Annotation

Эту книгу Джон Бойнтон Пристли назвал «самым честным произведением Моэма, в котором автор позволяет себе быть собой».

Собрание эссе, посвященных самым разным темам — истории, литературе, искусству и философии.

От Иммануила Канта — до Уильяма Хэзлитта.

От Генри Джеймса — до Дэшилла Хэммета и Реймонда Чандлера…

Эссе Моэма, увлекательные, ироничные и даже провокационные, восхищают читателя, завораживают его — но прежде всего позволяют вместе с автором совершать удивительные открытия.

- Сомерсет Моэм

- ОГАСТЕС

- I

- II

- III

- IV

- V

- СУРБАРАН

- I

- II

- III

- УПАДОК И РАЗРУШЕНИЕ ДЕТЕКТИВА

- I

- II

- III

- IV

- ПО ПРОЧТЕНИИ БЕРКА

- I

- II

- III

- РАЗМЫШЛЕНИЯ НАД КНИГОЙ

- I

- II

- III

- IV

- V

- VI

- ПИСАТЕЛИ, КОТОРЫХ Я ЗНАЛ

- I

- II

- III

- IV

- V

- VI

- notes

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- 10

- 11

- 12

- 13

- 14

- 15

- 16

- 17

- 18

- 19

Сомерсет Моэм

Рассеянные мысли

Сборник

Из шести входящих в эту книгу эссе три были напечатаны в журнале «Корнхилл». Еще одно — лекция, прочитанная на философском коллоквиуме в Колумбийском университете, но я переработал ее, чтобы сделать легче для восприятия. Часть последнего эссе публиковалась много лет назад в журнале «Лайф энд леттерз».

У. С. М.

ОГАСТЕС

I

Думаю, сейчас не осталось почти никого, кто знал Огастеса Хейра. Когда вышел мой первый роман, Огастес попросил нашего общего знакомого, младшего каноника собора Святого Павла, пригласить меня на обед, чтобы мы могли познакомиться. Мне тогда только-только исполнилось двадцать четыре года, я был молод и застенчив, но он проникся ко мне теплым чувством, поскольку я, хоть и промолчал весь вечер, слушал его рассуждения с искренним интересом. Вскоре он написал мне письмо с приглашением приехать в его загородное поместье Холмхерст на выходные. Довольно быстро я стал там завсегдатаем.

Поскольку теперь никто так не живет, мне представляется небезынтересным описать его распорядок дня. Ровно в восемь утра горничная в шуршащем платье из набивной ткани и наколке с широкой лентой вносила в комнату чашку чая и два тоненьких кусочка хлеба с маслом и ставила на столик у кровати. Зимой следом за ней являлась другая служанка, тоже в набивном платье, но уже не в таком шуршащем и сияющем; она выгребала из камина вчерашние угли, раскладывала дрова и разжигала огонь. В половине девятого горничная заходила снова, держа в руках маленький бидон горячей воды. Она опорожняла таз, в котором вы слегка ополоснулись накануне вечером, перед тем как лечь в постель, выливала туда содержимое бидона и накрывала полотенцем. Пока она этим занималась, вторая служанка расстилала белую клеенку, чтобы вода не проливалась на ковер, и устанавливала на нее — прямо напротив горящего камина — сидячую ванну. По обе стороны размещались два больших кувшина — с горячей и холодной водой, мыльница на подставке и банное полотенце. Затем горничные удалялись. Нынешнее поколение, наверное, никогда не видело сидячей ванны. Это была круглая лохань около трех футов в диаметре и примерно восемнадцати дюймов глубиной со спинкой, доходившей до лопаток. Снаружи она была покрыта темно-желтой эмалью, а изнутри выкрашена в белый цвет. Поскольку места для ног не хватало, они свисали наружу и, чтобы их помыть, требовалось проявить чудеса гибкости и сноровки. А со спиной дело обстояло и того хуже: ее можно было лишь полить водой из губки. В таком положении не понежишься, вытянувшись во весь рост, как в обычной ванне, и, если отсутствие комфорта лишает вас привычных пятнадцати минут приятных и плодотворных размышлений, то в девять часов, когда звонит звонок к завтраку, вы уже полностью готовы спуститься к столу, и это единственное преимущество данной конструкции.

Огастес обычно уже восседал во главе стола, накрытого для обильного завтрака. Перед ним лежали огромная семейная Библия и молитвенник, переплетенный в черную кожу. Когда он сидел, вид у него был торжественный и, я бы даже сказал, внушительный. Однако стоя Огастес не производил такого впечатления, поскольку у него были короткие ноги и длинный торс, и он выглядел немного странно. Едва только гости рассаживались по местам, в комнату входили слуги. Для них был отведен ряд стульев около буфета, уставленного разной снедью. Кроме превосходной ветчины и парочки холодных фазанов, там располагалось множество накрытых крышками серебряных блюд, под которыми горели синие огоньки спиртовок. Огастес читал молитву. У него был скрипучий, немного металлический голос, и в тоне ясно слышалось, что подшучивать над собой он не позволит никому, даже Богу. Случалось, что кто-то из гостей опаздывал. Провинившийся осторожно открывал дверь и старался как можно незаметнее, на цыпочках, проскользнуть внутрь. Огастес не поднимал глаз от книги, но прекращал чтение на середине фразы и ждал, пока опоздавший сядет, а затем продолжал с того самого места, на котором остановился. В воздухе повисал немой укор. Но на этом все заканчивалось: Огастес больше ни разу не упоминал об опоздании. Прочтя несколько молитв, Огастес переходил к Библии. Он читал намеченные на этот день отрывки и, закончив, произносил:

— А теперь давайте помолимся.

По его знаку мы опускались на колени, гости — на подушечки, слуги — на персидский ковер, и хором читали «Отче наш». Потом все поднимались на ноги, кухарка и прочая прислуга выходили, а горничная вносила чай и кофе, забирала Библию и молитвенник и ставила на их место кофейник и чайник.

Я заметил, что многие из молитв, которые читал Огастес, звучали как-то непривычно. Уже потом я обнаружил, что в молитвеннике, по которому он читал, часть строк аккуратно вымарана. Я спросил его об этом.

— Я вычеркнул все фразы, прославляющие Бога, — ответил он. — Бог, разумеется, джентльмен, а ни одному джентльмену не понравится слушать славословия в свой адрес. Это бестактно, неуместно и вульгарно. Я думаю, такое преувеличенное низкопоклонство для него оскорбительно.

Тогда это замечание показалось мне странным и даже комичным, но со временем я пришел к убеждению, что оно не лишено смысла.

После завтрака Огастес удалялся в свой кабинет для работы над автобиографией, которую тогда писал. Он никогда не курил в доме и не позволял этого гостям, поэтому тем, кому не терпелось выкурить первую трубочку, приходилось выходить на улицу. Хорошо, если дело происходило летом, — можно было посидеть в саду с книгой, но зимой только и оставалось, что прятаться в конюшне.

В час подавали сытный ленч, состоявший из яичницы или макарон, дополненных, если не было остатков вчерашнего обеда, овощами и десертом, и через некоторое время Огастес в темном костюме, черных ботинках, с накрахмаленным воротничком и котелке вел своих гостей на прогулку по окрестностям. Его землевладение было небольшим — значительно меньше сорока акров, но, благодаря искусной планировке, оно представлялось обширным парком в загородном поместье. Проходя, он указывал на изменения, которые внес в архитектуру усадьбы, придававшие дому сходство с тосканской виллой, на спроектированные им самим великолепные виды и деревянные помосты. Я заметил, что, несмотря на нежелание оказывать Богу преувеличенные почести, сам он принимал комплименты гостей весьма благосклонно. Променад обычно заканчивался посещением приюта. Это был небольшой коттедж, в котором Огастес обустроил пансион для женщин благородного происхождения, оказавшихся в стесненных обстоятельствах. Примерно раз в год он приглашал их пожить месяц в его пансионе, оплачивал расходы на дорогу и снабжал дарами полей и ферм. Он интересовался, хорошо ли они устроились и не нуждаются ли в чем-либо. Даже герцогиня, одаривающая арендатора студнем из телячьих ножек и фунтом чая, не смогла бы так изысканно сочетать благодеяние с едва уловимой отчужденностью, существующей между теми, кто оказывает милости, и кто их принимает.

Потом мы возвращались домой и пили чай. К чаю подавали булочки, плюшки, маффины, хлеб с маслом, варенье, кекс простой и кекс с черной смородиной. На это обильное пиршество уходил почти час. За столом Огастес вспоминал детство, говорил о путешествиях и своих многочисленных друзьях. В шесть он удалялся в кабинет писать письма, а когда второй звонок сзывал нас на обед, мы вновь собирались вместе. За обедом прислуживали горничные в черных платьях, белых чепцах и передниках. Подавали суп, рыбу, птицу или дичь и, наконец, сладкое или сыр. К супу и рыбе полагался херес, к дичи — кларет, а к фруктам и орехам — портвейн. После обеда мы возвращались в гостиную. Иногда Огастес читал нам вслух или, если полагал, что подобралась достойная компания, рассказывал нам свои знаменитые истории, а иногда мы играли в невыносимо скучную игру под названием «Халма». С десятым ударом часов Огастес поднимался с кресла, стоявшего подле камина, и проходил в холл, где для нас были приготовлены свечи в серебряных подсвечниках. Он зажигал их, и мы, каждый со своей свечой, шли на второй этаж, где расходились по своим спальням. Рядом с тазиком для умывания стоял бидончик с горячей водой, в очаге весело горело пламя. Читать при свете единственной свечи было трудно, но мне нравилось лежать под балдахином и смотреть на отблески огня до тех пор, пока меня не одолевал сладкий сон юности.

Так проходил обычный день в сельском поместье конца девятнадцатого века. И примерно так проводили этот день сотни и сотни других владельцев небольших усадеб по всей стране. Будучи людьми небогатыми, они все же были достаточно обеспечены, чтобы позволить себе жить с комфортом, который, по их представлению, являлся непременным атрибутом жизни каждого порядочного человека. Огастес невероятно гордился своим домом и с огромным удовольствием демонстрировал гостям следы «славного прошлого», которые в Холмхерсте можно было найти на каждом шагу. Это был хаотичный дом, лишенный каких бы то ни было архитектурных достоинств, с широкими коридорами и низкими потолками, однако, пристроив пару комнат и соорудив в саду арки, украшенные урнами и статуями (среди них была статуя королевы Анны в окружении четырех спутниц, символизирующих подвластные ей государства, когда-то стоявшая перед собором Святого Павла), Огастес сумел придать усадьбе особую атмосферу. Тут вполне могла бы поселиться вдова богатого аристократа, не желающая жить под одним кровом с новым владельцем поместья, или тетушка, чей покойный муж служил послом в Оттоманской империи.

II

Огастес гордился принадлежностью к древнему аристократическому роду Хейров из Хёрстмонсо. Со временем их семья обеднела, но это никак не умаляло его чувства собственной значимости. Он держался как король в изгнании, окруженный чудом уцелевшими обломками былого величия, и, поскольку в силу обстоятельств ему приходилось быть на дружеской ноге со всяким сбродом, внимательно следил, чтобы низкие люди, введенные в заблуждение его любезными манерами, не забывали оказывать ему надлежащие почести.

Хотя Огастес любил при случае упомянуть, что является прямым потомком младшего сына короля Эдуарда I, основы семейного благосостояния были заложены сэром Фрэнсисом Хейром, ученым священником, которому выпала удача быть наставником сэра Роберта Уолпола, когда тот учился в Кингс-колледже, в Кембридже. Как известно, своей карьерой Уолпол обязан леди Саре, герцогине Мальборо, и можно предположить, что благодаря ее влиянию Фрэнсис Хейр получил должность главного военного капеллана английской армии в Нидерландах. Он был рядом с великим полководцем в Гохштедтском сражении и в битве при Рамильи. При наличии таких могущественных друзей неудивительно, что его достоинства не остались недооцененными. Вскоре он стал настоятелем Вустерского собора, а потом — собора Святого Павла. Эту доходную должность он сохранил за собой, став епископом Сент-Асафа, а затем епископом Чичестера. Фрэнсис Хейр был дважды женат и оба раза весьма выгодно. От первой жены, Бетайи Нейлор, у него был сын Фрэнсис, который унаследовал богатый и романтичный замок Хёрстмонсо и прекрасное поместье, а затем добавил к своей фамилии фамилию матери и стал зваться Хейр-Нейлор. От второй жены, богатой наследницы, у него родился сын Роберт, чьим крестным отцом стал сэр Роберт Уолпол. В качестве подарка он устроил крестнику синекуру (номинально тот должен был отвечать за чистоту улиц в Грейвсенде), приносившую ему четыреста фунтов в год и сохранившуюся за ним до самой смерти. Сэр Роберт, принимавший живое участие в сыне своего старого учителя, посоветовал тому избрать своей профессией церковь: это должно было наилучшим образом обеспечить его будущее. Роберт подчинился приказу и получил сначала приход, а потом и должность каноника в Винчестере. Будучи человеком предусмотрительным, епископ устроил брак своего сына, в ту пору еще юноши, с наследницей крупного состояния — почти такого же, как у его собственной жены. От нее у Роберта было двое сыновей — Фрэнсис и Роберт, и вскоре после ее смерти он женился на другой наследнице. Его старший брат умер бездетным, и винчестерский каноник унаследовал замок Хёрстмонсо. Епископ мог быть доволен судьбой сына.

Однако, судя по всему, потомки епископа не унаследовали его житейской мудрости, и с этого времени состояние семейства только уменьшалось. Начало упадка было положено второй женой каноника. Она вывезла из замка полы, двери и камины и установила их в Хёрстмонсо-плейс — большом новом доме, который построила в другой части парка. Старший сын Фрэнсис Хейр-Нейлор вырос смазливым бездельником, самоуверенным, остроумным и расточительным. Ему не раз случалось попадать в тюрьму за долги, и, чтобы выпутаться из неприятностей, он вынужден был занимать деньги под залог своих будущих владений — поместий Хёрстмонсо. Молодой человек увлекся Джорджианой, герцогиней Девонширской, а та познакомила его со своей кузиной — тоже Джорджианой, дочерью епископа Сент-Асафа Джонатана Шипли. Парочка сбежала из дома, после чего семьи от них публично отреклись, и ни епископ Сент-Асафа, ни винчестерский каноник никогда их больше не видели. Влюбленные уехали за границу и жили там на двести фунтов в год, которые им выплачивала герцогиня Девонширская. У них было четверо сыновей: Фрэнсис, Огастес, Джулиус и Маркус. Когда Фрэнсис Хейр-Нейлор, муж Джорджианы Шипли, наконец получил наследство, он продал остатки владений предков за шестьдесят тысяч фунтов. После его смерти, в 1815 году, все семейное достояние перешло к старшему сыну Фрэнсису Хейру (поскольку он больше не владел Хёрстмонсо, он перестал добавлять фамилию Нейлор), который продолжал жить в свое удовольствие, пока обстоятельства не вынудили его, как и многих других любителей красивой жизни, переселиться на континент. Впрочем, у него по-прежнему хватало средств, чтобы по два раза в неделю устраивать большие званые обеды. Среди его друзей числились граф д’Орсе и леди Блессингтон, лорд Десарт, лорд Бристол и лорд Дадли. В 1828 году он женился на Анне, дочери банкира сэра Джона Пола, и от этого брака у него родились трое сыновей и дочь. Самый младший ребенок, появившийся на свет в 1894 году, как раз и был тот самый Огастес, о котором идет речь.

Хотя имение Хёрстмонсо было продано, семья сохранила право назначать священника в богатый приход. Эту должность получил преподобный Роберт Хейр, младший сын Фрэнсиса Хейр-Нейлора, и предполагалось, что его преемником станет преподобный Огастес Хейр, один из трех братьев Фрэнсиса Хейра. О Маркусе, самом младшем из трех, я выяснил только, что он женился на дочери лорда Стэнли Олдерли, имел дом в Торки, когда гостил в доме священника в Хёрстмонсо, жаловался, что чай заварили некипяченой водой, и умер в 1845-м. Джулиус был членом совета Тринити-колледжа и очень образованным человеком. Вместе со своим братом Огастесом он написал книгу под названием «Постижение правды», которая одно время пользовалась популярностью у богобоязненной публики. После смерти преподобного Роберта Хейра его племянник, преподобный Огастес Хейр, не захотел покинуть приход Алтон-Барнс, в котором служил, и уговорил брата Джулиуса поселиться в Хёрстмонсо вместо него. Джулиусу мучительно не хотелось покидать Кембридж, но он согласился принести себя в жертву, поскольку обладал развитым чувством долга и не мог допустить, чтобы такая ценная собственность ушла из семьи. В конце концов он стал архидьяконом Льюса.

Преподобный Огастес Хейр был женат на Мэрайе, дочери преподобного Освальда Лестера, священника из Стоука-на-Терне. Он умер в 1934 году, в Риме, куда ездил на лечение незадолго до рождения нашего Огастеса, названного в честь покойного дяди. Миссис Огастес Хейр, вдова, стала крестной матерью младенца. Родителям ребенка, Фрэнсису и Энн Хейрам, было трудно содержать большую семью и одновременно жить с подобающей их положению роскошью, поэтому рождение младшего сына их изрядно расстроило. А у Мэрайи своих детей не было, и, когда, похоронив мужа, она вернулась в Англию, ей пришло в голову, что родители ребенка скорее всего не станут возражать, если она выразит желание усыновить крестника. Она написала невестке и вскоре после этого получила от нее ответ следующего содержания:

«Дорогая Мэрайя, как это мило с Вашей стороны. Огастеса отправят сразу, как только его можно будет отнять от груди. Если вдруг кто-нибудь еще захочет усыновить ребенка, пожалуйста, не забудьте, что у нас остались другие дети».

В надлежащий срок мальчика отослали в Англию с небольшим зеленым саквояжем, в котором лежали две белые ночные сорочки и красное коралловое ожерелье.

Отец Мэрайи, преподобный Освальд Лестер, происходил из древнего рода, ведущего свое начало от Гунноры, герцогини Нормандии, бабки Вильгельма Завоевателя. Таким образом, он принадлежал к тому же классу, что и Бертрамы из Мэнсфилд-парка и мистер Дарси из Пемберли. Преподобный Освальд Лестер был истинным христианином, но при этом имел очень четкие представления о том, что пристало английскому джентльмену, а что нет. Он бы сразу согласился с леди Кэтрин де Бёр, что Элизабет Беннет неподходящая партия для мистера Дарси. Реджинальд Хебер, автор множества религиозных гимнов, ставший впоследствии епископом Калькутты, был в ту пору священником в Ходнете, всего в двух милях от дома Мэрайи Лестер, и та часто и подолгу гостила у него и у его жены. У священника был помощник по имени Мартин Стоу, и поскольку о его предках ничего не известно, можно догадаться, что он был человеком «низкого происхождения». Мэрайя Лестер и Мартин Стоу полюбили друг друга, но ее отец не мог отдать дочь за «простого сельского священника», а дочерний долг не позволял ей выйти замуж без родительского согласия. Когда Реджинальда Хебера назначили епископом Калькутты, он предложил Мартину Стоу должность военного капеллана в Индии, и тот согласился в надежде, что такое повышение заставит преподобного Освальда Лестера сменить гнев на милость и дать согласие на брак. Однако его надеждам не суждено было сбыться. Через несколько месяцев Мэрайя получила известие, что Мартин умер от лихорадки. Преподобный Огастес Хейр был двоюродным братом миссис Хебер и другом Мартина Стоу. Он был доверенным лицом влюбленных, той жилеткой, куда они изливали свои горести. Узнав о смерти Мартина Стоу, Мэрайя Лестер написала Огастесу Хейру следующее письмо:

«Я должна написать пару строк, хотя, как мне кажется, в том нет особой нужды. Ведь Огастесу Хейру известны все мои чувства, и он без всяких слов понимает, что испытываю я сейчас… Вы делите со мной мою утрату, мои страдания и боль… Я знаю, если бы могли, Вы бы приехали сразу, без промедления. Наша встреча, когда она состоится, станет нам обоим утешением в общем горе».

Они встретились, стали переписываться, и, как написала Мэрайя в своем дневнике, «незаметно и исподволь на смену дружеской симпатии и уважению», которые она испытывала по отношению к Огастесу, пришли «нежность и красота, вызывающие живой интерес». Через два года после смерти Мартина Стоу Огастес Хейр сделал ей предложение, и она согласилась. «Уверенность в любви Огастеса, писала Мэрайя в дневнике, — придает моей жизни смысл и содержание, весь мир обретает новые яркие краски!» Но только через год они получили от ее отца согласие на помолвку. Надо полагать, он дал его, заботясь о счастье дочери, которой к тому времени исполнился тридцать один год — возраст, когда дева, по ироническому замечанию мистера Вордсворта, сохнет на корню, а также потому, что не смог найти ничего предосудительного в союзе между Хейрами из Хёрстмонсо, происходящими от младшего сына короля Эдуарда I, и Лестеров из Тофта, происходящими от Гунноры, герцогини Нормандии. Более того, поскольку после смерти своего дяди Роберта Огастес Хейр должен был получить богатый приход в Хёрстмонсо, Мэрайя сможет жить, как подобает дочери джентльмена. И хотя оба семейства искренне верили, что земная жизнь — не более чем постоялый двор, где они лишь краткий миг гостят на пути к небесному дому, они не видели греха в том, чтобы получше обустроить свое временное пристанище.

После смерти мужа Мэрайя Хейр некоторое время жила в Хёрстмонсо у своего деверя Джулиуса, потом переехала в расположенный неподалеку дом, называвшийся «Лайм», где почти безвыездно прожила последующие двадцать четыре года. Когда она усыновляла крестника, маленького Огастеса, предполагалось, что, повзрослев, он примет сан и со временем сменит дядю Джулиуса на посту священника Хёрстмонсо. С самого начала она принялась воспитывать в нем добродетель. Когда мальчику было всего восемнадцать месяцев, Мэрайя записала в дневнике: «Огастес стал гораздо послушнее и с готовностью делится игрушками и едой». Приемная мать постоянно заботилась о его религиозном образовании, и, когда ему исполнилось три года (к этому времени он уже умел писать и изучал немецкий), взялась объяснить ему тайну Святой Троицы. В четыре года у него отобрали все игрушки и заперли их в чулане — мальчик должен был понять, что в жизни есть вещи посерьезней лошадок и волчков. Маленькому Огастесу не разрешали общаться со сверстниками. Рядом с воротами «Лайма» жила бедная женщина, которую Мэрайя часто навещала, чтобы облегчить ее нужду и с помощью благочестивых наставлений убедить ее принять свою участь как особую милость Провидения. У этой женщины был маленький сын, и Огастесу очень хотелось с ним поиграть. Но однажды, после того как они побегали по лугу вдвоем, Огастеса сурово наказали, и больше он на это не решался. Миссис Хейр (урожденная Мэрайя Лестер из Тофта) навещала бедных по зову сердца, а не только из чувства долга, однако вопрос о том, может ли сын джентльмена играть с сыном батрака, даже не обсуждался.

13 марта 1839 года она записала в дневнике: «Моему маленькому Огастесу исполнилось пять лет. Боюсь, что крайний индивидуализм, своеволие, жажда роскоши и удовольствий — основные черты его характера. Господи, научи меня, как исправить его порочные наклонности и заставить служить людям».

Несмотря на все ее усилия, Огастес иногда бывал непослушным. Тогда его отправляли в спальню «подготовиться», что, как я понимаю, означало спустить штанишки и обнажить попку, а в это время посылали за дядей Джулиусом, которому поручали пороть мальчишку. Для этих целей у него имелся специальный стек. Миссис Хейр очень боялась избаловать ребенка, и о чем бы он ни просил, ему неизменно отвечали отказом. Однажды она взяла его с собой в гости к жене помощника священника, и там кто-то дал ребенку леденец. Мальчик благополучно съел угощение, но, когда они вернулись домой, его выдал мятный запах. Любящая приемная мать впихнула ему большую ложку рвотного корня с содовой, чтобы впредь он избегал плотских искушений.

