлет. Ему всё безразлично.

Он не радуется, не печалится.

Ему всё безразлично.

Огромный зал со стеклянной крышей, разделённой на множество помещений, — это игральная комната.

В одном помещении крепость и солдаты. Пушечки, машинки, игрушечный электрический поезд. Пехота, кавалерия, танки. Два дня провёл тут Кайтусь.

В другом — домик гномов. Но Кайтусь не собирается играть в куклы.

Третье — остров Робинзона. Тут настоящие говорящие попугаи и смешные обезьянки. Деревья, которые можно переставлять с места на место, словно новогодние ёлки. Есть всё, что нужно, чтобы построить вигвам. Есть шкуры разных зверей.

Два дня Кайтусь с удовольствием играл тут.

В четвёртом помещении самый настоящий пруд. Игрушечные лодки — моторные, парусные, рыбачьи, пароходы. В пруду можно ловить рыбу — на удочку и сетью.

Ну и что? Включил Кайтусь фонтан, поймал рыбку и бросил её обратно в воду. Кинул лебедю пряник. Больше тут делать было нечего.

В мастерской Кайтусь работал целых четыре дня, но больше переломал, чем сделал. Всё готовое, всё уже пригнано друг к другу. Он даже ни разу руку себе не поранил молотком.

В библиотеке столько книг, что даже не знаешь, какую взять почитать, и все они потому кажутся неинтересными.

Неинтересными были и ребята, которых миллионер приглашал, чтобы они играли с Кайтусем.

Мальчики притворяются смельчаками, но предпочитают играть куклами, а не в войну, о казаках-разбойниках даже слушать не хотят — такие напуганные.

— Что тебе ещё купить? Кого пригласить? — спрашивает миллионер.

— Никого не надо. Тут всего вдоволь. Нe покупай, не приноси, не хочу, хватит.

Кайтусь чувствует себя, словно птица, попавшая в силки, словно ласточка перед отлётом в дальние края.

Он решил возвратиться в Варшаву.

Там уже, наверно, забыли про него и больше не разыскивают. Остров на Висле затопили и думают небось, что и волшебник убит.

— Почему ты не играешь на скрипке?

— Зачем?

— Почему не читаешь?

— От чтения портятся глаза.

— Почему не играешь с игрушками?

— Не хочется. Завтра.

Вернётся Кайтусь в Варшаву, прогонит двойника, занявшего его место.

А если он утратил чародейскую силу, то поедет, как все. Хотя ему уже удаётся разное мелкое волшебство. Просто что-то у него разладилось.

Либо нужно отдохнуть, либо начинать с самого начала.

«Хочу, чтобы под подушкой была шоколадка».

Иной раз она есть, иной раз нету.

«Хочу, чтобы в кармане лежал золотой».

Есть! Обрадовался Кайтусь, даже поцеловал монету.

«Хочу, чтобы у прохожего выпал из рук портфель… Чтобы эта женщина чихнула… Чтобы собака залаяла на девочку…»

То получается, то нет — как в самом начале.

Нужно ещё подождать…

И вот Кайтусь дождался.

Миллионер уехал, потому что на одной из его шахт шахтёры грозят объявить забастовку.

Кайтусю удалось выйти из парка. Он быстро вмешался и толпу прохожих. Сел в трамвай. А когда убедился, что никто его не преследует, изменил лицо, одежду и отправился в порт.

На большом белом щите написано, в какой день и час открывают пароходы. Кайтусь читает. Какой-то человек спрашивает его:

— Эй, малый! Чего ищешь?

— Работу ищу.

— Давай доллар, отведу, куда нужно.

Кайтусь дал ему пять долларов, сдачи не получил.

— А ну, все за мной!

Глядит Кайтусь, а около этого человека ещё с десяток мальчишек. Привёл он их к обшарпанному бараку, агентство по найму.

— Ждите здесь, оборванцы!

Стали их по очереди вызывать.

— What is your name? Wie alt bist du? Où demenres tu?{10} — спрашивает человек с трубкой.

Кайтусь отвечает по-английски, по-немецки, по-французски. Врёт на всех языках. Но никто не проверяет, просто записывают ответы в толстую книгу.

— Покажи руки. Покажи зубы. Ну, ну. Прочитай вот это и это.

На грязном, засаленном листке всего три слова: «Не воровать. Слушаться».

— Понял?

— Да.

Молодой шепнул что-то на ухо господину с трубкой. Тот взял в левую руку палку и, стуча Кайтусю по лбу указательным пальцем, грозным голосом произнёс на четырёх языках:

— Be obedient! Gehorsam sein! Sois obeissant! Sii ubbidiente!{11} Ясно?

— Ясно.

— Поставь подпись. Только не спутай. Пиши имя и фамилию, что стоят в твоей фальшивой метрике.

— Она вовсе не фальшивая.

— Молчать! Ишь гусь какой!

Так Кайтусь попал на пароход.

На тот же, на котором приплыл в Америку, но только теперь он был уже не кинозвездой, путешествующей в сопровождении секретаря, врача и учителя, и не пассажиром первого класса.

Мальчики-бои из судовой прислуги приняли его недружелюбно.

— Вещи какие-нибудь у тебя есть?

— Нет, не успел захватить.

— Сколько дал взятки?

— Нисколько не давал, — отвечал Кайтусь.

— Ври больше. А то бы без тебя тут не обошлись… Четыре языка знает, а башмаки есть просят… Ручки, как у барышни, а в голове небось вшей полно…

Кубрик тесный, тёмный. Кайтусь присел на сундучок, стульев-то нет.

— Ты чего это расселся на моём сундучке? Стой и дожидайся, пока не найдём тебе места. Где он будет спать? У нас в кубрике и без него душно, так что берите его к себе.

— У нас и так пятеро!

— Ты мне ещё поспорь!

— Раз его приняли на место Майкла, пусть он и спит на его койке. А то больно ты хитрый.

— Заткнись! Всего два месяца служит, а уже своё мнение высказывает. Вот поплавай год, как я, тогда и будешь говорить. Здесь распоряжаюсь я.

— Подумаешь, год плавает! Тоже мне, морской волк. У меня отец двадцать лет в матросах. У него две медали за спасение утопающих.

Спорщики чуть было не сцепились, но тут вошёл «рыжий», старший стюард из буфетной. Он был старшим над боями.

Он тоже плохо принял Кайтуся. Во-первых, потому, что был с похмелья перед отплытием, а во-вторых, был раздражён: как это без него приняли нового боя.

— Где этот новенький? Стой прямо, болван! Ишь красавчик! Небось сразу сляжешь от морской болезни.

— Точно, и ещё весь кубрик перепачкает. Пусть в коридорчике спит.

— Молчать! Спать будет там, где я скажу. Покажи зубы — чистые? Теперь руки. Так… Встань в дверях. Ноги вместе. Поклонись.

Кайтусь поклонился.

— Ещё раз. Кто тебя так учил? Ты что, ровне кланяешься? Ниже голову, морду не поднимай. Ещё ниже!

Ухватил «рыжий» Кайтуся за плечо, давит вниз, трясёт, толкает.

— Подай стакан воды. Живей шевелись! Не так! Не с той стороны! Улыбайся, скотина! Плохо. Снова. Спички есть? Возьми коробок в карман.

«Рыжий» уселся, сунул в рот папиросу, крикнул:

— Бой, огня!

Кайтусь стоит.

— Не понял, дурак? Огня! Подай мне спичку.

А у Кайтуся руки трясутся. Мальчишки в хохот. Спички посыпались на землю. Кайтусь их собирает, а из глаз капают слезы.

— Ладно, хватит, уродина. Не смей мне показываться на глаза, пока тебя не выдрессируют.

Начали Кайтуся дрессировать. Одели в зелёную курточку с золотыми пуговицами. Пошла служба.

Проверяют — не строптив ли Кайтусь, старательный ли, ни слишком ли длинный у него язык, не станет ли ябедничать.

— Эй, ты, заменишь меня в кухне, у меня голова болит! Эй, ты, пойдёшь вместо меня в читальню, а я в клуб.

— Хорошо.

Дело в том, что в клубе играют в карты; там и интересней, и чаевые богаче, можно монетку на полу найти и даже, подавая что-нибудь, незаметно пальцем сбросить со стола денежную бумажку.

Но говорить, что тебя попросили о замене, нельзя.

— Ты почему оказался в читальне?

— Перепутал. Не расслышал, куда нужно идти.

— В наказание — ночное дежурство в туалете.

А в общем, Кайтусь показал себя хорошим товарищем. Правда, странный он какой-то: вечно грустный, на всё соглашается. Не знают бои, какой раньше был Кайтусь весёлый, даже слишком весёлый.

А как они мигом чуют, что Кайтусь получил чаевые? Сразу кто-нибудь подойдёт и предложит:

— Сыграем в картишки?

— Давай.

Кайтусю известно, что карты краплёные. Проиграет он быстренько полученный доллар и идёт спать в коридорчик. Притом знает, что трижды его ударят дверью, когда ночные дежурные будут возвращаться к себе в кубрики.

А, да всё равно — ненадолго это.

Пусть только пароход причалит к порту.

Как-то, отдежурив, вышел Кайтусь на палубу, смотрит на море и думает: «Бедный Майкл. Лежит сейчас в больнице, а может, умер. Он уже тогда был болен».

Кайтусь ведь поступил на место Майкла. Он хорошо помнит бледного мальчика с печальной улыбкой. И отлично знает нынешних своих сотоварищей, с которыми доктор тогда не позволял ему играть. Сходя с парохода, Кайтусь — «король пловцов», чудо боксёр, будущая кинозвезда — дал каждому из них, когда они стояли, склонясь в низком поклоне, по десять долларов.

Однажды Майкл дежурил в бассейне. Он как раз подавал Кайтусю полотенце и вдруг зашёлся в кашле. Побагровел — видно было, как он пытается сдержаться, не раскашляться. Преподаватель гимнастики мгновенно вырвал у него из рук полотенце, и после этого Кайтусь видел Майкла всего один раз — когда тот протянул руку за чаевыми и тихо прошептал:

— Спасибо.

Смотрит Кайтусь на море и думает: «То ли эти ребята добрые, то ли злые, а может, вовсе не злые, а просто испорченные?»

Сегодня он был свидетелем спора между ними. Один грозился:

— Дождёшься у меня, ворюга. Если не отдашь двадцать центов, я расскажу «рыжему», откуда у тебя этот карандаш. Думаешь, я не видел? Я и в темноте отлично вижу. В кинозале тот киношный сопляк что-то написал и положил карандаш на стол. А ты, подавая лимонад, свистнул его.

— Расскажи, а я расскажу, как ты стырил в буфете бутылку вина. Карандаш-то я отдал «рыжему», а вино ты сам вылакал.

Только теперь Кайтусь понял, почему он тогда не нашёл серебряный автоматический карандашик. И странно ему, как это можно украсть и при этом мило улыбаться, кланяться человеку в пояс, а потом называть его сопляком.

И так всюду и всегда. Почему существуют бедные и богатые? Почему они друг друга ненавидят?

Ведь солнце же для всех светит одинаково.

