- Эмилио Сальгари

- Глава I. Горе Сиама

- Глава II. Странствия по Мэ-Наму

- Глава III. Предатели

- Глава IV. Белый врач похищен

- Глава V. Испытания

- Глава VI. Город Прокажённых

Эмилио Сальгари

Город прокаженного короля

…Дай мне руку, читатель!

Мы странствовали с тобою по дебрям Цейлона вслед за борцом за независимость, грозным и неукротимым Сандоканом.

Мы посетили с тобой волшебные острова южных морей, где было скрыто сокровище Голубых Гор. Мы бродили по прериям Дальнего Запада в дни кровавой борьбы краснокожих с янки. А теперь…

Теперь, если хочешь, я поведу тебя в Край Чудес.

Мы унесёмся в страну, куда и сейчас европеец проникает с большим трудом, да и то ограничиваясь посещением только берегов. Это Сиам, это край, где до наших дней население чтит белых слонов и воздаёт им божеские почести.

Там есть города, выстроенные, как прекрасная Венеция, на тысяче островков, на каналах; там есть горы, которые в недрах своих таят великие сокровища, и есть дебри, населённые загадочными племенами дикарей и дикими животными.

Там есть могучие потоки воды, которые кишат гавиалами и черепахами. И есть там ещё нечто, что сейчас неведомо миру, но когда-нибудь, со временем, будет привлекать к себе тысячи и тысячи туристов: остатки нам неведомой и покуда неразгаданной древнейшей цивилизации, прах некогда гордых, но — увы! — погибших царств.

В этих дебрях Сиама, в почти недоступных человеку зарослях громоздятся развалины высоких башен фантастической архитектуры, крепостные стены, заросшие плющом, руины покинутых дворцов, в покоях которых теперь обитают только шумливые обезьяны да ядовитые змеи.

Окна и бойницы затканы седою паутиною — это работа огромных и страшных своим ядом пауков.

Там есть храмы.

И в полумгле человеческий глаз пугливо различает странные фантастические очертания огромных статуй.

Это боги древнего Сиама.

Исчезли бесследно те племена, которые поклонялись этим богам и унесли с собой тайну их культа. И с ними ушло из мира понимание таинственных письмен, покрывающих пьедесталы изображений и полуразрушенные стены храмов.

Не курится в этих покинутых храмах фимиам, не звучат песнопения жрецов, не вьётся по мраморному полу хоровод несущихся в пляске баядерок…

Но от этого полупризрачного, фантастического мира, кроме развалин, остался ещё целый цикл легенд.

Их свято хранит современный обитатель Сиама. И он ревниво молчит о «священных сагах», когда его допрашивает о них представитель белой расы.

— На что тебе, белый? — уклончиво отвечает сиамец европейцу на соответствующий вопрос. — Ведь ты чтишь других богов…

Вот в этот край легенд, быть может, более древних, чем легенды Цейлона и Индии, я и предлагаю тебе последовать за мною, читатель!

Но я не хочу вести тебя в современный Сиам. Я не поведу тебя в Бангкок наших дней, переполненный миссионерами, торгашами, французскими и японскими шпионами.

Я не поведу тебя в город, где теперь, как и у нас, чернь забавляется посещением кинематографа и напевает набившие всем оскомину мотивы дотащившихся сюда излюбленных мелодий репертуара шарманок…

Мы посетим Бангкок, каким он был приблизительно полвека тому назад, когда народ жил тут, как того требовали его собственные традиции, и когда жизнь была и пестрее, и, во всяком случае, оригинальнее, и интереснее, чем теперь…

Глава I. Горе Сиама

Это было во дни императора Пра-Барда первого, который вёл дружбу с европейцами, оставаясь в то же время типичным восточным владыкою и человеком, полным диких предрассудков и суеверий.

Быть может, даже в дни древности, когда в Сиаме зародился культ поклонения белому слону священных дебрей Сиама, в тело которого воплощается дух бога Ганэши, сотворённого прекрасною Парвати, божественною супругою неукротимого Шивы, никогда ещё в Сиаме не прилагалось столько забот для исполнения всех религиозных требований, для совершения всех церемоний, как в дни императора Пра-Барда.

В особых колоссальных палатах-храмах в этот период было собрано небывалое количество белых слонов, поиски и доставление которых в столицу государства стоили безумных денег.

И вот нечто странное стало приключаться с этими священными животными.

Однажды жалобный и тревожный гул гонга в главном храме поднял на ноги всё население страны. И люди испуганно переговаривались:

— Один из священных слонов покончил свои дни. Несчастье… Горе, горе Сиаму!

Прошло всего несколько дней, и опять над Бангкоком гудел тот же гонг, и опять смятение царствовало среди обитателей города, и опять испуганно твердили люди:

— Слышите? Опять гонг… Опять пресеклись дни одного из священных белых слонов!

— Что это? Или над нашею страною тяготеет проклятие? Горе, горе Сиаму!

Прошла неделя, и опять погиб один из слонов.

Трудно описать, что творилось в этот день с Сиамом!

Смущение, тревога, печаль — потоком разлились по всей стране. Словно призраки реяли и над императорским дворцом и над хижиною бедняка, — и везде и всюду слышался один и тот же вопрос:

— Что же будет теперь с Сиамом?

Боги прогневались на Сиам. Их проклятие грозит стране. Смерть священных слонов — это только предвестье грядущих бед… Что-то будет, что будет?

И, понятно, у всех на устах был ещё другой вопрос:

— Но кто же повинен? На кого именно разгневались всемогущие боги? Кто отвечает за смерть белых слонов?

Одно имя знал весь народ: Лакон-Тай. Генералиссимус сиамских войск. Великий воитель, имя которого золотом вписано в историю Сиама.

Лакон-Тай был потомком одной из древнейших фамилий Сиама. Всю жизнь он служил родному краю.

Когда какой-нибудь враг вторгался в пределы Сиама, Лакон-Тай встречал его нападение. В дни мира Лакон-Тай являлся одним из влиятельнейших советников вот уж третьего императора Сиама, Пра-Барда, и народ назвал его благоговейно «великим заступником бедняков», потому что Лакон-Тай отличался неподкупностью, суровою честностью и в то же время гуманностью.

Но за Лакон-Таем было одно прегрешение: вопреки традициям знатных сиамцев и самого императора он в молодости не обзавёлся гаремом, а женился на женщине из Европы. И поговаривали, что под влиянием своей жены он, по крайней мере втайне, перешёл в христианство.

Очень может быть, что рука какого-нибудь неумолимого врага отняла у благородного Лакон-Тая радость его жизни: безумно любимая им женщина скончалась во время его отсутствия с загадочными симптомами отравления.

Лакон-Тай был безутешен, и если бы почившая не оставила ему вместо себя ребёнка, малютку-дочь, Лакон-Тай покончил бы самоубийством. Но он столь же страстно любил ребёнка, как умершую жену, и всего себя посвятил воспитанию малютки.

Её звали Лэна-Пра, и когда она стала подрастать, весь Бангкок говорил о её красоте.

В самом деле, сиамским красавицам было чему позавидовать!

Лэна-Пра, или, как мы для краткости будем называть девушку, Лэна, была высокою, стройною красавицею с великолепными очами и тонкими, словно из бронзы изваянными чертами прекрасного лица. Только чуть бронзовый налёт на её атласной коже указывал, что в её жилах, кроме крови её матери, течёт кровь детей Востока.

Лакон-Тай был очень богат: в его руках скопились колоссальные богатства его предков, да, кроме того, по обычаю, ему доставалась известная доля военной добычи. А так как все походы, в которых участвовал он, заканчивались блестящею победою над врагами, то на долю Лакон-Тая достались огромные суммы.

Но сам он лично смотрел довольно равнодушно на груды золота и драгоценных камней: дороже всего на свете для него была его дочь, так живо напоминавшая ему его почившую супругу…

И вот, когда один за другим стали погибать священные белые слоны, глубокая печаль воцарилась в доме Лакон-Тая.

— Кто-нибудь, какой-нибудь свирепый и беспощадный враг губит слонов, чтобы этим погубить меня! — твердил про себя старый воин. — Покуда ещё остаётся четверо слонов, император не выказывает особого гнева, но если…

И опять загудел печально священный гонг в храме Гонэши, возвещая гибель священного животного. Это пал уже четвёртый слон.

Тщетны были все меры, принятые Лакон-Таем для спасения ещё уцелевших трёх белых слонов: их окуривали, их растирали различными мазями, их переводили из одного помещения в другое. Целый отряд прислужников стерёг их. Ни один стебель травы или пучок листьев, ни одно ведро воды не могло быть пронесено в стойла священных слонов, не подвергшись обследованию. На обязанности магутов, то есть погонщиков слонов, лежало отведывать их пищу на тот случай, что кто-нибудь подмешает к ней отраву, и тем не менее двух слонов постигла та же участь, что четырёх предшествующих: они пали в одну ночь. В живых оставался лишь один белый слон — и это был последний.

И вот несколько дней спустя в храме, где содержался этот последний слон, поднялась суета: у него проявились уже знакомые признаки близкой агонии. Он умирал…

— Горе, горе Сиаму! Гибель грозит нашей стране! Гнев богов обрушился на нас! — неслись испуганные возгласы.

В полдень того же дня Лакон-Тай, великий и всегда победоносный вождь, стоял на коленях, словно преступник, перед троном императора со склонённою головою и смертельно бледным лицом.

Зал был полон: у трона стояла стража, у стен — толпы царедворцев, за колоннами — все «тальпоины», или жрецы храмов Ганэши.

Но казалось, это не люди, а призраки, безгласные тени: никто не смел пошевельнуться, никто не смел промолвить слово…

Был слышен только гневный голос Пра-Барда, глядевшего в упор на Лакон-Тая:

— Собака! Я доверил тебе величайшее сокровище моей страны — семерых священных слонов. Где они? Что сделал ты с ними?

— Боги судили…

— Замолчи, раб! — загремел гневно, почти яростно Пра-Бард. — Ты хочешь свернуть на богов свою собственную вину. Покуда слонов оберегали другие, более тебя верные и честные люди, никто не мог жаловаться на гнев богов. Если умирал один «живой Ганэша», то только от дряхлости. Семь слонов погибло в семь недель! И среди них были совсем молодые!

— Я верно служил тебе, государь, на полях битв, защищал своею грудью нашу отчизну от сильных врагов! — промолвил тоном горького упрёка впавший в опалу воин.

Взор императора Сиама как будто смягчился. Казалось, он несколько успокоился, вспомнив действительно оказанные стране великим вождем заслуги.

— Да, ты служил мне и стране! — произнёс император как бы в раздумье. — Но это было и прошло… Весь народ, все мои приближённые теперь винят тебя. Ты не сберёг моих слонов! И ты же сам знаешь, что уже несколько экспедиций, отправленных мною на поиски новых священных животных, остались безрезультатными. Боги отвернулись от Сиама. Боги послали гибель семерым, быть может, последним в мире белым слонам! Теперь остаётся только один белый слон у царя Бирмы, но и это священное животное уже дряхло, и его дни сочтены… Кто же добудет для Сиама нового белого слона, в тело которого воплотилась душа Соммон-Кодома? Кто?

— Если бы ценою жизни своей я мог заплатить за доставление тебе, о государь, белого слона, я не задумался бы ни на минуту пожертвовать жизнью!

— Не торопись! Твоя жизнь не принадлежит уже тебе. У тебя есть уже другие заботы: ты — под судом! Великий совет решит завтра твою участь! — жестоко ответил Пра-Бард.

— Я не прошу милости и пощады себе, о повелитель! Но у меня есть дитя…

— Твоя дочь? Но ты разве не знаешь закона? Кто изменил долгу своему и причинил ущерб владыке своему, да будет тот предан позорной смерти. Если есть жёны у него — да будут выведены на рынок они и проданы, а вырученные за них суммы должны поступить в кассу владыки, чтобы смягчить гнев его. Если есть у преступника сыновья и знали они умысел отца своего — смерть им, а если малолетни они — рабство им. И если есть дочери у преступника — да не будут проданы они на рынке, но обращены в рабство позорное и отданы на потеху черни и нечистых иностранцев…

Словно раненый зверь вскочил Лакон-Тай, но снова упал, простирая руки к изрекшему жестокий приговор владыке:

— Пощады, повелитель! Ни в чём не повинна пред тобою моя дочь, моя Лэна! Пощады!

Но император встал с трона и, не глядя на молившего о пощаде старика, прошёл уже во внутренние покои и захлопнул двери.

Минуту спустя приёмный зал гудел, словно рой потревоженных пчёл, тысячами голосов: толпа царедворцев, слуг, жрецов, волнуясь, сновала по покою, но опасливо обходила всё ещё стоявшего на коленях перед троном старика, словно опасаясь прикосновением к его одеждам заразиться и навлечь на себя гнев владыки…

— Ступай в дом твой, — послышался властный голос начальника дворцовой стражи.

Лакон-Тай поднялся.

— Иди, в доме твоём будешь ты ожидать исполнения решения судьбы твоей. Так сказал властелин! — продолжал тот же начальник дворцовой стражи.

Лакон-Тай побрёл к выходу. Но с каждым шагом его поступь делалась увереннее и твёрже. Ещё минута — он шёл уже с высоко поднятою головою и с презрительно-гордым взором. И люди, попадавшиеся ему навстречу, те самые, которые ещё так недавно пресмыкались перед почти всесильным «великим вождём», а теперь отшатнулись от впавшего в опалу несчастливца, не выдерживали его взоров и отворачивались пристыжённо, давая ему дорогу.

— Да сбудется то, что суждено небожителями! — бормотал про себя Лакон-Тай. — Но ни дворцовые лизоблюды, ни чернь не увидят моей казни… Я — воин, и я никогда не боялся смерти. Так пусть же она придёт на мой зов и избавит меня от позора! Трусы и рабы ждут моей казни, чтобы из зрелища устроить для себя потеху. Этого они не дождутся…

Вернувшись в свой дворец, опальный вождь долго бродил в задумчивости по покоям дома и террасам богатого сада. С наступлением вечера, когда пробил час трапезы, Лакон-Тай позвал к себе дочь, красавицу Лэна-Пра.

— Моё дитя! — сказал он, лаская девушку. — На днях тебе исполнилось пятнадцать лет. Перед тобою — вся жизнь, и пусть будут милостивы к тебе всесильные боги, пусть твой жизненный путь будет усыпан лепестками роз… Я же стар, и… кто знает, что ждёт меня? В мои годы нельзя быть уверенным за завтрашний день… Помни: если я умру, а ты останешься одинокою и, кто знает, может быть, к тебе подкрадётся нужда, — я схоронил в центральном пруде нашего сада фамильные драгоценности, хранящиеся в нашей семье веками, и значительную часть моей военной добычи. Когда понадобится, ты легко добудешь эти сокровища со дна пруда. Никто не подозревает, что золото и драгоценные камни лежат там…

— Зачем ты, отец, говоришь так? — с ласковым упрёком отозвалась девушка. — Ты бодр и здоров. Ты — любимец нашего властелина. Народ обожает тебя. Вся армия боготворит… А ты словно собираешься покинуть этот мир?

Подавив невольный вздох, Лакон-Тай сказал дочери:

— Глупый живёт сегодняшним днём. Мудрый думает и о том, что будет завтра… Не волнуйся же, дитя, и помни, что я доверил тебе большую и важную тайну. Пусть же не знает о сокровище нашей семьи никто в мире, кроме тебя и… И того, кому ты когда-нибудь отдашь своё сердце как твоему мужу… Клянёшься ли?

— Клянусь! — глухим и печальным голосом ответила девушка.

В ту же ночь во дворце Лакон-Тая, победителя бирманцев и камбоджийцев, любимого всем народом вельможи, поднялась суматоха: молодой паж Фэнг, который в обращении с ним старого господина подметил что-то странное, не мог заснуть, поминутно прислушивался к тому, что происходило в соседней комнате, в спальне вождя.

Заглянув в щёлку, он увидел, что старик почему-то рассматривает свой великолепный боевой меч. Это очень удивило верного слугу.

«Неужели мой господин вновь собирается в поход?» — подумал он.

Около полуночи Фэнга словно что-то толкнуло.

— Господин! Ты спишь? — промолвил он тревожно.

Старик не отвечал.

Тогда паж вошёл в спальню и при свете лампады открыл ужасную истину: Лакон-Тай лежал бездыханный. Тут же, возле его ложа, на полу валялся изящной работы золотой флакон.

Подняв и понюхав горлышко флакона, Фэнг воскликнул:

— Опиум! Мой господин отравился!

И бросился в комнату давно уже уснувшей Лэна-Пра.

— Госпожа! Несчастье! Пробудись, госпожа! — кричал он.

В мгновение ока весь дом был на ногах. Но единственным не потерявшим голову человеком оказалась Лэна-Пра:

— Послать гонца за… Нет, не нужно знахарей! Я знаю, в соседнем доме живёт третью неделю европейский врач, к которому днём приходят сотни бедняков-больных. Позовите европейца.