Тем временем Мэрайя познакомилась с мисс Присциллой и мисс Эстер Морис, сестрами Фредерика Мориса, известного богослова. У них была частная школа в Ридинге, но каждое лето они ненадолго приезжали в «Лайм». Они были чрезвычайно, можно сказать, агрессивно религиозны и очень скоро приобрели большое влияние на миссис Хейр. В результате она решила принять более строгие меры, призванные сформировать характер Огастеса, чтобы он стал достойным служителем церкви. До тех пор он каждый день ел на обед жареную баранину и рисовый пудинг. И вот однажды ему сказали, что на обед подадут необычайно вкусный пудинг. Это повторяли много раз до тех пор, пока у него не потекли слюнки. Пудинг поставили на стол, а, когда мальчик уже подносил ложку ко рту, тарелку забрали, ему приказали встать и отнести свою порцию какому-то бедняку из деревни. Мэрайя записала в своем дневнике: «Полагаю, Огастес выполнит любое приказание, если только ему объяснить смысл, но с его характером совершенно необходимо научиться повиноваться не раздумывая. Он должен стать господином своих желаний, а не служить им». И еще: «С помощью строгой дисциплины можно развить самоотверженность и силу воли, позволяющие преодолеть отвращение к тому, что должно, но неприятно».

В этом месте миссис Хейр изменила ее обычная ясность изложения. Полагаю, она имела в виду, что, если Огастеса, которому в то время было пять лет, каждый день заставлять делать то, чего он делать не хочет, он, в конце концов, это полюбит.

Раз в год Мэрайя навещала родителей в Стоуке и брала с собой Огастеса. Они путешествовали в собственной карете и ночевали в гостиницах, а когда построили железную дорогу, продолжали ездить в карете, только поставленной на платформу. Когда наконец они стали пользоваться обычными вагонами, то сходили с поезда за несколько остановок до Лондона и пересаживались в дилижанс, поскольку миссис Хейр не могла опуститься до такого неприличия, как въехать в Лондон в железнодорожном вагоне.

Миссис Лестер, мачеха Мэрайи, была строга, но добра к Огастесу. Дома его сразу наказывали за малейший шум, но в Стоуке миссис Лестер говорила: «Не обращай внимания, Мэрайя. Ребенок просто играет». Она хорошо понимала обязанности жены священника. Миссис Лестер преподавала в деревенской школе, и когда ей нужно было наказать ученика, она брала со стола книгу и со словами: «Я не собираюсь отбивать себе руки», громко шлепала безобразника по уху. А потом добавляла: «А теперь по второму уху, чтобы никому не было обидно», и снова пускала в ход книгу. По воскресеньям помощники священника приходили к нему на ленч, но считалось, что за столом они должны помалкивать, и если кому-нибудь из них случалось вставить реплику, тот тут же получал выговор. Подкрепившись холодной бараниной, каждый должен был отчитаться перед миссис Лестер, что он сделал за прошедшую неделю, и, если миссис Лестер оставалась недовольна, провинившийся получал сильнейшую нахлобучку. Все они заходили в дом через заднюю дверь, за исключением мистера Эгертона, которому дозволялось заходить через парадный вход, поскольку он был человеком благородного происхождения. Когда Огастес рассказал мне эту историю, я, по молодости лет, сильно возмутился.

— Не будьте таким наивным, — ответил он. — Мистер Эгертон был племянником лорда Бриджуотера. А остальные — просто никто. Было бы нахальством с их стороны звонить в парадную дверь.

— Вы хотите сказать, что, если им случалось подойти к дому священника одновременно, то один шел к парадной двери, а другой — к заднему крыльцу?

— Ну, разумеется.

— Мне кажется, это не слишком хорошо характеризует мистера Эгертона.

— Вам так только кажется, — съязвил Огастес. — Настоящий джентльмен знает свое место и занимает его без раздумий и колебаний.

С горничными миссис Лестер обходилась также строго, как с помощниками священника. За малейшую провинность они получали от нее оплеухи, но в те времена прислуге не приходило в голову возмущаться. Раз в три месяца в доме устраивали большую стирку, и, по установленному в доме распорядку, она начиналась в час ночи. Камеристки, отвечавшие за чистоту вещей из тонкого муслина, в три часа ночи уже обычно стояли у тазиков с горячей водой. Если кто-нибудь из них опаздывал, экономка докладывала миссис Лестер, и та устраивала им нагоняй. Но время от времени миссис Лестер позволяла себе маленькие слабости. Мэрайя Хейр считала, что читать беллетристику по вечерам — грех, и поэтому читала родителям вслух «Жизнеописания английских королев» мисс Стрикленд. В то время выходили ежемесячные выпуски «Пиквикского клуба», и миссис Лестер их покупала. Поставив на страже горничную, она прочитывала очередные главы за закрытыми дверьми своей гардеробной, а закончив, рвала журнал на мелкие кусочки и выкидывала в корзину для бумаг.

Когда Огастесу исполнилось девять, миссис Хейр, по настоянию мисс Морис, отдала его в подготовительную школу, а во время летних каникул, после обычного визита в Стоук, они отправились в путешествие по Озерному краю. Их сопровождал дядя Джулиус, и Мэрайя, желая дать Эстер Морис возможность отдохнуть после напряженной работы в Ридинге, пригласила ее составить им компанию в путешествии. Но доброта дорого ей стоила. Джулиус Хейр сделал Эстер Морис предложение, и та его приняла. Мэрайя Хейр горько плакала, когда узнала о помолвке. Эстер тоже проливала слезы, и Джулиус целыми днями «вздыхал и всхлипывал». С тех пор как Мэрайя овдовела, Джулиус был всегда рядом. Он каждый вечер, в шесть часов, приходил в «Лайм» на ужин и в восемь уходил домой, а днем сама она часто заезжала в дом священника. Джулиус «советовался с ней по всем вопросам и, если в какой-то день они не виделись, считал день, прожитым зря». Поскольку молитвенник и законы Англии запрещали Мэрайе испытывать к нему более теплые чувства, ее привязанность оставалась исключительно сестринской, но с радостью встретить известие, что другая женщина, ее протеже, станет хозяйкой в доме священника в Хёрстмонсо, было выше человеческих сил. Впрочем, хотя такая перспектива была неприятна сама по себе, у Мэрайи имелись гораздо более серьезные возражения против этого брака. Конечно, мистер Морис ученый и лицо духовного звания, однако его отец не был джентльменом, и манеры мисс Морис, при всем ее великодушии и порядочности, несколько отличались от тех, что приняты в их кругу. Мисс Морис — не леди. Возможно, Мартин Стоу тоже не принадлежал к аристократии, но покойный Огастес, ее дорогой супруг, первый признавал его выдающиеся достоинства и возвышенность натуры. Она любила Мартина Стоу и все же смирилась, когда отец сказал, что он для нее неподходящая партия.

Свадьба состоялась. Миссис Джулиус Хейр (для Огастеса она теперь стала тетей Эстер) была женщиной глубоко религиозной и при этом властной и суровой. Всякое удовольствие она считала грехом и, если чувствовала, что привязанность к кому-либо уводит ее с тернистого пути самопожертвования, вырывала эту привязанность из сердца. С бедняками, безропотно подчинявшимися ее диктату, она была добра и милосердна, а мужу ни в чем не перечила, поскольку здесь ее собственные правила предписывали такое же беспрекословное повиновение, какого она сама требовала от других. Для пользы его души она решила учить маленького Огастеса смирению. Поскольку Эстер не хотела, чтобы их брак менял что-либо в привычках двух семейств, а раньше Джулиус каждый вечер обедал в «Лайме», она настояла, чтобы Огастес и Мэрайя каждый вечер обедали в доме священника. Зимой им было трудно возвращаться домой, и они часто оставались на ночь. Огастес рос болезненным ребенком и очень страдал от обморожений: на руках и на ногах у него постоянно открывались большие раны. Тетя Эстер укладывала его спать в сырой комнате, где не было никакой мебели, кроме деревянных козлов, накрытых сосновыми досками, а сверху — соломенный тюфяк и одно-единственное одеяло. Слугам запрещали приносить мальчику горячую воду, и по утрам ему приходилось разбивать лед в кувшине с помощью медного подсвечника или, если подсвечник забирали, голыми руками. Поскольку его тошнило от запаха кислой капусты, то для укрепления морального духа ему только ее и давали. В воскресенье Огастес получал передышку. В этот день Мэрайя Хейр, как положено христианке, не ходила в гости, но тетя Эстер, боясь, что она избалует ребенка, убедила ее между службами запирать его в помещении для молитвенных собраний, оставив ему на обед один только сандвич. У мальчика была кошка, которую он очень любил. Когда тетя Эстер об этом узнала, она потребовала, чтобы кошку отдали ей. Огастес плакал, но Мэрайя Хейр сказала, что надо учиться жертвовать своими удовольствиями ради счастья других людей. Со слезами на глазах он отнес свою любимицу в дом священника, и тетя Эстер ее удавила.

Трудно понять, почему эта благочестивая, набожная женщина так жестоко обращалась с двенадцатилетним мальчишкой. Боюсь, что, кроме желания наставить его на путь добродетели и самопожертвования, ею двигало бессознательное стремление преподать любящей приемной матери необходимый урок Мэрайя Хейр была очень добра к Эстер Морис, но при этом постоянно давала ей понять, что между Эстер Морис, пусть даже образованной и высоконравственной молодой женщиной, и Мэрайей Лестер из Тофта, вдовой Хейра из Хёрстмонсо, существует огромная пропасть. Вполне вероятно, что Эстер Морис, как и служившая гувернанткой Шарлотта Бронте, видела пренебрежение там, где не было ничего, кроме самых лучших намерений, но множество различных мелочей говорили ей, что Мэрайя прекрасно осознает зависимость ее положения. И, возможно, став миссис Джулиус Хейр, она решила, что страдания ее дорогой Мэрайе только на пользу. И та страдала. Но свалившиеся на мальчика несчастья она расценивала как тяжелое испытание, которое надо сносить терпеливо и твердо.

Я должен пропустить последующие несколько лет из жизни Огастеса. После подготовительной школы его отправили в Харроу, однако из-за болезни он там проучился только год, а потом, до Оксфорда, занимался дома с учителями. В 1857 году он окончил университет и приступил к главному делу своей жизни: начал рисовать акварели, путешествовать по интересным местам и общаться в высшем обществе. Огастес сделал свой первый рисунок с натуры, когда ему было всего семь. Мэрайя Хейр хорошо рисовала и, поскольку считала это увлечение безобидным, взялась развивать способности мальчика и научила его многим полезным вещам. Она внимательно разглядывала рисунок, затем спрашивала:

— А что означает эта линия?

— Не знаю, мне казалось, что так красивее.

— Никогда не рисуй того, чего не понимаешь.

Совет был разумный. Поскольку Мэрайя Хейр недолюбливала цвет, Огастесу не позволяли рисовать ничем, кроме карандаша и сепии, и, только когда он стал взрослым, ему разрешили пользоваться акварельными красками. Он сделал бессчетное количество набросков. Лучшие из них, в красивых рамах, украшали стены в Хёрстмонсо, ими были заполнены бесчисленные альбомы. За давностью лет я не могу судить об их достоинствах. Мэрайя Хейр показывала часть его рисунков Рескину, который, внимательно изучив их, указал на один, как наименее скверный. Поскольку Огастес тонко чувствовал красоту, я подозреваю, что знаменитый критик был излишне суров. Рисовал он в стиле, характерном для середины девятнадцатого века, и если эти наброски до сих пор сохранились, в них можно найти определенное очарование, свойственное тому периоду.

III

В четырнадцать лет, живя у своего учителя в Линкомбе, Огастес уже был неутомимым охотником за достопримечательностями. Он мог пройти двадцать пять миль в день только для того, чтобы посмотреть старинный дом или красивую церковь. Боясь, что мальчик заблудится, миссис Хейр посылала его к учителю лишь с пятью шиллингами в кармане, и поэтому Огастес отправлялся на экскурсии, не имея в кармане даже пенни, чтобы купить кусок хлеба. Случалось, от голода он падал в обморок прямо на обочине и с радостью принимал пищу от «простых рабочих людей», которых встречал по дороге. Но гораздо больше, чем осматривать достопримечательности или рисовать живописные пейзажи, ему хотелось быть принятым в высшем обществе. Для этого у него имелись определенные предпосылки. Через родителей Огастес был связан родственными узами со многими семьями помещиков и землевладельцев, и еще с несколькими — через приемную мать. Каким бы отдаленным ни было это родство, он считал всех членов этих семейств своими кузенами.

Несколько лет подряд Мэрайя Хейр жаловалась на здоровье, и доктора посоветовали ей сменить климат на более мягкий. Она уже несколько раз брала Огастеса в короткие поездки на континент, но после того, как он закончил Оксфорд, было решено отправиться в долгое совместное путешествие. Чтобы не отказываться от привычного комфорта, они взяли с собой горничную миссис Хейр и камердинера. Джулиус Хейр умер двумя годами раньше к большому огорчению родственников и радости прихожан; на время отъезда Мэрайя сдала «Лайм» в аренду его вдове. Они путешествовали по Швейцарии и Италии, посетив по пути множество интересных мест и сделав бесконечное число зарисовок. Разумеется, ехали в своей карете, в которой было достаточно места для книг, и за время путешествия прочли всего Арнольда, Гиббона, Ранке и Милмана. Мне это представляется огромным достижением. Прибыв в Рим, они сняли квартиру на Пьяца дель Пополо. Отец Огастеса умер за несколько лет до того и его вдова, которую Огастес называл итальянской мамой, жила в Риме со своей дочерью Эсмеральдой. Из двух других сыновей, Фрэнсиса и Роберта, старших братьев Огастеса, один служил в лейб-гвардии, а другой — в первом драгунском полку. Поскольку он их почти не знал и не был к ним сильно привязан, мне известно лишь, что они, как и их отец, жили на широкую ногу, обладая еще меньшими средствами, и умерли в нищете. Фрэнсис вызвал гнев семьи тем, что женился на женщине, «с которой был давно знаком». Под этим, как я понимаю, Огастес подразумевал, что она была его любовницей. В своей автобиографии он отпустил по ее поводу замечание: «Женщина, с которой Фрэнсис Хейр так недолго прожил в браке, сразу после его смерти исчезла, растворившись в хаосе».

До тех пор Огастес почти не знал своей настоящей матери, и она тоже не особо им интересовалась. Теперь они познакомились поближе. Она вместе с дочерью вращалась в высших кругах римского общества, и иногда, когда Мэрайя соглашалась отпустить Огастеса, они брали его с собой. Благодаря им он познакомился с представителями самых известных аристократических семейств. Однако часто случалось, что приемная мать требовала его присутствия как раз тогда, когда у него была назначена встреча с итальянской мамой. Судя по всему, эта святая женщина была не лишена такой маленькой слабости, как ревность.

Мэрайя Хейр и Огастес прожили за границей восемнадцать месяцев и оставались бы там и дольше, если бы миссис Хейр не заподозрила, что ее приемный сын склоняется к католицизму. Хотя он был болен и доктора уверяли ее, что он может не пережить суровой английской зимы, она настаивала на возвращении в твердыню протестантизма. Опасность, грозившая его душе, казалась ей страшнее опасностей телесных. Она заметила, с каким удовольствием Огастес разглядывает кардиналов в красных сутанах, едущих в открытых экипажах, как ему нравится пышность церковной службы и великолепие Вечного города, где папа римский по-прежнему полновластный владыка. Мэрайя хорошо знала Огастеса и боялась его непостоянства. Однажды она сказала ему, что не знает никого, кто бы придавал подобным вещам столько значения. Она не винила его, но, вероятно, где-то в глубине души чувствовала, какую опасность таит в себе такое отношение к жизни.

Как раз в то время прошла волна обращений в католичество. Печально известные случаи Ньюмена и Маннига были у всех на слуху; их примеру последовали другие, менее заметные, однако имеющие больший вес в обществе фигуры, и во многих семьях это явление послужило причиной раздоров. Итальянская мама и Эсмеральда тоже перешли в католичество, хотя, к чести Энн Хейр, надо заметить, что она пыталась отговорить дочь от этого шага. Она надеялась, что бабка Эсмеральды, леди Энн Симпсон, отпишет внучке часть наследства, но пожилая дама ни за что не простила бы смену религии. Сэр Джон Пол, дед Огастеса, выгнал дочь из дома и заявил, что впредь не желает видеть новообращенную католичку. Мэри Стэнли, племянница Мэрайи и дочь епископа Норичского, отступилась от веры отцов, и Мэрайя не могла не опасаться за своего дорогого Огастеса.

Читатель помнит, что с самых ранних лет Огастесу было предначертано стать служителем церкви. Именно поэтому Мэрайя воспитывала его в такой строгости. Именно поэтому мальчика учили жертвовать собой ради других. Именно поэтому у него отбирали игрушки. Именно поэтому ему не разрешали играть со сверстниками. Именно поэтому тетя Эстер, когда она появилась на сцене, приучала его к трудностям и лишениям и внушала, что удовольствия — ловушка дьявола, и от них следует воздерживаться. Хотя Хейры утратили свои владения и большую часть денег, они сохраняли богатый приход в Хёрстмонсо, и как младший сын Фрэнсиса Хейра Огастес должен был в свой черед занять там место священника. К сожалению, финансовые трудности вынудили старшего брата Огастеса продать право распоряжаться приходом, и поэтому Мэрайя Хейр лишилась надежды увидеть своего приемного сына хозяином в доме, с которым у нее было связано множество приятных и укрепляющих душу воспоминаний, но это не означало, что Огастес должен отказаться от профессии, к которой его готовили. Его происхождение и семейные связи не оставляли ему другого выбора, кроме достойной и прибыльной карьеры священника. Основатель семейного состояния, кроме поста настоятеля собора Святого Павла, занимал еще две епископские должности, один дед Огастеса был епископом Сент-Асафа, а другой — каноником Винчестера, оба его дяди стали священниками, зять Мэрайи, Эдвард Стэнли, дослужился до сана епископа Норичского, а его сын, Артур Стэнли, к тому времени уже был каноником в Кентербери и со временем, несомненно, ему предстояло подняться еще выше. И он действительно стал настоятелем Вестминстерского собора и близким другом королевы Виктории. А еще оставались Стратморы, Рейвенсворты, Стэнли из Олдерли. С такими связями Огастес мог уверенно смотреть в будущее. Доброе старое время, когда разрешалось совмещать несколько должностей, кануло в прошлое, но с его способностями и влиятельными родственниками он просто не мог не продвинуться на церковном поприще.

Еще в Италии Огастес с трепетом объявил Мэрайе, что отказывается принимать сан. Для нее это стало сильнейшим ударом. Со всех точек зрения, и с земной, и с небесной, это нельзя было назвать иначе как глупостью и неблагодарностью. Она проливала горькие слезы. Но, будучи истинной христианкой, что она могла сделать, если Огастес не чувствовал в себе призвания для духовного сана? Она любила его до самозабвения и, видя его решимость, наконец уступила, хотя эта новость разбила ей сердце. Однако, когда они вернулись в Англию и сообщили семье, разразилась буря. Огастеса спрашивали о причинах такого решения, а он не мог привести ни одной, заслуживающей внимания. Он только говорил, что это чуждо ему по духу. Тетя Эстер считала, что Мэрайя должна проявить настойчивость. У него есть религиозные сомнения? Нет. Он вернулся из Италии настоящим протестантом, точно таким же, каким был до отъезда? Если да, то отказ принимать сан можно объяснить лишь желанием провести свою жизнь в праздности и удовольствиях.

Правда заключалась в том, что Огастес был равнодушен к религии. Он скучал на службах, которые его заставляли посещать каждое воскресенье, скучал на долгих невразумительных проповедях дяди Джулиуса, скучал, когда Мэрайя заводила возвышенные разговоры о силе веры. Подпав под влияние религиозного фанатизма сестер Морис, Мэрайя Хейр, ее друзья и родственники отказывали себе в малейших удовольствиях ради спасения души. Во времена нашего знакомства Огастес уже перестал ходить в церковь по воскресеньям, а если и продолжал читать молитвы за общим столом, то скорее в дань семейной традиции.

Тогда встал вопрос о том, чем же ему заниматься. Он смог устроиться на должность секретаря в библиотеку Британского музея и в конце концов, благодаря связям Артура Стэнли, получил от Джона Мюррея заказ на написание «Путеводителя по Берксу, Баксу и Оксфордширу». Эта работа подходила ему идеально, поскольку давала возможность осмотреть множество достопримечательностей и одновременно познакомиться с людьми того круга, куда он хотел быть вхож. Он и в самом деле завел множество полезных знакомств, обнаружил нескольких новых кузенов и останавливался в роскошных усадьбах. Примерно в то же время «Лайм» продали, даже не спросив Мэрайю, и она переехала в Холмхерст, который стал Огастесу домом до конца его жизни. Путеводитель был так хорошо принят публикой, что Мюррей предложил автору самому выбрать графства, о которых тому хотелось бы написать. Он выбрал Нортумберленд и Дарем. Так началась большая серия книг, благодаря которой имя Огастеса Хейра стало известно по крайней мере двум поколениям путешественников в Европе. В отличие от других подобных изданий в его путеводителях полезные сведения перемежались цитатами из Нового завета, отцов церкви, историков, искусствоведов и поэтов. Любознательный охотник за достопримечательностями, наверное, был польщен, прочитав выдержки из Вергилия, Горация, Овидия, Марциала, Светония и даже из такого редкого труда Пруденция, как «Против Симмаха». Огастес делал своим читателям комплимент, оставляя цитаты без перевода, и они этот комплимент, несомненно, оценили.

Однако привычка приводить обширные цитаты из других авторов иногда доставляла ему неприятности. В книге «Города северной и южной Италии» он обильно цитировал историка Фримана, не получив предварительно разрешения, и Фриман обвинил его в бессовестном и наглом воровстве. Это очень задело Огастеса, который считал, что работы Фримана не оценены по достоинству из-за «их напыщенной многословности» и, представив читателям выдержки из его сочинений, он оказывает историку добрую услугу. «Думаю, не стоит говорить, — заметил он в комментарии к этому инциденту, — что я сразу, как только смог, изъял из моих книг все упоминания о мистере Фримане и все цитаты из его работ». Так историк отправился обратно в забвение. Самая злобная и оскорбительная рецензия на книги Огастеса появилась, по его словам, в журнале «Атенеум». В ней его обвиняли в том, что он копирует материалы из путеводителей Мюррея без указания авторов, и в доказательство приводили два предложения, в которых повторялась одна и та же забавная ошибка. На самом деле именно так он и поступал. Но его книги пользовались огромной популярностью. К концу девятнадцатого века вышло пятнадцать переизданий «Прогулок по Риму», пять «Прогулок по Флоренции и Венеции» и по шесть «Прогулок по Лондону» и «Странствий по Испании». Возможно, знакомство Огастеса с Испанией, Голландией и Скандинавией было весьма поверхностным, хотя у него есть книги обо всех этих странах, но Италию и Францию он знал, как никто другой.

В последующие десять лет Мэрайя Хейр и Огастес большую часть времени жили во Франции и Италии. Она много болела, и Огастес самоотверженно за ней ухаживал. В промежутках он вращался в высшем свете, проводил для благородных дам занятия акварелью на пленэре и экскурсии по Риму, во время которых, окруженный толпой восхищенных поклонниц, рассуждал об архитектурных достоинствах и исторической ценности зданий, которые им демонстрировал.