Смотрит Кайтусь на море, на небо, на заходящее солнце. Слушает, как напевает пассажир первого класса, итальянский дипломат, с которым «рыжий» велел быть особенно услужливым.

— Отвечай ему только по-итальянски. И сам на этом заработаешь, и пароходу рекламу сделаешь.

Но итальянец лишь издали с интересом поглядывал на Кайтуся, но заговорить ни разу не заговорил.

Зато другой пассажир частенько окликает Кайтуся, улыбается ему.

Бои называют его «нищий», потому что одет он всегда неряшливо, или «слепой» — он иногда носит синие очки.

Вот и сейчас он в этих очках.

— Что, малыш, не спишь?

— Не сплю, сэр.

— Морем любуешься?

— Да, сэр.

— И размышляешь?

— Размышляю, сэр.

— Тяжело, наверно, тебе. Грустишь, да? Выпей капельку.

Кайтусь протягивает руку и вдруг чует запах того же самого вина, что на кладбище и в цирке.

— Пей, пей, крепче спать будешь

Но Кайтусь внезапно выбил из рук пассажира стопку и крикнул:

— Сгинь, призрак проклятый!

«Нищий» схватился за поручни, издал протяжный стон, похожий на вой, и — сгинул, словно его и не было.

Оглянулся Кайтусь, но на палубе никого. Только вдалеке стоит спиной итальянец и напевает. Значит, не видел ничего.

Кайтусь спустился в кубрик.

— Можешь спать с нами. Теперь мы видим: ты добрый товарищ. А в коридорчике неудобно, все тебя будят.

— Спасибо.

В кубрике Кайтуся не будят, но он всё равно не спит.

Теперь он знает своего врага. Тот опять хотел его напоить, потом утопить, а может быть, опять толкнуть на какие-нибудь глупые выходки. Нет, Кайтусь на это не пойдёт. Не для того он стал чародеем. На такие штучки способен любой шалопай младшеклассник — и даже без вина из серебряной стопки. А вдруг враг станет мстить? Ну и пусть. Кайтусь теперь убедился, что он сильней врага. А что делать завтра, когда обнаружится, что «нищего» нету на пароходе? Признаться, что он последним видел его и даже разговаривал?

Однако старик в синих очках преспокойно вышел к завтраку. Как ни в чём не бывало, как будто это вовсе не он

— Почему ты хотел меня погубить? — грозно спрашивает его Кайтусь.

— Тебе показалось. Ничего не знаю, ничего не помню

— Берегись. Не становись у меня на дороге, пожалеешь, — пригрозил ему шёпотом Кайтусь.

И последний день плавания судовое радио сообщило, что новый фильм «Сын гарнизона», шедевр таинственного мальчика-кинозвезды, идёт уже во всех кинотеатрах Европы. Было передано заявление кинофирмы: «Если мальчик похищен, мы найдём его, чтобы он снялся в новом фильме. Если же его поглотило море, «Сын гарнизона» будет единственным и оттого ещё более драгоценным памятником его таланту».

— Эй, на тебе на кино, чтобы не думал плохо о нас, Мы же знаем, у тебя нет денег, ты все проиграл в карты.

Улыбнулся Кайтусь. Попрощался и ушел.

Изменил облик и одежду.

Поезд отходит через четыре часа. Как убить время? Пошёл Кайтусь в кино.

Подумал, может, приятно ему будет увидеть себя на экране. Оказалось, ни капельки. Да, его мечты о славе были наивны. Цветы вянут, овации стихают, огни гаснут. Человек возвращается домой усталый, невесёлый и ещё более одинокий. В славе хорошо только одно: что она радует и трогает людей, притягивает и восхищает, приносит людям пользу. Но это благо, которое может быть только тихим и близким, лишь для своих и для тех, с кем встречается сам человек, а не его изображение или имя.

Узнаёт Кайтусь в массовых сценах бедных актёров из жестокого города. И не себя он видит на экране, а свои воспоминания.

Хватит! Глянул Кайтусь на часы, не стал досматривать до конца. Побродил но богатым улицам, потом по бедным.

«Всюду одно и то же. Уж лучше подождать на вокзале…»

Купил газету, ищет известия из Варшавы: уже завтра он увидит её.

Поезд тронулся, и сердце забилось сильней.

Может, заехать по пути в Затишье? Ему там будут рады.

Нет, не стоит. Домой — к своим — к себе!

В купе, кроме Кайтуся, только один пассажир, какой-то господин с чёрной бородой. Места хватает, можно лечь, вытянуться после долгих ночей, проведённых в тесном коридорчике.

«Спать, спать».

Вынул Кайтусь из чемодана резиновую подушку, надул её, заткнул пробкой, чтобы воздух не вышел.

Вагон покачивается, колёса стучат на стыках. Приятная мелодия, дорожная колыбельная.

Вдруг раздался оглушительный грохот. Вагон рванулся вверх, замер, накренился, ещё раз резко дёрнулся — перевернулся. Погас свет. В темноте крики, стоны.

Кайтусь слетел с полки. «Жив. Не ранен, цел», — мелькнуло в голове.

Как вылезти? Та часть вагона, где двери, разбита, расплющена. Кайтусь лезет к окну, которое теперь оказалось на потолке.

А стоны, крики, мольбы о помощи всё громче. И в довершение всего — пожар.

Сгорел бы Кайтусь живьём, но вагон оторвался и слетел с насыпи, в стене образовался пролом.

Кайтусь уже почти вылез, как вдруг услыхал умоляющий голос:

— Антось, спаси!

Кто зовёт его на помощь? Кто узнал его?

— Спаси! Я всё тебе расскажу.

Это его попутчик, придавленный стенкой вагона. Пламя пожара освещает смертельно бледное лицо. Кайтусь с изумлением видит, что у раненого отклеилась борода. Это — итальянец с парохода.

— Помоги… Тебе просто, ты же волшебник…

Через минуту незнакомец лежал на траве вдали от горящею поезда.

— Спасибо. Теперь слушай. Я — сыщик Филипс. Ты заслужил награду. Мне всё известно. Я отправил в Варшаву телеграмму, чтобы тебя арестовали на вокзале. Я хотел договориться с тобой, но он мне помешал. Тот «слепой» на пароходе. Я всё видел в зеркальце: оно всегда при мне. Берегись его — он едет этим же поездом. Я шёл за тобой по пятам. Остров ты сам затопил, а не артиллерия. Кассир сказал, что какой-то мальчик хотел купить билет до Парижа. В дороге ты где-то задержался. Боксёрского матча я не видел, но выступление в бассейне видел, а потом за тобой в Голливуд… В шапке-невидимке ты раздавал безработным золотые монеты, а они их теряли… Одной рукой вытащил из грязи автомобиль… Потом исчез из-под носа… Концерт Грея… Тебя похитили… Ты от них убежал… Я за тобой на пароходе… Он всё вредит… Он… едет… Враг… Устроил крушение… Не я… Не сердись… Прекрасная смерть… Да, сообщи… Филипс погиб…

Кайтусь снял с его лица отклеившуюся бороду и закрыл ему глаза. Сложил на груди руки.

Глава 17

Кайтусь дважды арестован. Трижды избежал смерти. Улучшенная шапка-невидимка. Унесён вихрем

Знаменитый сыщик Филипс погиб в железнодорожной катастрофе.

— Скверно, весьма скверно. Печально, крайне печально, — сказал начальник уголовной полиции. — Мы потеряли лучшего сыщика. Никто не заменит его.

— Хорошо, просто великолепно. Радостно, чрезвычайно радостно, — говорили международные преступники, мошенники и грабители. — Никто не заменит его.

Двадцать лет Филипс упорно выслеживал и вылавливал преступников. Он брал наитруднейшие дела. Работал в одиночку. Из города в город, из гостиницы в гостиницу — поездом и самолётом, яхтой и мотоциклом. Порой целыми неделями никто понятия не имел, где он, что с ним. Давал о себе знать Филипс, только когда раскрывал всю шайку и её главаря.

Дело иногда оказывалось страшно трудным, и тогда завистливые сослуживцы толковали:

— Филипс не показывается, потому что ему стыдно. На этот раз у него не вышло.

И вдруг — хлоп! — телеграмма:

«Выслать пять метров полотна и десять метров сукна по такому-то адресу».

Это значит, что для ареста нужно пять полицейских в форме и десять агентов в штатском.

Когда преступников арестовывали. Филипс всегда стоял в сторонке, переодетый женщиной. Стоял с пистолетом, готовый в любой момент выстрелить. Однако ни разу он так и не выстрелил.

Он любил повторять полицейским:

— Ваше дело быстро схватить, кого следует, и не дать убежать. Моё — следить, чтобы никто из зевак не получил пулю.

Зеваки — это любопытные прохожие, сбегающиеся толпой, когда на улице что-то случается. Они-то больше всего мешают.

Филипс гордился, что при арестах никто никогда не был даже легко ранен.

— Здоровая полиция должна вылавливать здоровых преступников среди здоровых зевак. Арестовывать нужно людей, а не рубленые бифштексы.

Не нравилось сослуживцам, что Филипс вечно тянет с арестом. Уже всё знает, знает преступника, ходит за ним но пятам, а брать не разрешает.

— Их торопливость помогает нам ловить их, а наша тщательная работа не даёт им скрыться. Поторопишься — схватишь мелкого воришку, а тот, кто больше всего виноват, останется на свободе. Нарыв следует вскрывать так, чтобы вышел весь гной.

Однажды полиция разыскивала двоих грабителей и Берлине. Филипс же поймал не двоих, а целых девять, и не в Берлине, а в Вене. И так всегда: он ловил больше, чем предполагали, и не там, где думали.

Страшно опасен был «франт с чемоданчиком», главарь шайки мошенников. Он всегда носил с собой чемоданчик, где лежала бомба огромной взрывной силы, и похвалялся:

— Я свою жизнь дорого отдам.

Два месяца ходил и ездил за ним Филипс. Наконец всего лишь с одним полицейским он подошёл в театре во время представлсния к «франту».

— Наденьте этому человеку наручники.

— Мне наручники? — удивился «франт» и указал на чемоданчик.

— Я подменил чемоданчик. Ваша бомба у меня, а от моей вреда никому не будет.

— Врёте!

— Проверьте. Я не обманщик и не мошенник. Я даже свою визитную карточку положил в этот чемоданчик.

«Франт» побледнел.

Прекратите болтать, мешаете, — возмутился сосед Филипса.

— О, извините, — ответил Филипс.

И они просидели до самого конца представления. «Франт» тоже прослушал его до конца, только хлопать не мог, потому что был в наручниках.

Филипс послал в Варшаву такую телеграмму:

«Вторник. Продать жеребёнка. Сто метров атласа, сто шёлка, сто бархата».

А расшифровывалось это так:

«Арестовать мальчика. Сто полицейских должны встретить его на вокзале, сто — конвоировать, сто — охранять в тюрьме».

В полиции удивились:

— Наверное, какая-то ошибка. Подождём следующей телеграммы.

Они надеялись получить более точные указания: Филипс обычно посылал несколько телеграмм. Если одну перехватят, то особой беды не будет.