Никому не пришло в голову ослушаться этого приказания, и через пять минут европейский врач вошёл в спальню отравившегося старого вождя. А когда лучи солнца позолотили остроконечные верхушки причудливых крыш бесчисленных домов и храмов Бангкока, на веранде дворца Лакон-Тая можно было видеть трёх человек: ещё очень слабый, но словно чудом вырванный из когтей смерти Лакон-Тай, держа руку не отходившей ни на мгновенье от него дочери, слабым, но прочувствованным голосом благодарил спасшего его европейца.

— Ты вернул меня к жизни, о друг, — говорил старик, — и я дал тебе слово, что не возобновлю попытки самоубийства. Но едва ли на радость остался я жить… Я поведал тебе всё. Едва ли что-либо спасёт меня от погибели. В лучшем смысле, если император смилостивится, он на долгие годы сошлёт меня в какую-нибудь глухую провинцию…

— Так что же? — отозвался врач. — Будто бы люди живут только в столице Сиама? Я дорого дал бы, чтобы иметь возможность проникнуть в глубь неведомого миру края, и если ты пожелаешь, я охотно последую за тобой в изгнание…

При этих словах глаза молча слушавшей разговор девушки загорелись. Она посмотрела благодарным взором на врача, потом потупилась. И, словно почувствовав её взгляд на своём лице, молодой европеец, в свою очередь, впился взглядом в лицо Лэна-Пра.

Ночью, когда ему приходилось возиться с долго не приходившим в себя старым вождём, Роберто Галэно, так звали европейского врача, не имел времени разглядеть девушку, ловко и толково помогавшую ему. Теперь он видел её прекрасное лицо при ясном свете дня, на это лицо ложились золотые лучи солнца юга, и Роберто Галэно едва сдержал возглас восхищения.

Эта сцена была прервана появлением какого-то слуги, который доложил старому вождю о приходе гонца из дворца.

— Введите гонца! — распорядился Лакон-Тай.

— Послание нашего великого повелителя, царя над царями, божественного, непобедимого! — возгласил гонец, державший над головою обёрнутый в жёлтый шёлк ящичек.

Дрожащими руками взял этот ящичек Лакон-Тай: он не знал, что в нём заключалось… Как часто в таком ящике гонец повелителя приносил кому-нибудь кинжал, флакон с ядом или шёлковый шнурок! Тот, кто получал такое послание, должен был через три часа, не позже, покончить с собою, и именно способом, указанным самим императором: вспороть себе живот по образцу японского «харакири», отравиться в присутствии того же гонца или удавиться…

Но как ни взволнован был старый боец, кроме лёгкой бледности, проступившей на его щеках, ничто не выдало его чувств.

— Слава богам! — вздохом облегчения вырвалось восклицание из его груди. — Тут, в самом деле, послание моего повелителя ко мне, а не… — Он не докончил фразы и, сорвав восковые печати с лежавшего внутри шкатулки письма, вслух прочёл его содержание.

«Пра-Бард Сомдеца, Непобедимый, повелитель Сиама, своему военачальнику Лакон-Таю. Внимай!

Велики твои прегрешения и велик гнев мой на тебя, Лакон-Тай, но чужд сердцу моему грех неблагодарности, и не ступит моя нога на стезю несправедливости во веки веков. Внимай!

По твоей вине погибли доверенные тебе священные белые слоны и осиротел край наш, лишившись покровительства богов. И потому заслуживаешь ты великой казни, а дочь твоя — позорного рабства. Но помнит сердце моё, что ты спас от вражеского копья почившего отца моего и сберёг мне трон, когда был я малолетним, и потому мольба твоя о пощаде нашла тропинку, ведущую к слуху моему. Внимай!

Велика скорбь страны всей, моя и народа моего, но светится огонь надежды, ибо одному из мудрых земли нашей приснился вещий сон. Внимай!

Явилась ему во сне махар, великая священная змея с рубиновыми глазами и алмазными зубами, и изрекла, что тогда будет отыскан «живой Ганэша», воплощение Соммон-Кодома, когда будет в руках моих ку великого последнего короля-кудесника народа Нгам.

И явилась потом вещая орлица харуд, та, которая похищает людей и относит их в ад, — орлица со стальными перьями, стальным клювом и медными когтями. И изрекла она, что ку, священный скипетр Короля Прокажённых, находится в Городе Прокажённых, на берегах таинственного озера Тули-Сап, в дебрях Верхнего Сиама, куда в течение столетий уже не заглядывал ни единый сын земли.

Внимай же повелению моему!

Ты отправишься в страну ту, и в дебри те, и в город тот. Ты отыщешь скипетр Короля Прокажённых и доставишь его мне. И тогда я верну тебе милость мою, и народ воздаст тебе все почести, и когда придёт смертный час твой, я, Пра-Бард Сомдеца, царь царей, великий, я прикажу сжечь тело твоё на костре из красного дерева и сандала, как приличествует князю дома моего. Я кончил».

Прочитав императорское послание, Лакон-Тай огляделся вокруг, словно только что очнувшись от тяжёлого сна.

— Священное озеро Тули-Сап! — произнёс он глухим, взволнованным голосом. — Это там, куда, говорят, не может теперь проникнуть человек, потому что реки кишат крокодилами, а леса — гигантскими человекообразными обезьянами. Развалины Города Прокажённых… Говорят, тот, кто переступит порог ворот этого города, погиб безвозвратно, потому что в этих развалинах ютятся мириады ядовитых змей. Но я не боюсь их! Говорят, там живут злые призраки, кровожадные тени каких-то чудовищ. Они, эти призраки, сторожат храм, где стоит монумент Короля Прокажённых…

Ну, что же? Или так, или этак…

Гонец императора, молча присутствовавший при прочтении послания, подал признаки жизни, сказав Лакон-Таю:

— Итак, что должен сказать я повелителю?

— Скажи, — ответил старик, — скажи, что верный слуга его сегодня вечером отправляется в далёкий путь и не вернётся, если не отыщет скипетра последнего короля народа Прокажённых! Иди!

И гонец исчез.

В тот же вечер маленький караван из вернейших, испытанных слуг Лакон-Тая, вооружённых с ног до головы, шёл по направлению к Верхнему Сиаму, поднимаясь вверх по течению реки Мэ-Нам.

В огромной, довольно тяжёлой барке, медленно подвигавшейся под дружными ударами массивных двуручных вёсел, с которыми управлялись опытные гребцы из старых соратников Лакон-Тая, находились сам старый вождь, его красавица дочь Лэна-Пра и молодой европейский врач.

Старик дремал в небольшой каютке. Лэна-Пра и Роберто сидели на носу барки и оживлённо разговаривали.

— Я не помню даже лица моей покойной матери, — говорила задумчиво девушка, — но мне грезятся далёкие страны Запада, тех краёв, где родилась давшая мне жизнь… Мне грезятся города этих краёв, их храмы, где молятся не многим богам, а Единому, и… И меня тянет туда.

— За чем дело стало? — отозвался Роберто. — Вот лишь бы только удалось нам отыскать этот таинственный Город Прокажённых и мистический скипетр. Тогда Лакон-Тай снова обретёт милость повелителя. А тогда — это будет уже вашим делом, Лэна, уговорить его отпроситься поехать в Европу. Предлог можно отыскать всегда, а важно лишь выбраться из пределов досягаемости… И ваш отец и вы найдёте в Европе новую родину или, во всяком случае, отыщете убежище, где вам не будут грозить никакие беды.

Девушка вздрогнула, но ничего не сказала.

Ободрённый её молчанием Роберто продолжал задушевным голосом:

— Нет, в самом деле, Лэна! Разве эта жизнь в Сиаме такова, что вам было бы тяжело покинуть родину? Вы не ребёнок, хотя так молоды, и вы должны знать, от какой ужасной опасности вы избавились только в силу того, что у императора Пра-Барда изменилось к лучшему настроение… Но кто поручится, что завтра его настроение не изменится снова к худшему? А тогда едва ли что-либо спасёт вашего отца от казни, а вас — от такой жизни, которая хуже смерти…

Слабым, чуть слышным голосом девушка ответила:

— Но удастся ли нам ещё вернуться живыми из этого путешествия? Что ждёт нас в дебрях и трущобах?

— Будем надеяться на лучшее! — ответил Роберто.

А барка плыла и плыла, удаляясь от Бангкока.

И вдруг позади плывущих всё небо озарилось багровым заревом. Там словно вспыхнул колоссальный пожар, сразу охвативший огромную площадь.

— Что это? Бангкок горит! — воскликнул тревожно итальянец, машинально схватывая руку девушки.

— Нет! — тихо засмеялась та. — Разве вы забыли, что сегодня вечером совершается церемония сожжения трупа этого… священного слона?

Странные нотки зазвучали в голосе девушки. Что-то насмешливое, дерзкое…

Роберто обернулся к ней и заглянул в её лучистые глаза.

— Слушайте, Лэна! — сказал он. — Мне кажется… Мне кажется, вы не очень-то верите в то, что белый слон — священное животное, в тело которого воплощается дух Соммон-Кодома?

Девушка пожала плечами.

— Моя мать была христианкой! — чуть слышно прошептала она. — И я… я ношу на груди… один амулет.

Что-то блеснуло в полумгле.

Роберто Галэно наклонился, и его взор упал на маленький золотой крестик, лежавший в руке дочери старого вождя сиамцев…

Глава II. Странствия по Мэ-Наму

Первые дни путешествия в бэлоне — так зовут сиамцы плавающие по величественному Мэ-Наму большие многовёсельные барки с каютами — прошли как какой-то полный красивых грёз сон.

Роберто Галэно, итальянец родом, скиталец и врач по призванию, уже успел-таки побродить по миру и наглядеться на его диковинки, хотя он оставил Европу только семь или восемь лет назад. Он видел берега Нила и плавал по водам Ганга, священной реки Индии, но то, что представлялось его взорам тут, на лоне таинственного и совершенно неисследованного в те дни Мэ-Нама, буквально очаровывало его.

Вблизи от Бангкока река разливалась на необозримое пространство, образуя колоссальную дельту, но несколько выше она текла могучим глубоким потоком, берега которого были покрыты чуть ли не первобытными лесами. Лесные гиганты, растущие на вечно влажной почве в пропитанной парами атмосфере, достигают в Сиаме поистине сказочных размеров, и растительность отличается пестротою и разнообразием, могущими заставить растеряться любого ботаника. Растительному миру, его фантастическому богатству вполне соответствует и мир животных, населяющих лесные поросли на берегах Мэ-Нама.

Едва взойдёт солнце, в воздухе яркими разноцветными искорками мелькают бесчисленные насекомые. Огромные пёстро окрашенные бабочки пролетают над лениво катящим свои воды потоком, словно несомые ветром лепестки причудливых, сказочных цветов.

Крикливые попугаи всех форм и величин шумными стайками перелетают с одного берега на другой. Кажется, они торопливо рассказывают друг другу все лесные новости…

Вот бэлон медленно проплывает под густыми ветвями свесившегося над водою банана. Миг, и в листве мелькают тёмно-коричневые тельца, слышатся крики, какое-то стрекотанье, словно на банане приютилась целая колония белок. Но это не белки — это целое племя маленьких длиннохвостых обезьянок. Они издалека увидели плывущее судно и избрали банан в качестве наиболее удобного места для наблюдения, а теперь, когда бэлон вошёл в тень банана, они струсили и торопятся удрать в глубь леса, неистово крича, кувыркаясь с ловкостью первоклассных акробатов и награждая друг друга пощёчинами и пинками…

Стоит заглянуть с борта бэлона вниз, в прозрачные воды, и там взору представляется целый мир.

Вот словно ртуть брызгами разбежалась по речному песчаному дну — это мелкая речная рыбёшка, ходящая всегда стайками в поисках добычи, наткнулась на киль лодки и бросилась в паническое бегство… А вот, колыхаясь, словно безвольно плывущие по течению реки водоросли, проплывает что-то несуразное, бесформенное, студенистое и костлявое.

Миг — и нить свернулась в клубок. Ещё миг — и она снова вытянулась и поплыла куда-то в сторону, и теперь её движения напоминают движения красивой ядовитой змейки. Да это и есть если не змея, то её близкая, должно быть, родственница, ядовитая рыба, которую в Сиаме боятся не меньше змеи.

А ещё дальше по песчаному дну проползает что-то круглое, тёмное, как огромное пятно. Но это живое существо, это гигантская речная черепаха, за которой постоянно охотятся обитатели края с особыми целями: черепаха отличается свирепым нравом, отчаянною драчливостью и устраивает поединки с себе подобными в любых условиях, поэтому подданные «царя царей» Пра-Барда, у которых азарт в крови, платят немалые суммы за особенно молодых и свирепых самцов черепашьего племени и вырабатывают из них первоклассных бойцов, на состязаниях которых выигрывают и проигрывают целые состояния. Азарт достигает таких размеров, что сплошь и рядом проигравшийся до нитки сиамец ставит на карту сначала детей, потом жену, потом, наконец, самого себя…

Наблюдая этот пёстрый и разнообразный мир, Роберто Галэно имел возможность удовлетворять вполне своё любопытство: Лакон-Тай, исходивший страну вдоль и поперёк, обладал неистощимым запасом рассказов о нравах людей и животных, об особенностях растений. И он же знал бесконечное множество местных легенд, зародившихся в дни глубокой древности и сплошь и рядом заключающих в себе отголоски давно минувших исторических событий…

Лэна-Пра присутствовала при этих разговорах и, в свою очередь, по целым часам допрашивала Роберто Галэно, желая знать, как строится, как течёт жизнь далеко-далеко от тинистого Мэ-Нама, в Европе. И беседуя с нею, молодой европеец невольно удивлялся её восприимчивости, способности схватывать мысли на лету, её сообразительности и любознательности.

Да, в этом прекрасном юном девическом теле был столь же прекрасный дух…

Что особенно нравилось молодому натуралисту в девушке, это её хладнокровие, её находчивость и вместе с тем её женственная чуткость и деликатность.

Между прочим, разговаривая об окружающих странников чудесах природы, Лакон-Тай, его дочь и Роберто Галэно не могли упускать из виду и последних происшествий, перевернувших жизнь старого сиамского вождя.

— У меня должны быть могущественные враги! — твердил Лакон-Тай опечаленно. — Но я не могу понять, кто они, эти беспощадные враги! Император, по существу, очень добр, и он был всегда исключительно милостив ко мне. Что сделалось с ним теперь? Но ведь вы видите сами, он не допустил моей гибели. Он предоставил мне выход…

— Ну, едва ли то, что он предложил вам, вождь, многим лучше простой расправы! — отозвался итальянец.

— Нет, не говорите так. Вот, правда, мы отправляемся в очень рискованную экспедицию, и только боги одни знают, как она закончится. Но ведь мы сейчас свободные люди. Лэна-Пра со мною, под моим покровительством. А могло быть и иначе.

Лёгкая дрожь пробежала по телу молодой девушки.

— Свободны ли мы? — сказал, в свою очередь, Роберто Галэно. — Да, мы плывём на просторе Мэ-Нама, и за нами как будто никто не следит. Но можно ли поручиться, что это так в действительности? У меня из памяти не выходят последние часы нашего пребывания в Бангкоке. Особенно это таинственное нападение на меня. В самом деле, если вы, Лакон-Тай, можете опасаться, что у вас завёлся какой-то могущественный и беспощадный враг, — откуда могут появиться враги у меня? А ведь мне была приготовлена форменная ловушка! Подумайте сами: меня приглашает к будто бы заболевшей жене какой-то оборвыш, ползающий у моих ног. Я отправляюсь с ним к его хижине. По дороге мы болтаем. И вдруг он набрасывается на меня и пытается задушить… Счастье, что за секунду до этого во мне зародилось подозрение, и молодец получил такой тумак, который заставил его закрутиться волчком. Но у него было четверо сообщников — я видел их, я уложил двух выстрелами из неразлучных револьверов. И что дальше? Когда на выстрелы прибежали ваши слуги, мы нашли многочисленные следы, отыскали место, где разбойники сидели с полчаса в засаде, поджидая именно меня, но раненые исчезли. Их товарищи увели или, правильнее, унесли их, чтобы мы не могли допросить…

— Да, это столь же загадочно, — согласился Лакон-Тай, — как и явно насильственная смерть всех белых слонов моего всемилостивейшего повелителя!

— А я не могу забыть того малайца, который, как ты знаешь, отец, почему-то допытывался у наших гребцов о цели нашего путешествия, а потом бежал, когда мы приблизились к готовому в путь бэлону! — вмешалась Лэна-Пра. — И я думаю, что все эти явления можно связать в одно: те самые враги твои, отец, которые убили слонов императора, они же внушили Пра-Барду мысль послать тебя на поиски волшебного скипетра Прокажённого Короля в город на берегах священного озера Тули-Сап. Зачем? Потому что надеются, — ты погибнешь там…

— А покушение на мою жизнь? — сказал доктор.