Итальянская мама в то время оказалась в очень стесненных обстоятельствах, отчасти из-за краха банка своего отца, отчасти потому, что адвокат, который вел ее дела, растратил оставшееся. Она умерла в 1864-м. Эсмеральда пережила мать на четыре года. Мэрайя Хейр скончалась в 1870-м. Вскоре после ее смерти у Огастеса возникли серьезные финансовые трудности. Поскольку с приемной матерью его связывали очень близкие отношения, он не верил, что надолго ее переживет. В результате Огастес не предпринял, по собственному выражению, «обычных мер для обеспечения своего будущего», и одно время казалось, ему не останется ничего, кроме Холмхерста и шестидесяти фунтов в год. Он не рассказывал, как разрешилась эта ситуация, но в результате, по-видимому, ее состояние перешло к нему. При этом Огастес горько жаловался, что, не будучи законным наследником, вынужден платить налог в десять процентов со всего унаследованного имущества. Он никогда не распространялся о своих доходах, и поэтому их величина мне неизвестна. Ему хватало средств, чтобы обставить Холмхерст с большим вкусом, постоянно принимать гостей и путешествовать, когда заблагорассудится. Он мог даже позволить себе время от времени терять несколько сотен фунтов на рискованных операциях. Огастес считал себя не профессиональным литератором, а скорее джентльменом, который из чисто альтруистических соображений пишет книги, призванные помочь путешественникам с пользой насладиться красотой природы и искусства. Поскольку он издавал их за собственный счет, они, вероятно, приносили ему значительные суммы.

После смерти Мэрайи Хейр жизнь Огастеса шла по одному и тому же распорядку. Он много путешествовал за границей, главным образом для работы над путеводителями, а затем, вернувшись в Англию, жил в Холмхерсте, где принимал гостей и сам гостил в загородных усадьбах своих знакомых. Приезжая в Лондон, он снимал номер на Джермин-стрит и ходил завтракать в «Атенеум», где всегда занимал один и тот же столик. Утро проходило за работой в библиотеке, потом, во второй половине дня, его ждали визиты, чаепития и банкеты, на которых он присутствовал по обязанности, а по вечерам — ужин в ресторанах. В его дневнике того времени есть горестная запись: «15 мая. Делал зарисовки „в грязно-живописной“ больнице Святого Варфоломея. Сегодня, в первый раз в этом году, не получил приглашения на ужин. Ужасно скучаю».

Огастес так и не женился. В его биографии есть таинственная запись, подразумевающая, что у него однажды было такое желание: «В этом году [1864] мне страстно хотелось совершить нечто, что лишило бы меня возможности посвящать все время и внимание моей матери. Поэтому я задушил это желание и надежды, которые с ним связывал». Если я не ошибся в своих предположениях, то объектом его привязанности наверняка стала женщина из хорошей семьи, располагающая определенными средствами. Но, разумеется, Огастес финансово зависел от Мэрайи Хейр, и хотя у меня нет оснований подозревать, что он умалчивает о настоящих причинах, женитьба против воли приемной матери вполне могла стоить ему наследства. В их семье такое случалось. Однако, мне кажется, бурные страсти вообще были не свойственны его натуре. Однажды Огастес сказал мне, что до тридцати пяти лет не имел половых сношений с женщинами. Он отмечал дни, когда таковые случались, крестиками в своем дневнике. Получалось примерно раз в три месяца. А поскольку большинство мужчин склонны прихвастнуть на сей счет, я полагаю, он несколько преувеличил интенсивность своей половой жизни.

Когда Мэрайя Хейр была уже смертельно больна, Огастес сказал ей, что хотел бы написать о ней книгу под названием «Воспоминания тихой жизни». Когда он в первый раз поделился с нею своими замыслами, Мэрайя только посмеялась, но, подумав, заявила, что не станет возражать, если он считает, рассказ о ее скромной особе и о том, как Бог направлял ее на жизненном пути, будет полезен другим. Она отдала ему письма и дневники, которые могли ему пригодиться в работе, и распорядилась относительно остального. Огастес приступил к делу и даже успел прочесть ей несколько первых глав. После ее смерти он почти всю зиму не выходил из дома, пока наконец не поставил последнюю точку. Родственники, особенно семейство Стэнли, ужасно рассердились, когда узнали о его планах, и даже угрожали привлечь Огастеса к суду, если он обнародует письма миссис Стэнли, сестры Мэрайи. Артур Стэнли, который в то время был настоятелем Вестминстерского собора, дошел до того, что попросил Джона Мюррея уговорить издателей отказаться от публикации. Книга вышла из печати, и через три дня после ее появления потребовалось второе издание. «Воспоминания тихой жизни» пользовались огромным успехом как в Англии, так в Соединенных Штатах. Паломники приезжали из Америки, чтобы побывать в тех местах, о которых писал Огастес. Карлейль, которого он встретил за ленчем, сказал ему: «Я не часто плачу и вообще не склонен к сентиментальности, но ваша книга такая трогательная! А то место, где добрый, милый Огастес (муж Мэрайи) косит траву, послужило мне невероятно важным нравственным уроком!»

Мир, который читал два этих пухлых тома со слезами на глазах, давно канул в прошлое. Мне они показались скучными. Там, конечно, содержится много сведений о Лестерах и Хейрах, члены обоих семейств писали друг другу невероятно длинные письма, и можно только восхищаться терпением тех, кто их читал. Благочестивые утешения и наставления, которыми обменивались эти люди по случаю смерти друга или родственника, выглядели такими елейными, что просто невозможно поверить в их искренность. Впрочем, нельзя к одному поколению применять моральные стандарты другого. Бог постоянно занимал их мысли, и в разговорах очень часто возникала тема будущей жизни, но, по немного злорадному замечанию Огастеса, если в юности они всей душой мечтали о наступлении Царства Божьего, то с годами хотели этого все меньше. «Будущее покажет».

После успеха «Воспоминаний тихой жизни» Огастесу стали предлагать написать другие подобные книги, и со временем он опубликовал «Жизнь и переписку баронессы Фрэнсис Бансен», «Историю двух благородных жизней», «Семейство Герни из Ерлхэма» и другие. «История двух благородных жизней» посвящена Луизе, леди Уотерфорд, и Шарлотте, леди Каннинг. Эта книга не утратила интереса для читателя до сих пор, особенно главы, посвященные тому периоду, когда их отец, лорд Стюарт де Ротсей, был послом в Париже с 1815 по 1830 год. Огастес познакомился с леди Уотерфорд, когда собирал материал для «Путеводителя по Дарему и Нортумберленду», и после этого ежегодно посещал ее сначала в Форде, а потом в Хайклиффе. И для него в этом не было ничего особенного. Огастес был желанным гостем во многих аристократических поместьях и мог рассчитывать на гостеприимство почти в каждом богатом загородном доме. Он переезжал из замка в замок, из парка в парк, из усадьбы в усадьбу. Он не подходил под определение «настоящего мужчины»: не умел играть в спортивные игры, ни разу в жизни не брал в руки карт, не охотился и не рыбачил, но у него было несколько друзей-мужчин из числа оксфордских соучеников и несколько других, религиозным взглядам которых он симпатизировал. Однако лучше всего Огастес сходился со старшим поколением. Им нравился его неподдельный интерес к их внушительным особнякам и тому, что там есть. Иногда, правда, случалось, что его энтузиазм подвергался суровым испытаниям. Когда он гостил в Порт-Элиоте, хозяин встретил его на станции и совершенно измучил, непременно желая продемонстрировать каждую картину в доме и каждую дорожку в парке. «Невозможно показать все сразу, но лорд Элиот, видимо, об этом не догадывается», — язвительно заметил в своем дневнике Огастес.

Общаться с дамами Огастесу было проще и приятнее. Им было интересно ходить с ним на этюды, а кроме того им льстил его интерес к местным достопримечательностям, и они охотно брали его с собой, чтобы посмотреть соседний замок, красивую церковь или романтичные руины. В ту пору, задолго до изобретения радио или граммофонов, джентльмены возвращались к вечеру домой после дневных развлечений, а дамы после чая удалялись отдохнуть и переодеться к обеду. В это время Огастес шел в свою комнату писать дневник. Время между обедом и сном отводилось музыке и разговорам. Огастес показывал обществу свои этюды, а его спутники показывали ему свои. У него был талант рассказчика. Он открыл в себе это дарование, еще когда мальчишкой учился в школе в Хэрроу, и уже тогда начал коллекционировать занимательные истории. Он записывал их в дневник. Большую их часть составляли истории про привидения: ведь почти в каждом доме из тех, что он посещал, обитал призрак, который либо являлся испуганному гостю, ночевавшему в «нехорошей» комнате, либо предсказывал смерть кого-нибудь из членов семьи. В поведении призраков прослеживалось некое однообразие, но Огастес рассказывал мастерски, и, когда его спрашивали, верит ли он сам в привидения, отвечал, что у него нет никаких сомнений в их существовании. От этих слов у слушателей пробегал легкий мороз по коже. Впрочем, историями о привидениях его репертуар ни в коем случае не исчерпывался. Он также мог развлекать публику рассказами о телепатии, ясновидении и предсказании будущего и знал множество душераздирающих подробностей из жизни итальянской и испанской аристократии. За этот дар его ценили больше всего, и он прилагал немалые усилия, чтобы довести свой «номер» до совершенства. Огастес рассказывал, что за все время пребывания в замке Раби ему ни разу не удалось незаметно выйти из гостиной после чая. Едва он поднимался к себе, как тут же раздавался стук в дверь, и слуга объявлял ему: «Его светлость просит вас спуститься вниз». «И все из-за их ненасытной любви к рассказам о привидениях,» — добавлял он. Огастес стал так знаменит, что в Голландском доме даже устроили вечеринку с тем, чтобы он мог рассказать принцессе Луизе страшные истории, «которые она милостиво пожелала выслушать».

Хозяева домов, где он гостил, как правило, были людьми возвышенного склада, и разговор часто касался религиозных предметов. Тут Огастес, который с самого детства привык к подобным беседам, чувствовал себя как рыба в воде. Правда, иногда хозяева излишне, с его точки зрения, усердствовали в своем религиозном рвении. Так, например, когда он гостил у Джорджа Лиддела, воскресенье показалось ему «тяжелым». День начинался с похода в церковь и продолжался чтением молитв и проповедей. Даже по будням, после утренних молитв, никому не дозволялось выйти из дома, пока не прочитаны псалмы и поучение дня.

С литераторами Огастес общался мало, и, я полагаю, они интересовали его лишь потому, что о таком знакомстве можно было рассказать за обедом или ужином. В одном из путешествий Мэрайя представила его Вордсворту, который «превосходно» прочел ему несколько своих стихотворений. Огастес сказал, что поэт говорил в основном о себе и своем творчестве, и «у меня сложилось впечатление, что он не то чтобы тщеславный, но самовлюбленный». Различие здесь очень тонкое, и я полагаю, Огастес имел в виду, что Вордсворт ставил себя очень высоко, совершенно не беспокоясь о том, что о нем думают другие. Мы терпимее относимся к тщеславию, чем к самовлюбленности, поскольку тщеславный человек интересуется нашим мнением о нем и тем самым льстит нашему самомнению, а самовлюбленный — нет, и тем самым его ранит.

Миссис Гревилл познакомила Огастеса с Теннисоном. «Теннисон выглядел старше, чем я ожидал, и потому его неряшливый вид не имел особого значения. Он казался неуклюжим и неотесанным, и во всем его облике не было ничего поэтического; складывалось впечатление, что его интересует лишь суровая проза жизни». Теннисон выразил желание послушать знаменитые истории, но оказался «чрезвычайно плохим слушателем и постоянно перебивал меня своими вопросами». «В целом же, — замечает Огастес, — взбалмошный поэт произвел на меня скорее благоприятное впечатление. Когда тебя окружает такое море лести, трудно не сделаться эгоистом…»

А вот мистер Браунинг, с которым Огастес встречался у леди Каслтоун, благоприятного впечатления на него не произвел, хотя он, как мне кажется, с одобрением цитировал реплику Локхарта: «Я люблю Роберта всей душой, потому что он совсем не похож на писаку». Когда Огастес был еще ребенком, Карлейль гостил в доме священника в Хёрстмонсо, где пришелся «не ко двору». Потом какое-то время они периодически встречались в Лондоне. Как-то раз Огастес, сопровождая леди Эшбертон, зашел с ней вместе к мудрецу из Челси. «Он жаловался на здоровье, вертясь и ерзая в кресле, и под конец сказал, что худшее наказание дьяволу — заставить его вечно жить с таким желудком, как у самого Карлейля». В другой раз, у леди Эшбертон, Карлейль говорил не умолкая; он погружался в такие глубины сравнений, где слушателям невозможно было за ним уследить, и при этом довольно часто терял почву под ногами. С Оскаром Уайльдом Огастес встречался у мадам де Квайн. Он явно хотел потрясти хозяйку, но она сама ошеломила его, негромко сказав: «Бедненький, глупенький юноша! Как вы можете нести такой вздор!» Кто-то из его друзей рассказывал, что они вместе гостили в одном загородном доме, и однажды Уайльд спустился к завтраку очень бледный. «Вы не заболели, мистер Уайльд?» — вежливо поинтересовался кто-то из присутствующих. «Нет, я не болен, просто устал, — ответил он. — Вчера я подобрал в лесу примулу. Бедняжке было так плохо, что я глаз не сомкнул, ухаживая за ней всю ночь».

Вот, собственно, и все, что можно сказать про связи Огастеса с литературным миром. Когда он был совсем еще молодым человеком, на него произвел сильное впечатление спикер палаты общин Деннисон (они вместе гостили в замке Уинтон), поскольку тот обладал «неисчерпаемым запасом тем для легкой светской болтовни». Огастес имел возможность убедиться, какое это полезное свойство. Я не знаю, предпринимал ли он какие-либо усилия, чтобы добиться подобного совершенства, но, по моим воспоминаниям, он овладел этим искусством в полной мере. Когда Огастес бывал в Лондоне, его почти каждый вечер приглашали на обед, и, надо сказать, что за свои деньги люди получали весьма качественный продукт. Он умел слушать так же хорошо, как и говорить. Один рассказанный им случай дает представление о том, какие беседы пользовались в те времена популярностью. Роджерс, поэт и банкир, был прекрасным рассказчиком, и некий молодой человек по имени Монктон Милнз составлял ему достойную конкуренцию на этом поприще. Если Милнзу случалось завладеть вниманием аудитории, Роджерс уныло смотрел на него и произносил: «Желаете поразглагольствовать?» Затем, повернувшись к остальным, добавлял: «Где моя шляпа? Я ухожу. Развлекать общество будет мистер Милнз». Позднее Огастес познакомился с дерзким молодым человеком, который к тому времени уже стал лордом Хотоном, и искренне к нему привязался, несмотря на «его невероятное тщеславие». Однако он жаловался, что у лорда Хотона часто собирается «весьма разношерстное общество». Действительно, однажды лорд Хотон пригласил Огастеса на прием, где «не было никого, кроме литераторов. Компания подобралась довольно странная: романисты — Блэк, Йейтс и Джеймс; поэты — сэр Френсис Дойл и Суинберн; экзотическая поэтесса — Вайолет Фей (миссис Синглтон), вся увешанная бриллиантами; Маллок, неожиданно ставший литературным львом после выхода его памфлета под названием „Новая республика“, и миссис Джулия Вард Хоув с дочерью». Обычно Огастес вращался в совсем другом обществе.

Лорд Хотон мог сколько угодно рассказывать свои истории и развлекать гостей светской беседой. У Огастеса хватало ума не соперничать с ним. Но к людям, не имевшим большого веса в обществе и тем не менее пытавшимся привлечь к себе внимание собравшихся за столом, он был не столь снисходителен. Абрахама Хейварда, которого Огастес, к своему неудовольствию, часто встречал в свете, он охарактеризовал двумя убийственными замечаниями: «Поскольку мистера Хейварда постоянно приглашали те, кто боялся его остроумия, он неизменно мог рассчитывать на внимание публики, и, в целом, послушать его стоило», однако ни одно из высказываний этого человека не заслужило записи Огастеса. В другом замечании Огастес говорит, что Хейвард, «работавший в ранней юности помощником скромного провинциального поверенного, всегда считал наивысшим благом возможность вращаться в аристократических кругах. Став литератором, Хейвард воплотил свою мечту: как правило, он был блестяще остроумен и прекрасно осведомлен, невероятно насмешлив и очень груб».

IV

Самым большим достижением в светской жизни Огастеса стало событие, связанное с его работой над воспоминаниями баронессы Бунзен. Когда книга была уже почти закончена, он отправился в Германию, чтобы встретиться с ее двумя незамужними дочерьми, и по дороге остановился у вдовствующей княгини Вид — близкой подруги баронессы. Там он познакомился с сестрой княгини, королевой Швеции, которая сказала, что считает его своим другом, поскольку «Воспоминания тихой жизни» служили ей поддержкой в минуты душевных испытаний, и она никогда не отправлялась в путешествие, не захватив с собой этой книги. В следующую зиму королева собиралась послать наследного принца в Рим, чтобы он «получше узнал жизнь», и выразила желание, чтобы Огастес тоже туда поехал. Она пригласила его погостить у нее в Швеции, и он не стал откладывать визит в долгий ящик. Огастес произвел приятное впечатление на короля, и тот согласился, чтобы он стал для принца гидом и наставником на время его пребывания в Вечном городе. Королева уговаривала английского друга сеять в юную душу семена добра, а король обсуждал, какие места принцу следует посетить и с какими людьми познакомиться. В соответствии с их желанием Огастес провел следующую зиму в Риме. Он встречался с принцем два раза в день и показывал ему все необходимые достопримечательности. Огастес также позаботился, чтобы принца представили всем, кому следует. Он знакомил принца с английской литературой и устраивал экскурсии, на которых присутствовали не только его высочество и барон Холтерманн, гофмейстер дворца, но и избранная публика. В конце зимы Огастес писал: «Оглядываясь назад, я нисколько не жалею, что поехал. Принц оставляет Рим совсем другим человеком: возмужавшим и повзрослевшим. Его высочество значительно улучшил свой английский и французский (которого раньше не знал), и теперь перед ним открылись двери в общество, прежде ему недоступное».

В мае принц со свитой прибыл в Лондон и остановился в «Кларидже». Огастес показал ему Королевскую Академию художеств, Национальную галерею, Тауэр, а также сопровождал принца в Оксфорд, где ему присвоили почетное звание. В том сезоне он побывал на множестве приемов, где присутствовали особы королевской крови (английской и немецкой), герцоги и герцогини, а также все без исключения хоть сколько-нибудь значимые персонажи. На балу у леди Солсбери Огастес представил принцу такое множество своих родственников, что тот был потрясен. Он даже сказал, что самое сильное впечатление от Англии — это то, сколько у мистера Хейра кузенов и кузин.

Годы шли. Огастес продолжал путешествовать, посещать приемы и обедать в ресторанах. Время, когда визиты в загородные усадьбы длились неделями или даже месяцами, давно кануло в прошлое. Теперь стало принято приглашать гостей на выходные. Огастес редко принимал такие предложения, поскольку воскресенья он предпочитал проводить в Лондоне. Обычно он шел в церковь послушать какого-нибудь модного проповедника, а потом, после прогулки в Гайд-парке, — к кому-нибудь обедать. Воскресные обеды, тогда еще не совсем загубленные привычкой уезжать из города на выходные, были довольно популярны. Наибольшей известностью пользовались приемы, которые устраивала леди Дороти Невилл, и Огастес часто их посещал. Затем наступало время идти на чай, где кто-нибудь обязательно приглашал его на ужин.

Но даже герцоги и герцогини смертны. Наступает день, когда хозяйки больших замков уступают свое место невесткам и либо переселяются в небольшие усадьбы неподалеку, либо уезжают в Бат или Борнмут. Огастес стал все больше времени проводить в Холмхерсте и в Лондон наезжал лишь по случаю какой-нибудь шикарной свадьбы или важных похорон. Теперь его окружали люди не столь высокого круга. Среди его гостей почти никогда не было американцев или евреев. В молодости он считал американцев, которых встречал во время своих путешествий, вульгарными, но с возрастом стал терпимее, и когда мистер Астор приобрел Клайвден и пригласил Огастеса погостить, нашел его человеком скромным и доброжелательным. Деньги приобретали все большую власть. Раньше, когда обладатель титула женился на дочери богатого промышленника, Огастес упоминал об этом как бы вскользь и почти с удивлением отмечал в дневнике, что новая графиня держалась как настоящая леди. Теперь не только младшие сыновья, но и обладатели громких титулов не считали зазорным жениться на девушках из еврейских семей.

Потом наступили девяностые. Огастесу они не понравились. Ему было почти шестьдесят, многие из его друзей уже умерли. Темп жизни вырос. Новое поколение развлекалось по-другому. Исчезли дамы с художественными наклонностями, которых он водил на этюды в «грязно-живописную больницу Святого Варфоломея»; вымерли аристократки — любительницы вести душеспасительные беседы на религиозные темы, не стало восторженной публики, готовой весь вечер напролет любоваться его рисунками, и больше никто не просил его рассказывать свои знаменитые рассказы. Разговоров тоже не стало. Ужины стали столь поздними и долгими, что общение иссякло. Прошло то время, когда блестящий рассказчик разглагольствовал, а общество восхищенно внимало. Сейчас все хотели говорить и никто не хотел слушать. Вероятно, Огастес прискучил публике, и такие дни, когда никто не приглашал его на ужин, случались уже чаще, чем раз в год. Он легко сходился с людьми и в то время, когда я с ним познакомился, сохранил немало преданных друзей, однако они говорили о нем, как бы пожимая плечами, тепло, но с чуть извиняющейся улыбкой. Его стали считать чудаком.

К этому месту читатель, вероятно, уже заподозрил в Огастесе сноба. Такое подозрение вполне обоснованно. Но прежде чем его обсуждать, я должен отметить, что со временем это слово немного изменило свое значение. Когда Огастес был молод, джентльмены носили помочи не только на верховых прогулках, а всегда; появиться без них в обществе считалось неприличным (точно также во времена моей юности считалось дурным тоном носить коричневые ботинки в Лондоне). Я полагаю, когда Огастес писал свои дневники, слово «снобизм» было синонимом вульгарности и пошлости. Свое нынешнее значение это слово приобрело благодаря мистеру Теккерею. Конечно, Огастес был снобом. Но здесь, я как Тома Диафуарус из «Мнимого больного» скажу: «Distinquo, сударыня».[1] Оксфордский словарь определяет слово «сноб», как «человек, скрупулезно следующий манерам и вкусам высшего света; ищущий дружбы тех, кто богаче и влиятельней его; претендующий на принадлежность к элите». Тут надо заметить, что Огастес никогда не претендовал на принадлежность к элите, ему и в голову не приходило, что он — не элита. Не распознать в нем представителя высшего класса — было в его глазах признаком совершенного невежества. Нельзя сказать, что он искал дружбы тех, кто богаче и влиятельней. Его дед был мистер Хейр-Нейлор из Хёрстмонсо, и среди родственников, пусть даже очень дальних, было по крайней мере три графа. Он всегда вращался в высших кругах общества, именно для них он написал одну из своих самых успешных книг — «Историю двух благородных жизней», и никого не ставил выше себя. В отличие от Абрахама Хейварда, пробившегося в эти круги с помощью интеллекта или остроумия, Огастес принадлежал к ним от рождения. И тем не менее многие считали его ужасным снобом.