Но больше телеграмм не было. А уже вторник. Люди удивляются, с чего это на вокзале столько полиции. Подходит поезд. Полицейские ждут, присматриваются к приехавшим

Филипса всё нет, а из вагона первого класса выходит Кайтусь с повязкой на лбу.

— Стой! Кто тебя ранил?

— Никто. Поезд потерпел крушение, и я поранился.

— А где отец и мать?

— У этого поезда не было отца и матери.

— Давай без шуточек. С кем ты ехал?

— С Филипсом. Он едва успел мне представиться.

— Почему?

— Потому что отбросил копыта.

— Надеть ему наручники!

— Пожалуйста.

Начальник охраны в бешенстве.

— Что всё это значит? Пусть жеребёнок отчаянный и наглый, но сто человек на одного мальца — не слишком ли?

Отослал он своих людей обратно в казарму, а сам вместе с Кайтусем сел в тюремный фургон.

Поехали.

— Садись, чего стоишь?

— Да нет, я слежу через решётку, чтобы не слишком далеко меня завезли, — отвечает Кайтусь.

— Куда это ты собрался?

— Да уж не в тюрьму — домой. Что-то вы чересчур любопытничаете.

Кайтусь вроде и шутит, но на душе у него тревожно.

«Какое прощание, такая и встреча с родным городом», грустно улыбнулся он.

— Ну, хватит.

Глубоко вздохнул Кайтусь, глянул себе на руки, на руки конвоиру. Нахмурил брови. Прошептал веление.

— Чего ты на меня пялишься?

— Сейчас узнаете.

Повторил Кайтусь веление.

— Приятного путешествия, — произнёс он и открыл дверь тюремного фургона.

Начальник охраны в наручниках и с кляпом во рту на рысях едет в тюрьму, а жеребёнок ускакал.

Только теперь самонадеянный зазнайка понял, что Филипс был прав.

В Варшаве ничего не переменилось. Те же магазины и кинотеатры, так же на тумбах висят афиши, так же спешат прохожие.

Ничего не переменилось, только Кайтусь стал другим

Проходит он мимо своей школы. Остановился у ворот, послушал.

Надел шапку-невидимку, заходит во двор.

Смотрит на одноклассников. Подросли. Дети, что они знают! Играют, бегают друг за дружкой, толкаются, беззаботно смеются.

«Неправда! У них свои — детские — печали, горести, обязанности».

Скривился Кайтусь: увидел своего двойника, тот играл в классы. Какой жизнью живёт этот странный морок, которого он сам создал? Почему так раздражает и тревожит он его? Ведь Кайтусь же сам так захотел.

«Пойду. Нечего мне тут делать».

Отворил Кайтусь калитку.

— Эй, кто там? — удивился сторож.

Невидимый Кайтусь вышел на улицу, а сторож за ним.

А улицу как раз переходил какой-то мальчик.

— Ты чего тут шляешься? Зачем калитку открываешь?

— Я вовсе не открывал. Чего вы ко мне приценились?

— Поговори ещё, враз уши надеру. Марш отсюда!

Кайтусь заметил, как возмущённо блеснули глаза мальчика. Вспомнил, сколько раз вот так же несправедливо и его обвиняли.

Что нужно сделать, чтобы люди верили друг другу? Необоснованные подозрения толкают отомстить, а недоверие убивает в человеке откровенность.

Вот если бы можно было всё говорить всем!

На глазах у Кайтуся даже слёзы сверкнули.

Он тут же перескочил через ограду, вернулся в школьный двор. А тут как раз и звонок на урок. Пользуясь суматохой, Кайтусь уничтожил двойника. Снял шапку-невидимку. Стал снова собой.

— Теперь я опять Антось!

И Кайтусь побежал в свой класс. Погладил, словно верного коня, парту. Встал, когда вошёл учитель. Вынул из портфеля учебник и тетрадку. Внимательно слушает. Он словно забыл обо всех своих приключениях. И урок, обычно такой скучный, пролетел, как одна минута.

Конец занятий. Кайтусь сбежал по лестнице, внизу встретил воспитательницу.

— Антось, что у тебя на лбу?

— Да так, ничего.

И вот он уже на улице, вот уже дома, вот уже мама, Кайтусь бросился к ней на шею, крепко обнял.

— Мама! — только и смог воскликнуть он.

— Что с тобой? Что случилось? Что у тебя на лбу?

— Да ничего.

Но мама не отстаёт.

— Да ничего особенного. Ударился.

— Антось, скажи правду.

— Ну поезд сошёл с рельсов. Не читала разве в газете?

— Какой поезд? Что ты несёшь?

— Да шучу я, шучу. Когда папа вернётся? Опять мы будем вместе. Так мне плохо, когда с вами расстаюсь.

— Подумать только… А кто же тебя гонит, что ты и минуты дома не посидишь?

— Что нового у нас?

— А нового только то, что утром я готовила кофе, а сейчас варю суп.

Мама ведь не знает, что утром в школу пошёл двойник, а вернулся настоящий Кайтусь.

— Мам, а тебе не хочется поплыть в дальнее путешествие на пароходе?

— А кто тогда будет штопать тебе чулки? Вон какую дыру продрал.

— Это не я.

— Известное дело, не ты, а твои ноги. Ох, Антось, когда же ты посмирнее станешь?

— Сегодня же, прямо сейчас.

— Ну, это уже будет чистое волшебство.

Мама штопает, на плите что-то переставляет, помешиваем в кастрюле, а Кайтусь сидит на низеньком табурете, и так ему удивительно хорошо, как давно уже не было.

— Вот так, Антось. Ты уходишь в школу или бежишь с приятелями, папа на работе, а я остаюсь одна со своими мыслями. После смерти бабушки не с кем поговорить, посоветоваться, некому пожаловаться. Вечно я тревожусь за вас.

Кайтусь прижался губами к маминой руке.

— Кто тебе лоб поцарапал?

— Нет, лучше ты расскажи, как было, когда ты была маленькая, расскажи про папу, про бабушку, про меня, про Хеленку.

— Хеленка была спокойная. Может, потому, что девочка, а может, потому, что ещё маленькая была. Хотя ты всегда был сорванец, ещё в колыбели лежал, а всё равно одного тебя нельзя было оставить: всё пытался встать.

Мама рассказывает, время быстро бежит. Вернулся с работы папа,

— Вот тебе твоё сокровище. Посмотри, какая царапина. Оказывается, он попал в железнодорожную катастрофу. Начитается всяких дурацких сообщений в газетах, а потом фантазирует. Ох, и сыночек у тебя.

— Это у тебя такой бездельник. Подойди-ка, Антось. Знаешь, хозяин получил новый заказ. А то дела были такие плохие, я только говорить тебе не хотел. Ну, теперь месяца на два работа есть. Послушай, Антось, царапины у тебя выглядит так, будто они не сегодняшние, а старые.

— Так крушение же вчера было.

— Ой, смотри, парень, придётся мне тебя выпороть.

— Когда терпение лопнет?

— Ох, лопнет, скоро лопнет…

— Ему всё смех, — говорит мама, — а я, когда он уходит из дома, места себе не нахожу.

Сели ужинать. Мама и папа беседуют о новом заказе, о работе. А Кайтусь думает: «Я ведь правду сказал. Сами виноваты, что не поверили. Но теперь всё будет по-другому. Отец перестанет беспокоиться, что потеряет работу, мама не будет бояться. Начнётся спокойная жизнь. С завтрашнего дня. Нет, прямо сейчас».

Кайтусь помог маме вымыть посуду, потом сел за уроки. Он ещё не знает, что его ждёт.

Умер известный писатель. Будут торжественные похороны с оркестром.

В больших городах любят торжественные похоропьт. Если погода хорошая, почему бы не сходить, не поглазеть, не встретиться и не поболтать со знакомыми? У могилы произносят речи — почему бы не послушать?

Все пошли на похороны. Пошёл и Кайтусь. Но он маленький, ему трудно протискиваться в толпе.

На всякие многолюдные сборища всегда приходят карманные воры: в толпе куда проще вытащить из кармана бумажник или часы. Полиции об этом известно, и на такие сборища всегда посылают агента в штатском.

Кайтусь же об этом не знал, и когда его со всех сторон стиснули, он надел шапку-невидимку и, невидимый, принялся локтями и коленями прокладывать себе дорогу.

Он уже почти пробился к самому катафалку. Наступит кому-нибудь на ногу или поддаст кулаком вбок, а человек даже обернуться не может, ну, и сразу начинается скандал, дескать, что за хамство, откуда такая невоспитанность, а Кайтусь тем временем протискивается дальше, и на всём его пути вот такое вот замешательство. Обычные зеваки не обратили на это внимание, а вот тайный агент был настороже. Почувствовал, что кто-то прикоснулся к нему, и, даже не глядя, цап за руку.

— Пустите.

— Не пущу. Снимай шапку. Попался, колдун!

Да, Кайтусь попался. Плохо дело. Снял он шапку-невидимку, покорно пошёл с тайным агентом.

А тот ведёт его, а сам думает, что делать дальше. Колдуна поймать — это не баран начихал. Самым знаменитым сыщикам такое не удавалось. Этот жеребёнок обманул начальника конвоя. Филипс из-за него погиб.

«Если я сдам его в полицию, получу награду. Но лучше бы договориться с ним».

Кайтусь изменил лицо, на случай если будут фотографировать. Он, как говорят спортсмены, в форме и ничего не боится. Уж из тюрьмы-то он выберется.

А полицейский, словно угадав его мысли, чуть ли не упрашивает:

— Да ты не бойся. Ничего плохого я тебе не сделаю.

Привёл его агент в обычный полицейский участок.

— Что за мальчишка? — спрашивает дежурный. — С похорон?

— Да.

— Как тебе не стыдно? — обращается дежурный к Кайтусю. Кто тебя учил такому? Говори, что украл?

— Да нет, — говорит агент. — Может, он только хотел украсть, не успел. А может, мне просто показалось.

Остались они с Кайтусем вдвоём.

— Послушай, парнишка. Ты у меня в руках.

— Ну и что?

— Знаешь, что за твою голову назначена награда?

— Знаю, читал.

— Но мне жалко тебя. Если мы с тобой договоримся, нам обоим будет хорошо. Сам видишь, ты свалял дурака. Ну кто в толпе надевает шапку-невидимку? А всё потому, что ты еще мал. Многого ещё не понимаешь. Научи меня колдовству, будем друг другу помогать. Ну как, нравится тебе моё предложение?

— Нравится. Хорошее предложение.

— Значит, согласен?

— Нет, не согласен.

— Предпочитаешь умереть в камере или висеть в петле?

— В какой ещё петле?

— В обыкновенной. Тебя повесят. Мне-то твоё колдовство не больно нужно, просто ты нравишься мне.

— Вы мне тоже, да только мне пора домой, а то мама будет беспокоиться.

— Не прикидывайся дурачком.

— А вот сейчас увидите, кто дурачок, — произнёс Кайтусь и исчез.

Агент машет руками, ищет, тычется туда-сюда, словно в жмурки играет. А Кайтусь обернулся мухой и полетел себе.

И тут-то подтвердились слова Филипса, что у Кайтуся есть враг, куда опасней полиции.