— Те же враги отца проведали, не знаю, каким именно образом, что вы отправляетесь с нами. Они знают, что европеец пользуется большим престижем среди туземцев как гость императора. Кроме того, они знают, как, в общем, смелы и находчивы вы, дети страны моей матери. Вы, доктор, в их глазах стоите целого отряда оруженосцев моего отца. И вот они пытались устранить вас, чтобы легче справиться с нами… А тот субъект, который допытывался у лодочников, куда мы направляемся, — он явно лазутчик…

— Очень похоже на истину. Удивляюсь вашей проницательности, Лэна! — отозвался врач. — Но смотрите: тут тоже происходит что-то неладное…

— О чём вы говорите? — поднялся на ноги озабоченный Лакон-Тай.

— Посмотрите на эту лодку, плывущую нам навстречу! — показал рукою Роберто на небольшое судно, сравнительно быстро приближавшееся к бэлону.

— Да, — согласился Лакон-Тай после минутного наблюдения, — тут, во всяком случае, что-то происходит, и необходимо держать ухо востро.

— Боже! Что это такое? — воскликнул в это мгновение итальянец, вооружившийся превосходным биноклем. — Я вижу на этой лодке человеческие трупы… Постойте! Так и есть! Это тела не менее трёх детей, и, кажется, девочек в возрасте девяти-десяти лет… Но трупы истерзаны, словно…

Он не договорил, потому что Лакон-Тай закричал;

— За ружья! Фэнг! Смотри в оба!

Минуту спустя увлекаемая потоком лодка с окровавленными трупами подошла к бэлону и проплывала на расстоянии не более трёх-четырёх метров от него.

— Онг-унап! Спасайся, кто может! Онг-унап! — завопили гребцы барки.

— Ни с места! Застрелю каждого, кто покинет своё место! — загремел старый боец, схватывая великолепный карабин.

Роберто Галэно успел разглядеть, что внезапно из-за довольно высокого борта лодки мёртвых появилось могучее животное, напоминающее гигантскую кошку.

«Тигр! Но как он попал в лодку?» — молнией мелькнула мысль в голове европейца.

Да, это был царь лесов Сиама — великолепный королевский тигр. Должно быть, он подобрался к лодке, или плывшей около берега, или, ещё вернее, стоявшей где-нибудь у пристани на привязи. В лодке были дети, беззаботно игравшие и не подозревавшие, какая опасность грозит им… Когда тигр обрушился на них, они не имели времени бежать и достались в добычу грозному хищнику. Но и этот оказался в незавидном положении: сорвавшаяся от могучего толчка с привязи лодка отошла от берега и понеслась, влекомая довольно сильным течением, вниз по реке…

И вот теперь лодка проходила в непосредственной близости от огромного бэлона, который вёл за собой на буксире ещё пару лодок меньшего калибра, и притом последние, когда бэлон огибал мыс, были прибиты течением почти к самому берегу.

По-видимому, гигантская кошка во мгновение ока сообразила всё это, и, раньше чем Лакон-Тай успел спустить курок, а Роберто схватиться за револьвер, тигр могучим прыжком перемахнул отделявшее его от барки пространство, упал среди ошеломлённых гребцов, поднялся, снова прыгнул — на этот раз в тянувшуюся за бэлоном лодку, свалив ударом лапы её рулевого, и опять прыгнул, и опять…

Коротко сказать, в несколько секунд, пользуясь баркою и шедшими на буксире лодками, как ступеньками или перекладинами моста, тигр благополучно добрался до берега и скрылся в прибрежных тростниках. Преследовать его было абсолютно бесполезно…

Тем временем служившую тигру убежищем лодку прибило к бэлону, и успевшие несколько оправиться от панического ужаса гребцы зацепили её баграми. Одного взгляда было достаточно, чтобы убедиться, что судёнышко буквально залито кровью. Тела трёх девочек-подростков, погубленных тигром, были истерзаны и отчасти сожраны царём лесов.

В глубоком молчании глядел на это ужасное зрелище взволнованный итальянец.

— Несчастные! Несчастные дети! — бормотал он глухим голосом.

— Весь Сиам одинаково несчастен! — отозвалась Лэна-Пра. — Разве жизнь любого из сиамцев не находится ежеминутно в опасности?

— Знаете ли вы, доктор, что ни один из подданных нашего повелителя Пра-Барда не осмелится оказать сопротивление, если подвергнется нападению слона?

— Это почему? — удивился европеец.

— Потому что все слоны, находящиеся на территории Сиама, составляют личную собственность императора, — ответил задумчиво и угрюмо Лакон-Тай. — Раньше, полтораста, двести лет назад, было иначе, и люди могли охотиться за слонами, и в старых книгах рассказывается, как иногда сельчане, выведенные из терпения набегами диких слонов на их пажити, устраивали облавы, во время которых избивались сотни толстокожих великанов. Но императору Кру-Турабу, прапрадеду нашего повелителя, было виденье… Люди разно говорят об этом. Во всяком случае, с той поры императорским эдиктом под страхом смертной казни воспрещено охотиться на слонов и причинять им какой-либо вред. Результатом этого эдикта явилось то, что многие местности буквально обезлюдели, потому что спускавшиеся с гор во дни жатвы на пажити и огороды слоны обращали эти возделанные участки земли в настоящую пустыню. Что могли сделать беззащитные сельчане? За каждого убитого слона им грозили свирепые казни… Ну, и они предпочли покинуть свои поселения и разбежаться…

— Неужели же и теперь остаётся в силе этот нелепый закон? — удивился Роберто Галэно.

— Чего же вы хотите? — пожал плечами старик. — Когда наш теперешний император, да продлят боги его дни, однажды под моим влиянием решился было отменить этот закон, влиятельные жрецы возмутились. По их словам, отмена отжившего и нелепого воспрещения убивать слонов являлась бы нарушением священных заветов предков, оскорблением святой памяти императора Турабу, святотатством… Они грозили Сиаму неисчислимыми бедами…

— И что же?

Вместо ответа Лакон-Тай только пожал плечами и отвернулся.

— Гей, люди! — скомандовал он гребцам, с любопытством и вместе с робостью глядевшим на истерзанные тела жертв тигра. — Возьмите лодку на буксир и дотяните её до виднеющейся там, впереди нас, деревни у берега. Может быть, эти погибшие дети оттуда?

Когда гребцы одной из лодок исполнили приказ старого вождя, Лакон-Тай заговорил снова:

— Да, дела в Сиаме идут всё к худшему и худшему. Многие видят это, но… Но трудно надеяться на изменение! Если бы талапоины не образовывали сплочённую касту! Если бы они не имели такого влияния на тёмный, невежественный, суеверный народ! Но теперь они делают что хотят. Они пользуются огромным влиянием на Пра-Барда, и притом влиянием особого рода: они забрали в свои руки женщин гарема, любимых жён и фавориток повелителя, и Пра-Бард не замечает, что часто, слишком часто, он сам оказывается только послушною игрушкою в руках какого-нибудь мага, выходца из Индии, или буддистского отшельника, под рясою которого скрывается, может быть, шпион Китая. С одним ещё не сумели справиться талапоины: с приверженностью императора к европейцам. И хотя в стране на это смотрят косо, но я-то питаю надежду, что вы, выходцы из далёких культурных стран, рано или поздно окажете благотворное влияние на нашу страну. Но — увы! — и тут часто приходится натыкаться на отрицательные явления, потому что сплошь и рядом с берегов Европы приплывают к нам отчаянные алчные авантюристы, торгаши, готовые продать всё и всех… И, кроме того, Индия так близка, а её пример слишком поучителен: европейцы проникли сюда под видом скромных и мирных торговцев, а теперь Индия стонет, задыхаясь в цепях рабства. И кто поручится, что та же участь не постигнет наш край?

Лакон-Тай задумчиво вздохнул.

— Отец. Твои речи оскорбляют нашего друга! — тихо тронула его за руку Лэна-Пра.

Лакон-Тай живо обернулся к Роберто Галэно.

— Правда? Я оскорбил тебя? — произнёс он испуганно.

— Нисколько! — отозвался молодой итальянец. — В ваших словах, Лакон-Тай, звучит сама истина. Но я не англичанин! Моя страна — Италия — не мечтает о захвате чужих земель и о порабощении кого-либо! Она сама стонет под чужеземным игом! Двадцать миллионов потомков бывших владык полмира влачат жалкое существование, потому что Италии, как единого целого, не существует. Вся страна изрезана на куски, поделена между десятком различных владык, а лучшие земли Италии, её сердце Вечный город Рим находятся под владычеством шайки наших талапоинов, приверженцев идеи светского владычества пап… Не будем говорить об этом!

— Не будем! — согласился Лакон-Тай.

Тем временем бэлон, проплывший уже довольно значительное пространство, втянулся в особый бассейн, напоминавший большое озеро. Но это было не озеро: капризный Мэ-Нам, течение которого чрезвычайно извилисто, встретил на своём пути глубокую долину и наполнил её своими водами.

Присматриваясь к окружающему, Роберто обратил своё внимание на то обстоятельство, что у одного из берегов находилось какое-то странное колоссальное сооружение, состоявшее из нескольких отдельных построек. Эти постройки напоминали собою озёрные жилища Кохинхины, потому что возвышались на помостах, опиравшихся на бесчисленное множество вбитых в илистое дно неглубокого бокового фарватера Мэ-Нама бамбуковых столбов.

— Что это такое? — осведомился европеец у своих спутников.

— Затон для разведения крокодилов! — ответил Лакон-Тай. И потом добавил: — Если я только не ошибаюсь — нам представится, пожалуй, возможность присутствовать при интересной сцене. Обладатели затона собираются покончить с парочкою своих питомцев!

— Убить гавиалов? Но зачем?

— Очень просто! Вы же, европейцы, создали большой спрос на крокодилью кожу, и теперь редкое судно, уходящее из Бангкока, не увозит с собою тонны-другой кож крокодила. Но, кроме того, в самом Бангкоке найдётся немало любителей, предпочитающих мясо крокодила любому другому. И в самом деле, если животное не старо, то куски мяса, вырезанные из хвоста и груди, могут показаться кое-кому настоящим лакомством. Ради этого бедняки, прибрежные обыватели, часто рискуют собственною шкурою, охотясь на гавиалов.

— Надеюсь, — засмеялся Роберто Галэно, — что, по крайней мере, крокодилы не объявлены императорскою собственностью и охота на них не воспрещена законами Сиама?

— Да, покуда… покуда талапоины не обратили своего благосклонного внимания и не объявили и крокодила священным животным! — с чувством явной горечи ответил старый вождь, пожимая плечами.

Видя приближение большого бэлона с каютами, на крыше которого громоздился причудливый вызолоченный шпиль, знак того, что судно принадлежит какому-нибудь высокопоставленному лицу, обитатели оригинального крокодильего садка вышли из своих воздушных хижин. Как только бэлон причалил к отмели у берега, навстречу к прибывшим посетителям вышел тучный старик, отрекомендовавшийся старшиною поселения и управителем садка, принадлежавшего какому-то негоцианту из Бангкока. Лакон-Тай изъявил желание посмотреть, как производится ловля гавиалов, — и старшина поспешил отдать соответствующее приказание своим ловцам.

В сущности, процедура ловли оказалась очень незамысловатою: молодой мускулистый парень с бронзовою кожею и довольно правильными чертами лица уселся в какую-то клетку или корзинку, подвешенную к блоку. В руках у него была крепкая верёвка, заканчивавшаяся подвижною петлёю, как у лассо или аркана, а за поясом торчал остро отточенный тяжёлый квадратный нож или короткий меч.

Под крик этого смельчака: «а-ох, а-ох-о-ох» — другие ловцы стали как будто спускать клетку в воду затона, где крокодилы буквально кишели. Не прошло и минуты, как около готовой окунуться в воду клетки уже собралось множество гавиалов, по-видимому, предполагавших, что в клетке находится осуждённая на гибель жертва…

Отвратительные животные до половины тела выскакивали из мутной воды с широко разинутыми пастями, дрались, громоздясь друг на друга, рассыпая вокруг жестокие удары могучими хвостами.

Оборвись верёвка, на которой висела клетка, — и, нет никакого сомнения — смелого арканщика разорвали бы во мгновение ока на клочки… Но он знал мастерски своё дело: мелькнула в воздухе петля аркана, послышался гортанный крик «ха-о-хо!» — и в то же мгновенье другие ловцы стали тянуть к берегу конец аркана. Огромный гавиал, толстую бревнообразную шею которого охватила петля, оказался словно выдернутым из воды и поднятым на воздух, так как канат был перекинут через толстый сук могучего дерева. Подвешенный гавиал, ошеломлённый воздушным путешествием, сначала замер, но потом принялся с такою яростью извиваться и биться, колотя по стволу дерева могучим хвостом, что звуки, напоминающие выстрелы, разносились далеко вокруг. При этом гавиал, уже полузадушенный, издавал странное рычание, напоминающее грохот барабана. Затихнув на несколько минут, животное, словно собравшись с силами, снова принималось бешено извиваться и колотить хвостом по стволу дерева-виселицы, но пароксизмы ярости с каждым разом становились короче и короче. И вот, наконец, огромное веретенообразное туловище повисло безжизненно. Тогда какой-то смельчак подскочил к висящему гавиалу и мастерским ударом распорол его беловатое брюхо. Внутренности вывалились на землю дымящимся кровавым клубком. И в то же мгновенье гавиал снова заметался неистово, грозя оборвать душащую его верёвку. Но этот пароксизм был короток: животное истекало кровью. Ещё пять минут — и тело гавиала было изрублено на куски…

Лакон-Тай наградил смелых ловцов пригоршнею мелкой медной монеты и подал знак к отправлению в путь.

Перед вечером этого дня бэлон Лакон-Тая, быстро подвигаемый вперёд могучими ударами вёсел, стал приближаться к тому месту реки, где густые леса низовой дельты уступили место подходившим к самому берегу с обеих сторон нивам, пажитям и садам, прерываемым довольно людными посёлками. Во всём сказывалась близость города Айутиэх, прежней столицы Сиама: по реке и по отходящим от неё в глубь страны бесчисленным каналам двигались сотни барок и лодок всех сортов и размеров, причём некоторые своими стройными лёгкими формами напоминали молодому итальянцу боевые галеры Древнего Рима, другие — грузовые барки, столь обычные на европейских реках.

Вот показалось на берегу грузное здание с удивительно лёгким, уходящим ввысь шпилем причудливой формы, словно полсотни отдельных мал мала меньше пагод с кривыми крышами насажены одна на другую. Шпиль заканчивался статуей Будды, и его же изображение во множестве украшало крыши главного здания.

— Святилище Соммон-Кодома! — пояснил спутникам Лакон-Тай, не в первый раз плававший у этих берегов. И потом, обернувшись к итальянцу, принялся рассказывать о существовавшем в Сиаме вплоть до дней царствования Пра-Барда Сомдецы кровавом обычае «укреплять» каждую новую постройку храма, дворца или крепости путём человеческих жертвоприношений.

— Я сам лишь чудом или, правильнее, благодаря быстроте ног спасся от ужасной смерти! — говорил старый вождь. — По обычаю, тщательно поддерживаемому талапоинами, приступая к постройке какого-нибудь храма, распорядители в одну ночь выходят на назначенное место и хватают первых трёх проходящих мимо, будь то ребёнок или старик, женщина или мужчина, богатый или вельможа или последний бедняк, пария. Жертву приводят к вырытому рву, готовому для кладки фундамента, перерезают горло и носят истекающий кровью труп по рву, покуда ею не будет окроплено известное пространство. Потом безжизненное тело бросают в яму в углу постройки и начинают кладку фундамента. В других частях Сиама раньше зарывали, кроме того, по нескольку человек живых пленников. Всё это делается в предположении, что души жертв будут сторожить сооружённые на костях здания и придавать сверхъестественную крепость стенам…

— Какое варварство! — невольно воскликнул Роберто Галэно содрогаясь.

— Таков Сиам! — задумчиво отозвалась Лэна-Пра.

Ещё через час, когда близились уже сумерки, бэлон должен был войти в боковой канал, и Лакон-Тай предупредил управлявшего баркою Фэнга, чтобы тот соблюдал возможную осторожность, так как канал должен быть переполнен разного рода судами.

И в самом деле, бэлону скоро пришлось буквально проталкиваться, лавируя среди множества лодок и барок. Казалось, на воде здесь вырос целый город, так много разнообразнейших судов было тут. На большинстве барок зажжены были огни. Тут горели висячие бумажные фонари, какие китайцы употребляют при своих празднествах, там пылали разложенные на очагах маленькие костры, наполняя воздух клубами смолистого дыма. Здесь кто-то пел гортанным голосом, в другом месте плакал ребёнок, в третьем глухо ворчал высокий барабан, а рядом с лодками, откуда неслись эти звуки, два дюжих рыбака переругивались на расстоянии, осыпая друг друга замысловатыми проклятиями и страшными угрозами:

— Я кулаком вышибу твои мозги из черепа, твои глаза из орбит, твоё сердце из груди и твою поганую душу из живота! — кричал первый.