Однажды, когда мы уже были с ним знакомы несколько лет, мне случилось присутствовать на вечеринке, где зашел разговор об этой его черте, причем не с осуждением, а с веселой снисходительностью. В то время считалось, что если вас пригласили на ужин, то примерно через неделю следует нанести хозяйке визит вежливости, и хотя вы в душе надеетесь не застать ее дома, необходимо зайти и поинтересоваться. Случалось, что, когда дворецкий открывал мне дверь, я от волнения забывал имя дамы, к которой шел. Рассказав об этом, я добавил, что, когда я поведал Огастесу о моем смущении, он ответил: «Когда со мной такое случается, я просто интересуюсь: „Ее светлость дома?“», и никто ни о чем не догадывается. Все рассмеялись и сказали: «Ах, в этом весь Огастес»! Я даже немного растерялся, когда спустя двадцать лет прочел эту свою байку в его мемуарах: ведь в ней не было ни слова правды, я придумал ее экспромтом, чтобы повеселить компанию. Но то, что Огастес ее запомнил, само по себе служит ему достаточно точной характеристикой. Я написал об этом отчасти потому, что хотел воздать должное его памяти.

Было бы непростительно с моей стороны, если бы я вздумал потешаться над Огастесом — ведь он был очень добр ко мне. Он проявлял участие к моей писательской карьере. «Писать имеет смысл только о самых низах и верхах общества, — говорил он мне. — Жизнь среднего класса никому не интересна». Он не мог даже предположить, что в скором времени акции аристократии упадут так низко, что ни один уважающий себя писатель не решится вывести в своем романе человека, принадлежащего к высшему обществу, кроме как в качестве комического персонажа. Огастес полагал, что, узнав за время учебы в медицинской школе больницы Святого Фомы все, что нужно знать про жизнь бедняков, я должен теперь изучить манеры и привычки аристократии и сельского дворянства. С этой целью он брал меня с собой в гости к своим старым приятелям и, убедившись, что я произвел благоприятное впечатление, просил их приглашать меня на свои рауты. Я не стал отказываться от возможности взглянуть на совершенно новый для меня круг. К тому времени Огастес уже утратил связь с высшим светом, и мир, в котором я оказался, был миром поместного дворянства — немолодых людей, живших в неброской, несколько даже унылой роскоши. Я не делал чести Огастесу, и если они продолжали приглашать меня, то скорее ради него, чем ради меня. Как большинство молодых людей тогда и сейчас, я считал, что моя молодость — вполне достаточный вклад во всеобщее веселье. Тогда я еще не знал, что если ты идешь на вечеринку, то обязан приложить все усилия для ее успеха. В силу природной застенчивости я молчал, даже когда мне было что сказать. Но я внимательно смотрел и слушал. И кое-что из усвоенных там уроков мне впоследствии пригодилось. Однажды мне довелось побывать на большом, на двадцать четыре персоны, приеме на Портленд-плейс. Разумеется, мужчины были во фраках, а женщины — в шелковых платьях с длинными шлейфами, все увешаны бриллиантами. Под руку с дамой, за которой меня попросили «поухаживать», я вместе со всеми спустился по лестнице в столовую. Стол сверкал хрусталем, старинным серебром и оранжерейными цветами. Обед был долгим и тщательно продуманным. Наконец дамы, поймав взгляд хозяйки, удалились в гостиную, оставив мужчин пить кофе и ликеры, курить и обсуждать вопросы государственной важности. Я сидел рядом с пожилым джентльменом, про которого мне было известно, что это герцог Аберкорн. Он спросил, как меня зовут и, когда я ответил, сказал:

— Мне вас характеризовали как очень толкового молодого человека.

Я скромно, как полагается, ответил, и он вынул из кармана большой портсигар.

— Любите сигары? — спросил он меня, открывая моему взгляду ровный ряд крупных «гаван».

— Очень, — ответил я.

Я не решился сказать, что мне они не по карману, и я курю их, лишь когда меня угощают.

— Я тоже, — сообщил он. — Поэтому, когда я иду на обед к вдовствующей даме, я всегда беру из дома свои. И вам советую.

Герцог внимательно осмотрел содержимое портсигара, выбрал одну, поднес ее к уху, слегка нажал, чтобы удостовериться в ее безупречности, а потом захлопнул портсигар и положил обратно в карман. Он дал мне хороший совет, и с тех пор, как у меня появилась такая возможность, я всегда им пользуюсь.

Огастес, при всей его снисходительности, все-таки делал мне замечания, когда считал необходимым. Однажды во вторник, после того, как я провел выходные у Огастеса, мне пришло от него письмо, написанное, очевидно, сразу после моего отъезда. «Мой дорогой Вилли, — гласило оно. — Вчера, вернувшись с прогулки, вы сказали, что вас мучит жажда, и попросили чего-нибудь, чтобы промочить горло. Я никогда прежде не слышал от вас подобной вульгарности. Джентльмен никогда не попросит „промочить горло“, он может только попросить „что-нибудь выпить“. Искренне любящий вас Огастес».

Бедный Огастес! Будь он жив, он, наверное, решил бы, что весь англоговорящий мир погрузился в пучину вульгарности.

В другой раз я сказал ему, что ездил куда-то на автобусе, и он сухо заметил: «Я предпочитаю именовать упомянутый вами вид транспорта омнибусом», и, когда я стал протестовать, говоря, что он же не называет кеб кабриолетом, возразил: «Это только потому, что люди сегодня стали очень невежественны и могут меня неправильно понять». Огастес был убежден, что со времен его юности манеры людей сильно испортились. Молодые люди не знают, как вести себя в приличном обществе, и неудивительно — ведь не осталось никого, кто бы мог их научить. В связи с этим он любил рассказывать историю о Каролине, герцогине Кливленд. Она снимала Остерли-парк и принимала множество гостей. Будучи хромой, она передвигалась, опираясь на трость черного дерева. Однажды, когда вся публика сидела в гостиной, герцогиня поднялась с места. Некий молодой человек, полагая, что она хочет позвонить в звонок, вскочил на ноги и сам позвонил за нее. Герцогиня так ужасно рассердилась, что стукнула его палкой по голове. «Сэр, ваша назойливость не имеет ничего общего с вежливостью», — воскликнула она. «И была совершенно права», — заметил Огастес, а затем с благоговейным трепетом добавил: «Ведь вполне возможно, она намеревалась удалиться в ватерклозет». Его приглушенный тон как бы намекал, что даже герцогини отправляют естественные надобности. «Она была настоящая аристократка, — продолжил он. — Теперь уже ни одна дама себе не позволит, стоя, как она, на Бонд-стрит, хлестать лакея по щекам». На него нахлынули ностальгические воспоминания о его собственной бабке, жене преподобного Освальда Лестера, которая частенько раздавала горничным оплеухи. Да, в доброе старое время слуги понимали, что в случае чего им грозит хорошая порка.

Огастес опубликовал первые три тома «Истории моей жизни» в 1896 году, а следующие три вышли в 1900-м. Редко какая книга удостаивалась такой единодушной враждебности критиков, но, надо признать, что если жизнеописание, пусть даже великого человека, выходит в шести томах, по пятьсот страниц каждый, то в нем легко найти, к чему придраться. Журнал «Сэтердей ревью» назвал эту книгу памятником самодовольству и счел ее абсолютно лишенной такта. «Пэлл-Мэлл газетт» выражала искренне сочувствие человеку, придававшему хоть какое-то значение жизни столь заурядной. Колумнист «Нэшнл обсервер» в жизни не встречал автора столь многословного и самодовольного. «Блэквуд» интересовался: «Мистер Огастес Хейр? Кто это такой?» Мистер Огастес Хейр ничуть не расстроился. Он написал книгу для себя и для своих родственников так же, как он написал «Историю двух благородных жизней» для высших слоев общества, а не для широкой публики. Я полагаю, ему просто не пришло в голову, что в данном случае лучше было бы издать ее самостоятельно. Даже после выхода в свет трех последних томов он нисколько не смутился холодным приемом и до конца жизни продолжал работать над воспоминаниями. Но благочестивых издателей на эту объемную рукопись уже не нашлось.

Я недавно взялся перечитывать «Историю моей жизни», чтобы освежить ее в памяти. Критики, конечно, были правы, но это не вся правда. В те времена было принято, отправляясь за границу, отсылать друзьям и родственникам длинные письма с описанием всего увиденного, и эти свои письма Огастес опубликовал полностью. Да, они скучные. И все-таки в них можно прочесть про путешествие в карете, описания старинных городов и исторических мест, вид и характер которых с наступлением цивилизации изменились до неузнаваемости. Если бы писатель задумал роман, действие которого должно разворачиваться в Риме в последние годы светской власти пап, он бы нашел на страницах книг Огастеса множество полезного материала. Конечно, список важных персон, которых он встречал во время своих посещений аристократических домов, нестерпимо скучен. Живые описания никогда не были сильной стороной Огастеса, и в его книгах люди существовали просто как имена; но он, хоть сам и не блистал остроумием, умел ценить шутки других, и терпеливый читатель бывал вознагражден, наткнувшись в тексте на забавное замечание. Я бы хотел своими глазами увидеть, как в ответ на упрек, что она живет слишком уж интенсивной жизнью, словно жжет свечу с обеих сторон, дама ответила, что, по ее мнению, это единственный способ свести концы с концами. В эти шесть томов Огастес включил истории про привидения и прочие сверхъестественные явления, которые любил рассказывать замирающим от волнения дамам. Среди них есть просто замечательные. Очень жаль, что они погребены под грудой скучных банальностей. Главная беда Огастеса заключалась в том, что он считал себя в первую очередь джентльменом, а потом уж писателем, хотя и плодовитым. В противном случае, вместо того, чтобы писать шесть объемистых томов автобиографии, он бы использовал имевшийся в его распоряжении материал для двух-трех книг, которые могли бы получиться если не увлекательными, то хотя бы интересными.

V

В последние годы жизни Огастес страдал от болезни сердца, и однажды, в 1903 году, когда утром горничная вошла к нему в комнату, держа в руках поднос с чашкой чая и двумя тонкими ломтиками хлеба с маслом, она обнаружила его лежащим на полу в ночной сорочке. Он был мертв.

СУРБАРАН

I

Давным-давно, в незапамятном тринадцатом веке, когда Альфонсо Мудрый был королем Кастилии, пастухи пасли стада рядом с местечком под названием Аллия в Эстремадуре. У одного из них пропала корова, и он отправился на поиски. Тщетно проблуждав три дня по долине, он решил подняться в горы и там, недалеко от реки Гуадалупе, нашел ее лежащей мертвой в дубовой роще. Его удивило, что волки не обглодали тушу и что на трупе не было никакой раны или других следов, которые могли бы объяснить причину смерти. Огорченный пастух решил, как положено, снять с нее шкуру и, достав нож, сделал два надреза на груди в форме креста. После этого корова поднялась на ноги, и пастух в ужасе кинулся бежать. В это мгновение ему явилась Пресвятая Дева Мария и сказала:

— Не бойся, я мать Иисуса, чьими страданиями искуплено человечество. Возьми свою корову и отведи ее к остальным. В память об этом видении ты получишь от нее обильное потомство. После того, как отведешь ее в стадо, скажи священникам и другим людям, чтобы они шли сюда, в это место, где я явилась тебе, и начинали копать. Они найдут здесь мой образ.

Святая Дева исчезла, и пастух отвел корову в стадо. Там он рассказал своим спутникам, что с ним случилось. Они стали над ним насмехаться, но он сказал:

— Друзья мои, вы можете не верить мне, но поверьте вот этому знаку на груди у коровы.

И увидев знак в форме креста, они поняли, что он говорит правду. Оставив их, пастух вернулся в деревню и по дороге рассказывал всем о чуде, которому ему довелось быть свидетелем. Пастух был жителем Касереса, где у него остались жена и дети, и, зайдя в свой дом, он застал жену плачущей, потому что его сын умер. Тогда он сказал:

— Не плачь, не печалься, я дам обет святой Марии Гуадалупской: если она вернет мне сына живым и здоровым, я пошлю его служить в ее доме.

В ту же минуту мальчик поднялся на ноги и воскликнул:

— Отец, собирайся, пойдем к святой Марии Гуадалупской.

Все, кто при этом присутствовал, были поражены и поверили, что пастух сказал им правду о явлении Богородицы. Потом он пошел к священникам и сказал:

— Господа, знайте, что святая Дева Мария явилась мне в горах рядом с рекой Гуадалупе и велела мне сказать вам, чтобы вы пришли в это место и раскопали ее образ: вы должны забрать его оттуда и построить ему дом. А еще она сказала, что те, кто будет жить в этом доме, должны будут раз в день раздавать пищу беднякам. Дева Мария велела мне передать, что она сделает так, чтобы люди приходили в ее дом из разных стран, поскольку она будет являть чудеса по всему свету, на земле и на море. И она обещала мне, что там, на высокой горе, будет построен город.

Как только священники и все прочие услыхали эту новость, они отправились в то место, где пастуху явилась Пресвятая Дева. Там, в пещере, похожей на склеп, они обнаружили образ Богоматери и соорудили для него маленький домик из дерева и камней, а крышу покрыли деревом, потому что в тех краях растет великое множество пробковых дубов. Тогда недужные отовсюду стали стекаться в этом место, и после того, как они молились перед образом, Пресвятая Богородица исцеляла их от всех болезней, и они возвращались к себе домой, славя Господа нашего и Пресвятую Деву Марию за великие чудеса, которым они стали свидетелями. А пастух со своей женой и детьми оставался хранителем Святыни, и его потомки были служителями святой Девы Марии.

Внимательный читатель, наверное, заметил, что, рассказывая священникам свою историю, пастух немного расширил поручения, которые передала с ним святая Дева, и таким образом заполучил почетное и, вероятно, прибыльное место. Не зря в Испании считается, что жители Эстремадуры столь же хитры, сколь отважны.

Несмотря на то что святилище было построено в диком и почти недоступном месте, паломники стекались издалека, чтобы поклониться святому образу, поскольку все были наслышаны о чудесах Девы Марии. Разумеется, со временем строение обветшало, Альфонсо XI, внук Альфонсо Мудрого, построил на его месте большую церковь, где всем хватало места для молитвы. В то время он вел с маврами войну не на жизнь, а на смерть, и, оказавшись в отчаянном положении, вверил свою судьбу Пресвятой Деве Гуадалупской, которая даровала ему славную победу. С тех пор святыня пользовалась особым почетом у королей Кастилии, а потом и всей Испании. Они даровали ей земли, и следом за ними так поступали многие богатые люди, и скоро она накопила огромные богатства. Со временем вокруг церкви выстроили дома для священников, больницы, приюты для паломников, и, поскольку всех их нужно было кормить и одевать, мавры и евреи, сосредоточившие в ту пору в своих руках всю торговлю, стекались туда в предвкушении прибылей и селились в городе, который для них построили. Гуадалупская святыня пережила множество превратностей судьбы, поскольку ее обширные угодья, огромные стада, дарованные ей привилегии вызывали зависть у соседних феодалов, как светских, так и церковных, и не раз ее обитателям приходилось противостоять нападениям вооруженных банд. Несмотря на это, в результате благочестивых пожертвований и ловкости настоятелей, ее богатства увеличились. К концу четырнадцатого века святыня пребывала под охраной и попечительством ордена иеронимитов. Настоятели возводили великолепные здания и тратили громадные средства на их украшения. Короли продолжали посещать ее и ей покровительствовать. Христофор Колумб приезжал сюда перед первой экспедицией попросить защиты Богородицы, а позднее Кортес, Писарро и Бальбоа, все уроженцы Эстремадуры, побывали здесь, чтобы поблагодарить Пресвятую Деву за оказанные им благодеяния.

Потом, в тридцатых годах семнадцатого века, когда королем Испании был Филипп IV, брат Диего де Монтальво, настоятель монастыря, решил построить для святыни сакристию, какой еще не было в Испании, и, чтобы расписать ее стены, нанял художника по имени Франсиско де Сурбаран, составившего себе имя картинами, изображающими монахов, особенно тех, которые, как монахи ордена иеронимитов, носили белые сутаны, к тому же уроженца Эстремадуры. Он действительно родился в небольшой деревушке под названием Фуэнте-де-Кантос неподалеку от Гуадалупе.

Дата рождения Сурбарана неизвестна, но сохранился документ о его крещении, датируемый 7 ноября 1598 года. Его отец был зажиточным крестьянином и, надо полагать, жил, как и сегодняшние крестьяне в Фуэнте-де Кантос, в двухэтажном доме с незастекленными окнами; на первом этаже он держал корову, свиней, коз и осла, а сам со своей семьей жил на втором. Пока он обрабатывал землю, его сын пас скотину. Как гласит легенда, однажды, когда Сурбарану было двенадцать лет, какой-то дворянин, охотившийся в тех краях, увидел, как он рисует угольком на стволах деревьев, и, пораженный сообразительностью мальчика, забрал его с собой в Севилью. Более или менее похожие истории рассказывают про разных художников, например, про Джотто и про других; они просто отражают то удивление, которое испытывают обыватели, когда обнаруживают талант в человеке, чье происхождение никак этому не способствует. Талант — таинственный дар природы, не поддающийся рациональному объяснению.

Конечно, все это выдумки, поскольку сохранился документ, из которого следует, что в Севилью Сурбаран отправился лишь в возрасте пятнадцати-шестнадцати лет. Этот документ — договор, подписанный его отцом в конце 1613 года, согласно которому он отдавал своего сына в обучение некому Педро Диасуде Вильянуэва, обозначенному как «создатель изваяний святых». Скрепив своей подписью этот документ, он обязался обучать Франсиско де Сурбарана своему искусству, ничего от него не скрывая, за что получал плату в шестнадцать дукатов — половину сразу, а вторую — по прошествии восемнадцати месяцев. Один дукат стоил примерно десять шиллингов, но тогдашние десять шиллингов эквивалентны сегодняшним пяти фунтам или даже больше, так что общая сумма, заплаченная за обучение, составляла что-то между восьмьюдесятью и ста фунтами. В договоре указывалось, что за эту сумму Вильянуэва должен предоставить своему ученику стол и кров и, если тот заболеет и болезнь продлится не дольше двух недель, платить за его лечение. В случае более продолжительной болезни расходы на лечение должен был нести его отец. Кроме того, отец обязался обеспечивать сына одеждой и обувью. Также оговаривалось, что если «означенный Франсиско» в годы своего ученичества предпочтет работать в дни поста и по праздникам, то заработок он сможет забирать себе.

Странно, что юношу отдали в обучение не одному из знаменитых художников, проживавших в то время в Севилье, а «создателю изваяний», о котором известно только, что он был учителем Сурбарана. Я думаю, объяснение тут простое. Резчики зачастую были еще и художниками. Так, например, известный художник Алонсо Кано прославился еще и как скульптор, создатель расписных скульптур. Хотя Педро Диас де Вильянуэва вырезал из дерева большие и малые изображения святых для церквей и молелен богатых прихожан, легко можно допустить, что он также рисовал картины, хотя ни одна из них не сохранилась до наших дней. Франсиско Эррера, Хуан де Кастильо и Хуан де лас Роэлас, учившиеся вместе с Тицианом, были в то время в Севилье известными художниками, их работы высоко ценились, и разумно предположить, что они отказались взять ученика за скромное вознаграждение, которое мог им предложить крестьянин — отец Сурбарана. Если он отправил сына в обучение к малоизвестному художнику, то скорее всего потому, что это было дешевле.

Самое интересное из того, что нам известно о трех годах ученичества Сурбарана, — его дружба с Веласкесом, который в то время жил у Франсиско Эрреры. До этого в Испании довольно долго главенствовала итальянская школа живописи, но примерно в этот период в моду вошли картины Хосе де Риберы. Они почти сразу стали пользоваться популярностью, поскольку в них нашли отражение многие черты испанского национального характера. Рибера был испанцем, но в ранней юности, немного проучившись у Рибальты в Валенсии, он перебрался в Рим. Там он работал вместе с Караваджо, главой натуралистической школы и мастером светотени. Резкий контраст, драматичность сюжетов, темные тона, в которых Рибера изображал страшные сцены мученичества, очень нравились не только широкой публике, но и молодым художникам, уставшим от консерватизма мастеров, чье искусство утратило остроту. Поэтому так велико было влияние Риберы на молодых Веласкеса и Сурбарана, что их ранние картины много раз приписывали сначала одному, потом другому. Так, например, автором «Поклонения пастухов» из Национальной галереи долго считали Веласкеса, а теперь установлено, что ее автор — Сурбаран.

Церковь не одобряла использование обнаженных моделей при обучении, и хотя на картинах того времени всегда присутствовали люди, начинающим художникам приходилось практиковаться, рисуя натюрморты и цветочные мотивы. Однако все произведения Сурбарана того периода погибли, и первая из дошедших до нас картин — «Непорочное зачатие» датируется 1616 годом. Ему тогда было восемнадцать. Это контрастный, точный портрет молодой девушки, парящей над головами восьми херувимов. Композиция картины явно свидетельствует об итальянском влиянии. По-видимому, примерно в то же время написано «Детство Марии», поскольку в обоих случаях художник использовал в качестве модели одну и ту же невзрачную, плосколицую девку.

II

Сурбаран жил в безвестности, и о многих событиях его жизни мы можем только догадываться. На самом деле работа художника состояла из тяжелого каждодневного труда, и в конце дня он так уставал, что у него не возникало желания ввязываться в приключения, которые могут дать материал биографам. Это сейчас художник рисует картины, повинуясь лишь собственным желаниям, и потом ищет на них покупателей, а в те времена у него не было денег на покупку красок и холста, и он рисовал на заказ. Его социальное положение было крайне низким, где-то на уровне ювелира, мебельщика и переплетчика. Художник был скромным ремесленником, и никому не приходило в голову записывать его жизненные перипетии. Если он в кого-нибудь влюблялся, это не интересовало никого, кроме его самого, его приезды и отъезды были сугубо личным делом. Но если художник становится знаменит, всем сразу хочется знать, что он собой представлял, ибо трудно поверить, что эти прекрасные полотна созданы личностью заурядной, чья жизнь была столь же скучна, как жизнь банковского клерка. И тогда появляются легенды, и хотя им нет никакого подтверждения, они могут настолько совпадать с интуитивным восприятием картин или (если остались портреты) с его обликом, что приобретают определенную достоверность.

Так случилось и с Сурбараном. Рассказывают, что перед тем, как навсегда уехать из Фуэнте-де-Кантоса, он нарисовал злую карикатуру на одного богатого дворянина. Узнав об этом, дворянин, которого звали Сильверио де Лурка, явился в дом юноши и пожелал его видеть. Отец ответил, что тот уехал, но отказался говорить куда, тогда возмущенный молодой человек, ударил его по голове так сильно, что через пять дней тот умер. Лурка перебрался в Мадрид, где благодаря влиятельным друзьям избежал ответственности за преступление и со временем занял довольно важную должность при дворе Филиппа IV. Прошло много лет. Сурбаран приехал в Мадрид (то ли потому, что ему там предложили работу, то ли в поисках заказов) и однажды по дороге домой наткнулся на двух мужчин, которые прощались друг с другом. «Доброй ночи, Лурка, до завтра», — сказал один и двинулся прочь. Сурбаран подошел к тому, к кому так обратились, и спросил:

— Скажите, не вы ли дон Сильверио де Лурка из Фуэнте-де-Кантоса?

— Да, это я.

— Тогда беритесь за шпагу, потому что кровь моего отца взывает к мести! Я — Франсиско де Сурбаран!

Они сразились. Поединок был краток. Сильверио де Лурка упал на землю с криком: «Меня убили!» — а Сурбаран скрылся с места событий.

Прямо скажем, история весьма характерна для того периода, когда испанцы поголовно помешались на вопросах чести, и не только дворяне и солдаты, но даже галантерейщики и лакеи носили шпаги и моментально вытаскивали их из ножен в ответ на оскорбления. В галерее Брансвика есть предполагаемый портрет Сурбарана, который придает легенде определенную достоверность. На нем изображен смуглый мужчина с черными усами, козлиной бородкой и копной нечесаных волос; его темные глаза смотрят серьезно и сурово. Глядя на него, не скажешь, что он может простить или забыть обиду. В Мадриде также есть рисунок, в котором предполагают портрет Сурбарана, но на нем он гораздо старше. Волосы редкие и седые, выражение — кроткое. Но в обоих случаях у нас нет достоверных оснований для атрибуции. Существует версия, согласно которой художник изобразил себя на нескольких своих больших композициях, таких как «Апофеоз святого Фомы Аквинского» или «Энрике III и падре Яньес» в капелле монастыря в Гуадалупе. Но это опять же только догадки.