Сел Кайтусь на стену и угодил в паутину. Вырывается он, жужжит, а к нему на кривых ногах уже подбежал паук и опутывает его липучими нитями.

«Хочу, велю, желаю превратиться в мышь».

И в тот же миг Кайтусь превратился в мышь.

Выскочил он из окна во двор. Закружилась у серой мышки голова. Не успела она ещё в себя прийти, а на неё уже бросился чёрный котище.

Кайтусь уже решил, что пришёл его последний час.

«Хочу, желаю. Желаю, повелеваю».

Успел. Вспорхнул голубем перед самым носом чёрного кота.

Уселся голубь на крыше. Сердце колотится, дыхание спирает. Полетел он поискать места, где можно спокойно снова превратиться в человека, потому что почувствовал: долго ему не продержаться.

И тут произошло третье покушение на его жизнь. В третий раз взглянул Кайтусь смерти в глаза.

Как камень, ринулся на него ястреб. Когти хищника уже коснулись его перьев, но последним, отчаянным усилием голубь увернулся и тяжело упал среди деревьев Саксонского сада.

«В человека, в человека! Хочу, повелеваю».

Сидит Кайтусь на скамейке, обдумывает важную проблему.

«Шапка-невидимка безопасности не обеспечивает. Что из того, что меня не видно, если, даже невидимого, меня можно схватить и застрелить. Нужно всё устроить по-другому. Хочу иметь часы. Пусть на циферблате будут четыре буквы, и пусть у часов будет кнопка. Если я нажму на кнопку один раз, стрелка встанет на букву «А», а я наполовину превращусь и воздух. Если два раза — стрелка становится на букву «В», то есть там, где у настоящих часов цифра шесть. Тогда осязаемыми у меня будут только голова и рука. Когда же мне будет грозить большая опасность, я нажимаю на кнопку три раза. Стрелке встанет на букву «С», то есть там, где цифра девять. Тогда я весь превращаюсь в воздух, остаются только часы и палец, и этим пальцем я смогу нажать на кнопку, чтобы возвратиться в обычный вид».

Кайтусь ещё раз хорошенько обдумал устройство и пожелал такие часы.

Но то ли он устал, то ли волшебство было трудное — что-то вдруг ударило, больно кольнуло Кайтуся в сердце, даже в глазах у него слегка потемнело. Пришлось ему даже за скамейку схватиться, чтобы не упасть.

Но зато у него есть волшебные часы. Теперь он раз и навсегда избавится от преследования людьми. Не придётся ему больше превращаться ни в муху, ни в мышь, ни в голубя, а враг-чернокнижник, наверное, слишком слаб, чтобы погубить Кайтуся-человека.

— На похоронах был? — спрашивает мама.

— Был.

— Вид у тебя утомлённый.

Бедная мама, ведь она ни о чём не догадывается. Но и Кайтуся мучает тайна.

«Лишь однажды я встретился с врагом лицом к лицу. Но кто даёт мне силу? В чьей я могучей власти?»

И чувствует Кайтусь, что недолго ему уже мучиться неведением, что вскоре тайна разъяснится и он всё узнает.

Однажды в воскресенье пошёл Кайтусь на футбольный матч.

До перерыва игра была неинтересная, только во втором тайме обе команды разыгрались.

И вдруг Кайтусю пришла мысль позабавиться — помешать футболистам играть. Пусть-ка они позлятся.

Нажал он один раз на пружину и выскочил на поле.

И началось тут что-то непонятное.

Летит мяч, но внезапно останавливается и меняет направление. Ударят его в сторону ворот, а он вдруг ни с того ни с сего полетит назад.

Словно на поле кто-то ещё играет невидимый и быстрый.

Видит это судья, видят футболисты, но им некогда задуматься, сообразить, в чём дело. Нельзя прерывать игру.

Однако среди зрителей оказался офицер, который всё заметил и понял.

Он обратил внимание, что по полю передвигается тень, хоть человека не видно, причём она меняется: то это тень мальчика, то только половины туловища, а то — руки или головы. И всюду, где мелькнёт эта тень, с мячом происходят странности.

Офицер слышал, что полиция ловит мальчишку-преступника в шапке-невидимке. Он вытащил револьвер и стал осторожно подкрадываться.

Тут как раз назначили штрафной. Офицер подкрался туда, где виднелась тень, услышал тиканье часового механизма и дыхание невидимого Кайтуся. Прицелился он и уже собирался выстрелить.

Вдруг налетел вихрь, подхватил Кайтуся, взметнул над футбольным полем и понёс неведомо куда.

Глава 18

В крепости повелителя чернокнижников. Автор объясняет читателям, почему он столько навычёркивал в этой главе… Зося в заточении

Напрасно Кайтусь пытается остановиться. Напрасно желает и повелевает.

Его веления бессильны, и с бледных губ слетают мёртвые слова.

В ушах свист, в голове всё кругом, а перед глазами — лоскутки лесов и полей, неведомые селения и города, незнакомые реки и сады.

Пропала у Кайтуся отвага, пропало желание бороться. Не в силах он противиться чуждой силе.

Несёт его вихрь.

Он — словно капля в морской волне, словно перышко, уносимое могучей стихией.

«Пусть будет, что будет».

Последний взгляд на крутую гору, на высокие валы и стены, на башни неведомой крепости.

Почувствовал Кайтусь, что падает. Зажмурил глаза.

Открыл — лежит он на каменном полу.

Темно. Тишина.

Запах подземелья — сырой, затхлый.

«Я в заточении».

Встал Кайтусь. Поднял руку. Коснулся низкого потолка. Измерил шагами темницу: четыре в ширину, пять в длину.

Наказание или месть? Хочу знать.

Два горящих, немигающих глаза смотрят на Кайтуся.

Вокруг его головы девять раз облетела пылающая головня. И снова тьма.

— Надолго ли? Что дальше? Неужто навечно?

Кружит Кайтусь по темнице, слизывает капли влаги со стен.

Ползут мучительные минуты, потом часы.

А там, за стенами, солнце светит, как прежде. Доброе, тёплое солнце.

«Я во тьме и в неволе, а там свет и свобода».

Глазам ничего не видно, ушам ничего не слышно. Осталась Кайтусю только мысль, которую он послал в родной город, в Варшаву, — домой, в школу.

Заплакал Кайтусь.

И вдруг стены зароились тысячами мерцающих искр.

…………………………………………………………………………………………

От автора. Прежде чем начать писать книгу про Кайтуся, я много беседовал с мальчиками о колдовстве и с девочками о феях.

Потом читал им разные главы. Исправлял, менял, переделывал.

Мне хотелось, чтобы книга была интересной, но не страшной и не очень тяжёлой.

И вот когда я прочитал эту, восемнадцатую, главу про Кайтуся в крепости владыки чернокнижников, один мальчик сказал:

— Страшно! — и прижался ко мне.

Я сказал ему:

— Но ведь все сказки про колдунов страшные.

А он:

— Да, но эта совсем по-другому.

Потому ему стал сниться Кайтусь. Ночью мальчик боялся. Изменить я ничего не мог и поэтому вычеркнул всё, что ему снилось. И снова прочитал вслух. И он сказал:

— Вот теперь хорошо.

…………………………………………………………………………………………

До последней капли выпил Кайтусь освежающий напиток, положил руку под голову и уснул.

Первые спокойные часы заточения.

Проснулся.

Тьма.

Не сразу припомнил Кайтусь вчерашние события.

На железной плите огненными буквами начертан приговор. А может, не приговор?

«Не погибнешь ни от пули, ни от меча».

«Не будешь ни сожжён огнём, ни поражён молнией».

«Не будешь отравлен ядом».

«Не будешь сброшен со скалы».

«Не будешь задушен ни петлёй, ни газом».

«Не будешь утоплен».

«Не будешь похоронен живьём».

И рядом с каждой строчкой непонятные знаки и цифры. Наверное, номера статей уложения о наказаниях чернокнижников.

Значит, то был суд? Приговор вынесен.

В каменной стене крошечное зарешеченное окошечко.

В каменной стене низенькая дверца.

Дощатый пол.

Обрадовался Кайтусь. Ожила в сердце надежда.

Сидит, считает гвозди и сучки в полу. Время от времени поднимает глаза к оконцу.

Несмотря на усталость и слабость, пытается дотянуться до него, подпрыгнуть и ухватиться за крюк, что торчит над окном: если ухватится, подтянется, может, удастся хоть миг один увидеть вольный простор за каменными стенами, за железными решётками.

«Хочу, желаю, повелеваю».

В ответ издевательский смех и отголоски дальнего грома.

…………………………………………………………………………………………

Есть права, есть обязанности.

…………………………………………………………………………………………

Есть сила свободной воли, есть сила дисциплины.

…………………………………………………………………………………………

В тот день Кайтусь не получил пищи.

Как хочется есть!

А может, его хотят сломить голодом? Может быть, это самая суровая кара?

…………………………………………………………………………………………

Прошли семь дней и семь ночей.

Кайтусь проснулся в светлой комнате на кровати.

Стол. Медный таз и кувшин с водой. На стене часы и зеркало.

Кайтусь боится шелохнуться: вдруг видение исчезнет?

То ли простили его, то ли манят надеждой, обманывают.

Знаком прощения будет кулёчек с конфетами. Сунул Кайтусь руку под подушку и чуть не вскрикнул — так обожгло.

Ну что ж. Зато как приятно: тепло, светло. А окно какое с прозрачными стёклами! Обычная дверь с ручкой. Заперта она на ключ или нет?

Кайтусь вскочил с постели. Палил воды в таз. Умылся. Вновь ощутил в себе силу и отвагу.

Ничего, как-нибудь он справится — уже закалился во многих испытаниях.

Видит Кайтусь: на столе конверт. Вместо адреса надпись: «Печати не срывать…» Взял конверт — пять красных печатей, сургучом цвета крови запечатана тайна.

Новое испытание, предостережение.

…………………………………………………………………………………………

Ваше здесь право, ваша сила и власть.

Распахнул Кайтусь дверь. Бесстрашно идёт по длинному тёмному коридору. И только звонкое эхо сопровождает его.

Стражи нигде ни видно. Только Кайтусь не обольщается: бежать отсюда невозможно.

Не затем его унесло вихрем, не затем он брошен в темницу, чтобы просто взять и выйти из замка владыки.

Входит Кайтусь в высокий зал.

Каменные колонны. На мраморной стене надписи неведомыми буквами. То ли имена прославленных чародеев, то ли перечень загубленных пленников… То ли повеления, запреты и даты…

«И не знал, не понимал, заблуждался. Просто быть послушным, когда знаешь».

…………………………………………………………………………………………

Такой же зал Кайтусь видел в старинном арсенале, куда ходил со школьной экскурсией.

Висят на стенах и стоят у стен мечи, сабли, разное огнестрельное оружие. И новые, блестящие, и старые, выщербленные. Латы, шлемы, стальные рукавицы, кольчуги. Пулемёты, пушки, бомбы. Орудия пыток, топоры палачей. Гильотина и виселица.

Как в том старинном арсенале.

…………………………………………………………………………………………

От автора. Вычеркнул три страницы.