— Я бритвою соскребу с твоего гнусного тела всю кожу, вырву у тебя ногти, выщиплю волосы с головы, обрежу тебе уши и нос, вытащу из твоей зловонной пасти все зубы! — отзывался другой.

— Попробуй сунуться ко мне, сын паука и бородавчатой жабы!

— Подойди только ты ко мне, племянник болотного червяка!

Ещё несколько ударов вёслами, и бэлон Лакон-Тая пристал к берегу. Странники добрались до знаменитого в истории Сиама города Айутиэх, или Аютиа, основанного императором У-Фонгом в 1360 году и насчитывающего и теперь свыше четырехсот тысяч обитателей.

Роберто Галэно был очень не прочь отправиться на ночь в этот город, куда в те дни проникали лишь очень немногие европейцы, но Лакон-Тай попросил его не удаляться от бэлона, ссылаясь на возможность каких-либо новых осложнений. Поэтому на ночь все расположились на палубе бэлона, причём не позабыли на всякий случай выставить охранявшую судно стражу.

Губернатором Аютиа в те дни был старый друг и сподвижник Лакон-Тая, спутник его походов против бирманцев и камбоджийцев, и, доверяясь дружбе этого человека, Лакон-Тай послал ему письмо с приветом.

Не успели ещё заснуть пловцы бэлона, как гонец вернулся в сопровождении какого-то молодого офицера. Последний оказался посланцем самого губернатора. Он принёс Лакон-Таю письмо, которым губернатор приглашал своего старого соратника и друга почтить посещением его дворец и принять участие в охоте на слонов.

— Но ведь охота на слонов воспрещена? — удивился Роберто.

— Для частных лиц — да! — ответил Лакон-Тай. — Но ведь губернатор устраивает охоту по прямому приказанию императора. Вероятно, скоро прибудет из Англии пароход, который должен доставить в Бангкок три полевые батареи. Повелитель слышал, что в Индии многие раджи и магараджи заводят полевую артиллерию со слоновьими упряжками, и поторопился обзавестись и собственною артиллерией из слонов. Но если вас интересует, в самом деле, охота на слонов, то я приму приглашение моего друга, и вы увидите кое-что интересное…

Итальянец изъявил желание посмотреть на эту процедуру, Лэна-Пра — тоже, и, таким образом, на следующее утро все трое приняли участие в исторической охоте на диких слонов в окрестностях Айутиэх, при которой три тысячи загонщиков выгнали из дремучего леса и довели до загонов свыше двух сотен лесных великанов.

Наши странники присутствовали при этом, восседая на спине великолепного и на диво выдрессированного старого слона Надира.

Было жутко видеть, как из лесу ринулась в поле лавина, состоявшая из сотен |И сотен могучих серых тел толстокожих животных, всё крушивших на своём пути. Ещё более жутко было видеть, как, попав в загон, слоны метались там и оглашали воздух жалобными криками. Но к полудню охота закончилась: император Сиама получил возможность организовать целый отряд артиллерии на слонах из двухсот великолепных животных. Правда, во время охоты слоновьей лавиною были затоптаны поля и огороды двадцати деревень и задавлено полтораста человек загонщиков, но кто же считается в Сиаме с подобными мелочами?

В полдень во дворце губернатора был устроен маленький пир в честь Лакон-Тая и его спутников. Приём был очень радушный. Но Лакон-Тай скоро заторопился, и, распрощавшись с губернатором, наши странники вернулись к пристани, где мирно колыхался на волнах бэлон, охраняемый бдительным Фэнгом.

Глава III. Предатели

Всё дальше и дальше уходил грузный на вид, но быстроходный и подвижный бэлон Лакон-Тая от Бангкока, пробираясь сначала по могучему Мэ-Наму, потом по разнообразным естественным каналам и притокам этой великой водной артерии Сиама, подвигаясь неуклонно на север, туда, где, если верить легендам, в непроходимых дебрях, среди болотистой местности скрываются от взора людского святое озеро Тули-Сап и покинутый людьми Город Прокажённых с его многовековыми храмами и дворцами.

Для других путников время тянулось бы нестерпимо медленно, но для пассажиров бэлона это было полной интереса прогулкою: лодка, предоставлявшая известный комфорт, была гонима сильными ударами вёсел опытных и ловких гребцов, верный оруженосец Лакон-Тая вечно бодрствующий Фэнг чудесно управлял судном, доктор Галэно и Лэна-Пра проводили на палубе целые дни, вместе любуясь чудесной панорамой, развёртывавшейся перед их взорами, картинами жизни тропиков, столь причудливыми и пёстрыми, а Лакон-Тай вспоминал свою молодость, прошедшую в странствиях и походах против полудиких бирманцев и камбоджийцев, вторгающихся в пределы Сиама, и рассказывал молодым людям о пережитых опасностях и о виденных чудесах природы.

Молодой естествоиспытатель поражался, слыша от старика массу интереснейших подробностей из мира растений или животных.

— Видите этот лес? — обращал его внимание Лакон-Тай на группу дерев, словно спустившихся с гористого берега к потоку, чтобы утолить жажду речною влагою. — Это — вечное дерево. Вы, европейцы, называете его тэк. Оно идёт на постройку судов, потому что ни одно дерево в мире не может сравниться с тэком в способности сопротивляться гниению от пребывания в воде. У берегов Сиама и теперь попадаются суда, сооружённые сто лет тому назад. И дерево словно вчера только срублено в лесу, такое оно крепкое и здоровое несмотря на пребывание в воде в течение целого века…

А вот другое дерево, растущее, наподобие бамбука, узлами. Внутри этих стволов, не знаю, по каким причинам, иногда накопляется порошок, который мы, сиамцы, называем орлиным порошком. Этот порошок ценится на вес золота, и счастлив дровосек, когда ему удаётся набрести на такой ствол орлиного дерева: иногда с одного ствола получается до полпуда порошка, за который китайцы и японцы платят безумные деньги, потому что порошок этот даёт материал для приготовления лучших в мире духов.

— Что это за птица? — обращал Роберто внимание старика рассказчика на нырявшую у песчаной отмели большую птицу.

— Это? Корморан-рыболов. Те же китайцы, японцы, отчасти малайцы ловят корморанов, приручают их и обучают ловить рыбу, но тогда птица охотится за водяными обитателями не для себя, а для своих господ: люди научились надевать на шею «рыболова» кольцо, которое не даёт птице возможности проглотить даже маленькую схваченную ею рыбёшку, и корморан вынужден покорно тащить добычу своим хозяевам, а те в награду дают ей время от времени какую-нибудь полупротухшую рыбину…

— Что это за крик, напоминающий истерический хохот? — осведомился как-то раз утром Роберто Галэно, тщетно старавшийся разглядеть странное животное, пронзительно хохотавшее в глубине леса.

— Лу-гуои! Смеющаяся обезьяна! — ответил Лакон-Тай. — Если тебе, друг, хочется поближе поглядеть на этого хохотуна, мы можем устроить охоту на него. Кстати, наши припасы заметно истощаются, и нам не мешало бы поохотиться в лесу, чтобы запастись мясом, но, разумеется, не мясом лу-гуои, потому что ни один из наших гребцов не прикоснётся ни за что к мясу этой обезьяны: по народному поверью, лу-гуои вовсе не обезьяна, а «дикий человек леса». Обезьяна, будто бы, обладает пониманием человеческой речи, но она скрывает это уменье по очень курьёзной причине: боится, что настоящие люди обратят её в рабство и заставят работать на себя. Впрочем, лу-гуои свирепое животное и, охотясь на него, надо соблюдать особую осторожность.

Совет старого опытного охотника оказался как нельзя более кстати, и через какой-нибудь час Роберто Галэно понял, что такое смеющаяся обезьяна сиамских лесов, испытав на себе её силу и неукротимость.

Дело в том, что охотникам не представилось особых затруднений, ориентируясь по крику лу-гуои, напасть на следы обезьяны. В охоте приняли участие четверо человек: Лакон-Тай, Лэна-Пра, врач и Фэнг. Дойдя до места, где, по всем признакам, могла скрываться обезьяна, охотники разделились, чтобы окружить группу дерев, где мог скрываться хохотун. Лакон-Тай с Фэнгом пошли направо, итальянец и девушка, владевшая ружьём не хуже отца, — налево.

Несколько минут спустя вдали, где находились Лакон-Тай и Фэнг, послышались два выстрела. Тогда Роберто Галэно и девушка поторопились пойти туда и при этом наткнулись почти в упор на качавшуюся на ветке дерева над тропинкою обезьяну огромного размера. Лэна выстрелила, но пуля только задела животное, успевшее спрятаться за ствол. В ответ на выстрел послышался яростный вой, сменившийся хохотом, от звуков которого мороз подирал по коже.

Бросившись на поиски раненого животного, охотники не заметили, что оно само подстерегает их, притаившись в густой листве. Миг — и бурая масса обрушилась на спину Роберто и сбила его с ног. Падая, итальянец зацепил курок карабина, и ружьё выстрелило.

Не успел доктор сообразить, что произошло, как сзади него раздался выстрел, и обезьяна, уже бросившаяся на упавшего, отскочила в сторону.

— На помощь! Помогите! — услышал он крик.

Вскочив, Роберто увидел, что огромная обезьяна, словно задыхающаяся от пароксизма хохота, схватила бревнообразными руками Лэна-Пра и грозит перегрызть ей горло острыми клыками.

Словно безумный, Галэно нанёс лу-гуои страшный удар прикладом в морду, обратив её в кровавую лепёшку.

Обезьяна выпустила девушку, но яростно бросилась на старого врага. Галэно отскочил, чудом спасшись от гибели, потому что лу-гуои тянулся к его горлу крючковатыми пальцами, и нанёс обезьяне снова удар по голове, потом по груди, по плечам, в то же время едва увёртываясь от тянувшихся к его горлу мохнатых лап, грозивших задушить его во мгновенье ока.

Однако такая борьба не могла затянуться, потому что человек быстро терял силы, а животное словно обретало их с каждым новым полученным ударом… Роберто Галэно чувствовал, что ещё миг — и он погиб, если не свершится чудо. И чудо свершилось: что-то прогрохотало за его спиною, серый дым заволок окрестности, и когда этот дым рассеялся, Роберто Галэно увидел огромное тело обезьяны, подёргивавшееся предсмертными судорогами, у своих ног.

— Хвала богам! — услышал естествоиспытатель взволнованный голос Лакон-Тая. — Я думал уже, что вы поплатились жизнью, пытаясь спасти мою дочь. Но Фэнг стреляет и теперь, как встарь, без промаха. Посмотрите: его пуля пролетела на волосок от вашей головы, не зацепив вас, и угодила в глаз лу-гуои, поразив зверя насмерть. Я только докончил дело Фэнга выстрелом в сердце хохотуна, сократив агонию обезьяны, потому что и с пулею в мозгу она тянулась к вам…

— А где же Лэна-Пра? — оглянулся Роберто.

Но девушка уже стояла возле него. Он не успел сообразить, в чём дело, как почувствовал на своей руке поцелуй: Лэна-Пра поднесла его руку к своим устам со словами благодарности.

— Что вы, что вы, Лэна? — отдёрнул Роберто руку.

— Вы уже спасли один раз мою жизнь! — сказала серьёзно девушка. — Это было тогда, когда вы спасли от смерти моего отца. Ведь я не пережила бы его погибели!.. Теперь вы спасли меня вторично. Я не знаю, как отблагодарила бы вас за это девушка вашей родины, но я выражаю мою благодарность, как умею…

Взволнованный до глубины души Роберто сам поцеловал руку молодой девушки. Потом охотники, сняв шкуру с убитого хохотуна, поторопились возвратиться к бэлону, благо Фэнг тащил уже за поясом пару великолепных жирных диких индюков, мяса которых было достаточно, чтобы накормить весь экипаж барки.

По дороге, однако, пришлось остановиться: Роберто Галэно услышал странные мелодичные звуки, исходившие из травы у подножия какого-то банана, словно там пела неведомая птичка, и заинтересовался этим.

— Тан-тай! — пояснил Лакон-Тай — Поющая ящерица, или ящерица землетрясения.

— Что такое? — изумился Роберто.

— Ну, да, ящерица землетрясения! — вмешался в разговор Фэнг. — Подождите, я попробую, может быть, мне удастся поймать певунью, благо она не из того сорта ящериц, водящихся в Бирмании, которые ядовиты не менее самой ядовитой змеи.

Пять минут спустя в руках Роберто Галэно очутилось изловленное Фэнгом грациозное маленькое животное с курьёзною, словно раздутою головою, и тонким, стройным, почти змеиным тельцем серого цвета, покрытым разноцветными пятнами.

— Но почему вы называете эту певунью ящерицею землетрясения, друг Лакон-Тай? — заинтересовался молодой учёный.

— Потому что эта ящерица — величайший друг человека! — серьёзно ответил старик. — Не знаю, чем это объяснить, но тан-тай предчувствует близость землетрясения и оповещает о грядущей беде всегда за несколько минут особенно резкими, тревожными криками, словно при землетрясении и ему грозит опасность погибнуть. Таким образом, мои соотечественники стараются всегда держать у себя в доме в клетке тан-тая, но, к сожалению, животное в неволе скоро погибает. Но идёмте к нашей лодке! Уже поздно!

И странники поспешили к бэлону. Там всё оказалось в полном порядке, и гребцы, стосковавшиеся по доброму куску хорошего мяса, немедленно принялись жарить индюков, присоединив к ним трёх или четырёх тут же подстреленных Фэнгом корморанов. Мясо этих последних не понравилось итальянцу, потому что жир корморана отдаёт тиною и рыбным запахом, но гребцы поглощали корморанье жаркое как настоящее лакомство.

Трапеза ещё не была закончена, как на берегу, у которого причалил бэлон, показалась целая партия полуодетых людей, которыми явно руководил высокий старик.

— Искатели древесного масла! — сказал, завидя этих людей, Лакон-Тай. — Да это целая экспедиция. И с ними ещё какие-то странные субъекты. Бьюсь об заклад, что это не сиамцы, а, вернее, выходцы из области Камбоджи. Смотрите! У них карабины, и, кроме того, они тащат за спиною какие-то кожи!

Новые пришельцы, видя роскошную барку, робко приблизились к берегу, и старшина партии искателей масла, узнав в Лакон-Тае вельможу, поторопился предложить свои услуги, если в них встретится надобность, но Лакон-Тай отказался, пожелав лишь узнать, что за чужеземцы присоединились к сиамцам.

— Мы — агенты-охотники одного фаринги, который живёт в Бангкоке! — пояснил один из охотников. — Фаринги — совсем сумасшедший: он платит нам деньги, чтобы мы доставляли ему шкуры разных животных, в том числе обезьян. Услышав, что в этой местности обезьяны положительно кишат, мы пришли сюда, чтобы устроить охоту на четвероруких истребителей посевов… Если господин пожелает, мы можем устроить эту охоту в его присутствии: любопытно посмотреть, как попадаются в наши сети обезьяны!

Лакон-Тай десятки раз видел охоту на обезьян, действительно являющихся злейшим врагом сиамского земледельца и садовода, но ни Лэна-Пра, ни, тем более, доктор-европеец не видели ничего подобного, и старик в угоду им изъявил желание задержаться в этой местности и принять участие в оригинальной охоте.

Отдохнув ещё час на бэлоне, наши странники покинули барку, которая прошла вверх по течению и причалила у посёлка искателей масла, и углубились в лес вместе с ловцами. Очень скоро они достигли места, где заросли казались буквально переполненными стаями четвероруких. Обезьяны шныряли по густой траве, с быстротою белок взбирались по стволам, забивались в листву или качались на ветвях дерев, и приближение людей, по всем признакам, не производило на них особого впечатления. Тут были буденг с подобием бороды и длинными хвостами, дук с розоватыми лицами и сиаманг, самая, кажется, уродливая из всех.

Ловцы расставили на выбранной полянке большие глиняные кувшины, наполненные рисом.

— Тут будет хорошее угощение для «лесных людей», — засмеялся один из них. — В рис подмешан опиум и ещё кое-что…

Оставив на полянке кувшины, люди отошли. Через минуту полянка кишела обезьянами. Сначала они недоверчиво похаживали вокруг кувшинов, потом какой-то бородатый смельчак рискнул и запустил лапу в узкое горлышко кувшина. Торжествующий крик раздался из его зобастого горла. Должно быть, на обезьяньем языке это означало:

— Ура! тут есть чем поживиться нашему брату!