Однако недавно музей Прадо приобрел небольшую картину, в которой только закоренелый скептик не признает автопортрет художника в старости. Она называется «Апостол Лука-живописец перед Распятием». Художник стоит сбоку от креста, в руках у него палитра и кисти. Он худ и изнурен, кадык торчит на его тощей шее, у него огромная лысина, и только на затылке остались жалкие седые волосенки, которые свисают на плечи. У святого Луки такие же высокие скулы, как на картине из Брансвика, хотя теперь щеки запали; большой крючковатый нос, длинная верхняя губа и немного срезанный подбородок, наполовину скрытый редкой всклокоченной бороденкой. Он одет в просторную коричневую блузу, какую вполне мог носить Сурбаран или любой современный художник. Это портрет человека, сломленного годами нужды, неудач и разочарований. Прижав правую руку к сердцу, он смотрит на своего умирающего Господа с униженным, жалким обожанием, как незаслуженно побитый пес.

Закончив учебу, Сурбаран переехал в Льеренну — богатый город в провинции Эстремадура, недалеко от его родины, где, как пишет донья Мария Луиза Катурла, которая много лет занималась изучением жизни и творчества Сурбарана, он женился на некой Марии Паэс. Ее отец был коновалом и имел большую семью. Сурбарану тогда исполнилось восемнадцать лет, и по документам выходит, что жена на несколько лет его старше. Поскольку женитьба не принесла ему ни денег, ни связей, остается предположить, что он женился по любви. В 1620 году у них родился сын, а в 1623-м — дочь. Примерно в тоже время Мария умерла, вероятно, в родах, и в 1625-м Сурбаран женился на вдове Беатриче де Моралес, уроженке Льеренны, которой к тому времени было под сорок. Удивительно, что он два раза женился на женщинах гораздо старше себя. Беатриче де Моралес родила ему дочь. Она умерла в 1639-м, и пять лет спустя он женился на донне Леоноре де Тордес, вдове двадцати восьми лет от роду, дочери золотых дел мастера. В этом браке у него родилось по крайней мере шестеро детей.

Удивительно, но за исключением двух упомянутых картин, не сохранилось никаких работ, которые Сурбаран создал за восемь лет в Льеренне. По всей вероятности, он постепенно завоевывал репутацию, поскольку в 1624 году получил заказ на девять больших композиций на тему жизни святого Петра от одного из монастырей в Севилье. После этого художник вернулся в Льеренну и провел там еще два или три года, после чего монахи снова пригласили его вернуться в Севилью и украсить их новую обитель серией картин из жизни святого Педро Ноласко. Кроме того, он написал «Распятие» для монастыря Сан-Пабло. Эти работы вызвали такое восхищение, что некие дворяне подали в городской совет прошение, в котором говорилось, что «с учетом его непревзойденного искусства, а также того, что эти картины, вне всякого сомнения, служат украшением нашего города», следует предложить художнику навсегда переселиться в Севилью и, «если не выделить ему достойное содержание и оплатить расходы, то по крайней мере высказать свое пожелание в таких лестных словах и выражениях, чтобы он согласился». Рассмотрев прошение, городской совет поручил его автору, дону Родриго Суаресу, сообщить Сурбарану, что «жители Севильи, восхищенные его искусством, от всей души желают, чтобы он переселился в их город, и обещают при каждом удобном случае оказывать ему всяческое содействие». Сурбаран принял лестное предложение и, как показывает сделанное им позже заявление, послал в Льеренну за женой и детьми.

Но история на этом не закончилась. Местные художники возмутились, что чужаку, уроженцу Эстремадуры, предложили переселиться в их город. Поскольку у них не было других работодателей, кроме церквей и монастырей, количество заказов было ограниченно, и им вовсе не хотелось появления сильного конкурента. Алонсо Кано представил в городской совет другую петицию, в которой требовал устроить Сурбарану экзамен, чтобы проверить его умения. Городской совет, который, по-видимому, легко соглашался с любыми петициями, признал требования Алонсо Кано разумными, и, к возмущению Сурбарана, главы союза художников (если я правильно перевожу с испанского alcaldes pintores), взяв с собой нотариуса и урядника для подтверждения своих полномочий, в сопровождении других членов гильдии явились к нему и сообщили, что он должен в течение трех дней предстать перед экзаменационной комиссией. Сурбаран напомнил членам городского совета, что они сами пригласили его переселиться в Севилью, полагая, что это послужит украшению их города, и ему стоило больших трудов перевезти семью из Льеренны в Севилью, поэтому он настаивает, чтобы его избавили от унизительной процедуры. Вероятно, городской совет пошел ему навстречу, поскольку художник остался в Севилье и продолжал выполнять бесчисленные заказы, которые приходили со всех концов страны.

В 1634 году Веласкес по поручению Филиппа IV пригласил Сурбарана в Мадрид, чтобы писать картины для дворца Буэн-Ретиро, который строил фаворит короля граф-герцог Оливарес, надеясь таким образом отвлечь государя от бедственного положения страны и поражений в сражениях против Голландии, Франции и Англии, виною которым было его собственное недальновидное упрямство. Веласкес к тому времени перебрался в Мадрид. В то время художнику, не писавшему религиозных сюжетов, оставалось зарабатывать на жизнь только портретами придворных, поскольку они могли платить большие деньги и оказывать ему покровительство. Вероятно, Веласкес не сумел найти заказов на религиозные сюжеты у себя на родине, где, как мы можем судить по истории переселения Сурбарана в Севилью, конкуренция была очень высока. А возможно, его проницательный свекор Пачеко понимал, что зять нигде не найдет достойного применения своему выдающемуся дарованию, кроме как в Мадриде. Так или иначе, он перебрался туда и вскоре, как нам известно, добился расположения короля, положив, таким образом, начало своей блестящей карьере. Сурбарану поручили написать серию картин, иллюстрирующих подвиги Геракла. Речь о них будет позже, а здесь я только перескажу дошедшую до нас забавную историю. Точно неизвестно за что: то ли за этот заказ, то ли за роспись лодки, которую дворяне Севильи подарили королю Филиппу для прогулок по тихим водам окружавших дворец водоемов, Сурбарану присвоили почетное звание «художник короля». Однажды, закончив одну из своих картин, он сделал подпись: Франсиско де Сурбаран, королевский художник В этот момент кто-то тронул его за плечо. Он обернулся и увидел рядом с собой мужчину в черном камзоле с длинным узким лицом, светло-голубыми глазами и выступающим подбородком. Это был король. Его величество с учтивой улыбкой указал на подпись и произнес: «Художник короля и король художников!»

Однако даже после такого учтивого комплимента нового заказа ему не предложили, и Сурбаран вернулся в Севилью. Для дома инвалидов в Херес-де-ла-Фронтера он написал несколько прекрасных картин, которые теперь хранятся в музее Кадиса. В 1638 году он уехал в Гуадалупе. Картины, которые он там написал, я еще упомяну позднее.

Сурбарану платили очень мало, и, имея большую семью, он не мог откладывать на черный день. Чтобы денег хватало на жизнь, ему постоянно требовались заказы. Художник зависит от расположения публики. Он тратит годы, постигая ремесло и вырабатывая собственный стиль, придающий его картинам неповторимое своеобразие, и проходит немало времени, прежде чем он наберет достаточно покровителей и заживет безбедно. Но часто случается, что, когда он еще пребывает в полном расцвете таланта, появляется более молодой соперник, который предлагает нечто новое, и это новое, пусть худшего качества, завоевывает переменчивую любовь публики. То, что раньше ей нравилось, теперь ни капли не трогает. Людям надоели картины Сурбарана, и они обратили свое внимание на художника, которому не было еще и тридцати, Мурильо. В его работах публика увидела нечто, чего ей не хватало в честных, сдержанных работах Сурбарана. Картины Мурильо исполнены грации и непринужденности, цвета — богаты и гармоничны. К тому времени, когда Сурбаран женился в третий раз, Мурильо уже выработал свой особый, так называемый «теплый» колорит, сделавший его самым популярным художником Севильи. Он сочетал реализм с сентиментальностью и тем самым оказался созвучен двум главным чертам испанского национального характера. Сурбаран получал все меньше и меньше заказов. За период с 1639-го по 1659-й не сохранилось вообще ни одной картины с его подписью. Единственное правдоподобное тому объяснение: художник считал свои творения того периода недостаточно значительными, чтобы ставить на них свою подпись. В 1651 году он снова отправился в Мадрид, вероятно, для того, чтобы повидаться с Веласкесом, который как раз вернулся из своего второго путешествия в Италию. Возможно, Сурбаран надеялся с помощью друга получить еще один заказ от короля, но, так или иначе, ничего не вышло и вскоре он возвратился в Севилью. Дела шли все хуже и хуже: в 1656 году все имущество Сурбарана было выставлено на продажу поскольку он около года не платил за дом, в котором жил, но на его пожитки не нашлось ни одного покупателя.

Через два года он снова уехал в Мадрид на сей раз навсегда, и, насколько нам известно провел там остаток жизни. К тому времени ему уже исполнилось шестьдесят. Он был слишком стар, чтобы что-то менять в своей манере. Если художник хочет что-то сказать, он обращается главным образом, к современникам. Пусть его послание необычно и странно, но он говорит с нами языком сегодняшнего дня. У следующего поколения — свой язык. Совершенно очевидно, что художник может развиваться лишь в русле, предопределенном для него природой; избранные им выразительные методы — отражение его личности, и попытки их изменить обречены на провал. Если современники его больше не понимают, ему остается только молчать и надеяться на будущее признание. Время отбрасывает несущественное и оставляет только самое важное. Потомков не волнует мода прошлых лет, они выбирают из общей массы то, что отвечает потребностям сегодняшнего дня.

Но Сурбарану надо было на что-то жить, и поэтому он вынужден был писать такие картины, каких от него хотели. А хотели чего-нибудь в духе Мурильо. И Сурбаран старался удовлетворить вкус публики. Это был неудачный эксперимент. В его картинах не осталось его собственной выразительности и не появилось обаяния Мурильо.

Он был все еще жив в 1664-м, поскольку в этот год он в качестве эксперта участвовал в оценке коллекции картин, распродававшейся после смерти владельца — некоего дона Франсиско Хасинто Салседо. Как характерную деталь того времени можно указать, что в дошедшем до нас описании коллекции приводились не имена художников, а только сюжеты картин и размеры холста. Наибольшую ценность присвоили самой большой картине. Она изображала сцены поклонения волхвов и была десять футов в длину и около восьми футов в высоту. Ее оценили в полторы тысячи реалов. Согласно Котгрейву, испанский реал приблизительно равнялся шести английским пенсам, таким образом, включая раму, которая, по моде тех времен, должна была быть дорогой, с искусной резьбой, картину оценили в тридцать семь фунтов десять шиллингов. Обычно за картины с изображением монахов или святых в полный рост платили около пятисот реалов, то есть пятнадцати фунтов. С такими ценами неудивительно, что Сурбаран жил в нищете, а его удачливый соперник Мурильо не оставил после себя даже денег на похороны.

III

Веласкес умер до Сурбарана, и его место придворного живописца заняли другие: сначала дель Масо, а потом Карреньо. Династия Габсбургов пресеклась, и вместе с Бурбонами в Испанию пришел восемнадцатый век. Искусство Сурбарана ничего не говорило публике, которая восхищалась ван Лоо с сыновьями, Рафаэлем Менгсом и Тьеполо. В девятнадцатом веке о нем и вовсе забыли, и если бы не определенные исторические события, соотечественники так и не вспомнили бы о нем. Однако поражение в Испано-американской войне, лишившей Испанию последних остатков когда-то обширной империи, заставило униженную нацию оглянуться на свой Золотой век и найти там повод для гордости. Пусть они утратили Кубу и Филиппины, но никто не лишит их величественных храмов и дворцов, писательского гения Сервантеса, Лопе де Веги, Кальдерона и Кеведо и выдающихся художников.

Веласкес к тому времени был знаменит на весь мир; после некоторых колебаний европейские знатоки и ценители искусства все же склонились перед таинственным обаянием Эль Греко, но, что касается Сурбарана, то из забвения его вернули сами испанцы. Наконец разглядев его, они наверняка почувствовали, как чувствуем мы сейчас, что он самый испанский из всех трех. Ему не хватает сияющего великолепия Веласкеса, страстной глубины Эль Греко, но он, как никто из них, связан с почвой. Ему присущи черты, которые испанцы считают своими. В нем есть честность, серьезность, глубокое религиозное чувство, достоинство и отвага — все те качества, которые, несмотря на трехсотлетнюю анархию, безумную расточительность двора, благодушную распущенность восемнадцатого века и унылое скудоумие девятнадцатого, глубоко укоренены в их характере. Испанцев не отталкивает его бедное воображение, поскольку им не свойственны пылкие фантазии, его реализм их вполне устраивает — они сами закостенелые реалисты. Они не романтичны, поскольку романтизм гораздо лучше себя чувствует на туманном севере и засыхает под палящими лучами солнца, но они страстны, и в картинах Сурбарана чувствуется страсть, сдерживаемая силой воли и чувством собственного достоинства.

В 1905 году испанцы собрали все имевшиеся в их распоряжении картины Сурбарана и устроили в Прадо большую выставку. Я не знаю, какое впечатление она произвела на испанскую публику, остальная же Европа, насколько я могу судить, ее не заметила.

Картины, которые Сурбаран писал для Буэн-Ретиро, настолько смущали его поклонников, что те долгое время сомневались в их подлинности. Однако настойчивая исследовательница архивов, донья Мария Луиза Катурла, недавно обнаружила расписку в получении денег за эти картины, на которой стоит подпись Сурбарана. Они откровенно плохи. Тема, без сомнения, неблагодарная, и подойти к ней можно лишь с фантазией, как это сделал, например, Пьеро ди Козимо, населивший картину маленькими фавнами, резвящимися на зеленой траве, птицами с ярким опереньем и мифологическими животными, но такое вряд ли могло прийти в голову Сурбарану. Он был человеком иного склада. Его честный реализм не оставлял места выдумкам. В его Геракле нет ничего героического, ничто не напоминает, что это сын бога и дочери микенского царя: он похож на испанского крестьянина, одетого лишь в набедренную повязку, мускулистого, грубого и некрасивого; такому только выступать борцом на ярмарке. Трудолюбивая дама оказала сомнительную услугу Сурбарану, доказав, что он действительно является автором этих картин.

Однако художник имеет право, чтобы о нем судили по его лучшим произведениям. Он создает их в относительно короткий период, который у Сурбарана, по-видимому, длился с 1626-го по 1639-й. «Подвиги Геракла» написаны в 1634-м, когда он был на вершине своего таланта. Почему же они неудачны? Единственное, на мой взгляд, правдоподобное объяснение заключается в том, что, как всякий гений, Сурбаран имел свои ограничения и, когда попытался выйти за их пределы, потерпел неудачу куда большего масштаба, чем это могло случиться с менее талантливым художником. Человек скромный и благоразумный, он привык выполнять желания заказчиков и уж никак не мог отказать королю. Ему давали работу, и он выполнял ее в меру своих возможностей. В данном случае он с ней не справился. Очевидно, церковники давали Сурбарану строгие указания. Поручая ему украшение часовен, соборов и сакристий, монахи хотели получить не произведения искусства, а, главным образом, дидактический материал, который к тому же прославлял бы их братство: благочестивая и щедрая публика должна была видеть на полотнах, принадлежавших ордену святых, явленные ими чудеса, оказанные им милости и даже мученическую смерть, если таковая имела место. Довольно часто их требования лишали художника возможности составить хоть сколько-нибудь сносную композицию. В Прадо есть картина Сурбарана, изображающая видение святого Петра Ноласко. На ней Град Небесный, на который указывает ангел, расположен в верхнем левом углу картины, что производит довольно странное впечатление. Ангел напоминает докладчика, который выступает с лекцией о путешествии за границу, сопровождая ее показом диапозитивов. Так и кажется, что он вот-вот кивнет оператору, раздастся щелчок, и перед нами предстанет очередной вид.

Сурбаран был не силен в вопросах композиции и не обладал особой изобретательностью; на его лучших картинах мы видим одиночные фигуры или несколько фигур (если так хотелось заказчику) в очень простой обстановке.

Что могло у него получиться при благоприятных обстоятельствах, видно по восьми большим полотнам, написанным для сакристии в Гуадалупе. Они до сих пор находятся в том самом месте, для которого предназначались, и поэтому смотрятся наиболее выигрышно. Согласно традициям монастыря художник сам делал эскизы полихромных рам, а также росписи стен и потолков (несколько вычурной, на наш сегодняшний вкус). На картинах изображены знаменательные события из жизни монахов ордена. Четыре подписаны Сурбараном и еще четыре, менее значимые, без подписи, поэтому предполагается, что они были начаты Сурбараном и закончены другой рукой. Как раз в то время, когда он работал над этим заказом, его жена заразилась болезнью, от которой впоследствии умерла, и, возможно, картины остались незаконченными из-за ее смерти.

Общепризнанным шедевром Сурбарана считается «Апофеоз святого Фомы Аквинского», который находится сейчас в художественном музее Севильи, но, на мой взгляд, эти восемь картин, взятые вместе, — куда более значительное произведение мастера. Они обладают всеми его достоинствами, лишены обычно свойственных ему недостатков. Так, например, на его полотнах, выставленных в Гренобле, персонажи удручающе безжизненны — марионетки на шарнирах, а не люди. На картинах из Гуадалупе изображены люди из плоти и крови. Они словно живые. Сурбаран был очень хорошим рисовальщиком, а чутье на драматические эффекты позволяло ему расставлять декорации и выбирать реквизит так, чтобы достичь наибольшего правдоподобия. Его задники красивы, но банальны, очевидно, что художника больше интересовало описание модели. Следует также добавить, что позировали ему монахи, жившие в монастыре в то время, когда он писал свои картины. Одно из наиболее впечатляющих его произведений — портрет отца Гонсало де Ильескаса, бывшего настоятелем монастыря примерно в середине пятнадцатого века. Монах изображен за письменным столом, с пером в поднятой руке, как будто он услышал стук в дверь и ждет, что кто-то войдет. Такое лицо — умное, задумчивое, настороженное — вполне могло бы принадлежать современному предпринимателю. Как я пытался объяснить читателю в начале этого эссе, такое учреждение, как Санта-Мария де Гуадалупе с его обширными владениями, феодальными городами, огромными стадами, больницами и богадельнями — очень крупное предприятие, и настоятель, единолично им управлявший, должен был, помимо благочестия, обладать настоящей деловой хваткой. Первоначальный колорит, пусть сдержанный, суровый и даже резкий, был великолепен, но в сакристии картины висели напротив окон и в течение трехсот лет подвергались воздействию яростного испанского солнца, поэтому краски выцвели до мягких оттенков пастели. Это отчасти лишило их силы, но придало благородства, которое не может не впечатлять. В них чувствуется непринужденная сила мастера, знающего свое дело.

«Апофеоз святого Фомы Аквинского» — огромных размеров полотно, и фигуры на нем больше натуральной величины. Святой Фома стоит на облаке с пером в одной руке и открытой книгой в другой. Его окружают четверо отцов церкви в богатых одеждах. На земле, рядом с массивной колонной, за которой открывается чудесный вид на городскую улицу, мы видим две группы коленопреклоненных людей: в одной из них — император Карл V с тремя придворными, а в другой — архиепископ Диего де Деса, основатель коллегии Святого Фомы, в окружении духовных лиц. Наверху, в облаках, расположились Иисус Христос, оперший крест на плечо, как ружье, Пресвятая Дева и двое других обитателей небесной сферы, в которых можно опознать апостола Павла и святого Доминика. Картина производит впечатление своими огромными размерами, мощью исполнения, совершенством рисунка и сиянием красок, однако при всем при том нельзя не заметить некоторую неловкость композиции. Она разделена на три секции, поэтому глаз не может свободно, без напряжения перемещаться от одной детали к другой, и самая нижняя часть, которая, несомненно, должна быть наименее важной, — самая притягательная. Известно, что художник писал святого Фому со своего друга — эконома коллегии святого Фомы дона Нуньеса де Эскобара. Изображая реальную историческую личность, художник не обязан сохранять портретное сходство; однако важно, чтобы люди чувствовали, что этот человек выглядел именно так. Это особенно справедливо в том случае, если данный персонаж давно умер. Но человек, изображенный на портрете святого Фомы, меньше всего похож на наше представление о нем. В самом деле, трудно поверить, что знаменитый философ и теолог был полноватым молодым человеком невыразительной внешности.

Сурбаран редко совершал подобные ошибки. В музее Севильи хранится его большая картина, изображающая папу Урбана II, беседующего со святым Бруно. Святого Бруно, основателя ордена картезианцев, попросили стать советником Урбана II. Он покинул свое пристанище в долине реки Шартрезы и отправился в Рим. На этом полотне Сурбаран с обычным для себя мастерством передал характеры папы — властителя не только духовного, но и светского — и аскетичного монаха. Святой Бруно не поднимает взгляда от земли, его руки скромно спрятаны в рукава сутаны. И хотя он в подчиненном положении, на его изможденном лице ясно читается несокрушимое упорство, с которым он боролся против симонии и коррупции в церкви. Папа смотрит на посетителя строго и проницательно, как человек, привыкший к повиновению, но чуть заметная тревога во взгляде говорит о том, что лицом к лицу с этим суровым аскетом, своим бывшим учителем, он не чувствует полной уверенности в себе.

Примерно в то же время Сурбаран написал для того же монастыря картину, изображающую святого Гуго, архиепископа Гренобля, посещающего монастырь, который святой Бруно основал с его помощью. Семеро монахов, составляющих новый орден, сидят за столом в трапезной. Белые сутаны, которые так замечательно удавались Сурбарану, выглядят необычно жесткими. Говорят, это объясняется тем, что головы художник рисовал с натуры, а одежда была надета на глиняные манекены. Это старинная традиция, но я не могу понять, почему рясы, надетые на манекены, не свисают естественными складками. Мне представляется, что, если складки одежды на его картинах выглядят, словно картонные (можно, например, вспомнить «Святого Антония Падуанского»), то это объясняется тем, что свою карьеру он начинал как ученик резчика по дереву. Ему всегда нравились красиво заложенные складки ткани. На самом деле это удачное упрощение, которое дает художнику возможность продемонстрировать виртуозное владение техникой светотени, а также придает бесчисленным фигурам монахов на его картинах дополнительный драматизм.

Когда я писал, что Сурбарану не хватало воображения, я немного преувеличил, было бы правильней сказать, что ему не хватало выдумки. Портретная живопись (а Сурбаран был преимущественно портретистом) — это в определенной степени сотрудничество между художником и его моделью; модель должна внести что-то свое; в этом человеке должно быть что-то, что затронет душу художника и позволит ему отразить на картине нечто большее, чем просто внешнее сходство. Хороший художник подобен писателю: он может проникать в души своих персонажей, думать и чувствовать то же, что они. Это и есть воображение, и этим качеством Сурбаран обладал в полной мере. Люди на его портретах описаны столь подробно, что, даже не обладая особой проницательностью, можно легко угадать все их склонности и пристрастия. В портретах монахов, которых у Сурбарана множество, встречаются все типы человеческих характеров. В толпе можно разглядеть идеалиста, мистика, святого, фанатика, стоика, деспота, педанта, карьериста, сластолюбца, обжору и шута. Ибо не одна только любовь к Богу заставляла этих людей выбирать монашеское поприще. Иногда на этот шаг толкали неосуществившиеся замыслы или разочарование в любви, иногда — стремление к покою и безопасности, а иногда, что греха таить, вполне естественное желание достичь высокого положения в земной жизни. Ведь если способный юноша из бедной семьи не желал отправляться на поиски счастья в Америку или идти на войну, то ему не оставалось другого пути, кроме церкви.