…………………………………………………………………………………………

Припомнилось Кайтусю давнее происшествие. Неудавшееся волшебство. Было это тогда, когда он ещё только пробовал и не всякий раз ему удавалось.

Возвращается он домой и видит: маленький мальчик тянет за руку пьяного и просит:

— Папочка, пошли домой. Мама ждёт.

— Уйди, говорю тебе, уйди, — бурчит пьяный.

Стоит он у дверей пивной, на ногах шатается.

— Папа, мама ждёт. Папа, пошли домой.

— Домой? Зачем домой? Чего я там не видел? На вот, купи леденец.

Не взял малыш монетку, упала она, покатилась по грязному тротуару.

Жалко стало Кайтусю малыша. Решил он помочь ему. Набрал воздуха в грудь и произнёс:

— Повелеваю: пусть отец пойдёт домой, пусть послушается сына.

И только произнёс, как в сердце кольнуло точно иглой или электрическим током. А пьяный оттолкнул сына, вырвал у него руку и исчез в пивной.

Перед железной дверью в следующий зал стоят на страже два волка. Зарычали, ощетинились, зубы оскалили.

Не струсил Кайтусь, смело прошёл в дверь.

А там была сокровищница. На полках лежат королевские короны, державы, скипетры. Перстни, ожерелья, броши. Бриллианты, рубины, жемчуга, кораллы. Старинные серебряные кувшины, вазы, подсвечники, кубки.

Сундуки и бочки, полные золотых монет.

Стоит Кайтусь и думает: «Вот они сокровища Сезама, детская моя мечта».

…………………………………………………………………………………………

И вдруг — что такое? Кто-то плачет, зовёт. Кайтусь напряг слух: знакомый голос призывает на помощь.

Оттуда — сверху, куда ведёт железная винтовая лестница.

Вскочил Кайтусь и стремглав по лестнице. Вслушивается — не почудилось ли?

А с башни троекратный зов:

— Антось! Антось! Антось!

Мчится Кайтусь, перепрыгивает через ступеньки. Никаких сомнений: то голос Зоси.

Рванул Кайтусь дверь. А навстречу — пламя, дым ест глаза и горло. Не струсил Кайтусь, прикрыл рукою лицо и ринулся сквозь огонь.

— Антось! Антось!

Кайтусь толкнул следующую дверь. Пламя осталось позади

Он стоит на скале, а под нею бездонная пропасть.

Прыгнул Кайтусь, уцепился руками за противоположный край. Подтянулся, лёг на скалу. А зов всё громче.

Вот и вторая преграда осталась позади, а перед Кайтусем третья дверь. Вошёл он в неё.

А под ногами змеи ползают, грозятся ядовитыми жалами. Покачиваясь, поднимают плоские головки, почти касаются лица. Обвиваются, сдавливают, того гляди, задушат.

…………………………………………………………………………………………

Последняя дверь запечатана пятью печатями. Понял Кайтусь их тайный язык.

— Кто здесь?

— Я, пленённая фея.

— А я — Антось, Кайтусь-чародей.

— Знаю. Ведь я — фея Зося.

Сорвал Кайтусь первую печать. Сверкнула молния. Сорвал вторую. Ударил гром. Сорвал третью и четвёртую. Молния прямо над головой. Последним усилием сорвал пятую печать. В воздухе багровые зигзаги — ослепительный свет — оглушительный грохот.

Кайтусь рухнул перед дверью.

«Не будешь сожжён».

«Не будешь сброшен со скалы».

«Не будешь поражён молнией».

Открыл Кайтусь глаза. Видит склонённое над собой заплаканное лицо Зоси.

— Жив?

— Не плачь.

Встал Кайтусь. Опирается на руку феи, медленно спускается по чёрным гранитным ступеням.

Стеклянная дверь выходит в сад. Сели Кайтусь и Зося на скамейке под деревом.

— Зося, ты давно фея?

— Сама не знаю. Я мечтала стать феей и часто думала, что сделала бы, если бы стала. Очень мне хотелось знать, существуют ли гномы. Я хотела делать добро детям, защищать сирот от обид, помогать бедным и несчастным. И не представляла, что это так трудно.

— Но как получилось, что ты стала феей?

— Не знаю. Я была маленькая, была счастлива. И всё думала: почему у меня есть добрые родители, светлая комната, тёплая шубка, книжки, игрушки, а другие голодают и им плохо? В деревне столько горя, столько бедняков.

— В городе тоже.

— А я, маленькая, думала, что в городе только королевские дворцы да памятники. У малышей ведь всё странно сплетается — и сказка, и сон, и подлинная жизнь.

— Со мной тоже так было. Наверно, нужно верить в правду, а хочется в сказку. В сказку и прекрасный сон. И это называется — мечта.

— Я старалась помогать. Но маленькие мало что могут. Только подать нищему краюшку хлеба, а ребёнку кусочек сахара. Папа смеялся: «Ты всё утаскиваешь из дому». Но не такая уж и добрая я была. Отдала больной Мярысе свою куклу, а

потом жалела. Подарила своё белое платьице — мама разрешила, — а после плакала. Отдала булку с мёдом, а когда захотела есть, стеснялась попросить ещё. Папа смеялся и говорил: «А не надо было отдавать». Но что поделаешь, если просят.

— Да. Правда, стоит дать одному, и к тебе кинется целая толпа. А какие-нибудь заклятья ты знаешь?

— Нет, просто я всё ясней слышала, если кто-то просил о помощи, если кто-то нуждался в ней. Тогда я либо сама спешила, либо посылала гномов. Говорила им: «Идите, верные мои слуги, и помогите». Но не всегда удавалось.

— А как выглядят гномы?

— Не знаю. Я ведь их видела только на картинках. Но они существуют. И о тебе они рассказывали.

— А что?

— Помнишь, ты стоял однажды у книжного магазина. А рядом стояли мальчик и девочка и тоже рассматривали книжки. Мальчик сказал: «Ой, какая красивая книжка!» А девочка: «Зайди, спроси, сколько стоит». Мальчик ей: «Всё равно ведь не сможем купить; у нас только двадцать грошей». И тогда ты подошёл к ним и дал денег. А ещё учительнице волшебную розу…

— Откуда ты знаешь?

— Гномы всюду бывают, всё видят и рассказывают.

— Да, было это. Только ведь я дарил не так, как ты. Даю, а сам думаю: «Пусть удивляются, малышня!»

И тут прозвенел колокол.

…………………………………………………………………………………………

Вон отсюда! — приказал он. — Через один лунный месяц вернётесь сюда на суд. Нашу клятву вы знаете. Превращаю вас в собак. Вон!

Глава 19

Превращены в собак. Горькая собачья жизнь. Зося вернулась домой. Жалобы и слёзы учительницы. Закон 1233 года

Не думал Кайтусь, не гадал, что таинственная волшебная сила может покинуть его. Было и вдруг исчезло, как сон, как воспоминание о чудесном сне

Жаль ему было своей необыкновенной власти. Не больно-то хотелось снова стать простым школьником, сыном столяра. Хотя нет, временами хотелось: уж очень трудна и беспокойна жизнь чародея.

Он предполагал, что его могут погубить неведомые враги. Жаль было папу с мамой и жизнь.

Но такой кары, такой мести, такого унижения он и представить себе не мог.

Когда менялся его облик или когда он внезапно исчезал и оставалось только полтуловища, рука или голова, у него возникало странное ощущение. Я это или не я? Когда он превращался в мышь, в голубя, времени задумываться не было. Грозит опасность, он спасается, а потом вновь станет человеком.

Но до чего же страшен был миг, когда, вышвырнутые из замка, Кайтусь и Зося стояли на дороге. Глянул Кайтусь на себя, на Зосю и протяжно завыл.

— Антось, не плачь, — услышал он ласковый голос Зоси. — Разве не лучше быть доброй собакой, чем скверным и злым человеком? Разве не лучше быть собакой на воле, чем узником в каменном мешке?

— Не лучше, — сердито гавкнул Кайтусь. — Заточению когда-нибудь да пришёл бы конец.

— Почему ты так уверен? Разве за попытку к бегству или другую вину нас не могли навечно заключить в тёмное подземелье?

— Могли бы. Но ты можешь себе представить, что до конца жизни останешься собакой?

— Нельзя терять надежды на спасение, которое может прийти даже раньше, чем ты думаешь. Никто не знает, что будет завтра. Да, они могущественны, но справедливость сильней, чем они.

Уселся Кайтусь по-собачьи, по-собачьи наставил уши и слушает.

— Не знаю, — продолжает Зося, — что чувствуют настоящие собаки, но у них бывают не только беды и печали, но и минуты радости и веселья. А потом, разве ты всё равно не остался человеком? Помнишь пословицу: не платье красит человека?

Удивляется Кайтусь, что Зося говорит так спокойно, словно ничего особенного с ней не случилось.

— Да, тебе легко, потому что ты добрая фея, а во мне всегда столько нетерпении, бунта, гнева.

И Кайтусь вцепился зубами в ветку. Не будь ему стыдно, залаял бы сейчас, стал бы когтями драть землю.

— Понимаешь, Антось, в жизни случаются события, с которыми невозможно бороться. Гнев и бунт здесь не помогут. Главное, поступать правильно, когда от нас что-то зависит. А самый главный вопрос сейчас как добраться до дому?

— Хочешь вернуться к маме? Она же не узнает тебя!

— Зато я узнаю и буду рядом с ней. Постараюсь, чтобы она полюбила меня. Буду её охранять. Попробую утешить.

Зарычал Кайтусь — вспомнил двойника. Но его уже нет. Папа с мамой в тревоге. А он и не думал о них. Зося добрая, а он — в обличье ли человека, собаки ли — злой, нехороший…

Возвращаться они решили вместе. Не ведали они, как трудно бездомным собакам добывать пищу даже поодиночке, а уж что говорить, когда вдвоём. Но скоро бедняги узнали, как мучителен для собак голод.

Бегут Зося и Кайтусь рядышком краем леса — легко, быстро. Даже приятно так бежать. Не останавливаются — понимают, что тогда вновь полезут в голову мучительные мысли. Сильные, верные собачьи лапы гораздо проворней, чем человеческие ноги. Собачье сердце устаёт не так скоро, как человеческое.

Первой остановилась Зося.

— Понюхай, как хорошо. Сотни весёлых запахов и голосов. Запахи сосновой хвои, дубовых листьев, коры, трав, смолы. Они для носа — как музыка, как песня. Стоит поднять голову, повернуть её вправо, влево, и сразу же новая мелодия.

— Замолчи! — сердито прервал её Кайтусь. — Ничего в этом нет ни весёлого, ни прекрасного. Врёшь ты всё.

— Нет, это правда.

— Не ври! Ужасна, противна, унизительна собачья доля. Уж лучше быть самым несчастным человеком.

Не хочется Кайтусю признаваться, что и он чувствует то же самое. Не зрением, а обонянием теперь познаёт он мир. Встречает на бегу знакомые и незнакомые интересные запахи. Поворачивает на бегу чуткий нос то в ту, то в другую сторону, поднимает уши, заслышав далёкий звук.