И он принялся уплетать отравленный рис, запихивая его в пасть обеими лапами. Его примеру последовали другие, потом около горшков с рисом завязалась свалка. Скоро, однако, с обезьянами стало твориться что-то неладное: к рису был подмешан в огромном количестве перец, который вызвал изжогу, и у лакомок показались слёзы на глазах. Утирая глаза теми же лапами, которыми они хватали рис, обезьяны засыпали глаза перцем, и тогда началось уже столпотворенье вавилонское: крики боли, гнева, испуга понеслись со всех сторон. Животные катались по земле, свивались в клубки, дрались, рычали, визжали и выли!

— Теперь пора. Они все слепы! — сказал первый из ловцов и с поднятою дубиною шагнул на полянку. Второй последовал его примеру, и они, работая с удивительным мастерством дубинами, в четверть часа перебили огромное количество злополучных лакомок, расплачивавшихся жизнью и шкурами за удовольствие покушать рисовой каши…

Увлекшись наблюдением, наши странники внезапно очнулись, когда откуда-то издалека донеслись глухие звуки ружейных выстрелов.

— Что-то случилось на реке! — воскликнул побледневший Лакон-Тай. — Поспешим, друзья! Кажется, на наших гребцов напал какой-то враг!

Ловцы обезьян переглянулись странным многозначительным взглядом и почему-то стали уговаривать Лакон-Тая остаться ещё в лесу, обещая показать ещё кое-что интересное, а когда не на шутку встревоженный старик наотрез отказался и поспешил со своими спутниками покинуть полянку, на которой ещё валялись тёплые тела только что убитых обезьян, ловцы остались тут. Глядя вслед Лакон-Таю, чуть ли не бежавшему к реке, один из ловцов промолвил другому сквозь зубы:

— Обезьян ловят на рис. Людей можно поймать на обезьяну. Понимаешь?

Другой засмеялся и ответил:

— Пусть поищут свою барку! Наш покровитель должен быть доволен нами: мы увели этих слепцов так далеко от реки, как только было возможно…

Потом мнимые ловцы обезьян, не обращая внимания на добычу, тенью скользнули в чащу и потерялись в тени бананов, скользя по траве бесшумно.

Двадцать пять минут спустя Лакон-Тай и его спутники находились уже у реки, там, где находились лагерь собирателей масла и бэлон. Ужасная картина представилась им: наскоро сооружённые хижины бедняков — собирателей масла догорали, здесь и там валялись изуродованные трупы. От бэлона не было и следа…

— Где же люди? Где мои верные слуги? — растерявшись от неожиданно нагрянувшей беды, спрашивал Лакон-Тай. — Что случилось? Я ничего не могу понять! Кто мог напасть на наш бэлон? Какие-нибудь местные дикари? Но за что они истребили своих же соплеменников? И потом, ведь наши гребцы были поголовно вооружены и могли оказать сильное сопротивление целой банде врагов, а я тут не вижу ни одного трупа чужих, словно наших людей застигли врасплох…

— Вот где наши гребцы! — воскликнул в это мгновенье Фэнг.

В самом деле, несколько в стороне от горящего селения лежали в разнообразных позах злополучные гребцы исчезнувшего бэлона, но тщетно доктор Галэно искал на этих телах следов ран: казалось, гребцы погибли в один момент, поражённые громовым ударом.

— Они словно спят! — прошептала с содроганием Лэна-Пра.

Естествоиспытатель наклонился к первому близлежащему гребцу и приложил ухо к его груди, потом подошёл к другому, к третьему.

— Да они и в самом деле не умерли, а только спят! — сказал он. — Может быть, их отравили? Но чем? А, вот оно!

И он принялся разглядывать валявшиеся тут же два сосуда.

— Тут была рисовая водка, тодди! — сказал он, понюхав содержимое сосудов. — Но к ней, надо полагать, было примешано ещё что-то, какое-то усыпляющее, может быть, тот же опиум…

— И их взяли, как те ловцы взяли беззащитных обезьян! — проворчал Фэнг.

— Стойте, друзья! — вскрикнул Лакон-Тай. — Нам надо пойти туда, где были эти ловцы обезьян. Я начинаю подозревать, что они нас с целью заманили в лес!

— Так они и будут дожидаться нас! — проворчал Фэнг. — Они давно улепетнули, сделав столь успешно своё дело.

Тем временем доктор продолжал обследовать спавших беспробудным сном гребцов.

— Нет, кажется, эти люди не отравлены, а только усыплены! — сказал он после долгого наблюдения. — Готов поспорить, что не позже, как завтра, они проснутся, но, разумеется, с адскою головною болью!

— А что предпримем мы? — спросила Лэна-Пра у отца, стоявшего в глубоком раздумье.

— Останемся и мы тут. На нас лежит обязанность охранять этих несчастных. Ведь их могут растерзать хищные звери или явятся прикончить те самые неведомые враги, которые их усыпили. Впрочем, может быть, Фэнга одного будет достаточно для этого, а мы втроём обследуем лес.

Предпринятое обследование леса только подтвердило опасения и указало, что ловцы обезьян принимали участие в таинственном заговоре, так как ни с единой из убитых обезьян не была снята шкура…

— Вот видите? — твердил обескураженный старик. — С нами сыграли скверную шутку! Бэлон исчез, без него почти невозможно продолжать путь к священным водам озера Тули-Сап… Мои люди усыплены… Поселение лесорубов уничтожено, и сами они или перебиты или разогнаны по лесу. Неужели же вы не видите, что это страшный удар, направленный именно против нас, или, правильнее, против меня? Какой-то могучий и беспощадный враг, тот самый, который отравил белых слонов, который подговорил нашего властителя послать меня в дебри Сиама с этим странным поручением разыскать скипетр Короля Прокажённых, этот враг теперь пытается отнять у меня возможность добраться до заветной цели!

— Очень может быть, что вы правы, Лакон-Тай! — отозвался доктор, обдумав сказанное стариком. — Но не надо падать духом: мы живы, в вооружении недостатка нет, наши люди проснутся завтра, и мы пойдём снова к нашей загадочной цели, несмотря ни на что! Потерян бэлон? Так! Но мы ещё придумаем что-нибудь!

— Да, мы придумаем! — оживился старик. — Я не хочу погибать, и я не погибну! Я отыщу этот проклятый… этот священный скипетр Короля Прокажённых, хотя бы для этого мне пришлось спуститься в ад!

— А мы, отец, пойдём за тобою! — положила ему руку на плечо, ласково улыбаясь, Лэна-Пра. — Правда, доктор?

Роберто Галэно молча кивнул головою.

Подумав немного, он задал вопрос:

— Но куда же мы направимся теперь?

Лакон-Тай ответил:

— Сначала придётся подыматься по течению реки Нам-Сак до устья канала, соединяющего эту реку с Мэ-Намом. На это уйдёт не менее шести-семи дней. Потом придётся пробираться по горам. Там уже будет видно, что делать дальше. Сейчас вопрос заключается в том, что…

— Стой! Кто идёт? — прервал его слова крик Фэнга, схватившегося за ружьё.

— Не стреляйте! Это мы, собиратели масла! — послышался ответ, и на опушке показалась толпа людей, в которых наши странники без труда узнали своих гостеприимных хозяев этого утра.

— О, господин мой! — всхлипывал подошедший к Лакон-Таю высокий старик, старшина партии собирателей масла. — О, добрый и могучий господин мой! За что обрушилось на нас это несчастье? Что сделали мы этим людям, этим демонам? Всё, что мы выработали в лесу за два месяца трудной работы, всё это погибло!

— Но кто это сделал? — спросил Лакон-Тай.

— Кто же знает? — пожал плечами старик. — Знаю одно: это не наши соотечественники, это или бирманцы, или, вернее, люди из области великой реки Камбоджи. Они явились под видом мирных странников, принялись угощать ваших гребцов, а когда те свалились и заснули, начался неожиданно грабёж и избиение моих людей, ни в чём неповинных, мирных бедняков…

В разговоре о загадочном нападении прошла добрая половина ночи.

Разумеется, Лэна-Пра мирно спала: и тут, в глуши лесов, зная, что она находится под охраною отца, Фэнга и… и доктора-европейца, она чувствовала себя в полной безопасности, словно в своём дворце в Бангкоке. Но сон мужчин был тревожен, да и на всякий случай они постоянно сторожили, сменяясь каждый час.

После полуночи некоторые из опоенных снотворным зельем гребцов стали проявлять признаки жизни, шевелиться, бормотать, приподниматься, оглядываясь вокруг мутными глазами.

Один за другим они приходили в сознание и приближались к костру, у которого сидели, сторожа покой лагеря, Лакон-Тай или Фэнг. Узнав о том, что случилось, бедняги приходили в отчаяние, но Лакон-Тай успокаивал их, советуя лишь на будущее время никому не доверять и пуще всего не соблазняться даровым угощением.

Солнце взошло и осветило место пожарища.

В это время на реке показалась медленно плывущая лодка, в которой сидели три человека.

Один из них крикнул удивлённо:

— Что это у вас тут стряслось? Пожар, что ли?

Вместо ответа Лакон-Тай отдал ему повелительным голосом приказание:

— Причаливай сюда! Я Лакон-Тай, вождь, действую именем нашего великого повелителя!

— Да продлят боги дни его. Я причаливаю! — ответил пловец, и лодка мягко уткнулась носом в прибрежный песок.

Лакон-Тай предложил пловцам продать лодку, но старший из них, рулевой или лоцман, заявил, что он только приказчик какого-то негоцианта и без ведома хозяина продавать лодку не может.

Но тут же выяснилось, что лодка идёт с небольшим грузом перца в Сараван, и пловцы охотно согласились принять на борт Лакон-Тая и всех его спутников, тем более что таким образом путешествие их самих могло быть чрезвычайно ускорено помощью дюжины мускулистых гребцов Лакон-Тая.

Сделка была скоро заключена, к обоюдному удовольствию, но Роберто Галэно с видимым недоверием наблюдал за каждым движением лоцмана, лицо которого ему не внушало никакого доверия. Однако, когда он высказал свои опасения, Лакон-Тай пожал плечами.

— Нет, опасности тут быть не может, друг! Подумайте: их только трое, и они совершенно безоружны, нас же шестнадцать человек.

Итальянец как будто успокоился, но на самом деле всё время пути до Саравана, куда лодка прибыла благополучно на четвёртый день, не спускал глаз с подозрительного лоцмана.

По временам ему казалось, что он где-то уже видел лицо пловца, но где и когда?

Этого он не мог сказать…

На пути в Сараван путники пережили несколько охотничьих приключений, и, между прочим, им удалось присутствовать при характерной сцене: во время одной из экскурсий в глубь леса в поисках съедобной дичи они услышали яростные крики, треск крушимого дерева, тяжкий топот ног. Оказалось, что средней величины стадо слонов почему-то подверглось нападению свирепого носорога-отшельника, который в слепой ярости распорол своим рогом бок одному из хоботоносцев. Но за смертельно раненного товарища вступились его компатриоты и жестоко отделали врага, колотя его хоботами, словно таранами, и толкая могучими клыками, покуда измолоченный носорог не сбежал сам в чащу леса.

Глава IV. Белый врач похищен

От незначительного и утопающего в неимоверной грязи местечка Саравана наши странники направились по горам и долам, оставив лодку, но взяв с собою её владельцев: лоцман, которого звали Копома, заявил, что он знает местность как свои пять пальцев и охотно возьмётся за небольшое вознаграждение служить проводником.

Лакон-Тай был доволен, что караваном будет руководить хорошо знакомый с местными условиями человек, ибо трудно себе представить, с какими препятствиями совершается путешествие в этой дикой и почти безлюдной местности, где роль дорог часто исполняют проложенные слонами тропинки в лесу или ложа пересыхающих потоков. Помимо затруднений, создаваемых отсутствием дорог, приходилось серьёзно считаться с грозившими на каждом шагу путникам опасностями: тут приходилось пробираться сквозь кустарники, в которых гнездилось неимоверное количество змей, здесь шли под сводами листвы деревьев, где роились ядовитые комары, а ещё дальше по болотистому лугу, где на людей и особенно на взятых ими для перевозки припасов и запасного оружия лошадей набрасывались жадно сосущие кровь пиявки.

Горе тому, кто сделает один неверный шаг в этой пустыне!

Горе тому, кто заснёт у костра, не обратив внимания, что над ним мелькает странною, трепетною тенью вампир, собирающийся утолить свою жажду человеческой кровью!

Горе тому, кто забредёт в чащу кустарников и не разглядит, что на его пути, на покрытой опавшими листьями земле, лежит, вытянувшись наподобие сучка, коварная дабойя — ядовитая змея из рода кобр.

Останавливаясь на ночлег, надо иметь в виду, чтобы не попасть в местность, где свирепствует загадочная, ещё неведомая европейцам болезнь, известная под именем «тэт» и состоящая в длящемся лишь три или четыре дня быстро прогрессирующем параличе с неизбежным смертельным финалом.

Вот в отношении того, чтобы по возможности уменьшить риск странствования в этих местах, Копома мог оказаться драгоценным проводником, потому что он здесь провёл в скитаниях многие годы.

По его совету, караван от Саравана направился на Кахолаи не кратчайшим путём, а делая обход нескольких опасных для путешествия местностей.

На этом пути Роберто Галэно пришлось пережить приключение, едва не стоившее ему жизни.

Дело в том, что молодой учёный давно мечтал поохотиться на слона, а тут, в этой глуши, случай встретиться с хоботоносным владыкою лесов представился на третий или четвёртый день путешествия.

Лэна-Пра и Лакон-Тай остались в лагере, а Фэнг, Копома и Роберто отправились на поиски какой-либо дичи и скоро наткнулись на слона. Роберто выстрелил, но пуля его карабина только оцарапала толстокожий лоб животного, которое пришло в ярость и само принялось охотиться, бросившись на людей.

Единственным спасением могло служить бегство, потому что слон грозил растоптать охотников в мгновенье ока. И люди бросились бежать. Копома куда-то исчез, Роберто и Фэнг вскарабкались на ствол попавшегося, на их счастье, большого дерева, но, на беду, оказались обезоруженными, потому что при бегстве Роберто обронил пояс с патронами.

Слон, увидев, что его враги недосягаемы, набросился на укрывшее их дерево, пытаясь свалить его на землю.

Не довольствуясь тем, что он наносил дереву тяжкие удары хоботом, обламывая буквально все нижние ветви, толстокожий великан ещё напирал на ствол дерева всем своим могучим телом, тряся дерево, как былинку, но люди держались в ветвях.

— Однако, — сказал Галэно, — мы оказываемся в форменной осаде! И кто знает, сколько продержит нас тут эта скотина?

— Люди говорят, что слон очень мстителен! — отозвался Фэнг, наблюдавший за манёврами слона, который отошёл несколько в сторону, но стоял, не спуская пылавших яростно глаз с верхушки дерева, укрывшей его врагов. — Слон может продержаться тут и двое и трое суток!

— Да мы-то не можем доставить ему этого удовольствия: во-первых, нас будут ждать в лагере, а во-вторых, я уже и сейчас голоден!

— Что же делать, сагиб? Придётся терпеть! — философски решил вопрос Фэнг.

Но доктор не мог решиться на это испытание своего терпения, и, когда слон, утомившись, отошёл в сторону, Роберто рискнул спуститься с дерева, чтобы поднять валявшийся у ствола пояс с патронами, который до сих пор, словно чудом, не привлёк на себя внимание слона.

Итальянцу, гибкому и ловкому, привычному к гимнастическим упражнениям, этот манёвр удался довольно легко, но едва он с драгоценным патронташем в руках вернулся к дереву, как слон с невероятною скоростью ринулся в атаку и, изобразив из своего огромного тела таран, едва не вывернул служившего беглецам убежищем дерева с корнями.

Дерево затрещало. Сухие сучья и ветви полетели вниз градом, Фэнг сорвался и едва не упал, но вовремя ухватился за подвернувшуюся под руку ветку.

— Подожди, приятель! — крикнул слону, готовившемуся повторить нападение, молодой естествоиспытатель. — Я промахнулся один раз, но едва ли промахнусь в другой…

Торопливо он зарядил карабин, и когда слон снова бросился на дерево, рассчитывая на этот раз вывернуть его из земли или сломать ствол, итальянец выстрелил на близком расстоянии, но не успел сообразить, какие результаты дал выстрел, потому что дым ещё не рассеялся, а слон грянулся массивным лбом о ствол. Сотрясение было настолько велико, что Роберто был буквально оторван от ветки, на которой сидел, словно в седле, и сброшен вниз. Когда он очнулся, то увидел над собою полог палатки и услышал ласковый голос Лэны:

— Слава богам, друг! Вы очнулись-таки? А мы боялись, что…

Она не договорила, голос её задрожал и оборвался.

— Что случилось? Как я очутился в лагере? — удивился Роберто, стараясь приподняться, но снова опускаясь в изнеможении.