У Сурбарана очень немного светских портретов мужчин, но, с другой стороны, множество полотен с изображением молодых женщин, преимущественно красивых, в роскошных одеждах того времени. Поскольку молодые лица в целом, как правило, не отражают характер, художник не мог применить свое умение изображать индивидуальные черты. К тому же женщины того времени, как, впрочем, и нашего, покрывали лица пудрой и краской, что делало их похожими одна на другую, поэтому мастер удовлетворялся малым: наделял их всех красотой и подробно выписывал богатые шелка и атласы нарядов, жемчуга и драгоценные броши. Из всех, что я видел, наибольшее впечатление на меня произвела святая Касильда из Прадо. В ней почти нет того обаяния юности, которое свойственно остальным, но на ее некрасивом лице явно видны признаки той особой породы, которую принято именовать аристократичностью.

Интересно, что хотя все эти женские портреты призваны изображать святых, но их исторические прототипы никак не могли иметь таких роскошных нарядов и дорогих украшений. Есть сведения, что как раз в тот период, когда Сурбаран писал эти картины, в Испании появилась мода на изображения женщин из дворянских семей в виде святых. Лопе де Вега заказал портрет дамы, с которой у него были далеко не целомудренные отношения, в виде святой Сусанны, а принц Эскилаче попросил написать портрет своей любовницы в костюме святой Елены и с ее символом. Святые Сурбарана — знатные дамы Севильи. В силу мавританского влияния, в определенных отношениях по-прежнему преобладающего, испанские женщины жили очень замкнуто, и считалось неприличным, по крайней мере для особ не королевской крови, позировать для портретов в качестве самих себя. Однако с помощью этих хитрых уловок они могли без всякой неловкости выставить свой портрет в церкви или в монастыре так, чтобы это выглядело проявлением благочестия. Конечно же, они испытывали удовлетворение, когда, приходя на мессу, видели на стене или на алтарной преграде свой портрет. В ту пору не существовало ни закрытых просмотров в Королевской Академии художеств, ни вернисажей в Парижском салоне, и у дам не было возможности выслушать всех желающих высказаться о развешенных вдоль стен портретах, но мы можем себе представить, с каким смешанным чувством гордости и волнения принимали они поздравления от друзей, приходивших полюбоваться на портрет знакомой в образе святой Агнессы, святой Руфины или святой Марины.

Говоря о картинах Сурбарана, я упоминал его мастерство рисовальщика, талант, своеобразие, глубину тона, с которой выписаны белые монашеские сутаны, богатство оттенков в одеяниях князей церкви и платьях аристократок. Я останавливался на искренности его искусства, добросовестности его мастерства, на чувстве собственного достоинства и сдержанности; я подчеркнул убедительность его портретов, свойственное ему понимание характеров и правдоподобность образов давно умерших исторических личностей, я также отмечал, какое сильное впечатление производят эти огромные холсты, проникнутые благородством. Но, полагаю, внимательный читатель не мог не заметить, что я ни разу не называл эти картины красивыми. Красота — очень серьезное слово. В нем заключен глубокий смысл. Теперь его часто применяют не задумываясь: красивым могут назвать платье или браслет, парк, стихотворение или силлогизм. «Красивый» служит синонимом «хорошего», «интересного», «привлекательного». Однако красота — ни то, ни другое, ни третье. Это нечто большее. Она встречается очень редко. В ней заключена огромная сила. Когда люди говорят, что у них от восторга перехватывает дыхание, это не просто фигура речи, это шок, подобный тому, которое испытывает человек, ныряя в ледяную воду. И после этого первого шока ваше сердце колотится, как у заключенного, когда за его спиной захлопывается дверь тюрьмы и он вдыхает сладкий воздух свободы. Красота делает нас лучше, нам кажется, что мы можем ходить по воздуху, радостное возбуждение заставляет забыть обо всем на свете. Вы вырываетесь из телесной оболочки в мир свободного духа. Это как любовь. Это и есть любовь. Это восторг, подобный мистическому. Когда я думаю о произведениях искусства, которые вызвали у меня подобные чувства, я в первую очередь вспоминаю свой первый взгляд на Тадж-Махал, картину Эль Греко «Мучения святого Маврикия», вновь увиденную после многолетнего перерыва, Адама с вытянутой рукой на потолке Сикстинской капеллы, скульптуры Дня и Ночи, а также погруженную в глубокое раздумье фигуру Джулиано в капелле Медичи и «Погребение Христа» Тициана. Ни одна из мастерски написанных, глубоких, величавых картин Сурбарана не внушала мне подобных эмоций. Они прекрасны, но они обращаются к разуму, а не к сердцу, которое дрожит и замирает от восторга при встрече с подлинной красотой.

И все же он создал несколько полотен, не особо выдающихся по размерам или тематике, которые, на мой взгляд, обладают редкой, впечатляющей красотой, и я еще поговорю о них. Однако прежде я должен затронуть другую тему.

Когда испанцы заново открыли для себя Сурбарана и провозгласили его своим национальным достоянием, они назвали его мистическим художником. Ничто не может быть дальше от истины, чем это утверждение, и к чести дона Бернардино де Панторба, автора очень разумной, хотя и слишком короткой статьи о Сурбаране, он первым указал, насколько ошибочно такое суждение. Да, действительно, большинство картин Сурбарана посвящено религиозной тематике, и, как я уже упоминал, церковь была его главным заказчиком. Можно не сомневаться, что этот серьезный, простодушный человек был добрым католиком, как и большинство испанцев в семнадцатом веке. Тридентский собор еще не изгладился из народной памяти, а инквизиция зорко стояла на страже, готовая покарать любое проявление ереси. Их вера была одновременно пылкой, сентиментальной, мрачной и жестокой. Чтобы понять, до какого сумасбродства она может довести, достаточно прочесть пьесу Кальдерона «Поклонение кресту». Я уверен, что Сурбаран очень ревностно относился к своим религиозным обязанностям. Природа его веры отчетливо проявилась в картинах, которые он писал для монастыря в Гуадалупе. На ней изображен святой Иероним на небесах, где его бичуют за чрезмерное пристрастие к светской литературе. Святой стоит на коленях, в одной лишь набедренной повязке, и два ангела изо всех сил хлещут его кнутами, а в это время Иисус сидит неподалеку на облаке с поднятой вверх рукой, будто отсчитывает удары, и на лице у него выражение кроткого удовлетворения. Поскольку известно, что основным прегрешением святого Иеронима было чтение трудов Цицерона, которые он предпочитал священному слову Божьему, напрашивается циничное предположение, что суровое наказание вызвано авторской ревностью: работы другого автора предпочли его собственным. При этом важно отметить, что святой глубоко раскаивается в своем грехе, его униженная поза указывает, что он не только молит о прощении, но и считает порку вполне заслуженной. Рискну предположить, что Сурбаран придерживался того же мнения.

В различных изображениях Христа Сурбаран проявлял сентиментальность, в целом ему не свойственную. Художник придавал ему отвратительное самодовольство настоятеля модной церкви Это совсем не тот строгий, но сострадательный учитель, который произнес Нагорную проповедь. С другой стороны, все его «Распятия» дышат мрачной энергией, так свойственной художнику. Он не старается облегчить ужас трагической сцены. Темный грозовой фон подчеркивает одиночество страдальца. На одном из «Распятий», где Христос изображен с опущенной головой и глубокой тенью на лице, невероятно волнующе переданы выражение смертной тоски и хладная бледность трупа, покрывшая тело. На другом полотне мы видим душераздирающую муку на лице, обращенном к небесам в тщетной молитве к глухому Богу. Такие картины не могли не растрогать людей, находивших чудовищное очарование в зрелище страданий своего Спасителя.

Возможно, религиозная живопись Сурбарана оказалась созвучна мировоззрению испанцев того времени и вызывала у них благоговейный трепет. Но вряд ли сейчас его картины найдут подобный отклик. Сегодня религия воспринимается слишком формально, слишком ангажированно, и у художников уже не получается изобразить безыскусное переживание так трогательно, как на наивных картинах Сиенской школы. Прошли времена, когда соблюдение религиозных обрядов сулило избавление от адских мук и вечное блаженство, а у духовных советчиков на все имелись готовые ответы.

Ошибочно было бы утверждать, что мистицизм обязательно носит религиозный характер. Мистический опыт — вещь совершенно особая. Экстаза можно достичь молитвой и смирением, но этого же можно добиться с помощью наркотика, например, опиума или мескалиновых бобов, гипнотического влияния текущей воды (как в случае Игнатия Лойолы) и даже воздействием красоты на особо чувствительную душу. Очень многие описывали восторг озарения настолько схоже, что на этот счет не остается никаких сомнений. Я не берусь утверждать, что люди, испытавшие подобные ощущения в результате приема наркотиков или под воздействием красоты, пришли к тем же выводам, что и люди, познавшие религиозный экстаз, но ощущения в обоих случаях одинаковые: человек испытывает чувство свободы и единения с мирозданием, его охватывает благоговение и радостное возбуждение, а все низкое, пустое и преходящее отступает.

Однако если художник, поэт или композитор непостижимым образом охвачен удивительной силой, которую называют вдохновением, когда идеи приходят к нему неизвестно откуда, когда он вдруг прозревает вещи, о которых раньше не имел ни малейшего представления, есть ли разница между этим его состоянием и мистическим восторгом?

Было бы абсурдно называть Сурбарана мистиком. На самом деле он был простым, честным человеком, которому давали работу, и он по мере возможности делал ее хорошо. Да, действительно, как и другие художники, писавшие картины на религиозные темы, он изображал различных святых и монахов в экстазе. Но он придерживался общепринятых шаблонов. Он рисовал их с открытыми ртами и закатившимися к небесам глазами. Невольно вспоминается мертвая треска на мраморном прилавке рыбного магазина. По-видимому, изображение мистического состояния Сурбарану не удавалось, и попытки его передать не находят отклика в душе зрителя. Наивысший духовный подъем я испытывал, когда смотрел на обнаженное человеческое тело на «Распятии» Эль Греко в Лувре или натюрморты Шардена. Это чувство сильно отличается от того, которое внушают изысканные и одухотворенные картины сиенских примитивистов. Согласно Канту возвышенное не существует в природе, но находит свое подлинное воплощение лишь в одухотворенном произведении искусства. Так, может быть, мистика не в картинах как таковых, а просто некоторые полотна наделены потенциалом, позволяющим зрителю с развитым вкусом видеть в них волшебство — источник мистического переживания. Эта красота спрятана глубже, чем та, от которой захватывает дух, она настолько будоражащая и трепетная, что на короткое мгновение вы погружаетесь в тот же экстаз, который испытывали святые, приобщаясь к божественной сущности.

Я писал о Сурбаране как о добросовестном, трудолюбивом и мастеровитом художнике, который рисовал свои картины, как краснодеревщик делает секретеры, а гончар лепит испано-мавританскую керамику. И он действительно не гений. И все же, возможно, в силу своей честности или чувствительности, позволявшей ему так искусно изображать белые монашеские рясы, он иногда, очень редко, превосходил самого себя. Нет, не в огромных холстах с фигурами в человеческий рост, не в изображениях чудес или портретах аристократок, обряженных святыми, но в нескольких небольших картинах, которые легко пропустить, разбирая его работы. В музее Кадиса есть два полотна Сурбарана (с изображением святого Бруно и блаженного Джона Хоутона) такой красоты, такой эмоциональной напряженности, что нам передается вдохновение художника. Из этих двух полотен, на мой взгляд, наибольшее впечатление производит второе, изображающее английского картезианца. Я писал об этой картине раньше и могу только повторить сказанное ранее. Я уверен, что моделью для этой картины служил английский монах, а не испанский, и меня заинтересовало, кто был этот мой неизвестный соотечественник, который позировал Сурбарану для портрета другого англичанина. На картине мы видим утонченное, красивое лицо с тонкими чертами, какие иногда встречаются у представителей благородных английских семей. На обритом черепе оставлено лишь немного рыжевато-каштановых волос, а осунувшееся от долгого поста лицо выдает напряженное волнение и тревогу. Обращенная к зрителю щека залита болезненным румянцем. Кожа темнее слоновой кости, но не смуглая, хотя и с утонченным, болезненно-желтоватым оттенком. На шее у него веревка, завязанная петлей. Свободную руку он прижимает к груди, а в другой держит кровоточащее сердце.

Мне стало интересно, кто был этот блаженный монах, и я выяснил, что Джон Хоутон родился в Эссексе, в старинной семье, приблизительно в 1488 году. Когда его образование было закончено, родители нашли ему подходящую невесту, но он решил сохранить целомудрие и посвятить себя служению Господу. Тайно покинув отцовский кров, Джон Хоутон укрылся в доме благочестивого клирика и не выходил оттуда до тех пор, пока не принял духовный сан. После этого он четыре года прослужил приходским священником, а когда ему исполнилось двадцать восемь лет, мечтая о жизни еще более праведной, вступил в орден картезианцев. В 1530 году Джон Хоутон был назначен настоятелем Картезианского монастыря в Лондоне. Три года спустя Анна Болейн стала королевой Англии, и от него потребовали объявить брак между Генрихом и Екатериной Арагонской недействительным. Он отказался и был брошен в Тауэр. Однако ему удалось договориться о некой казуистической оговорке и вернуться в свой монастырь. В тот же год парламент принял закон, провозглашавший Генриха VIII главой церкви Англии и объявлявший каждого, кто с этим не согласится, предателем. Джон Хоутон и два других картезианских аббата отказались принести присягу и были отданы под суд по обвинению в государственной измене. Присяжные долго не решались признать святых отцов виновными, но Томас Кромвель, королевский викарий, вынудил их вынести такой вердикт. Монахов приговорили к повешению и четвертованию. Джон Хоутон первым поднялся на помост. Ему на шею надели толстую веревку, чтобы смерть наступила не слишком быстро. Он произнес свои последние слова, и из-под него выбили лестницу. Однако веревку перерезали, пока он был еще жив, и Хоутон упал на землю. Тогда его стащили с эшафота, сорвали одежду, вырвали сердце и внутренности, а потом бросили их в огонь.

Мы уже никогда не узнаем, тронула ли Сурбарана печальная история сама по себе, или ему запали в душу какие-то особенности модели, но несомненно одно: в этот раз, благодаря какой-то счастливой случайности, ему удалось воплотить прекрасное. Эта картина написана не хладнокровным, рассудительным ремесленником, а великим художником. Она проникнута мистическим восторгом, которым дышит чудесная поэзия святого Иоанна Крестителя.

Но это не единственный раз, когда Сурбарану удавалось достичь таких высот. Я уже упоминал, что в годы своего ученичества, не имея возможности работать с обнаженной натурой, он писал натюрморты. Они по большей части не сохранились, но видно, что художник особенно любил неодушевленные предметы, составлявшие содержание натюрморта. На картине, изображающей святого Гуго в картезианском монастыре, караваи хлеба на столе, миски с едой и глиняные кувшины для воды написаны с такой любовью, с таким глубоким проникновением, что они представляются не просто предметами, а символами чего-то возвышенного. Став известным, Сурбаран по-прежнему время от времени рисовал натюрморты, возможно, для отдыха или удовольствия. Один из них находится в Прадо. На черном фоне изображены стоящие в ряд на столе две миски и два кувшина. И больше ничего. Все просто и без затей, и все же потрясающе красиво. Эта картина так же прекрасна, как портрет блаженного Джона Хоутона, и наполняет душу зрителя таким же острым восторгом. Оказавшись в Испании, неизменно удивляешься той нежности, с которой испанцы относятся к детям. Как бы ни были они надоедливы, капризны, шумны — родители никогда не теряют терпения. Мне представляется, что так же нежно Сурбаран писал эту скромную домашнюю утварь. Она получилась удивительно трогательной. Кувшины и миски на картине обладают теми же мистическими свойствами, которыми пронизаны изображения монахов из Кадиса. Именно эти полотна вместе с натюрмортами и «Распятием», на котором старый, измученный художник смотрит снизу вверх на своего Спасителя, позволяют назвать Сурбарана большим мастером.

Возможно, это не слишком много, если вспомнить об остальных его картинах. Но и такого количества вполне достаточно. Художнику не нужен большой багаж, чтобы найти свой путь к потомкам. Вполне хватит нескольких картин или пары книг. Предназначение художника — создавать красоту (хоть это и не главная движущая сила его творчества), а не искать правду, иначе силлогизм ценился бы выше, чем сонет. Однако изредка художник угадывает ее или приближается к ней. Дилетант может быть доволен, если добился хотя бы приемлемого результата, но только редкое сочетание техники, глубокого чувства и везения позволяет художнику, будь он живописец или поэт, достичь красоты, вызывающей экстаз, подобный тому, что испытывали святые во время молитвы или послушания. Тогда поэма или картина оставляет чувство раскрепощения, восторга, освобождения духа, в котором мистикам видится единение с бесконечным. Мне кажется невероятно важным, что Сурбаран, этот трудолюбивый, честный, прозаичный человек, всего несколько раз за свою долгую жизнь сумел подняться на недостижимую высоту. Как будто в эти мгновения на него снизошла милость Божья.

УПАДОК И РАЗРУШЕНИЕ ДЕТЕКТИВА

I

Представьте, что после трудного дня вы проводите вечер в одиночестве и хотите немного расслабиться. Возьмете ли вы из книжного шкафа «Войну и мир»? А «Воспитание чувств»? Или «Мидлмарч»? Или, может, «По направлению к Свану»? Если да, то я вами восхищаюсь. А если, желая уследить за всеми новинками современной литературы, вы снимете с полки присланный издателем душещипательный роман о тяжкой судьбе переселенных лиц в Центральной Европе или сборник рассказов о жизни «белого отребья» в Луизиане, который вы купили, соблазнившись рецензией, — вы необыкновенный человек. Но я не таков. С одной стороны, все великие романы я уже перечитал по нескольку раз, и в них нет для меня ничего нового и интересного. С другой стороны, когда я вижу книгу объемом в четыреста пятьдесят страниц убористого текста, которая, если верить обложке, откроет мне секреты женской души или познакомит с шокирующими подробностями жизни эдинбургских трущоб (все персонажи изъясняются по-шотландски), сердце у меня падает, и я выбираю детектив.

В начале последней войны я оказался заперт в Бандоле — небольшом курортном местечке на французской Ривьере; заперт, должен добавить, не полицией, а силой обстоятельств. Я находился на парусной яхте. В мирное время она стояла на якоре в Вильфранше, но власти приказали нам покинуть порт, поэтому мы отправились в Марсель. По дороге нас застиг шторм, и мы укрылись в Бандоле, где нашлась подходящая гавань. Частным лицам передвижения были запрещены, и без разрешения, которое выдавалось после долгих проволочек и заполнения множества анкет, нельзя было поехать даже в Тулон. Пришлось сидеть на месте.

Отдыхающие быстро разъехались, и курорт приобрел вид покинутый и жалкий. Казино, большинство отелей и часть магазинов закрылись. Однако время я проводил довольно приятно. В лавке канцтоваров каждое утро можно было купить «Пти Марсельез» и «Пти Вар», потом выпить café au lait[2] и пройтись по магазинам. Я узнал, где продается самое лучшее масло и в какой булочной пекут самый вкусный хлеб. Мне пришлось пустить в ход все свое обаяние, чтобы уговорить пожилую крестьянку оставлять для меня полдюжины свежих яиц. К моему огромному разочарованию, выяснилось, что в приготовленном виде гора свежего шпината превращается в жалкие крохи. И наконец я снова убедился, что совершенно не разбираюсь в людях: каждый раз, когда лицо торговки на рынке внушало мне доверие, она обязательно подсовывала мне перезрелую дыню или твердый, как кирпич, камамбер (при том, что в ответ на мои сомнения, она дрожащим от обиды голосом уверяла, что он a point[3]). К десяти часам обычно подвозили английские газеты, и, хотя они были недельной давности, это меня не останавливало: я читал их с огромным интересом.

В десять часов по телеграфу приходили новости из Марселя. Затем второй завтрак и сон. Во второй половине дня я шел на прогулку вдоль моря или наблюдал, как мальчишки и старики (больше никого не осталось) бесконечно играют в шары. В пять появлялся «Солей», и я снова читал то, что уже видел утром в «Пти Марсельез» и «Пти Вар». Потом опять телеграфные новости в половине восьмого. С наступлением темноты мы запирались на яхте, и если из иллюминаторов пробивался хоть маленький лучик света, раздавались грозные крики патрулей противовоздушной обороны, дежуривших в гавани, и нам строго-настрого предписывалось задернуть светонепроницаемые шторы. Делать было нечего, кроме как читать детективные романы.

Имея столько свободного времени, я должен был бы совершенствовать свой разум чтением великих памятников английской литературы. До этого я никогда не читал за раз больше одной главы «Упадка и разрушения»[4] и неоднократно давал себе слово, что когда-нибудь прочитаю его от корки до корки. И вот мне представилась блестящая возможность. Однако жизнь на сорокапятитонной парусной яхте, пусть даже вполне комфортабельной, довольно неспокойна. Рядом с каютой находится дверь камбуза, где матросы готовят себе ужин и под стук кастрюль и сковородок громко обсуждают свою личную жизнь. Один из них заходит в каюту за банкой супа или коробкой сардин, потом вдруг вспоминает, что надо включить мотор, а иначе не будет электричества. Затем юнга с топотом спускается вниз, сообщает, что поймал рыбу, и спрашивает, будете ли вы ее на ужин. Затем он приходит накрыть стол. Шкипер соседней лодки что-то громко кричит, и матрос идет выяснить, что ему надо, топая по палубе прямо у вас над головой. Они оживленно беседуют, и волей-неволей вам приходится это слушать, поскольку они орут во всю глотку. В таких условиях трудно читать внимательно. Думаю, было бы несправедливо по отношению к прославленной книге Гиббона, если бы я взялся за нее при подобных обстоятельствах, и должен признать, что еще не достиг такого просветления духа, которое позволило бы мне сосредоточиться на чтении. Меньше всего на свете мне хотелось приступать к «Упадку и разрушению Римской империи», и, к счастью, этой книги у меня с собой не было. Зато были детективы, которыми я мог обмениваться с владельцами других яхт, стоявших, как и мы, в гавани на якоре, а в канцелярском магазине, где я покупал газеты, продавалось много книг этого жанра.

Разумеется, это был не первый случай в моей жизни, когда я читал детективы, но никогда еще я не читал их в таком количестве. Часть Первой мировой войны я провел в туберкулезном санатории на севере Шотландии. Там я узнал, как приятно весь день валяться в постели: ты чувствуешь освобождение от всех жизненных забот и вволю предаешься абстрактным рассуждениям и метафизической задумчивости. Насморк — неприятная болезнь, но сочувствия от окружающих вы не дождетесь. Окружающих не пугает, что ваша болезнь может обернуться пневмонией и свести вас в могилу, но они очень боятся от вас заразиться. Они, как правило, даже не пытаются скрыть свое раздражение из-за того, что вы подвергаете их риску заболеть. Лично я, когда со мной такое случается, сразу ложусь в постель. Вооружившись аспирином, грелкой, ромовым пуншем на ночь и полудюжиной детективов, я готов извлечь сомнительную пользу из относительной необходимости.

Хоть я прочел сотни детективов, плохих и хороших, однако в этой области я всего лишь дилетант. И даже решившись ознакомить читателя со своими соображениями относительно этого жанра, я отчетливо осознаю собственную некомпетентность.