Может, собака познаёт мир по-другому, но не хуже? Может, она не только чувствует, но и думает? Нет! Нет! Ни за что не отречётся Кайтусь от людской гордыни — позорно остаться собакой.

Есть хочется. Найти бы хлеба, встретить бы людей.

Запахло зверем. Кайтусь, принюхиваясь, свернул в лес. Отыскал под кустом порку. Усилием воли сдерживает он себя, чтобы не начать раскапывать землю и не добраться до маленьких крольчат. Приник Кайтусь носом к норе. Коротко тявкнул — раз, другой — и снова вернулся на дорогу.

А голод все сильней, и Зося с Кайтусем уже не бегут, молча плетутся. Только под вечер повстречался им человек.

Бредёт по дороге старик, кряхтит, тащит на спине вязанку хвороста. Сел он у канавы отдохнуть и заметил Зосю и Кайтуся. Свистнул. Махнул приглашающе рукой. Подбежали они к нему.

— Куда путь держите, собачки? Голодные небось? Издалека? Ну, раз повстречались, пошли со мной. Вас двое, а я на старости лет один остался.

Почувствовал Кайтусь ласковое тепло человеческой руки.

— Славные псины…

И Кайтусь ответил на ласку собачьим поцелуем — лизнул морщинистую руку. Вздохнул старик, поднялся, закинул вязанку на спину. А издалека слышен запах дыма.

Низенькая хатёнка у околицы.

— Славные псины, поцеловали старого… Ну, переночуйте у меня, а утром — марш в дорогу. Слишком я беден, чтобы держать друзей.

Налил старик в жестяную миску воды, забелил молоком, накрошил ржаного хлеба.

— Не больно-то богато моё угощение.

Пригорюнился старый. Принялся рассказывать, как дети один за другим ушли от него, одного бросили.

— В город уехали. Ясное дело, в городе веселей, чем в деревне со старым отцом.

Две слезы сползли по его морщинистым щекам и упали Кайтусю на голову — жаркие, как огонь.

Кайтусь и Зося заснули чутким собачьим сном, когда всё слышишь, всё чуешь. Вот мышь прошуршала, петух пропел, телега по дороге проехала. А в ноздрях — печальный запах старости, горького одиночества.

Отдохнули они, сил прибавилось. Кайтусь успокоился. Права Зося: не стоит задумываться о том, что будет. В жизни столько всяких неожиданностей. Там видно будет, что дальше. Сейчас у них одна цель — добраться домой.

— Ну, бегите. Прокормить я вас не могу, а голодом морить живых тварей грешно.

Распрощались они со стариком.

И начались их скитания — в поисках куска хлеба — от деревни к деревне, от дома к дому. Ослабели они, исхудали

С недоверием теперь они приближались к человеку. А когда видят у дома собаку, вообще не подходят. И часто слышат:

— Пошли вон!

Познакомились они и с острыми клыками дворовых псов. А сколько раз приходилось им опрометью удирать от кнута, палки, камня.

— Не грусти, Антось. Не злись, — утешает Зося.

А Кайтусь всякий раз приходит в ярость, когда вынужден был остановиться, сесть и чесаться задней лапой или выкусывать зубами блох, от которых никак не избавиться бродячим собакам. Да, не понимают люди, какое это счастье — пара рук, способных и работать, и защитить.

Бегут Кайтусь и Зося трусцой… Молчат… Не разговаривают… Нет у них уже ни сил, ни мыслей. И только мучительные запахи долетают: то молока, то похлёбки. «Есть!» — безмолвно вопят глаза, уши, ноги. И вот набрели они на сторожку лесника. А уже совсем сил не осталось от голода.

— О, собачки! Да никак вы бездомные? Удрали, что ли? Худющие-то какие, голодные! А с виду породистые. Жаль мне нас. Хотите остаться у меня?

Ещё бы не хотеть! Вымыл их лесник. Выспались они, наелись.

— А теперь давайте поговорим, — обращается к ним лесник. Собака, бывает, понимает лучше, чем человек. Мало сейчас в мире доброты к людям, собакам, деревьям. Всё только ради корысти. Вот торговцы под корень вырубают леса. Для них дерево — это товар, а не живое существо…

Несколько дней Кайтусь и Зося отдыхали. А теперь что делать?

— Вот что, — говорит лесник. — Сегодня я еду в город. Её оставлю, а тебя подарю актрисе. Хочу, чтобы она поняла, что собака лучше, чем кот.

Что поделать? Выбора нету. Придётся Кайтусю расстаться с Зосей. В городе проще разузнать насчёт дороги.

Запер лесник Зосю в сенях, а Кайтусь побежал за бричкой. Теперь он уже не стащится принюхиваться, лаять, наскакивать на лошадь щенячья радость переполняет его. Столько кругом любопытного, столько интересных запахов.

— А я вам подарки привёз, грибов и собачку, — сообщает лесник актрисе. — А то прямо стыд: три кошки у вас и ни одной собаки. Кошка что? Она только ластиться умеет, а собака — все понимает. И отвечает взглядом.

— Хитрый вы, — говорит актриса. Хотите поссорить меня с моими друзьями? Не выйдет

Стал Кайтусь жить у неё. Да только худо ему живётся. С котом вечные ссоры. С виду кот такой ласковый, воспитанный, а на самом деле задира, драчун: всё норовит тишком царапнуть.

При любой возможности Кайтусь навещает Зосю.

— Какие новости? — интересуется она.

— Надо терпеливо ждать. — отвечает Кайтусь. — До Варшавы далеко. Придётся ехать железной дорогой, пешком не доберёмся. Нам с тобой повезло — могли бы оказаться на свалке. Много опасностей подстерегает собаку, и потому надо быть очень осторожными.

А лесник был недоволен, когда прибегал Кайтусь.

— Опять ты здесь? Ох, упорный какой! А в грязи-то как перемазался. Ну чего ты бегаешь к нам? Я тебя на такое хорошее место пристроил. Был бы я твоей хозяйкой, ни за что бы не выпускал тебя, грязнулю, из дому.

Несколько раз бегал Кайтусь на вокзал. Там его уже знали. А он бегает по станции, присматривается: как вскочить в вагон и спрятаться под лавкой. Возвращался он из этих своих экспедиций весь в грязи, следы от него на полу. И с кошками постоянно ссорился.

— Нет, пёсик, — говорит ему актриса, — не нужен ты мне. Понимаешь, я жила в большом городе, была знаменитой, цветов у меня было больше, чем нынче картошки. Да только ничего там хорошего нет, больше слёз, чем радости. Вот я и уехала в глушь, подальше от тамошних склок. А от тебя опять одни беспокойства.

Что тут поделаешь? В холодную, ветреную ночь, когда сёк дождь. Кайтусь и Зося пустились в путь. Удалось им пробраться в вагон. Лежат они тихонько под скамейкой. Никто их не заметил, кроме мальчика, возвращающегося в школу с каникул.

— Лежите там, не высовывайтесь, не то кондуктор заметит.

Угощает их мальчик тем, что мама дала в дорогу: булкой, крутыми яйцами, ватрушкой, пирогом.

Так он о них заботился, что заинтересовался кондуктор.

— Кто это у тебя под скамейкой? Чего это ты всё заглядываешь туда? Кому воду принёс? Ах, собаки… Ну что ж, придётся платить штраф.

— Да не мои они, — оправдывается мальчик. — Мешают они вам, что ли?

— Не положено.

Всего шесть станций удалось проехать Кайтусю и Зосе. Но и то хлеб. Всё-таки отдохнули и не голодные. Бездомной собаке любая помощь благо, Кинешь ей кусок и ей уже легче день пережить

Бегут Кайтусь и Зося вдоль железной дороги, считают телеграфные столбы.

Вечером опять пошёл холодный осенний дождь.

Прокопали они лаз и спрятались в конюшне. А там две лошади: одна стоит, другая лежит. Прижались они к той, что лежит, и она их не прогнала: животные часто помогают друг другу.

Зато утром прогнал их возчик да ещё кнутом угостил. Зося заскулила, а Кайтусь оскалился, зарычал.

— Ишь, бродяга! Ещё огрызается! — возмутился возчик и бросил в Кайтуся камнем.

Плохо голодному псу, но куда хуже больному.

Скачет подшибленный камнем Кайтусь на трёх лапах, а четвёртую на весу держит. И дорога теперь дольше кажется, и деревни приходится обходить стороной, потому что здоровая собака или мальчишка вполне могут обидеть калеку. Может, вовсе и не со зла, а просто не подумав.

— Больно?

— Немножко.

Так брели они, голодные, два дня. А на третий день Зося стала какая-то беспокойная. Всё время принюхивается. Из последних сил обгоняет Кайтуся, уносится далеко вперёд, потом возвращается, взволнованно втягивает воздух.

— Антось, уже близко!

Опустила голову, нюхает след на дороге.

— Мы пришли. Тут проезжала наша бричка. А вот следы нашего Сивки.

Не терпится ей. Хочется помчаться стрелой. Но Кайтусь останавливается, лижет пораненную камнем лапу.

— Беги одна.

— Нет.

Иногда длинная дорога кажется короткой, а иногда короткая бесконечной. Лишь поздним вечером добрались они до Зосиного дома.

Сидит на крыльце мама Зоси, а на коленях у неё детская шапочка и туфелька. Встала Зося передними лапами на крыльцо, заглядывает маме в глаза. Лижет ноги, скулит, прыгает.

— Ты откуда? Чего тебе?

А в голосе тревога, словно мама что-то предчувствует.

«Узнает», — подумал Кайтусь.

Нет, не узнала. Ведь люди верят только своим глазам.

Не узнала мама родную дочку.

— Иди ко мне, собачка. Люди не могут найти мою Зосю, так, может, ты найдешь. На, понюхай её шапочку. Будем искать вместе.

Обняла мама Зосю, а та лижет её в глаза, в лицо.

Снова отдых. Снова тёплое молоко. Перевязанная рана быстро зажила.

— Останься ещё, — просит Зося.

Грустно расставаться после стольких совместных приключений. Но пора в дорогу.

Одному легче отыскать пропитание, но тяжко одиночество.

Узнал Кайтусь за время этого одинокого путешествия, что чувствуешь, когда гебя продают, осматривают и прицениваются.

Познакомился с цепью. Узнал, что значит иметь хозяином капризного мальчишку, которому для забавы подарили собаку, нe избавила судьба Кайтуся и от самой страшной собачьей беды: поймал его петлёй живодёр. За что? За то, что он живёт и хочет жить?

Вырывался Кайтусь, но потом по-человечьи притворно присмирел, а когда решётка раз и навсегда готова уже была закрыться за ним, по-собачьи вцепился зубами в руку живодёра, выскочил из клетки и убежал.

Вот разве что хороших два дня провёл он у бедного пастуха. Голодно было, но это ничего. Здесь он был не игрушкой и даже не животным, а — равным, близким — другом, братом. И когда расставались Кайтусь и пастух, то долго с грустью смотрели друг на друга, понимая, что не скоро забудут про эту встречу.

Когда силы иссякли, Кайтусь снова испробовал счастья на железнодорожном вокзале. Дважды не удалось. Один раз двери в вагон были закрыты, а другой раз сбросили его пинком уже на ходу. На третий раз заметила его девушка, ехавшая в город на работу.