— Не надо много говорить! — остановил его Лакон-Тай. — Вы живы, у вас нет, насколько я знаю, никаких серьёзных повреждений, кроме нескольких ушибов. Значит, вы оправитесь очень скоро!

— Но что случилось с Фэнгом? — забеспокоился Роберто.

— То же, что и с тобою, сагиб! — отозвался верный оруженосец, подходя к импровизированному ложу больного. — Проклятое животное сбило нас обоих с дерева, как мальчишки сбивают ударом палки бананы!

— Но как же мы не растоптаны им? — удивился врач.

— Благодарите Лэну-Пра, господин!

— Замолчи, Фэнг! — остановила его, покраснев, девушка. — Я не сделала ничего особенного!

— Конечно, ничего особенного! — засмеялся Фэнг. — Ты, госпожа, сделала только то, что мы живы. Ты сделала то, чего не сделает и одна женщина из тысячи, потому что ты ударом ятагана перерубила заднюю ногу слона, который был уже готов растоптать нас! Я знал многих охотников на слонов, смелых, отчаянно храбрых людей, но немногие из них сделали бы такой мастерский удар, какой сделала ты, госпожа!

— Да замолчи же, Фэнг! Я только отплатила доктору за спасение собственной жизни, и больше ничего!

Машинально Роберто Галэно схватил трепетную руку девушки и в порыве благодарности прижал эту маленькую, но словно стальную руку к своим устам. Но волнение истощило его силы, и он опустил голову в полузабытье. Словно сквозь сон он услышал раздирающий крик:

— Отец, отец! Помоги ему! Он умирает. Отец, что делать?

Прошло немало часов, прежде чем силы вернулись к европейцу, и только на третий день после этой роковой встречи с лесным гигантом Роберто оправился настолько, что мог продолжать путь. Перед отправлением в дальнейшие странствия Лакон-Тай заговорил снова о перипетиях охоты на слона, и в голосе его Роберто услышал странные нотки подавленного беспокойства.

— Вы, друг, не заметили ничего странного в поведении проводника Копомы? — спросил он врача.

— Нет! А что?

— Так! — отозвался уклончиво Лакон-Тай. — Но мне почему-то вся эта история кажется подозрительною. Вот вы едва не погибли, Фэнг — тоже, а Копома вышел сухим из воды, не поплатившись ни единою даже царапиною. Он уверяет, что сделал всё возможное для того, чтобы отговорить вас углубляться в чащу. Правда ли это?

Подумав несколько мгновений, итальянец неуверенным голосом ответил:

— Правда, но… Но мне кажется, Копома как будто подстрекал меня идти дальше и дальше в лес, играя на моей слабой струнке, на самолюбии, рассказом о том, как немногие решатся проникнуть в чащу из опасения подвергнуться нападению слона… Впрочем, может быть, я и ошибаюсь… Но — вы-то как поспели на помощь к нам? Ведь мы были так далеки от лагеря!

На устах Лакон-Тая показалась загадочная улыбка. Потом он сделался серьёзным.

— Пусть вам расскажет об этом Лэна-Пра! — сказал он.

— Решительно нечего рассказывать! — испуганно возразила девушка, краснея до корней волос. — Просто мною овладело странное беспокойство, когда доктор ушёл: я не находила себе места, мне что-то говорило о близкой беде, и вот…

— И она настояла, чтобы мы шли разыскивать вас! — закончил Лакон-Тай. — Она бежала, а не шла, она каким-то чутьём угадывала дорогу, не обращая ни на что внимания, и, как видите, мы поспели вовремя!

— Лэна убила слона? — спросил доктор.

— Нет. Убили его, собственно, вы сами: на его теле было несколько ран, причинённых пулями ваших карабинов, и он мог прожить только несколько минут, потому что истекал кровью. Но, само собой разумеется, если бы Лэна не перерубила ему сухожилий на задней ноге, у лесного великана хватило бы сил, умирая, покончить с вами. Но я возвращаюсь к тому же вопросу о Копоме. Дело в том, что когда мы спешили к вам на помощь, мы обнаружили присутствие маленького отряда весьма подозрительных субъектов, по-видимому, выслеживавших именно вас и издали наблюдавших, чем кончится ваше столкновение со слоном. Правда, это было только одно мгновенье, но мне показалось, что среди них я видел именно Копому. При нашем появлении эти люди ринулись в бегство, я послал им вдогонку пару выстрелов, и, кажется, двое оказались подстреленными, но остальные уволокли их, и мне было не до погони за ними…

Но если Копома, явившийся, как ни в чём не бывало, в лагерь, и в самом деле не был с этими людьми, то всё же их появление и их поведение внушают самые серьёзные опасения: они идут по нашим следам, и это не мирные люди, а какие-то бродяги, может быть, лесные разбойники… Ну, да там будет видно, что нам следует предпринять для того, чтобы не попасть в какую-нибудь ловушку. И за Копомою я буду следить теперь неусыпно, хотя начинаю сомневаться, действительно ли он сыграл в этом деле какую-либо роль…

В течение последующих пяти или шести дней караван ходко подвигался вперёд, пробираясь по лесным дебрям, но скоро маленькие, на диво крепкие косматые сиамские лошадёнки стали поддаваться усталости, и Лакон-Тай счёл себя вынужденным дать им снова заслуженный отдых.

Как-то утром странники открыли следы какого-то зверя, бродившего вокруг их лагеря всю ночь. Осмотрев эти следы, Лакон-Тай засмеялся.

— Ту-вак! — сказал он.

— Что это за зверь? — осведомился Роберто.

— Обезьяна-борец. Слышали ли вы что-нибудь об этом странном животном? Рассказывают о нём так много странного, что я не знаю, можно ли этим россказням верить…

— Но что именно? — заинтересовался естествоиспытатель.

— Говорят, ту-вак очень мирное животное, по крайней мере, по отношению к человеку. Но… но ту-вак бродит по лесу, ищет себе компаньона для… для борьбы. Повторяю, может быть, это только сказка, но, говорят, встретив человека, ту-вак вызывает его на единоборство, разминая мускулы, делая гримасы и хохоча. Если человек не нанесёт зверю раны, то встреча кончается обыкновенно тем, что ту-вак, непомерно сильный, сваливает человека и швыряет его на землю, а потом с торжествующим хохотом уходит в лес.

— Но ведь такие эксперименты эта курьёзная обезьяна могла бы проделывать только с безоружными людьми! Наткнись она, например, на наш караван…

— Вы, европейцы, иногда чересчур легко относитесь к окружающему! — возразил, улыбаясь, Лакон-Тай. — Судите сами, дорогой друг! Ведь ту-вак описывается страшным гигантом. При этом он удивительно ловок и увёртлив. Уложить его одним выстрелом или одним ударом ятагана, топора и так далее — вещь почти что абсолютно невозможная. А раз ту-вак ранен, горе его врагам! Тогда речь идёт не о безопасной, шуточной борьбе, а о поединке не на жизнь, а на смерть. Ту-вак душит человека, свёртывая ему горло, как цыплёнку, в мгновение ока. Он разбрасывает целую толпу сильных людей, как ребятишек, и не оставит ни одного из них, покуда не переломает ему рёбер… Но, повторяю, всё это довольно фантастические рассказы, вероятнее всего, просто легенды. Они сами зарождаются в этих дебрях.

— Хотел бы я хоть посмотреть на этого таинственного зверя! Было бы интересно! — сказал доктор.

Его желанию было суждено исполниться гораздо скорее, чем он этого ожидал: не более как через полчаса в непосредственной близости лагеря раздалось свирепое, яростное рычанье, какое-то хриплое улюлюканье, треск ветвей, топот ног. Наши странники, вооружившись, направились к тому месту, откуда неслись эти звуки, и скоро увидели фантастическую картину: велико лепный королевский тигр катался по земле, борясь с охватившим его странным человекообразным животным, четвероруким, в котором Лакон-Тай признал ту-вака.

Борьба была ужасна: тигр наносил обезьяне страшные удары ещё свободною правою лапою, срывая с тела ту-вака целые пласты кровавого мяса, но обезьяна одолевала, потому что она буквально крошила кости попавшего в её объятия тигра своими могучими руками. Ещё минута, и бой был бы закончен победою, правда, тоже сильно поплатившегося ту-вака, но неожиданно из-за кустов в воздухе взвилась какая-то рыжая масса и упала на борющихся с яростным рёвом: это была тигрица, пришедшая на помощь к своему полузадушенному супругу. Вдвоём они, конечно, легче справились с обессилевшею обезьяною и разодрали её на клочки почти моментально, но недёшево досталась им победа: тигр уже не мог уйти с поля сражения, а катался по земле, тщетно пытаясь приподняться: у него были переломаны чуть ли не все рёбра. Град пуль из карабинов наших знакомцев прекратил мученья зверя и отнял одновременно жизнь у его царственной подруги.

Злополучный ту-вак лежал тут же грудою кровавого мяса и размозжённых костей. И тучи пёстрых кровожадных мух уже вились над изуродованными трупами, наполняя воздух жужжанием, — победили и пировали именно они…

Прошло ещё несколько дней, и, наконец, странники добрались до обетованной земли, до берегов священного озера Тули-Сап. До Города Прокажённых оставалось ещё несколько десятков миль, но цель путешествия была близка, и ничто не предвещало никаких бедствий или даже неудач. Теперь, естественно, все разговоры в лагере шли только о том, чтобы поскорее разыскать Город Прокажённых, а в нём, в его полуразвалившихся храмах, древнюю реликвию, изумрудный скипетр последнего короля Прокажённых.

Однако необходимость дать отдых людям и животным принудила Лакон-Тая остановиться на сутки у берегов Тули-Сапа, и вот тут-то произошло нечто, перевернувшее все планы Лакон-Тая: доктор Роберто Галэно, спавший в одной палатке с Фэнгом, ночью исчез неведомо куда, оставив в палатке свою одежду и оружие, словно убоявшись трудностей дальнейшего путешествия, позорно покинул своих спутников. Но многочисленные следы вокруг палатки явно указывали, что тут речь скорее шла о нападении каких-то неуловимых, невидимых врагов на лагерь и о похищении европейца…

Фэнг спал в той же палатке мёртвым сном, и тщетны были все усилия Лакон-Тая разбудить утром верного оруженосца: явно было, что Фэнг опоен или отравлен каким-то зельем…

Но что же случилось с молодым естествоиспытателем?

Это выяснилось только впоследствии.

Он же лично ничего не знал, ничего не понимал.

В роковой вечер он заснул в лагере. Сквозь сон он как будто слышал, что кто-то приблизился к нему, но подумал, что это Фэнг. Впрочем, ему мерещилось, что это не Фэнг, а Копома, лоцман и проводник. Потом доктор услышал лёгкий укол в плечо, словно один из бесчисленных москитов спустился на плечо и принялся за свою работу. Потом все исчезло. А когда доктор очнулся, он с изумлением увидел себя на речном просторе, в лодке, наполненной вооружёнными дикарями, в которых он по описаниям узнал представителей одного рода племени стиэнгов, обитающих в окрестностях озера Тули-Сапа. И, схватившись за пояс, европеец убедился, что он совершенно безоружен и беззащитен. А лодка, подгоняемая ударами вёсел, быстро мчалась в неведомые дали и кругом доктора сидели странные люди с бронзовыми лицами, блестящими глазами и курчавыми волосами. Они переговаривались между собою на непонятном европейцу наречии, по временам хохотали, кривлялись, потом делались серьёзными и как будто испуганно оглядывались назад, туда, откуда они приплыли, словно опасаясь погони и нападения.

Все попытки доктора сговориться с похитителями оказались тщетными: вождь дикарей твердил одно, что он получил от какого-то «великого вождя» спящего врача с поручением, не причиняя ему никакого вреда, отвезти его далеко-далеко от берегов Тули-Сапа и потом выпустить на свободу. Напрасно Роберто грозил похитителям гневом императора Сиама, вмешательством европейских консулов, дикари твердили:

— Сиам — далеко. Император здесь бессилен. Мы — стиэнги. Мы — вольные люди, и мы никого и ничего не боимся!..

Перед вечером среди стиэнгов начало водворяться беспокойство: надвигалась гроза, река шумно катила свои мутные волны, ветер дул порывами, в лесу по берегам шёл гул.

Стиэнги поторопились пристать к берегу, где стоял не то лагерь, не то покинутый посёлок, и поместили Роберто в одной полуразрушенной хижине, предоставив ему свободу устраиваться, как он хочет.

Европеец был слишком утомлён пережитым и скоро заснул свинцовым сном. Смутно слышал он отчаянные крики, грохот громовых раскатов, смутно видел блеск молнии, потом его тело вдруг всё было охвачено волною холода, он моментально очнулся и вскрикнул в ужасе: вокруг колыхалась и бурлила вода, грозя разрушить и снести хижину. Река внезапно разлилась и затопила лагерь стиэнгов раньше, чем дикари успели предпринять что-либо, и теперь один Бог только ведал, куда унесло стиэнгов бурными волнами.

Но Роберто не потерялся: жизнь в тропических странах, полная неожиданностей и катастроф, давно приучила его быть готовым ко всему, ни перед чем не теряться, всегда быть наготове. О том, чтобы отыскать какую-нибудь лодку, нечего было, конечно, и думать, но разве нельзя заменить лодку тысячью предметов? Лишь бы они держали на воде. Весло можно заменить палкою, шестом…

Пять минут спустя бурный поток мчал Роберто Галэно вниз по течению, туда, откуда утром он прибыл со стиэнгами.

Грохотал гром, молнии бороздили небосвод, ревели волны разбушевавшейся реки, каждую минуту бездна могла поглотить смелого пловца, доверившего свою жизнь странному судну: это попросту была охапка тростника, служившая Роберто Галэно ранее в виде ложа, а теперь обращённая в своеобразный утлый плот. Плот грозил развалиться на каждом шагу, поток вертел его, швырял, проносил под нависшими над водою ветвями дерев или увлекал на середину фарватера, и кругом плота вскипали верхушки яростных волн, крутились водовороты, а Роберто напрягал все свои усилия, чтобы удержаться на поверхности и не свалиться в бушующие волны…

Глава V. Испытания

Туман, полупрозрачный, белесоватый, клубящийся и расплывающийся причудливыми нитями, носился над дремучим лесом, прорезанным бурным потоком.

Фантастичными казались очертания гигантов тэковых дерев при прозрачном свете раннего утра, и таинственными, зловещими и тревожными казались голоса леса.

Казалось, лес переполнен призраками…

Они снуют, они мечутся из стороны в сторону, они чего-то ждут.

— Кра-а! Кра-а-а!

Чу! Шорох крадущихся шагов, треск сломившейся под ногою ветви, плеск воды, словно туда упало тяжёлое тело.

Потом раздаётся свист, как будто раздражённая змея шипит, увидя врага, кто-то вскрикивает отчаянным голосом, полным смертельной тоски и ужаса.

А с вершины скалы, повисшей над речною бездною, несётся в ответ какой-то вопль дикого торжества…

И опять у подножия скалы мечутся призрачные тени и слышатся тревожно перешёптывающиеся голоса.

Около полудня туман рассеялся, воздух очистился. И тогда летавший над этим местом лесной коршун увидел тех, кто на рассвете оглашал воздух криками, напоминающими крики большого тукана: на скале находилось двое людей, один из которых был человеком белой расы, европейцем, другой — высокий мускулистый воин стиэнг. У белого в руках сверкал тяжёлый малайский меч, а у стиэнга был огромный лук, посылающий на большое расстояние несущие весть о смерти стрелы.

Там, внизу, под скалою, расположились станом другие воины, все вооружённые луками, стрелами, копьями и щитами. Они окружили скалу со всех сторон, отрезав для осаждённых выход и к реке и к прибрежному лесу. Но как только кто-нибудь из них пытался приблизиться к скале, с её вершины слетала оперённая вестница смерти, острая стрела стиэнга, и тогда над рекою проносился вопль поражённого насмерть человека…

Так прошло несколько часов.

Но тому, кто знал условия местной жизни, должна была прийти в голову мысль, что такая борьба между двумя людьми с одной стороны и целою толпою вооружённых воинов — с другой, не могла затянуться по очень простой причине: в распоряжении стиэнга должен был иметься лишь известный запас стрел, который не мог возобновляться. Каждый выстрел, удачный или нет, уменьшал запас на одну стрелу. Рано или поздно стрелок должен был остаться безоружным и беспомощным…

Это сознавали и осаждённые и осаждающие. И последние терпеливо ожидали, когда настанет вожделенный момент, чтобы — броситься на первых.

Однако около полудня произошло нечто из ряда вон выходящее: на вершине скалы показался во весь рост стиэнг, махая какой-то тряпкою.

— Ты сдаёшься? — послышался крик снизу.

— Татоо не сдаётся живым! — гордо ответил стиэнг.

— Чего же ты хочешь?