Для начала я должен провести границу между триллером и детективом. Первые попадают мне в руки только случайно, если по названию на обложке у меня складывается ошибочное представление, что речь пойдет о расследовании преступления. Триллеры — незаконные наследники книг Хенти и Баллантайна, которыми зачитывались подростки, и своей популярностью они обязаны лишь тому, что у нас сохранился большой класс взрослых читателей, чей мозг так и остался на детском уровне. Мне не хватает терпения читать про отважных героев и безупречных героинь, которые после множества невероятных приключений, наконец соединяют свои судьбы. Первых я ненавижу за твердость характера, вторые путают меня своей неуместной игривостью. Я иногда размышляю о людях, пишущих подобные книги. Неужели они охвачены божественным вдохновением и вкладывают в свои произведения всю боль души, как Флобер, когда писал «Госпожу Бовари»? Я не верю, что они сознательно рассчитывают написать успешный роман, который принесет им кругленькую сумму. В таком случае я не стал бы их винить: так зарабатывать на жизнь гораздо приятнее, чем торговать спичками под дождем и ветром или служить смотрителем в общественном туалете. Но мне приятней думать, что ими движет любовь к ближнему, что с помощью историй о пожарах, кораблекрушениях, железнодорожных катастрофах, вынужденных посадках в Сахаре, пещерах контрабандистов, опиумных притонах и зловещих азиатах они надеются привить огромной читательской массе, порожденной всеобщим школьным образованием, любовь к творчеству Джейн Остен.

Мне куда интересней преступления, особенно убийства. Кражи и мошенничества — тоже правонарушения, и иногда, чтобы их распутать, нужно изрядно потрудиться, но они меня мало волнуют. В принципе не так уж важно, стоила ли украденная нитка жемчуга двадцать тысяч фунтов или была куплена в «Вулворте» за пять шиллингов. То же самое и с мошенничеством: о какой бы сумме ни шла речь, будь то миллион или три фунта и шесть пенсов — это выглядит одинаково мерзко. Писатель-детективщик не может, подобно довольно скучному древнему римлянину, утверждать, что ничто человеческое ему не чуждо; ему чуждо все, кроме убийства. Это, конечно же, самое человеческое из всех преступлений, поскольку мы все, я уверен, когда-либо обдумывали его и отказались от своих планов из страха перед возможным наказанием или из опасения (вероятней всего беспочвенного) столкнуться с муками совести. Но убийца рискнул сделать то, на что мы не отважились, и перспектива виселицы придает его действиям мрачную внушительность.

Я думаю, писателю важно не переусердствовать с убийствами. Одно убийство — прекрасно, два — допустимо, особенно если второе — прямое следствие первого, но непростительная ошибка — вводить второе убийство лишь для того, чтобы оживить ход расследования, которое, как чувствует автор, становится скучноватым. Как только убийств становится больше, чем два, детектив превращается в побоище, и очередная жуткая смерть вызывает у читателя скорее смех, чем трепет. Большой недостаток американских детективов заключается как раз в том, что их авторы редко удовлетворяются одной или даже двумя смертями, они имеют тенденцию пристреливать, закалывать, отравлять и избивать людей пачками, превращая таким образом детектив в хаос, и у читателя остается неприятное чувство, что его оставили в дураках. Это вызывает сожаление, поскольку Америка с ее разнородным населением и внутренними противоречиями, с ее жизнелюбием, жестокостью и любовью к приключениям предлагает писателю-детективщику значительно более широкое и вдохновляющее поле деятельности, чем наша неизменная, однообразная и в целом законопослушная страна.

II

Теория логического детектива проста. Кого-то убили, ведется расследование, под подозрение попадают сразу несколько человек, виновный выявляется и несет заслуженное наказание. Это классическая формула, и она содержит все элементы хорошего романа, в ней есть завязка, развитие сюжета и развязка. Эту схему воплотил Эдгар По в «Убийстве на улице Морг», и в течение многих лет остальные авторы скрупулезно ей следовали. Долгое время «Последнее дело Трента» считалось идеальной детективной историей, сконструированной по этому шаблону. Действие развивается медленно, как сейчас принято, но она написана хорошим, легким языком. Юмор неназойлив. Мистеру Эдмунду Бентли не повезло лишь в том, что отпечатки пальцев, о которых мало кто знал, когда он писал эту книгу, стали обычным делом. Без них теперь не обходится ни один детектив, и тщательность, с которой мистер Бентли описал весь процесс, утратила свой смысл. Читатели детективов заметно поумнели, и если им представляют милого, симпатичного старичка, у которого нет никаких причин совершать убийство, они не сомневаются, что он и есть преступник. Дойдя до середины «Последнего дела Трента», невозможно не догадаться, что убийство — дело рук мистера Каплса. Впрочем, это не мешает вам читать с интересом, поскольку остается еще выяснить, зачем ему понадобилось убивать Мандерсона. Мистер Бентли намеренно не стал придерживаться правила, согласно которому детектив должен рассказать преступнику, как все было на самом деле. Загадка так бы и осталась нерешенной, если бы мистер Каплс любезно не открыл правду. Надо сказать, что совпадение, в силу которого он оказался на том самом месте и вынужден был выстрелить в Мандерсона из самообороны, выглядит совершенно неправдоподобно. Совершенно невозможно поверить, чтобы расчетливый финансовый магнат спланировал самоубийство так, чтобы за него повесили секретаря, и приводить при этом в пример известное дело Джона Перри, который признался в убийстве, которое он, по его словам, совершил вместе с матерью и братом. Как выяснилось впоследствии, «убитый» на самом деле был жив, и Перри оговорил своих родных, желая, чтобы их повесили, пусть даже и вместе с ним самим. Этот случай имел место в действительности, но он не годится в качестве сюжета для романа. Реальная жизнь полна невероятных происшествий, однако в литературе они недопустимы.

Для меня в «Последнем деле Трента» осталось величайшей тайной, почему невероятно богатый человек, обладатель огромного загородного дома, в котором по меньшей мере четырнадцать комнат и шесть человек прислуги, ограничился таким маленьким садиком, что его обслуживает человек из ближайшей деревни, приходящий на два дня в неделю.

Но хотя, как я уже говорил, теория детектива проста, удивительно, как много опасностей подкарауливает автора. Его цель — не дать вам догадаться, кто убийца, до тех пор, пока вы не доберетесь до конца книги, и для достижения этой цели ему позволены любые ухищрения. Однако он должен играть по правилам. Убийцей должен быть один из главных действующих лиц, а не какой-нибудь побочный персонаж, туманно маячащий на горизонте, на которого никто не обращает внимания. Однако, если уделить ему слишком много места, он может вызвать у вас интерес, а возможно, даже сочувствие, и вам будет неприятно предавать его в руки полиции и приговаривать к смерти. Сочувствие — очень щекотливая тема. Очень часто автор привязывается совсем не к тому персонажу, к которому хотел. (Думаю, Джейн Остен первоначально планировала сделать Генри и Мэри Кроуфорд несимпатичными — читателю полагалось осуждать их за легкомыслие и бессердечие, но они получились такими милыми и обаятельными, что их любят гораздо больше, чем чопорную Фанни Прайс и надутого Эдмунда Бертрама.) У сочувствия есть одна небольшая особенность, о которой, я полагаю, не все догадываются. Читатель склонен сочувствовать тому, кому его представили в первую очередь (это относится не только к детективам, но и к другим литературным жанрам), и он почувствует себя обманутым, если герой, с которым он знакомился на первых десяти страницах книги, окажется отрицательным персонажем. Думаю, создателям детективных романов имеет смысл держать в голове это правило и вводить убийцу лишь после двух или трех главных действующих лиц.

Если убийца при первом же появлении выглядит мерзавцем, то какие бы ложные улики ни подбрасывал автор, ваше подозрение падет на него, и детектив закончится, не успев начаться. Иногда писатели стараются выйти из затруднительного положения, сделав всех или большинство персонажей отвратительными, чтобы было из кого выбирать. Думаю, это неправильная тактика. Сегодняшний читатель, в отличие от викторианцев, не верит в существование чисто положительных или чисто отрицательных персонажей, а как только мы перестаем верить, для автора мы потеряны. Нам все равно, что он делает со своими марионетками. В убийце, как и в прочих людях, должны сочетаться добро и зло, но писатель должен так искусно передернуть карту, что, когда преступник будет изобличен, мы будем рады, что его повесят. Этого можно добиться, сделав преступление чрезвычайно гнусным и жестоким. Возможно, у нас возникнут сомнения, что такое злодейство было совершено человеком, у которого есть хоть какие-то положительные черты, но это самая меньшая из стоящих перед автором трудностей. Никому (в детективном романе) не жалко жертву. Либо она была убита еще до начала книги, либо вскоре после этого, поскольку мы ничего о ней не знаем, ее смерть, какой бы чудовищной она ни была, оставляет нас равнодушными. Более того, если подозрение падает сразу на нескольких людей, у них должны были быть мотивы для убийства. Наверное, за жертвой водились свои собственные грехи, будь то преступное прошлое, глупость, склочность, скупость и много еще всякого, так что ее смерть нас мало волнует. По-видимому, для убийства имелись веские причины, но, если мы придем к заключению, что жертва получила по заслугам, нас не очень-то обрадует наказание преступника. Некоторые авторы решают эту дилемму, заставляя убийцу покончить с собой сразу после разоблачения. Это соответствует принципу, что за жизнь должно быть уплачено жизнью, но бережет чувства читателей, которым отвратительна перспектива виселицы. Убийца должен быть злодеем, но при этом его злодейство не должно быть очевидным или отталкивающим, его мотивы должны быть убедительны, а сам он должен быть достаточно несимпатичным, чтобы, когда его разоблачат, мы чувствовали, что он вполне заслужил свое наказание.

Я бы хотел еще немного поговорить о проблеме мотива. Однажды мне случилось побывать в исправительной колонии во Французской Гвиане. Я уже писал о своих впечатлениях, но, так как я не могу рассчитывать, что все читатели ознакомились с тем эссе, и поскольку это имеет отношение к предмету нашего разговора, я прошу прощения за повторение. Там было по крайней мере три учреждения, в которые заключенных распределяли в соответствии с характером совершенных ими преступлений. В Сен-Лоран-дю-Марони все были убийцами. Поскольку присяжные указали в вердикте, что в их делах имелись смягчающие обстоятельства, смертную казнь заменили длительными тюремными сроками. Я провел там целый день, расспрашивая о причинах, заставивших их пойти на преступление. Они охотно рассказывали. На первый взгляд, многие убивали ради любви или из ревности. Они убили своих жен, или любовников своих жен, или своих любовниц. Но стоило мне продолжить расспросы — почти сразу выяснялось, что основным мотивом преступления была финансовая выгода. Один человек убил жену, потому что она тратила его деньги на любовника, другой убил любовницу, потому что она мешала ему жениться на богатой вдове, у третьего любовница вымогала деньги, угрожая в противном случае рассказать про их отношения его жене. Даже когда преступление не имело отношения к любви, деньги всегда оказывались убедительным стимулом. Один мужчина убил во время ограбления, другой убил брата, поспорив с ним из-за наследства, третий убил подельника, потому что тот не отдал ему денег за продажу украденной машины. Бандит убил сожительницу, потому что она выдала его полиции, другой убил члена конкурирующей банды из мести за то, что тот в пьяной драке убил члена его собственной банды.

Мне не встретилось ни одного убийства, которое с полным правом можно было бы назвать преступлением на почве страсти. Возможно, конечно, что в таких случаях снисходительное жюри оправдывало убийц или они получали незначительные сроки и отбывали наказание на родине, а не в Гвиане. Еще один частый мотив — это страх. Там был один молодой пастух, который изнасиловал в поле маленькую девочку, а когда она закричала, испугался и задушил ее. Один мужчина, занимавший хорошую должность, убил женщину, которая узнала, что в прошлом он сидел в тюрьме за мошенничество: он боялся, что она расскажет его нанимателю.

По всей видимости, наиболее достоверные мотивы для убийства — деньги, страх и месть. Убийство само по себе ужасно, и человек, решившийся на него, сильно рискует. Трудно убедить читателя, что кто-либо отважился на подобное преступление, потому что его любимая девушка предпочла другого или потому что коллега в банке получил повышение вне очереди. Ставки должны быть высоки. И автор обязан убедить читателя, что дело того стоило.

III

Детектив так же важен, как и убийца, если не больше. Всякий прилежный читатель детективов может составить список известных сыщиков, но самый знаменитый, конечно же, Шерлок Холмс. Несколько лет назад, готовя к печати одну антологию, я перечел сборник рассказов Конан Дойла и с удивлением обнаружил, до чего плохо они написаны. Вступление эффектно, обстановка прописана хорошо, но сам сюжет совершенно неубедителен, и, заканчивая чтение, вы испытываете разочарование. Шуму много, а толку мало. Чтобы антология получилась репрезентативной, мне непременно нужно было включить в нее рассказ о Шерлоке Холмсе, но я не мог найти ни одного, который удовлетворил бы взыскательного читателя. Тем не менее факт остается фактом: Шерлок Холмс сумел завоевать любовь публики. Его имя знают во всем мире. Оно знакомо даже тем, кто никогда не слышал о сэре Уиллоуби Паттерне,[5] господине Бержере[6] и мадам Вердюрен.[7] Холмс выписан широкими, выразительными мазками; мелодраматический персонаж, наделенный яркими своеобразными чертами, которые Конан Дойлов вколотил в головы читателей так же прямо и незатейливо, как рекламное агентство, расхваливающее достоинства сорта пива или сигарет, и результат получился столь же доходный. Прочтя пятьдесят рассказов о Шерлоке Холмсе, вы знаете о нем ровно столько же, как если бы прочитали один, но после назойливых повторений ваше сопротивление сломлено, и этот манекен с театральными чертами уже успел потеснить в вашем воображении Вотрена[8] и мистера Микобера.[9] Ни один автор детективов не может похвастаться такой популярностью, как Конан Дойл, и, надо сказать, он ее полностью заслужил.

Сыщики бывают трех видов: офицер полиции, частный детектив и любитель. Сыщик-любитель долгое время пользовался у публики особой популярностью, и писатели прилагали максимум изобретательности, чтобы выдумать персонаж, который можно было бы использовать снова и снова. Офицер полиции — обычно заурядный тип, почти лишенный индивидуальности, в лучшем случае, проницательный, усердный и рациональный, но совершенно лишенный воображения и довольно бестолковый. Он служит удобным фоном, на котором выгодно смотрится великолепие сыщика-любителя. Чтобы любитель походил на живого человека, его обычно наделяют характерными особенностями. Он постоянно обнаруживает нечто, что ускользнуло от внимания инспектора Скотленд-Ярда, тем самым доказывая, что любитель гораздо умнее и компетентнее профессионала, что, естественно, радует читателей, живущих в стране, где к специалистам всегда относились с подозрением. Конфликт между этими двумя персонажами принимает весьма драматичный характер, и хоть мы законопослушны, нам приятно видеть, как представитель закона садится в калошу. Самая важная черта, которой писатель должен наделить своего сыщика-любителя, — это юмор, но вовсе не потому, что смех способствует эмоциональной нестабильности и, таким образом, заставляет читателя сильнее реагировать на перипетии сюжета. Нет, у автора есть значительно более веская причина. Детектив-любитель должен вызывать смех, и не важно, остроумием или нелепой манерой речи. Смеясь над персонажем или вместе с ним, мы проникаемся к нему симпатией, а писателю эта симпатия жизненно необходима, поскольку он должен всеми силами скрывать от нас тот очевидный факт, что детектив-любитель на самом деле — порядочная свинья.

Он делает вид, будто совершенно бескорыстно служит делу справедливости или, на худой конец, одержим жаждой погони, а на самом деле он из чистого любопытства сует свой нос, куда его не просят, и занимается тем, чем порядочному человеку заниматься не пристало, если только он не на службе закона. Только наделив его очаровательными манерами, привлекательной внешностью и милыми чудачествами, можно сделать так, чтобы он не вызывал у читателя раздражения. И самое важное — его следует снабдить множеством забавных реплик К сожалению, лишь немногие авторы детективных романов числят в своем активе изысканное чувство юмора. Многие из них считают, что шутку можно повторить сто раз, и все равно будет смешно. Неужели нельзя придумать ничего, кроме как заставить своего персонажа говорить на ломаном английском, который выглядит, как калька с французского? Или без конца цитировать банальные стихи? Или изъясняться выспренним стилем? Достаточно ли использовать йоркширский диалект или ирландский акцент, чтобы читатели надорвали животы от смеха? Будь это так, юмористов было бы как собак нерезаных, а мистеру Вудхаусу и мистеру Перельману не хватало бы на хлеб. Я все еще жду, когда же появится детектив, где сыщик-любитель будет выведен гнусным негодяем и в конце получит по заслугам.

Введение юмора в детективный роман представляется мне ошибкой, однако я понимаю, зачем это делается, и со вздохом соглашаюсь, но вот чего я терпеть не могу, так это любовную линию. Вполне возможно, что миром правит любовь, только не миром детективных романов, где она выглядит крайне нелепо. Мне все равно, кто завоюет сердце девушки: сыщик-любитель, инспектор полиции или герой, с которого в конце снимут все обвинения. В детективном романе я хочу раскрытия преступления. Сюжетная линяя известна заранее — это убийство, расследование, разоблачение и наказание, а флирт между молодой дамой, пусть даже редкостной красавицей, и молодым джентльменом, пусть даже бледным и с горящим взором, — утомительное отклонение от темы. Конечно, любовь — одна главных движущих причин человеческих поступков, и автор вполне может использовать в своих целях ревность или раненое самолюбие, но это сужает область расследования, поскольку под действие страсти подпадают всего два или три героя, и в таком случае убийство становится «преступлением на почве страсти», что лишает убийцу демонического ореола. Сочетать любовную историю с расследованием — дурной вкус, которому нет оправдания. Свадебным колоколам не место на страницах детектива.

Еще одна ошибка, которую совершают писатели — слишком уж сложный способ убийства. Учитывая, как много с каждым годом появляется подобных книг, естественно, что писатели будут стараться соблазнить пресыщенного читателя чем-то совершенно невероятным. Я как-то читал детектив, в котором целая серия убийств осуществлялась с помощью ядовитой рыбы, запущенной в бассейн. На мой взгляд, такая изобретательность излишня. Правдоподобие того или иного события — вещь относительная, и единственный критерий тут — готовы мы в него поверить или нет. В детективе мы готовы поверить многому: мы согласны, пусть убийца бросает на месте преступления окурки редкой марки сигарет, пачкает ботинки какой-то особенной глиной или оставляет отпечатки в спальне миледи. В доме может случиться пожар, и жертва погибнет в огне, злодей может переехать ее на своем автомобиле или столкнуть с обрыва, но мы никогда не поверим, что беднягу может разорвать на клочки крокодил, коварно спрятанный под креслом гостиной в Дорчестере, или что, когда жертва отправится в Лувр, злодей с помощью дьявольского механизма свалит на нее статую Венеры Милосской и несчастного расплющит, как камбалу. Думаю, классические способы убийства по-прежнему вне конкуренции: нож, огнестрельное оружие, яд обладают преимуществом правдоподобия. Мы все можем оказаться их жертвами или, при случае, пустить в дело.

Самые лучшие авторы детективов — те, кто простым, без изысков, языком сообщает читателям факты, из которых будут сделаны выводы. Красоты стиля тут ни к чему. Мы не хотим отвлекаться на витиеватые описания, когда так хочется поскорее узнать, что означает царапина на подбородке дворецкого, и нас совершенно не интересует описание пейзажа, когда решается вопрос о том, сколько нужно времени, чтобы дойти от лодочного сарая над мельничной плотиной до охотничьей сторожки на другой стороне рощи. В этот момент нас совершенно не волнуют заросли примулы у кромки воды. Тут же я должен заметить, что мне скучно разглядывать план дома или карту местности. И мне не нужно никакой авторской эрудиции. Демонстрация обширных познаний — один из самых больших недостатков одного из самых изобретательных и остроумных мастеров современной детективной прозы. Пусть она обладает ученой степенью и отлично разбирается в таких предметах, о которых многие из нас не имеют ни малейшего представления, но лучше бы она оставила эти сведения при себе. Разумеется, авторам этих умных книг, предназначенных для самой разной публики — образованной и не очень, обидно, что их произведения не приносят им никаких почестей. Почему их не приглашают на званые обеды в Челси, Блумсбери или даже Мэйфер? Почему, когда издатели устраивают литературные вечеринки, взволнованные гости не указывают на них друг другу? Почему лишь немногих писателей-детективщиков знают по именам, а остальные прозябают в безвестности?

Им, естественно, не нравится покровительственное отношение той самой публики, которая с жадностью проглатывает их книги, и при случае они не откажут себе в удовольствии обратить ваше внимание на то, что они гораздо культурней и утонченней, чем вы думаете. Можно понять, почему авторы детективов стремятся показать высокомерным снобам, что они ничуть не менее образованны, чем члены Королевского литературного общества, и столь же лиричны, как президент Общества авторов. Но это большая ошибка. Они должны быть такими же сильными, как их герои. Да, им нужно иметь обширные познания по многим предметам, но заметим, что хорошо одетый человек — тот, на чью одежду вы не обращаете внимания. В детективной литературе хорошим тоном считается не отвлекать внимания читателя от главного вопроса — раскрытия тайны преступления.

Авторам подобных книг надо запастись терпением. Вполне возможно, что когда историки займутся англоязычной литературой первой половины двадцатого века, они не удостоят особым вниманием произведения «серьезных» авторов и обратят свои взоры в сторону детектива. Им нужно будет найти объяснение той огромной популярности, которой пользовался этот литературный жанр. Я бы не торопился объяснять это тем, что почти поголовная грамотность породила огромное количество увлеченных, но необразованных читателей, поскольку детективы читают также весьма образованные господа и дамы с тонким литературным вкусом. У меня есть простое объяснение. Писатель-детективщик должен рассказать историю и желательно коротко. Ему нужно завладеть вниманием читателя, и поэтому он не может долго раскачиваться. Детективщику надо разбудить любопытство, нагнать страху и поддерживать интерес, подбрасывая все новые и новые события. Необходимо проследить, чтобы симпатии читателя были на правильной стороне, и для этого автору потребуется немалая изобретательность. И наконец, в романе должна быть приемлемая кульминация. Короче говоря, писатели-детективщики должны следовать тем же правилам, по которым строятся все захватывающие истории с тех пор, как в шатрах Израиля какой-то умник рассказал историю Иосифа Прекрасного.

В наше время «серьезные» романисты рассказывать истории не умеют; их убедили, что для высокого искусства литературы хорошая история не слишком важна. При этом они лишают свои книги основного элемента привлекательности, поскольку желание слушать рассказы старо как мир, и им некого винить, кроме самих себя, что читатели переметнулись от них к детективщикам. Более того, очень часто «серьезные» романы невыносимо затянуты. Их авторам не хватает понимания, что тема позволяет лишь определенное развитие, и поэтому то, что можно было бы сказать на ста страницах, они размазывают на четыреста. Этому способствует современная мода на психологический анализ. На мой взгляд, злоупотребление психоанализом так же губительно для «серьезных» романов, как злоупотребление описаниями природы — для романов девятнадцатого века. Сегодня мы знаем, что описание природы должно быть коротким и использоваться с одной только целью — развития сюжета. То же самое можно сказать про психологический анализ. Короче говоря, детективы читают за их достоинства, несмотря на заметные недостатки, «серьезные» романы читают сравнительно меньше из-за их недостатков, несмотря на очевидные достоинства.