Бросила она Кайтусю под скамейку кусок чёрного хлеба.

— Поешь. Ты один, и я одна. Хоть в пути будем помогать друг другу.

И вот наконец Варшава.

Родной город с его неповторимыми запахами и воспоминаниями. Боковыми улочками без приключений добрался Кайтусь до своей квартиры.

Но здесь его ждала неприятная неожиданность.

Стоит он под дверью, нетерпеливо скребётся, втягивает запах родного дома. Замерев, приникает к дверной щели носом и тоскующей душой

Слышит мамин голос:

— Посмотри, кто там царапается.

Не узнали его родители.

— Собака какая-то. Нечего тут… Ступай себе. Был бы жив Антось, был бы у тебя товарищ…

— Папа, папочка… — проскулил Кайтусь.

— Может, она голодная? — сказала мама.

— Ладно, покормлю тебя…

Не хочет Кайтусь. Да. он изголодался, но только по ласковому слову, по родительской ласке.

— Ну, раз есть не хочешь, ступай, пока я не потерял терпения.

Прыгнул Кайтусь, опёрся лапами отцу на грудь и смотрит ему в глаза.

— Пошла прочь!

— Может, она бешеная?

Ушёл Кайтусь. Дворник прогнал его со двора.

Куда идти? Зачем он сюда вернулся?

«Как огромен мир. В нём столько городов и деревень, людей и зверей, и у каждого есть дом или нора и кто-нибудь любящий его».

Нет, Кайтусь не станет возвращаться к Зосе. Стыдно ему. Да и сил нет. Бредёт Кайтусь, сам не зная, куда и зачем.

Вспоминает старика с вязанкой хвороста, вспоминает пастуха и школьника, который кормил его в вагоне, вспоминает лесника и девушку. Вспоминает тех, кто помог, и тех, кто обидел. Вздыхает. И тут он почуял знакомый запах. Поднял голову. А, так он возле своей школы…

Лёг Кайтусь в арке дома на другой стороне улицы, положил голову на лапы и смотрит в окна.

Ждёт. Собачья жизнь научила его терпению.

Он ждёт свою добрую воспитательницу.

Ждёт. Дремлет. Кто погладит его, кто толкнёт. Кто ласковое слово скажет, а кто буркнет, что вот, мол, лежит псина, проходить мешает. И вот вышла воспитательница.

Кайтусь по пятам за ней.

Оглянулась она. Он остановился. Пошла дальше, вошла в магазин. Кайтусь сидит и ждёт.

Заметила она его только у своих дверей.

— Ты ко мне? Ну, входи, раз пришёл.

Отнеслась она к нему, будто он не собака, а её ученик;

Кайтусь вошёл, осматривается в бедной комнатке.

«Почему я всегда думал, что учителя — это богачи и богачки?»

А она словно угадала его мысли.

— Да, бедно у меня. Что поделать, на учительских хлебах не разжиреешь.

Поели они.

— Да, собачка. Я-то думала, будет всё не так. Обольщалась, что дети будут дружны со мной, будут мне помогать. Что поделать, они ведь не понимают. Я не могу так, как хочу я и хотят они. Мне не разрешают. Директор следит, инспектор проверяет. Говорят, что у меня на уроках шумно, что плохие успехи в учёбе. Слушаются тех, кто умеет наказывать, а я хочу по-доброму, лаской.

Кайтусь увидел розу, которую когда-то подарил ей. Страшно давно это было. Роза увяла, но всё равно стоит в вазе — учительница сохранила её на память.

— Да, собаченька. Мне хотелось заниматься с детьми, быть учительницей, но сейчас я просто тяну лямку. Теперь я радуюсь воскресеньям и праздникам и не скучаю по школе. Что толку, что я стараюсь, если дети не хотят? Антося вот жалко, я любила его, очень хотела ему помочь, чтобы он исправился. Но человека трудно переделать. Вот так-то, псина. Раньше я была весёлая, а теперь грустно мне.

Прижала она голову Кайтуся к груди, и он понял, что она плачет.

А есть такой старинный закон чернокнижников, который гласит: «Если человек, превращённый в животное, выпьет человеческую слезу горькой обиды на людей, он вновь обретёт человеческий облик».

Так велит старинный закон 1233 года, которому уже семьсот лет.

Глава 20

Кайтусь превратился в вербу. В дальних странах. На морском дне. На полюсе. Будь дисциплинированным

Старинный закон гласит:

«Если человек, прекращённый в животное, выпьет человеческую слезу горькой обиды ни людей, он вновь обретёт человеческий облик».

И вот когда учительница прижала к груди голову Кайтуся и заплакала, он поймал языком жаркую, горькую слезу обиды на детей.

Он тут же почувствовал, как выгибаются и меняются его кости, как вытягиваются жилы, по-другому бьётся сердце и дышат лёгкие, разрывается шкура.

Сжался он, рванулся, вырвался — прыгнул к двери, толкнул её лапой и выскочил на площадку.

Стремительно сбежал по лестнице и спрятался за заборами.

И свершилось превращение.

Стоит Кайтусь, пошатываясь, — уже человек, а став человеком, он обрёл чародейскую силу.

Первым делом он утолил голод.

Затем добыл шапку-невидимку.

А потом, исполненный тревоги, захотел узнать судьбу Зоси.

«Хочу, желаю, повелеваю…»

И уже перед ним необыкновенный посланец феи.

Из-за забора выглянул настоящий гном, неловко вскарабкался на доску и, потрясая седой бородою, сообщил:

— Зося, о великий кудесник, ждёт спасения.

— Почему ты называешь меня кудесником?

— Потому что не для себя ты всё делаешь.

— Не понимаю тебя.

— Поймёшь после суда.

Ах, да. Ему же предстоит суд.

Кайтусь уже позабыл о нём. Его и Зосю ожидает суд повелителей чернокнижников.

Нет. Зося на суд не пойдёт.

— Я один буду отвечать.

И тут же Кайтусь произнёс четвёртое повеление:

— В Затишье. В сапогах-скороходах.

Только произнёс, как Варшава исчезла из глаз.

Вмиг проделал он тот путь, который недавно потребовал от него стольких усилий.

Стоит Кайтусь возле знакомого дома. Смотрит.

В кресле сидит Зосина мама, держит в руках газету, но не читает, глядит куда-то вдаль.

А на коленях у неё Зося — беспокойно принюхивается и стрижёт ушами.

Она почуяла Кайтуся.

— Ступай, собачка, побегай, — говорит ей мама и открывает дверь.

— Я здесь, — говорит взволнованный Кайтусь.

— Знаю, — отвечает Зося. Это я, Кайтусь.

— Я узнала тебя.

Идут они — Кайтусь человеческим шагом, Зося, семеня на собачьих лапках. Прошли через сад, вышли за калитку — по полевой тропинке до леса.

Оглядываются: нет ли вокруг кого. Снял Кайтусь шапку-невидимку.

— Антось, как это произошло?

Кайтусь впился в Зосю взглядом, очистил мысль и лёгкие лесным воздухом, троекратно глубоко вздохнул, скрестил на груди руки.

И дважды произнёс — медленно, раздельно, торжественно:

— Тайным могуществом и чародейской властью избавляю тебя, фея, заклятая злой волей, на веки вечные постановляю и избавляю от вызова в суд. Я один и только я буду отвечать перед враждебной силой и властью. Неодолимым высочайшим велением своим дарую тебе свободу и возможность навсегда оставаться рядом с твоей мамой. Никакие чёрные заклятья и мстительные чары не в силах нарушить моей воли, моего установления, моего повеления.

Раздался глухой удар грома.

Кайтусь в изнеможении опёрся о дерево.

Зося испуганно смотрит и ждёт.

Кайтусь глубоко вздохнул — раз, другой, третий. Очистил мысль и лёгкие лесным воздухом.

Произнёс:

— Желаю и повелеваю. Могуществом своим и властью установляю. Солнце, море, горы и воздух, огонь и воду призываю в помощь. Обрети человеческий облик. Стань человеком. Обрети человеческий облик.

Кайтусь закрыл глаза. Губы у него побелели. Руки опали.

— Ты великий кудесник-чародей, — шепнула Зося и с улыбкой поправила волосы.

Исполнен долг. Зося спасена.

Кайтусь торопливо прощается:

— Будь счастлива.

— Останься, Антось. Мне страшно за тебя.

Но Кайтуся уже нет.

Он написал два письма.

Письмо родителям:

Милые мои, дорогие. Вы в печали. А я даже не знаю, вернусь ли к вам, хоть и очень хочу. Потерпите. Я много выстрадал. То, что легко даётся, не приносит счастья. И не все идут к своей цели ровной и безопасной дорогой. Простите меня, хоть не моя в том вина. Целую вас и скучаю по вам. Антось.

И письмо учительнице:

Пожалуйста, не сердитесь на собаку, которая так неожиданно убежала и которой Вы оказали величайшую услугу, какую только может оказать человек человеку. Будьте и дальше доброй к детям. Они не виноваты. Вы даже не знаете, как мы хотим быть прилежными и как страшно нам трудно. Человек не всегда хозяин своих поступков. И не каждый идёт к своей цели спокойной мирной дорогой. У нас беспокойные мысли, и мы не всегда верим, что можно исправиться. Будьте терпеливы.

Кайтусь надписал адреса на конвертах, наклеил марки и бросил письма в почтовый ящик.

Подумал: «Теперь или победа, или погибель».

До суда осталось три дня. Надо торопиться.

Надо торопиться, чтобы познать и знать, а хочется отдохнуть.

Кайтусь знает над Вислой уединённое, тихое местечко. Уже давно знает. Среди кустов. Он ходил туда, когда ему бывало грустно.

Там на берегу он учился читать. Там пробовал чародейские заклинания и в своей любви к реке сливался с Родиной.

Не только бегать любят дети. Чем ребёнок больше шалит, тем сильней он тоскует и о тишине, хоть, может, и сам не понимает этого.

И потому Кайтусь нашёл в кустах над Вислой тихий уголок, где часто обдумывал, как ему исправиться и начать новую жизнь, где вспоминал те времена, когда был совсем маленьким.

Ведь у ребёнка тоже есть воспоминания. Не только взрослым и старикам есть, что вспоминать.

«Когда я был маленький… Когда меня ещё не было на свете…»

Пошел туда Кайтусь. Сел на песке и смотрит на воду, на деревья. Так тихо, так хорошо. Ласковая тишина.

Глаза у него открыты, он смотрит, но мысль его спит: очень он устал. Очень он много совершил, и очень было трудно.

Вдруг вдали послышались голоса.

Видит Кайтусь: ребята идут.

Догадался — это школьная экскурсия.

Сейчас подойдут, начнут разговаривать, задавать вопросы. А ему хочется побыть в одиночестве и совсем неохота болтать.

Глянул Кайтусь на деревья и вспомнил слова лесника:

«Для торговца дерево — это товар, а не живое существо».

Ну да, дерево рождается из семени, развивается, растёт, испытывает, как человек, голод и жажду. Как человек, болеет, старится, умирает. Может быть, оно тоже страдает и радуется?