— Твоё имя Карруа, вождь кайанов? Я убил в прошлом году твоего брата!

— Так я убью сегодня тебя! — ответил, вспыхнув, как порох, кайан.

— Не торопись! Это я два года назад выследил в лесу трёх молодых воинов вашего племени, и когда они, сбитые с толку криком совы, разбрелись в чаще, я убил их: одного — стрелою, другого — копьём, третьего — ударом палицы!

— Я отомщу и за них!

— Не торопись, о, вождь трусливых шакалов, притворяющихся людьми! Это я пробрался в ваш посёлок пять лет назад и зарезал семерых сонных кайанов, среди которых двое называли себя славными воинами… Тебе придётся отомстить мне и за них, и за многих ещё твоих соплеменников, потому что у меня на руках и ногах меньше пальцев, чем число убитых мною кайанов…

— Больше ты не повредишь никому! Я сдеру с тебя с живого шкуру!

— После того, как я уложу ещё десяток твоих соплеменников! Но я хочу предложить тебе нечто иное! Между мною и тобою, между моим племенем и твоим племенем — кровь и смерть. Давай покончим наши счёты поединком. Ты выходи против меня, я выйду против тебя, и если я паду, тот белый, который выплыл сюда из волн потока этой ночью, будет рабом твоим, если же падёшь ты, то да отпустят воины твои меня и белого свободными.

— Что за белый с тобою?

— Он говорит, что он не торгаш и не воин, а «мудрый старец», хотя волосы его черны и члены гибки. Он прибыл к берегам Тули-Сапа с другими странниками, которые ищут развалины Города Прокажённых.

— Как он соединился с тобою?

— Он спас мою жизнь в лесу, когда на меня внезапно обрушилась с какой-то ветки хищная пантера, и хотя он говорит, что стиэнги похитили его из лагеря его друзей, он заключил со мною дружбу и вступил в союз. Но это тебя, кайан, не касается. Отвечай, принимаешь ли ты, как воин, мой вызов на поединок или ты, прячась, как трус, за спины твоих воинов, будешь подставлять их под мои стрелы?

— Принимаю вызов! Возьму твою жизнь!

— Или я возьму твою!

Перекликанье длилось ещё с четверть часа, покуда спорящие не пришли к полному соглашению о месте и условиях смертельного боя, который должен был решить судьбу двух непримиримых врагов.

С глубоким интересом прислушивался к этим переговорам наш старый знакомец доктор Роберто Галэно: это о нём, как о своём спасителе, говорил молодой воин стиэнг.

В самом деле, за немногие часы европеец пережил ряд приключений, описание которых могло бы занять сотни страниц. Бурный поток пощадил его, даже помог ему, со сказочною быстротою пронеся его на расстоянии многих и многих миль, вернуться к озеру Тули-Сап. Тут волны выбросили Галэно на прибрежный песок, целого и невредимого, но почти безоружного, потому что в распоряжении итальянца оказался только случайно отысканный им во время катастрофы в лагере его похитителей короткий и массивный малайский меч.

Тут, бредя почти наудачу в надежде разыскать, наконец, на берегу озера развалины одной из древних пагод, где Лакон-Тай и его спутники приютились на ночь, доктор, действительно, имел случай оказать услугу неведомому для него молодому воину стиэнгу, подвергшемуся нападению пантеры. Хищник был смертельно ранен сильным ударом меча Роберто и добит нерастерявшимся стиэнгом, но последний носил на своих плечах следы когтей пантеры, целые кровавые борозды, и доктор, как умел и мог, облегчил страдания раненого. Вместе они отправились по направлению к пагоде, но по дороге были окружены целым отрядом кайанов и спаслись от них положительно чудом, пройдя через пещеру или, скорее, щель в толще скалы, где беглецы едва не подверглись нападению законного обладателя этого логовища, колоссальной величины питона или удава.

Но уйти от преследователей им не удалось: они очутились на вершине скалы, где и подверглись вышеописанной осаде, грозившей закончиться катастрофою, потому что и их оружие и их силы шли быстро на убыль, а враг оказывался и многочисленным и исключительно упорным.

Когда стиэнг задумал вызвать вождя кайанов на поединок, доктор протестовал против его намерения, указывая, что сражение будет происходить при неравных условиях: кайан бодр и совершенно здоров, тогда как стиэнга сжигает лихорадка, естественное последствие потери крови и нагноения на ранах, полученных в бою с пантерою. Но стиэнг стоял на своём:

— Я убил многих кайанов, я убью этого и ещё многих! Не мешай мне, не становись между мною и им, белый человек!

И дело закончилось поединком, при котором Роберто Галэно должен был присутствовать в качестве пассивного зрителя.

Дуэль между двумя дикарями происходила на мечах, или парангах, малайской работы. Оба противника оказались прекрасными фехтовальщиками, и десять раз кайану грозила опасность быть разрубленным чуть ли не пополам, потому что на него обрушивался меч стиэнга, и столько же раз сам стиэнг находился на краю гибели.

Выбившиеся из сил бойцы разошлись на минуту, чтобы отдохнуть и снова броситься друг на друга. В этот промежуток времени стиэнг шепнул доктору:

— Я знаю, что делать! Эти собаки, если я убью их вождя, растерзают нас и ни за что не выполнят условия договора. Но я хитрее их. Сейчас, когда мы схватимся, я поведу дело так, что окажусь на краю скалы и тогда брошусь в воду. Я скроюсь от них, добегу до соседнего посёлка, там у меня есть немало друзей. Тебя они не тронут, потому что рассчитывают получить за тебя прекрасный выкуп. Но они обманутся в надежде; раньше чем они успеют отойти отсюда на десять километров, я приведу сюда моих друзей и мы перебьём их до последнего, а тебя освободим.

Пять минут спустя поединок возобновился. Стиэнг, преследуя свой план, отступал, пятился, и доктор уже начинал верить, что опасный манёвр ему удастся, как вдруг бедняга, парируя удар противника, поскользнулся и упал на одно колено. Кайан воспользовался этим, и его меч рухнул на голову стиэнга, разрубив её пополам почти до шеи. С громкими криками торжества остальные кайаны набросились на труп, кололи его, рубили, толкали ногами, пока тело не обратилось в окровавленную массу. Тогда они столкнули труп со скалы, и тело погибшего, оставляя по откосу кровавый след, исчезло в мутных водах потока.

— Белый человек! — обратился убийца стиэнга к доктору. — Ты мой пленник. Я отведу тебя в наше селение. Дети будут забавляться тобою, женщины забросают тебя грязью, но ты останешься живым, и мы получим за тебя много подарков… Иди же!

И вот снова начались странствия доктора, оказавшегося в плену у одного из самых диких племён Сиама, у неукротимых кайанов.

Но уже к вечеру этого дня среди кайанов началась какая-то тревога: воины озабоченно оглядывались назад, вождь рассылал патрули разведчиков и, наконец, предупредил пленника:

— За нами гонятся стиэнги. Это, должно быть, братья убитого мною Татоо. Их много. Они перекликаются друг с другом. Но ты не предавайся радости: если они нас нагонят, если ты только подашь признак жизни, закричишь, позовёшь на помощь, застонешь, приставленные стеречь тебя воины мигом прикончат тебя, как я прикончил Татоо.

Бегство продолжалось, и европеец тщетно обдумывал, как ему избавиться от взявших его в плен дикарей.

К счастью, перед поединком стиэнга с вождём кайанов врач догадался спрятать в складках одежды свой меч и теперь мог рассчитывать в случае нужды хоть защищать свою жизнь, а может быть, улучив момент, убить часовых и убежать.

Случай представился довольно скоро: кайаны, чтобы избавиться от преследовавших их стиэнгов, подожгли лес, но ветер погнал поток огня на них самих. Дикари поддались панике и бросились врассыпную. Роберто Галэно в суматохе свернул незаметно в сторону и оказался свободным в пылающем лесу…

Это были часы длительной, ужасной агонии.

Казалось, всё вокруг превратилось в океан огня. Чудилось, пылает земля, пылает воздух…

Но Роберто Галэно спасся от огненных потоков, добежав до какой-то болотистой полянки. Когда огонь удалился, оставив вокруг дымящиеся ещё стволы обгоревших дерев, итальянец отправился на поиски потерянных спутников, еле держась на ногах, потому что его одежда была обращена градом искр в лохмотья, его тело носило многочисленные следы ожогов, кровавый туман плыл перед его глазами, он брёл, почти ничего не видя, ничего не слыша, шатаясь, как пьяный, влекомый лишь каким-то инстинктом…

И вот его силы истощились. Сделав ещё десяток, другой шагов, он споткнулся и упал на землю потеряв сознание…

Но оставим на время злополучного врача и вернёмся снова в лагерь Лакон-Тая.

Утром, когда было обнаружено отсутствие Роберто Галэно и слуги сообщили старому вождю, что им не удаётся разбудить спящего явно ненормальным сном Фэнга, в лагере поднялась тревога, начались розыски, разведчики из отряда Лакон-Тая обследовали развалины пагоды и близлежащий лес и скоро открыли следы похитителей. Мало того, когда Фэнг, наконец, очнулся и принял участие в поисках пропавшего без вести естествоиспытателя, удалось отыскать один предмет, который навёл Лакон-Тая на догадку о том, кто именно являлся его неумолимым врагом и преследователем, по чьему поручению местные обитатели похитили доктора Галэно.

Но тот предмет, о котором мы говорим, был отыскан не кем-либо из отряда Лакон-Тая, а словно самим небом посланным к странникам на помощь соплеменниками Фэнга.

Дело в том, что во время поисков следов доктора Лакон-Та'й, Лэна-Пра и Фэнг наткнулись на многочисленные следы, по-видимому, круживших около них людей, потом обнаружили тёмные фигуры, скрывавшиеся в тени листвы. Фэнг решительно выступил вперёд, вызывая для переговоров кого-нибудь из этих таинственных преследователей. На зов вышел воин преклонных лет, но сильный и бодрый.

— За что преследуете вы нас? — спросил Фэнг старика. — Зачем вы похитили нашего товарища?

— Мы? — удивлённо воскликнул старик искренним тоном. — Мы следим за вами, это правда, но только потому, что опасаемся нападения с вашей стороны. Мы знаем, что белый человек похищен из вашего лагеря, но мы не участвовали в этом деле. Его похитили стиэнги племени лагаруа, тогда как мы принадлежим к племени никайатоков.

— К племени моих отцов?! — вне себя от радости воскликнул Фэнг, бросая ружьё. — О боги! Я снова среди своих!

— Кто ты, воин? — удивлённо спросил его старик.

— Меня зовут Фэнгом, я сын Лоо-Пра!

— Сын моей сестры? — в свою очередь, крикнул пришелец. — Ты Фэнг, который попал в плен к сиамцам, или, правильнее, был подобран одним их вождём с поля битвы, когда ты лежал окровавленный, готовый испустить дух?

— Да. Этот мой спаситель и мой властитель здесь, со мною!

— Лакон-Тай, великий вождь сиамцев, здесь?

— Да, вот он! Но он не господин мой, а друг и покровитель, и да не будет вражды между им и племенем отцов моих!

— Само собой разумеется! Мы живём в полном мире с подданными царя Сиама и мы чтим его величайшего воина Лакон-Тая! Он будет желанным гостем под кровом нашим и будет братом нашим! — отозвался, склоняясь перед подошедшим Лакон-Таем вождь стиэнгов племени никайатоков.

Этот союз сразу усиливал отряд Лакон-Тая на несколько десятков добрых и сильных воинов, а главное, предоставлял возможность рассчитывать на самую деятельную помощь целого племени. Лакон-Тай был этим так доволен, как если бы одержал блестящую победу. В самом деле, помощь новых союзников оказалась чрезвычайно полезною во всех отношениях, и прежде всего сказалась в проведении более тщательных розысков вокруг лагеря, причём один молодой воин принёс Лакон-Таю странное головное украшение из золота в форме обруча с разного рода надписями.

Увидев этот оригинальный венец, Лакон-Тай воскликнул:

— Венец иурама! Венец главы талапоинов, камбоджийца! Но как эта драгоценность могла оказаться тут, в лесу?

— Её потерял её владелец, разумеется. И это наш враг! — ответил Фэнг.

— Да, и это наш смертельный враг! Где были мои глаза раньше? Как не додумался я до этого? О боги! Верно говорят люди: кого боги захотят покарать, того они сначала делают слепым и глухим!

— О ком ты говоришь, отец? — осведомилась Лэна-Пра.

— О настоящей ядовитой змее из Камбоджи, о Миэнг-Минге, великом раздавателе милостыни нашего властителя, о пураме!

— Разве он твой враг? За что?

— Из-за тебя, дитя! Миэнг-Минг, пришелец с тёмным прошлым, лукавый и властолюбивый, добившийся получения высокого поста при дворе, давно добивался чести породниться с какою-нибудь знатною фамилией Сиама, чтобы таким образом укрепить своё положение. Он просил у меня твоей руки, когда тебе было только четырнадцать лет, дитя, но я прогнал его! Пусть он был бы рыбаком, подёнщиком, ткачом или торговцем, я ничего не имел бы против его профессии. Но этого человека молва упрекает в тысяче преступлений и, между прочим, в том, что он невероятно жесток со своими многочисленными жёнами.

— И он хотел сделать меня одною из своих двадцати или тридцати жён? Но я никогда не соглашусь стать женою многожёнца! — пылко сказала Лзна-Пра, сжимая кулаки. — Лучше смерть, чем это! Ты, говоришь, отказал ему, этому камбоджийцу?

— Да, я прогнал его, и именно с этого времени он начал строить козни, чтобы или принудить меня отдать тебя ему, или погубить меня. Конечно, если бы я погиб, то ты, одинокая и беспомощная, сделалась бы легко жертвою негодяя… Он достиг бы своей цели. О боги! Теперь я понимаю, почему погибали один за другим священные белые слоны! Теперь я ясно вижу и понимаю всё! Ему не нужна была смерть ни твоя, Лэна, ни моя: тогда он не достиг бы своей цели. Вот почему он не нападал на нас прямо, вот почему он не убил нас! Ему важно, чтобы мы достались живыми в его руки!

— А доктор?

— Доктор? Доктор мешал его планам. Доктора надо было удалить, и вот он удалён, он похищен! А раньше ведь на его жизнь покушались!

— Но мы отыщем его, отец?

— Или отомстим за его смерть!

— Боги не допустят, чтобы он погиб! — побледнев, тихим голосом отозвалась девушка. — Потому что…

— Почему? — пытливо заглянул в её глаза старик.

Она потупила взор в глубоком смущении.

Минуту спустя Лакон-Тай заговорил снова.

— Но, дитя, ведь он же пришелец! Он чужой нашей расе!

— Твоя жена, моя мать, разве она была из Сиама? — возразила чуть слышно девушка.

— Он христианин, мы буддисты!

— Я не верю в Будду, отец!

Наступило тяжёлое молчание. Потом Лакон-Тай тряхнул головою, словно отгоняя печальные мысли.

— Твоё сердце отдано этому человеку, дитя? — спросил он.

Вместо ответа Лэна только кивнула чуть заметно головою, и из её чудных глаз выкатились две слезинки.

— Но любит ли он тебя?

— Он? Он…

— Да. Быть может, у него там, на его родине, осталась другая женщина, которая ему дороже тебя. Он честен, он благороден, но… Но он уйдёт из этого проклятого богами края и в объятиях другой позабудет о тебе…

Девушка застонала. Потом глаза её блеснули.

— Тогда я умру! — сказала она кратко, но в её словах зазвучала железная решимость.

Лакон-Тай поник печально головою.

— Не будем говорить об этом! — сказал он после минутного молчания. — Прежде всего надо разыскать его!

И вот снова весь отряд бросился на поиски исчезнувшего доктора. Поиски были прерваны случившимся ураганом, потом наводнением. Но скоро стиэнги-никайатоки открыли, что по лесу идёт отряд кайанов, уводящих с собою какого-то пленника. Сейчас же началась погоня, и, вероятно, между враждующими племенами произошло бы жестокое столкновение, если бы преследуемые не рискнули на отчаянное средство, именно на поджог леса. Огонь заставил отступить соратников Лакон-Тая, но, как только огненный поток умчался вдаль, розыски возобновились.

И вот, словно влекомая инстинктом, Лэна-Пра шла впереди отряда, полубезумными от горя очами оглядывая окрестности, ища след пропавшего без вести любимого человека. И Небо услышало её мольбу: она увидела среди обожжённых кустов лежащее неподвижно тело Роберто и стрелою бросилась к нему.

— Он жив, отец! — крикнула она. — Помоги, отец! Скорее! Дай воды!

И она поила больного, держа его голову у себя на коленях, она гладила его пылающее лицо своими нежными руками, она заглядывала в его помутившиеся глаза и шептала:

— Ты мой, ты мой! Никому не отдам тебя или… Или умру с тобою!

Глава VI. Город Прокажённых

При деятельной и умелой помощи неожиданных союзников Лакон-Таю и его товарищам не представилось никаких затруднений проникнуть в считавшиеся непроходимыми дебри на берегах Тули-Сапа и отыскать, наконец, в дикой чаще огромную площадь, сплошь покрытую развалинами колоссального города, полупогрузившегося в болото. Это был покинутый полтысячелетия тому назад Город Прокажённых.

Где должно было искать священную реликвию древности — скипетр последнего короля этого погибшего королевства?

На это давали ответ многочисленные легенды, одна из которых гласила, что скипетр, сделанный из золота, рубинов и колоссального изумруда неимоверной, фантастичной стоимости, заменял собою сердце самого Короля Прокажённых.

— Как понимать это? — допытывался Лакон-Тай у доктора.

— Надо поискать, нет ли где-нибудь статуи, изображающей этого загадочного Короля! — отвечал итальянец.

— Но как мы узнаем, что статуя изображает именно его?

На этот вопрос молодой врач не мог дать ответа.

И вот начались лихорадочные поиски в полуразрушенных дворцах и пагодах Города Развалин.

В поисках этих принимали участие поголовно все люди отряда, кроме отряда стиэнгов, оставшегося у стен Города Мёртвых, причём лоцман Копома выказывал необычайное усердие.

Он рылся в развалинах, шныряя здесь и там, он суетился больше всех, кричал, но, между прочим, по временам куда-то исчезал через каждые полтора или два часа.

Говоря по совести, если бы не мысль о необходимости во что бы то ни стало как можно скорее разыскать дривинг-ку, таинственный скипетр Короля Прокажённых, повелителя исчезнувшего царства Хмэр, Роберто Галэно отдал бы все свои силы на изучение самих развалин: он был первым европейцем, которому удалось проникнуть в эту область, он был первым учёным, который мог принести цивилизованному миру описание всех чудес этого призрачного города…

Действительно, можно было сойти с ума от восхищения, глядя на многовековые сооружения, которыми был буквально переполнен Онгкор-Том.

Многие дворцы в пять, семь и десять этажей, сплошь выстроенные из гранита и разнообразнейших сортов драгоценного мрамора, казались только вчера оставленными своими обитателями, но стоило проникнуть внутрь роскошных палат, и сейчас же в глаза бросалось разрушение, произведённое временем: там недоставало потолка, там рухнули стены или провалились полы. И единственными обладателями и обитателями покинутых человеком чудесных зданий оригинальной, неподражаемой архитектуры оказывались летучие мыши, змеи, обезьяны да птицы, ютившиеся тут в неимоверном количестве.

Не уступали дворцам ни по величине ни по красоте архитектуры и дивные пагоды, переполненные статуями Будды, но большинство этих изваяний валялось в виде заросших травою осколков на потрескавшихся мраморных плитах пола, и только немногие изображения Будды глядели на пришельцев своими раскосыми очами, полными загадочной тоски и какой-то проникновенной насмешки, словно говоря: «Всё в мире — прах и тлен, всё суета сует и всяческая суета. Одно вечно, одно ценно, и это одно — Нирвана…».

С удивлением смотрел Роберто Галэно на остатки колоссального моста из мрамора, соединявшего две части Онгкор-Тома: мост этот был длиною до четверти километра и покоился на пятнадцати могучих арках, но настил давно уже, должно быть, рухнул в воды потока, и обрушились некоторые арки, и мостом нельзя уже было пользоваться, да в этом и не нуждался никто из современных обитателей священного города Онгкор-Тома, столицы погибшего много, много веков тому назад королевства Кмэр или Хмэр…

В общем, Онгкор-Том производил впечатление колоссального кладбища. Но и то, что уцелело тут, ясно говорило о высокой степени цивилизации обитателей, о том, что в архитектуре они были соперниками римлян, греков, египтян…

Над мёртвым городом возвышались два величественных здания. В одном без труда можно было угадать царский дворец, в другом — пагоду фантастической архитектуры.

— Мы отыщем скипетр Короля Прокажённых или здесь, или… или не отыщем нигде! — сказал Лакон-Таю доктор. — Дело в том, что дворец и пагода являются наиболее сохранившимися зданиями этого рода во всём этом городе мёртвых. Значит, они моложе других дворцов и других храмов. По легенде, Король Прокажённых был последним владыкою королевства Хмэр, и после его смерти все жители разбежались, и королевство погибло. Отсюда сам собою напрашивается логический вывод, что именно этот дворец служил обиталищем последнему королю Онгкор-Тома, а эта пагода или храм тем самым зданием, на сооружение которого ушли несметные сокровища…

— Идём туда, будем искать там, — отозвался Лакон-Тай.

Часть людей отряда направилась во дворец, производя розыски в грудах мусора серебряных слитков, служивших некогда ходячею монетою царства Хмэр. Другая — под предводительством Лакон-Тая пошла к храму. Но проникнуть в пагоду было не так-то легко, потому что вход оказался заваленным грудами обломков.

После получасовой работы вход был, наконец, отрыт, и взорам наших друзей представилась углублённая внутренность храма. Спустившись туда, Лакон-Тай воскликнул:

— Сокровище здесь! Я вижу! Я вижу!

Взоры всех были прикованы к находившейся посредине храма статуе довольно грубой скульптуры, изображавшей человека с длинною бородою. Лицо этой статуи сияло издали: оно было прикрыто маскою из золота. И тем, кто глядел на странное изображение, вспомнились казавшиеся загадочными слова легенды: последний царь великого царства Хмэр, заболев проказою, никогда не показывался людям без покрывавшей его лицо золотой маски, которая скрывала отвратительные рубцы и нарывы от человеческих взоров.

Все дворцы, все храмы Онгкор-Тома носили на себе явные следы посещения многочисленными грабителями, без жалости расхитившими всё из покинутого, никому уже теперь не принадлежащего имущества прежних обитателей города мёртвых. Но статуя Короля Прокажённых осталась неприкосновенною, хотя на ней и было около пуда чистого золота: грабителей и дикарей удерживал непобедимый страх подвергнуться проклятию и заболеть погубившею всё королевство Хмэр ужасною болезнью, неизлечимою проказою…

— Или здесь, или нигде! — бормотал глухим голосом Лакон-Тай.

Он сделал два шага и вдруг нанёс статуе Короля Прокажённых сильный удар в грудь прикладом тяжёлого карабина.

Статуя, словно ожидавшая этого удара много столетий, рассыпалась на куски. Из её груди вылетел и со звоном упал на плиты дряхлого пола какой-то блестящий продолговатый ящичек.

— Дривинг-ку! Сердце Короля Прокажённых! — воскликнул Лакон-Тай, поднимая шкатулку дрожащими руками.

Миг — и невольный вздох вырвался из уст каждого из присутствовавших при этой странной, фантастической сцене: в руках у старого вождя сиамцев была священная реликвия, бесценный скипетр. Он был сделан в форме короткого жезла, причём ручку его образовывал великолепный, чудесный изумруд сказочных размеров. Заканчивался скипетр изваянною из золота статуэткою сидящего Будды. Трон Будды был тоже из золота, но металла почти не было видно, потому что он был, словно корою, покрыт драгоценными камнями всех величин и цветов: рдели, словно капли алой крови, бесценные рубины, сверкали мириадами искр бриллианты, голубели камни бирюзы…

И вдруг словно гром грянул: что-то заколебалось, стены задрожали, рухнула огромная глыба, загородив выход из храма. И когда рассеялось облако пыли, откуда-то сверху послышался зловещий голос:

— Сдавайтесь! Вы в моих руках! Вам нет никакого спасения!

— Пурам Миэнг-Минг! — воскликнул поражённый Лакон-Тай.

— Да, это я! Вы до сих пор благополучно уходили из засад. Я не мог справиться с вами ни силою, ни хитростью, но люди моего племени умеют ждать терпеливо. Оглядитесь вокруг: вы находитесь в подземелье, потому что пол храма на шесть метров ниже уровня земли. Стены сложены из колоссальных плит, и нет в них ни дверей ни окон: первые окна находятся на высоте двадцати метров от пола, а вы не птицы… И единственный выход завален целою глыбою, которую вы не своротите… Правда, у вас — оружие. Но я не ребёнок, и я не пожертвую жизнью ни единого моего воина ради того, чтобы взять вас. Вас победит голод, потому что с вами нет ни куска хлеба, вас принудит к сдаче жажда, потому что в ваших руках нет ни единой фляжки влаги…

Не успели заживо погребённые отозваться на этот вызов их врага, как на дворе храма послышался крик, и Лакон-Тай опознал голос кричавшего.

— Пурам! — кричал яростно Копома, мнимый лоцман, на самом деле подосланный в лагерь Лакон-Тая врагами шпион. Он отделился от спутников и остался на дворе пагоды. — Пурам! Здесь находится на свободе один из слуг твоего врага! Здесь его оруженосец Фэнг!

В то же мгновенье прогрохотал выстрел и прозвучал вопль, и опять Лакон-Тай и его спутники опознали голос поражённого насмерть человека, но это был не Фэнг, а сам предатель Копома: оруженосец, оставшийся снаружи храма, видя, что его обнаружили, выстрелом в предателя открыл себе дорогу и выбежал из развалин на площадь, где наши друзья оставили своих лошадей.

— Держите его! Убейте его! — кричал яростно Миэнг-Минг.

Беспорядочные выстрелы загремели на дворе, но Фэнг уже нёсся на быстроногом коне, ведя с собою в поводу двух других.

Пули летели в него. Одна прострелила бок одного из запасных коней, другая сорвала тюрбан с головы беглеца. И ещё одна ударила его в спину и вылетела из груди. Кровь потоком хлынула из раны. Но поражённый насмерть Фэнг, обвив обеими руками шею коня, уносился вихрем от места катастрофы.

Полчаса спустя конь и всадник вынеслись на поляну у обрушившихся стен города мёртвых, туда, где расположились лагерем главные силы союзника Лакон-Тая, вождя стиэнгов-никайатоков.

Воины выбежали навстречу скачущему коню и бережно сняли истекавшего кровью воина.

— Мой господин… попал в засаду… похоронен в подземелье храма Будды с золотым ликом… Спасите его! — пролепетал чуть слышным голосом Фэнг.

— Ты ранен? Что с тобою? — склонился к нему старый вождь стиэнгов.

— Я… убит! — промолвил Фэнг.

Судорожная зыбь пробежала по его телу. Сердце уже не билось…

Но вернёмся к заживо погребённым в подземельях храма нашим странникам.

Разумеется, они перевернули весь храм снизу доверху, обшарили каждый угол, каждую колонну, каждую плиту. Но результат был малоутешительный: пурам говорил правду, — выхода из этой могилы не было.

По-видимому, пурам через какую-то дыру наблюдал за их лихорадочно ведшимися поисками выхода, и через четверть часа заключённые снова услышали его голос:

— Опомнитесь, не тратьте даром времени! Вы в моих руках, ' и никто и ничто не спасёт вас. Да я и не враг ваш! Будьте благоразумны, сдавайтесь, и вы увидите, что я друг, а не враг! Пусть Лакон-Тай только даст честное слово, что его дочь станет моею женою, и тогда я сейчас же освобожу вас. Мы вместе доставим императору найденный вами драгоценный скипетр, властитель вернёт Лакон-Таю свою милость. Конечно, чужеземцу не место среди нас, европеец-доктор должен удалиться из пределов Сиама, но я пощажу и его, клянусь в этом…

При этих словах Роберто Галэно побледнел смертельно: он только теперь осознал, как дорога, как безумно дорога стала для него эта странная сиамская героиня, эта девушка-полуязычница. Он понял, что расстаться с нею — расстаться с собственной жизнью.

Лэна-Пра неожиданно повернулась к Роберто Галэно и сказала, глядя ему прямо в глаза:

— Что скажешь ты?

В первый раз в жизни она называла Роберто на «ты», и это одно слово перевернуло душу европейца. Задрожав всем телом, он рванулся к любимой девушке и схватил её руки.

— Ты меня любишь? — прошептал он. — Нет, в самом деле, ты меня любишь? О Мадонна!..

— Идти ли мне? — вместо ответа сказала Лэна-Пра. — Или… или остаться с тобою? На жизнь и на смерть!

Роберто страстно прижал Лэну-Пра к своей груди.

В это мгновенье за стенами храма послышались крики, загремели выстрелы.

— Ур-гара! Ур-гара!

— Друзья пришли к нам на помощь! — вскочил Лакон-Тай. — Это боевой клич стиэнгов. Должно быть, верному Фэнгу удалось добраться до лагеря своих соплеменников.

Пять минут спустя пленники пурама были на свободе: стиэнги, не трудясь расчищать вход в подземелье, спустили туда верёвки и извлекли на поверхность всех заживо похороненных.

Работами по спасению распоряжался старый вождь, дядя Фэнга. Но когда кругом всё ликовало, торжествуя победу, старик оставался мрачным.

— Что случилось? Как вы подоспели на помощь к нам? — спрашивал его Лакон-Тай.

— Нам дал знать о засаде мой племянник, твой слуга, Фэнг. Мы пришли, подкрались и в мгновенье ока перебили спутников пурама. Сам пурам в плену. Вот он!

И старик показал на извивавшегося в руках двух дюжих стиэнгов человека с искажённым гневом лицом и готовыми выскочить от бешенства из орбит глазами. Это был великий раздаватель милостыни императора Сиама, коварный выходец из Камбоджи Миэнг-Минг, пурам.

— Не прикасайтесь ко мне! — кричал он. — Не смейте тронуть меня!

— Успокойся, змея! — повернулся к нему спиною Лакон-Тай. — Никто из нас не захочет замарать руки в твоей крови! Но мы доставим тебя в Бангкок. Пусть сам Пра-Бард судит тебя, отравителя священных слонов, величайшего преступника!

Словно электрический ток пронизал тело пурама: он понял, что погиб…

Рванувшись, он освободился из рук державших его воинов и, как пантера, ринулся на стоявшую в двух шагах Лэну-Пра. Короткий кинжал блеснул в его руке, занесённой для удара в грудь девушки…

Крик ужаса одновременно сорвался из уст Лакон-Тая и Роберто Галэно. Но никто из них не мог защитить девушку…

Однако пураму не удалось осуществить адский план: всё время не спускавший с него глаз старый вождь стиэнгов, по-видимому, предугадывал его намерения, и раньше чем кто-либо успел сообразить, в чём дело, пурам уже лежал на полу, извиваясь под душившими его горло железными руками стиэнга.

Что-то хрустнуло. Последний нечеловеческий вопль, и стиэнг поднялся, оставляя на полу задушенного врага:

— Он убил Фэнга, я убил его! — сказал старик, отходя в сторону.

— Фэнг убит? Мой верный Фэнг убит? — вне себя от горя спрашивал окружающих Лакон-Тай. — О, горе мне, горе!

Кругом стояли с омрачёнными взорами верные спутники и соратники, и никто не осмеливался подойти к Лакон-Таю со словом утешения…

Около месяца спустя Бангкок ликовал: из странствия к священным водам озера Тули-Сап вернулся, наконец, великий вождь Лакон-Тай. Он доставил императору сокровище, которому нет равного в мире: изумрудный скипетр последнего короля королевства Хмэр.

Ликовал и Пра-Бард…

И когда Лакон-Тай обратился к нему с просьбою разрешить ему и его дочери Лэна-Пра на время покинуть Сиам и посетить Европу, Пра-Бард дал полное согласие, не подозревая, что Лакон-Тай покидает родину не на время, а навсегда…

Не знал капризный повелитель Сиама и того, что Лэна-Пра уже тайно обвенчалась с Роберто Галэно и теперь уплывает с мужем-европейцем далеко-далеко, на родину своей матери…

Если вы, читатель, когда-нибудь забредёте в красавицу Флоренцию, вам покажут на местном Кампо-Санто, то есть на кладбище, роскошный мавзолей из мрамора и гранита, выстроенный в фантастическом стиле. Кто побывал в Сиаме, тот без труда узнает, что этот мавзолей представляет точную копию одной из наиболее чтимых пагод Бангкока.

В восьмидесятых годах девятнадцатого века во Флоренции скончался, дожив до глубокой старости, Лакон-Тай. Его тело подверглось сожжению на костре из драгоценных ароматных дерев Востока, по обычаю его предков, а пепел собран и помещается в роскошной серебряной урне, покрытой непонятными европейцам письменами…

Роберто Галэно и его супруга Лэна живы и сейчас и пользуются общею любовью.

Сокровища Лакон-Тая дали им возможность получить от современников прозвище Друзья бедных!

Table of Contents

Эмилио Сальгари Город прокаженного короля

Глава I. Горе Сиама

Глава II. Странствия по Мэ-Наму

Глава III. Предатели

Глава IV. Белый врач похищен

Глава V. Испытания

Глава VI. Город Прокажённых