«Хочу, желаю…»

И Кайтусь превратился в дерево. Постиг ещё одно великое таинство жизни на свете.

Корнями врос он в землю. Покрыла его твёрдая кора. Руки вытянулись и разветвились. Оделся зелёным покровом листьев. Ветер нежно покачивает и гладит его ветки.

Он дышит зелёной листвой и пьёт из земли прохладную воду. А сестра-верба шелестом говорит ему, как прекрасно жить и радоваться жизни.

Подошли ребята.

Бегают, перекрикиваются.

Мальчишка возле Кайтуся говорит:

— Выломаю-ка я себе палку.

Схватил Кайтуся за ветку, гнёт, ломает.

«Больно!»

Треснула ветка и бессильно повисла. А мальчишка крутит, выкручивает её, пытаясь оторвать.

«Больно! Больно же!»

Не понимает мальчик стона раненого дерева, потому что трудно разобрать жалобу растения.

А товарищ ему кричит:

— Да брось ты! Пошли отсюда. Найдём тебе палку получше.

Ушли они. Затихли голоса. Но осталось горе дерева-калеки.

Больно и стыдно Кайтусю. Разве сам он не поступал также? Ему и в голову не приходило, что у дерева нет ног, чтобы убежать, нет рук, чтобы защищаться, нет ни зубов, ни рогов, ни когтей. Любой трус справится с ним.

Беззащитность. Беззащитность. Беззащитность.

Вспомнилось ему, как однажды он бросил камнем в собаку. А Стефан сказал: «Думаешь, собака — не человек?»

Стефан хотел сказать, что собака чувствует точно так же, как человек, что и собака, и кошка, и лягушка тоже ощущают боль. А Кайтусь что? Разболтал во дворе и в школе. Задразнили Стефана: «Собачий братик! Собачий племянник!»

Стефан заплакал. А ему: «Плакса!»

Каким непонятливым и жестоким может быть человек, когда не думает о своих поступках.

Когда чувствует, что не прав, а признаться в этом не хочет.

Многие предпочитают гулять с друзьями. А Кайтусь — нет. Ему больше нравится одному. Так и раньше было.

Идёт по улице. Посматривает, порой остановится. Всё время что-то новенькое. Одно ему понятно, другое любопытно, третье удивляет.

Кайтусь бредёт не спеша, без цели.

Видит: полицейский человека ведёт. Лицо у арестанта бледное, взгляд понурый.

Его посадят в тюрьму.

Помнит Кайтусь своё заключение в крепости чернокнижника. Знакома ему мучительность одиночества в камере, долгие, чёрные часы.

Раньше он любил смотреть на драки, аресты. Любил читать в газетах про грабежи, про кражи. Любил рассказы о ворах и бандитах. И фильмы приключенческие любил.

Раньше было любопытство — сейчас сочувствие.

Сочувствие!

«Желаю и повелеваю. Хочу посетить тюрьму».

И вот в шапке-невидимке идёт он по мрачному коридору, обходит камеры осуждённых.

А в них и молодые, и старые. Несчастные дети этих людей, посаженных в тюрьму на долгие годы. Они-то чем виноваты?

Был у них в школе один мальчик. Злой, недобрый. А что странного, если чуть ссора, ему сразу: «А у тебя отец вор! Погоди, тоже сядешь в тюрьму».

Слишком много в жизни горя и неправильного. И среди взрослых, и среди детей.

Кайтусь это понял, чувствует.

Вышел он из тюрьмы, вновь дышит воздухом свободы.

Улица. Другая.

Воет сирена «скорой помощи». Автомобиль стремительно мчится к больнице.

Вскочил Кайтусь на подножку машины. Раненого везут. Остановился автомобиль у больницы. Санитары подхватили носилки. Доктор осмотрел раненого. Нужна операция.

Снимают с раненого одежду, кладут его на каталку. А Кайтусь уже в операционной.

Сделали раненому укол. Лекарство. Наложили на лицо маску, льют на неё сонные капли. Велят считать.

— Раз… два… три… четыре,.

— Уже спит. Начинаем.

Врачи вымыли тщательно руки. Обложили грудь раненого салфетками. Хирург сделал надрез на коже, Чуть появляется кровь, на кровоточащие места накладывают зажимы. Молодой врач помогает, второй подаёт инструменты. Никто не говорит ни слова, а все друг друга понимают. Не мешают друг другу. Разрезают и зашивают живого человека, а он спит.

И это не волшебство, а знание.

Невидимый Кайтусь прошёл в больничную палату.

Два ряда кроватей. Кто-то стонет, кто-то кашляет, кто-то разговаривает в бреду.

И вдруг смех в углу.

На кровати сидит мальчик и рассказывает, что с ним приключилось.

— Как только трамвай меня переехал, я — удирать. Потому что полицейский увидел. Перепугался так, что даже боли не чувствовал. И удрал бы, да люди остановили. Говорят: «Глупый, ты посмотри на ногу». А из ботинка уже кровь течёт, и ноге тепло, но ещё совсем не больно. Ну и занесли меня в магазин.

— А зачем прыгал на трамвай?

— Да вот так… Если бы отец был жив, не пришлось бы мне продавать газеты на улицах. А что поделать, ежели нас четверо, а младшенькие плачут и есть просят? Маме я отдавал два злотых, а себе оставлял только на булку и газированную воду. Накричишься, продавая газеты, так, что даже в горле дерёт.

— Холодная вода вредна для разгорячённого горла.

— Знаю. Мне уже хотели ногу отрезать. Доктор сказал, что ботинок был грязный, потому рана не заживала. А всё-таки зажила, только два пальца потерял. Но это чепуха…

Бродит Кайтусь по больничным коридорам.

«Сколько на свете горя и смятения».

И вдруг:

— Хочу повидать мир, весь мир. Хочу узнать всё, что на земле, что под водой, увидеть страны вечного льда и стужи. Узнать жизнь негров, ковбоев и китайцев… Хочу узнать…

Сказал он, и вот уже вихрь несёт его в Африку.

Кайтусь видит высокие пальмы, незнакомых зверей и птиц, чернокожих людей. Убогие шалаши, глинобитные хижины, жалкую домашнюю утварь и посуду, странные украшения и ушах и в носах. Очень непохожи негры на белых, и трудно поверить, что много веков назад белый человек жил, как учат исторические книжки, так же убого и примитивно.

Несёт вихрь Кайтуся на древнюю землю китайцев. И он вспоминает, что рассказывала ему учительница о Китае.

Этот поразительный народ знал книгопечатание, делал фарфоровую посуду и прекрасные шёлковые ткани, когда жители Европы ещё ничего не умели

Так почему же китайцы дали обогнать себя? Почему покорились европейцам? Почему у них столько калек и нищих? Может, у них нет врачей? Почему этим несчастным никто не поможет?

Нет. Польша не должна и не даст обогнать себя. Надо учиться и читать книги, надо работать и помогать другим. И неграм, и китайцам.

Идёт Кайтусь по улочке в китайском городе и думает:

«Плохим я был учеником. Писал с ошибками. В тетрадках кляксы, грязь. Столько времени зря потратил. И с товарищами всё время ссорился, дрался. Плохим я был поляком».

— Хочу опуститься на морское дно!

И вот Кайтусь в водолазном скафандре опускается в пучину моря.

Сквозь зеленоватую толщу воды видит он новый мир, скрытый от людских глаз.

Удирают испуганно рыбы. На дне лежит утонувший корабль. Прозрачные вуали медуз, щупальца осьминога, раковины моллюсков, морские звёзды, крабы, губки и кораллы.

«Сколько в мире жизни, о которой никто не знает».

Ошибается Кайтусь. Человек изучает морские глубины и их тайны. О них написано множество книг. Человек — исследователь, герой — всюду проникает — мыслью, словом, действием. Постигает и небесные звёзды, и прошлое, и будущее.

— Хочу видеть Северный полюс.

Только произнёс, и несёт его волшебный ковер-самолёт.

Мелькают внизу леса и поля, а потом уже только карликовые кусты и мхи.

Северные олени, белые медведи, киты, тюлени и моржи.

И вот уже остались позади стойбища эскимосов среди снегов и ледяных гор.

Странные люди — живут в холодной, мёртвой стране и любят её, свою Родину.

Кайтусь щурит глаза — слепит снежная белизна под негреющим солнцем. Студёный ветер, глубокие пропасти-расщелины во льду.

Безмолвие.

Тс-с!

Вот след человека: сломанные нарты.

Кайтусь пробирается сквозь сугробы,

Крохотные ледяные иглы жалят лицо, словно комары. Безмолвие.

Тс-с!

След человека: одинокая пирамидка, сложенная из камней. Между двумя камнями выцветший флаг. Знамя и могила Отважного.

Кайтусь встал. Обнажил голову.

Тс-с!

Доносятся чуть слышные слова:

— Будь готов! Будь дисциплинированным! Будь мужественным!

Кайтусь поднял руку. Шёпотом отвечает:

— Клянусь.

Посвящение

Это трудная книжна.

Эту трудную книжку посвящаю беспокойным ребятам, которым трудно исправиться.

Нужно сильно и упорно желать.

Нужно закалять волю.

Нужно быть полезным людям.

Жизнь удивительна.

Жизнь — словно удивительный сон.

Для того, у кого сильная воля и сильное желание служить людям, жизнь превратится в прекрасный сон.

Даже если путь к цели будет запутанным, а мысли беспокойными.

Может быть, когда-нибудь я напишу окончание этой книжки.

notes

Примечания

1

По старинной легенде, на Вавельском холме, на котором основан польский город Краков, древняя столица польских королей, когда-то жил дракон Кракус. По его имени и назван город Краков.

2

С а м с о н — по библейской легенде, древнееврейский богатырь, источник необыкновенной силы которого был в волосах. Далила, принадлежавшая к враждебному племени филистимлян, ночью остригла Самсону полосы, и он лишился своей силы. Г е р к у л е с — герой древнегреческих мифов, отличавшийся огромной силой.

3

П а н  Т в а р д о в с к и й — герой средневекового польского предания, продавший душу дьяволу. В конце концов ему удалось обмануть дьявола и улететь на Луну.

4

Б о р у т а — имя одного из чертей в польских сказках. Борута принимает человеческий облик, строит людям всякие козни, но очень часто попадает впросак.

5

Мицкевич, Адам (1798–1855) — великий польский поэт-романтик.

6

К о п е р и и к, Николай (1473–1543) польский астроном, создатель гелиоцентрической системы мира, по которой Земли и другие планеты вращаются вокруг Солнца, а не Солнце и другие планеты вокруг Земли, как считали раньше. В Варшаве установлен памятник Копернику, на котором он держит модель гелиоцентрической системы.

7

Парк в Варшаве, в котором прежде была королевская резиденция.

8

A ш а н т и — группа племён, живущих и Африке в республике Гана.

9

С и н г а л ё з ы или с и н г а л ь ц ы — народ, живущий на острове Шри-Ланка.

10

Как тебя зовут? (Англ.) Сколько тебе лет? (Нем.) Где ты живёшь? (Франц.)

11

Слушаться! (Англ., нем., франц., итал.)

Table of Contents

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Посвящение

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11