IV

До сих пор речь шла лишь о простых историях расследования преступлений, основанных на тех принципах, которые сформулировал еще Эдгар По в «Убийстве на улице Морг». В последние полвека такие истории писались тысячами, а их авторы использовали все возможные средства, чтобы придать им новизну и оригинальность. Я уже упоминал убийства с помощью необыкновенных методов. Авторы довольно быстро пускали в дело все последние научные и медицинские открытия. Они прокалывали жертв острыми сосульками, убивали электричеством, подсоединенным к телефонной трубке, вводили им в вену кубик воздуха, заражали сибирской язвой их бритвенные принадлежности, убивали, заставив лизнуть отравленные марки, стреляли в них из пистолетов, спрятанных в фотоаппаратах, и даже избавлялись от них с помощью невидимых лучей. Эти экзотические способы слишком уж Неправдоподобны и потому выглядят неубедительно.

Иногда авторы детективов демонстрируют потрясающую изобретательность. Одно из самых хитроумных измышлений получило название «загадка запертой комнаты»: труп со следами насильственной смерти находят в запертой изнутри комнате, и получается, что убийца никак не мог войти или выбраться наружу. По использовал эту идею в «Убийстве на улице Морг». Как ни странно, никто из критиков не обратил внимания, что в его объяснении есть явная ошибка. Когда, как известно читателю, соседи, разбуженные ужасными криками, ворвались в дом, где жили две женщины, мать и дочь, дверь в комнату дочери была заперта изнутри и окна закрыты на задвижки. Месье Дюпен доказывает, что гигантская обезьяна, которая их убила, попала в дом через открытое окно, которое захлопнулось под собственным весом, после того как зверь выбрался наружу. Любой полицейский мог бы ему сказать, что две француженки, пожилая и средних лет, ни при каких обстоятельствах не станут спать с открытыми окнами, чтобы не впускать вредоносные ночные ветры. Обезьяна могла проникнуть в дом как угодно, только не через окно. Этот прием очень удачно использовался в романах Джона Диксона Карра, но его успех породил так много подражателей, что идея полностью утратила свое прежнее очарование.

Где только не происходит действие детективов: на вечеринке в загородном доме в Сассексе, на Лонг-Айленде или во Флориде, в тихой деревеньке, в которой ничего не случалось со времен битвы при Ватерлоо, в замке на Гебридских островах, отрезанном от всего мира штормом. Улики уже тоже все перебрали: следы, отпечатки пальцев, окурки, духи, пудру. По много раз использовали неопровержимое алиби, собаку, которая не лаяла, поскольку убийца был ей знаком (кажется, первый это придумал Конан Дойл), зашифрованное письмо, идентичных близнецов и потайные двери. Читатели уже не проглотят историю про девушку, бесцельно бродящую по пустым коридорам до тех пор, пока наконец она не получает удар по голове от неизвестного в маске и капюшоне, или про другую девушку, которая упрашивает сыщика взять ее с собой и тем самым портит ему все планы. Все перечисленное использовалось уже сотни раз. Писателям-детективщикам, разумеется, это хорошо известно, и они пытаются вдохнуть искру в заезженные истории с помощью все более и более экстравагантных изобретений. Все тщетно. Какой бы способ убийства, какой бы метод ведения расследования, какую бы обстановку и классовую принадлежность героев мы ни взяли — про все можно сказать, что это уже было. Классический детектив как история расследования себя исчерпал.

Симпатии публики перешли к так называемому «остросюжетному детективу». Считается, что этот жанр был изобретен Дэшиллом Хэмметом, но Эрл Стэнли Гарднер утверждает, что первым был некий Джон Дэйли. Так или иначе, мода на подобные романы началась после «Мальтийского сокола» Хэммета. Остросюжетный роман претендует на реализм. Жертвами убийц становятся не герцогини, не министры и даже не богатые промышленники. Трупы обнаруживают не в загородных поместьях, не на поле для гольфа и не на скачках. И расследуют убийства вовсе не старые девы и не дипломаты на пенсии. Реймонд Чандлер — один из самых талантливых авторов, работающих сегодня в этом жанре, — в своем толковом и занимательном эссе «Простое искусство убивать» формулирует основные составляющие жанра: «Реалист, взявшийся за детектив, пишет о мире, где гангстеры могут править нациями и почти правят городами, где отели, многоквартирные дома, дорогие рестораны принадлежат людям, которые сколотили свой капитал на содержании публичных домов, где звезда киноэкрана может быть наводчиком бандитской шайки, где ваш очаровательный сосед может оказаться главой подпольного игорного синдиката; о мире, где судья, у которого подвал ломится от запрещенного сухим законом спиртного, может отправить в тюрьму человека, у которого в кармане обнаружили полпинты виски, где мэр вашего города может потворствовать убийству для собственной наживы, где никто не может спокойно пройтись по темной аллее, потому что закон и порядок — это нечто, что мы обожаем на словах, но редко практикуем в жизни; он пишет о мире, где, став свидетелем вооруженного ограбления средь бела дня и запомнив преступников в лицо, вы предпочтете поскорее раствориться в толпе, а не рассказать всем о случившемся, ибо у бандитов могут оказаться друзья с большими ружьями или же полицейским могут не понравиться ваши показания, да к тому же любой продажный адвокатишка, если ему заблагорассудится, будет вовсю обливать вас помоями в суде перед жюри из отборных болванов, а не желающий конфликтов судья будет лишь символически пытаться этому воспрепятствовать».

Прекрасно сформулировано. Очевидно, такое состояние общества дает писателю-реалисту хороший материал для криминального романа. У читателя не возникнет сомнений в правдоподобности рассказа, если, конечно, он читает газеты и знает, что такие вещи случаются не слишком редко.

«Хэммет, — пишет Чандлер, — вернул убийство той категории людей, которые совершают его, имея на то причину, а не для того лишь, чтобы снабдить автора детектива трупом, и пользуются тем орудием убийства, которое окажется под рукой, а не дуэльным пистолетом ручной работы, ядом кураре или тропической рыбой. Он изобразил этих людей такими, какими они были в действительности, и наделил их живой речью, какая была им свойственна». Эта похвала вполне оправданна. Хэммет восемь лет прослужил детективом в агентстве Пинкертона и не понаслышке знает мир, о котором пишет. Это позволило ему придать своим историям достоверность, сравнимую лишь с достоверностью романов самого Чандлера.

В романах этой школы собственно расследование занимает относительно небольшое место. Нет никакого секрета в том, кто совершил убийство, интересно другое: сумеет ли детектив привлечь преступника к ответственности и какие опасности ему предстоит преодолеть на этом пути. Теперь автор уже не нуждается в утомительном перечислении улик В «Мальтийском соколе» детектив Сэм Спейд сразу же заявляет Бриджит О’Шонесси, что убила Арчера она, поскольку никто другой не мог этого сделать, отчего убийца теряет присутствие духа и сознается. Если бы она не сделала этого, а спокойно ответила «докажите», он бы смутился. К тому же она могла пригласить Перри Мейсона — хитроумного адвоката Эрла Стэнли Гарднера — и никто из присяжных не решился бы признать ее виновной на основании тех неубедительных доказательств, которые мог предоставить Сэм Спейд.

Авторы, специализирующиеся на остросюжетном детективе, стремятся наделить своих героев характером и индивидуальностью, но, к счастью, они обычно не придают им никаких экстравагантных особенностей, вроде тех, которыми многие авторы «чистых» детективов награждают своих сыщиков в подражание Конан Дойлу.

Дэшилл Хэммет — изобретательный и оригинальный писатель. В отличие от авторов, которые раз за разом используют одного и того же персонажа, у него в каждом романе появляется новый детектив. Герой романа «Проклятие Дейнов» — полноватый немолодой человек, который больше полагается на ум и выдержку, чем на силу своих мускулов; Ник Чарльз из «Худого мужчины» женился на богачке и отошел от дел, но силою обстоятельств вынужден вернуться к работе, Ник — славный малый, обладающий чувством юмора; Нед Бомонд из «Стеклянного ключа» — профессиональный игрок и в расследование ввязался случайно, это забавный, интересный персонаж, любой романист мог бы гордиться таким героем; Сэм Спейд из «Мальтийского сокола» — самый лучший из всех и самый убедительный. Он беспринципный негодяй и мошенник, между ним и преступниками, с которыми он имеет дело, почти нет разницы. Да, он гнусный тип, но выписан он блестяще.

Шерлок Холмс был частным детективом; литераторы, пришедшие на смену Конан Дойлу, предпочитали, чтобы расследование вел инспектор полиции или блестящий любитель. Поскольку Дэшилл Хэммет сам работал частным детективом, став писателем, он, естественно, использовал свой опыт, и его последователи — авторы остросюжетных детективов — весьма разумно последовали его примеру. «Частный сыщик» — фигура одновременно романтичная и мрачная. Как любитель он может быть умнее полицейских и проворачивать такие дела, которые не к лицу служителям закона. Более того, поскольку окружной прокурор и полиция относятся к его неортодоксальным методам с большим подозрением, он противостоит им так же, как и преступникам. Это добавляет истории напряженности и драматизма. Наконец, частный сыщик расследует преступления, поскольку это его профессия, а не потому, что ему нравится совать свой нос в чужие дела, как детективу-любителю. Однако нам не говорят, почему он выбрал такую сомнительную профессию. Похоже, она не приносит ему больших доходов, поскольку у него всегда туго с деньгами, его контора маленькая и плохо обставленная. Мы ничего не знаем о его прошлой жизни. У него нет ни отца, ни матери, ни братьев, ни сестер, зато секретарша у него — красавица-блондинка и предана ему всей душой. Он с ней заботлив и внимателен, время от времени вознаграждает ее за верность нежным поцелуем, но не более того. Хотя (за исключением чандлеровского Филипа Марлоу) мы не знаем, откуда он родом и как стал частным сыщиком, нам довольно много известно про его характер и привычки. Для женщин он неотразим — высокий, сильный и решительный, может одним ударом сбить человека с ног. Для него это как муху прихлопнуть. Побои не причиняют частному сыщику особого вреда, и, поскольку отваги у него гораздо больше, чем здравого смысла, он может отправиться на встречу с опасными преступниками даже невооруженным. Бывает, что его жестоко избивают, но на следующий же день мы снова видим его на ногах, совершенно невредимого и снова готового на такие подвиги, от которых у нас перехватывает дыхание. Конечно, напряжение было бы невыносимым, не знай мы заранее, что бандиты, мошенники и шантажисты, во власти которых он оказался, не посмеют продырявить его насквозь (иначе роман бы закончился на середине). У частного сыщика есть замечательная способность поглощать алкоголь в огромных количествах. В ящике его стола всегда лежит бутылка бурбона, которую он достает всякий раз, когда к нему приходит посетитель или ему просто больше нечем заняться. Фляжка всегда лежит в кармане его брюк или в бардачке машины. Первое, что он делает, приезжая в гостиницу, — отправляет рассыльного за бутылкой. Его диета, как и у большинства американцев, не отличается особым разнообразием и состоит преимущественно из яичницы с беконом, стейка и жареной картошки. Единственный частный сыщик, которому небезразлично, что он ест, — это Ниро Вульф, но он родился в Европе и его, несвойственную американцам, любовь к «сочному корму», равно как и страсть к орхидеям, можно отнести на счет иностранного происхождения.

Социальный историк будущего с удивлением заметит, как изменились привычки американцев за время, разделяющее романы Дэшилла Хэммета и Реймонда Чандлера. После трудного дня, который прошел в непрерывных погонях и поглощении невероятных доз спиртного, Нед Бомонд возвращается домой, меняет воротничок и моет лицо и руки. Марлоу у Реймонда Чандлера, если мне не изменяет память, принимает душ и надевает чистую рубашку. Очевидно, что за этот период привычка к чистоте широко распространилась среди американских мужчин. В отличие от Сэма Спейда Филип Марлоу — честный. Он хочет зарабатывать деньги, но только законными способами, и не желает связываться с семейной драмой. Марлоу выступает в роли рассказчика лишь в нескольких романах Чандлера. Обычно человек, от лица которого ведется рассказ, остается в тени, как, например, Дэвид Копперфилд, но Реймонду Чандлеру удалось придать своему Марлоу живые черты. Он резок, циничен, груб и в то же время — это очень симпатичный персонаж.

На мой взгляд, Дэшилл Хэммет и Реймонд Чандлер — два лучших писателя школы остросюжетного детектива. У Реймонда Чандлера больше достоинств. Временами сюжеты Хэммета настолько запутанны, что почти невозможно уследить за нитью повествования; Реймонд Чандлер более прямолинеен. Его история динамичней. Набор персонажей разнообразнее. Он не отступает от правдоподобия, и мотивации его героев более достоверны. Оба пишут выразительным, живым языком, с явным американским акцентом. Диалоги у Чандлера нравятся мне больше, чем у Хэммета. Ему прекрасно удаются саркастические замечания — типичный продукт быстрого американского ума, и его язвительный юмор обладает обаянием непосредственности.

В остросюжетном детективе, как я уже говорил, расследование убийства совсем не главное. Главное — люди, которые совершают преступления: мошенники, игроки, гангстеры, шантажисты, коррумпированные полицейские, продажные политики. События представляют интерес не сами по себе, а лишь в связи с людьми, которые в них замешаны. Если это просто картонные персонажи, их судьба не задевает читателя. Получается, что писатели этой школы должны уделять больше внимания характеристике своих героев, чем авторы традиционных детективов. Детективщики старой школы наделяли своих сыщиков целым набором чудачеств и странностей, добиваясь лишь гротеска. Такие персонажи могли существовать только в причудливых фантазиях своих создателей. Остальные герои были стадом, полностью лишенным индивидуальности. Дэшилл Хэммет и Реймонд Чандлер создали героев, в которых можно поверить. Они лишь чуть ярче, чуть необычнее, чем те люди, с которыми мы встречаемся каждый день.

Поскольку мне тоже довелось быть писателем, я поинтересовался, как эти авторы поступают с описанием внешности. Всегда трудно дать читателю точное представление о том, как выглядит тот или иной персонаж, и у каждого писателя есть для этого собственные методы. Хэммет и Чандлер описывают внешность и одежду коротко и четко, как в полицейском документе. Реймонд Чандлер пошел даже дальше. Когда его сыщик, Филип Марлоу, входит в комнату или контору, нам сжато, но ничего не опуская, сообщают, какая мебель там стоит, какие картины висят на стенах, какой ковер лежит на полу. Мы удивляемся наблюдательности сыщика. Похожим образом драматург (если он не так многословен, как Бернард Шоу) описал бы постановщику сцену и декорации в каждом акте своей пьесы. Такой прием позволяет проницательному читателю понять, с каким человеком и какой средой пришлось столкнуться детективу. Зная обстановку, которая человека окружает, вы уже много знаете про него самого.

Однако я полагаю, что огромный успех, который сопутствовал этим двум писателям (и не только коммерческий, хотя их книги продавались миллионными тиражами, но и успех у критиков), в корне убил сам жанр. По их стопам ринулись десятки эпигонов. Как все имитаторы, они рассчитывали усовершенствовать оригинал преувеличением его достоинств. У них больше сленга, так что иногда приходится заглядывать в словарь, чтобы понять, о чем идет речь, бандиты жестоки и бесчеловечны, героини все поголовно чувственные блондинки, детективы беспринципные и пьющие, а полицейские глупы и продажны. У них все настолько чрезмерно, что это не укладывается ни в какие рамки. В отчаянной погоне за сенсацией они сильно перестарались, и вместо того, чтобы дрожать от ужаса, читатели трясутся от смеха. Из всех достоинств Хэммета и Чандлера лишь одну особенность никто не счел нужным копировать: никто не пытался писать красиво.

Я не вижу никого, кто мог бы стать наследником Реймонда Чандлера. Мне представляется, что детектив, будь то классическое расследование или остросюжетный роман, отжил свой век. Но это не помешает авторам и дальше писать подобные истории, мне — их читать.

ПО ПРОЧТЕНИИ БЕРКА

I

Будучи счастливым обладателем полного собрания сочинений Уильяма Хэзлитта, я периодически снимаю с полки какой-нибудь том и читаю наугад несколько строк Надо сказать, что я почти никогда не бываю разочарован. Как у всякого писателя, у него есть вещи получше (они действительно хороши) и похуже, но даже самые неудачные его произведения вполне можно читать. Он забавный, дерзкий, язвительный, предвзятый, отзывчивый, великодушный. Вряд ли у него найдется хотя бы страница, которая не была бы отражением его личности, со всеми ее достоинствами и недостатками, и, по большому счету, это как раз то, чего мы хотим от писателей. Внимательный читатель Хэзлитта не может не заметить, как часто на страницах его эссе появляется имя Эдмунда Берка. Мне всегда становится немного не по себе, когда я вижу упоминание о «покойном мистере Берке»: в такие минуты сто пятьдесят лет, прошедшие со дня его смерти, представляются относительно небольшим сроком, и кажется, что при определенном везении я мог бы знать его во времена моей юности, как Джорджа Мередита или Суинберна. Хэзлитт считал Берка первым писателем своего времени и в одном из своих эссе признается, что в определенный период его жизни у него было три любимых писателя: Берк, Юниус и Руссо. «Мне никогда не надоедало, — пишет он, — восхищаться его чувством стиля, манерой выражения, утонченностью мыслей и чувств: я откладывал книгу, пытаясь понять, в чем же секрет ее силы и красоты, и в отчаянии снова брал ее в руки — читал и восторгался». Абзац за абзацем Хэзлитт превозносит стиль Берка, и видно, что он сам немало у него позаимствовал. Хэзлитт называет Берка наиболее поэтичным из современных прозаиков, за исключением Джереми Тейлора. «Мне всегда казалось, — пишет он, — что прозаический язык Берка можно с полным правом назвать самым совершенным, впечатляющим, смелым, самым близким к границе поэзии, но никогда не преходящим эту границу. В нем есть твердость и блеск бриллианта… Стиль Берка легок, переменчив, смел, но он никогда не упускает из виду предмет, более того, постоянно с ним соприкасаясь, черпает в нем стимул для дальнейшего развития». И опять: «Его стиль обладает задушевностью и глубиной хорошо продуманного разговора. Берк говорит то, что хочет сказать, используя все имеющиеся в его распоряжении средства. Он употребляет как простые, так и научные слова; как длинные, так и короткие предложения; как примитивные, так и образные рассуждения… Он всегда рисует картину, которая ему нужна, подбирая подходящие краски, а богатство и разнообразие образов придают его языку особую живость и даже страсть. Горячее желание передать свои концепции полно и точно, во всей их силе и блестящем разнообразии постоянно ставит его на грань нелепости, и оно же и удерживает на безопасном расстоянии от этой грани».

Эти и другие отрывки, слишком длинные и многочисленные, чтобы их тут цитировать, произвели на меня такое сильное впечатление, что я решил своими глазами убедиться в справедливости столь неумеренных похвал. Я не читал Берка со времен юности. Тогда я прочел «О примирении с колониями» и «О положении дел в Америке». Вероятно, в силу моей молодости, предмет обсуждения меня не заинтересовал, но на меня произвела сильное впечатление манера изложения, и я сохранил воспоминание, яркое, хотя и смутное, о невероятной высокопарности. Я перечел эти речи еще раз, наряду с наиболее важными произведениями Берка, и хочу изложить здесь свои ощущения. Должен, однако, заявить, что не собираюсь обсуждать взгляды Берка, поскольку для этого надо обладать значительно большими познаниями в истории восемнадцатого века, а также знакомством с политическими принципами, которые, вынужден к стыду своему признаться, меня никогда не занимали. Я намерен коснуться лишь авторской манеры Берка, не уделяя, насколько это возможно, особого внимания обсуждаемой теме. Очевидно, что совсем разделить их нельзя, поскольку стиль определяется предметом, о котором идет речь. Какой-нибудь важной тематике больше подходит серьезная, неторопливая манера письма, а в приложении к незначительным вопросам она будет выглядеть гротескно, и наоборот, легкая, остроумная манера мало пригодна для серьезных предметов, про которые, по меткому замечанию доктора Джонсона, нельзя сказать ничего нового, не погрешив против истины. Большую ошибку совершают авторы, пытающиеся подогреть наш интерес словесными фокусами и парадоксальными кульбитами. Одна из трудностей, с которыми сталкивается романист, заключается в том, что его стиль должен меняться в зависимости от обстоятельств, и если он попытается его унифицировать, то скорее всего заслужит обвинение в искусственности, поскольку для передачи диалога лучше всего подходит разговорный стиль, для действия — динамичный, для передачи эмоций — сдержанный или бесстрастный (согласно авторским предпочтениям). Впрочем, вероятно, романисту достаточно лишь соблюдать основные правила грамматики, поскольку, как это неудивительно, четыре величайших писателя — Толстой, Бальзак, Достоевский и Диккенс писали исключительно небрежно, а Диккенс, как мы знаем, даже не пытался избавиться от грамматических ошибок. Лишь историки, богословы и публицисты стремятся выработать свой стиль и потом его придерживаются всю жизнь. Не случайно самые выдающиеся памятники английского языка созданы такими публицистами, как сэр Томас Браун, Драйден, Аддисон и Джонсон («Расселас», хотя и написан в беллетристическом жанре, это скорее эссе о тщетности человеческих желаний), и такими богословами, как Джереми Тейлор и Уильям Лоу, а так же историками, как Гиббон.

Хэзлитт пишет, что он несколько раз предпринимал попытки описать стиль Берка, но безуспешно, и, возможно, с моей стороны слишком самонадеянно браться за то, что не удалось этому выдающемуся публицисту. На самом деле в различных эссе Хэзлитт дал такое полное описание стиля Берка, что к нему почти нечего добавить. Хэзлитт отмечает саркастические преувеличения, скрупулезную точность, прозаичные гиперболы, одновременное увлечение предметом и отход от него, затем добавляет: «Но это не помогает в нем разобраться, поскольку ничего подобного на свете не существует. У нас нет мерки, с которой можно было бы подойти к этому явлению, и его свойства противоречат сами себе». Моя цель — не описать стиль Берка, а исследовать его суть и обнаружить, если удастся, методы, которые он использовал, чтобы добиться желаемого эффекта. Хэзлитт уже представил публике аппетитное блюдо, мне же предстоит разобраться, какие ингредиенты придают ему такой вкус. Я намерен выяснить, как Берк конструирует предложения и как организует абзацы, как использует абстрактные и конкретные слова, образы и метафоры, к каким риторическим приемам прибегает. Если эта тема представляется читателю скучной, никто его не заставляет читать последующие страницы. Для меня как писателя она интересна. Однако тут я вижу две трудности: во-первых, я не уверен, что в силах справиться с такой сложной задачей, во-вторых, для достижения успеха мне придется прибегнуть к цитатам, и лишь самые добросовестные читатели не поддадутся искушению бегло пробежать их глазами. Тем не менее без примеров невозможно понять, о чем идет речь. Английский язык сложен для писателя, и лишь немногие авторы пишут на нем грамотно и красиво. Лучший способ этого добиться — изучать творения великих мастеров прошлого. Большая часть из всего, написанного Берком, не представляет особого интереса для читателей, за исключением разве что политиков. Из всех его трудов можно составить один том остроумных отрывков, и я, со своей стороны, должен признаться, что у меня никогда бы не хватило терпения прочесть многотомное собрание его сочинений с таким вниманием, если бы я не надеялся почерпнуть оттуда нечто, что позволило бы мне приблизиться к желанному совершенству. Писательская манера меняется от поколения к поколению, и было бы глупо пытаться писать, как великие стилисты восемнадцатого века, но я вполне допускаю, что нам есть чему у них поучиться. Литературный язык пополняется, вбирая в себя речь людей своего времени и обретая таким образом живость и актуальность, однако, чтобы избежать бесформенности и невнятности, он должен основываться и определяться стандартами того периода, когда английская проза достигла высочайшей степени совершенства.

Думаю, немного найдется авторов, от природы наделенных даром слова. Берк был человеком невероятной работоспособности, и он, несомненно, уделял внимание не только предмету своих рассуждений, но и стилю. «Сохранились противоречивые свидетельства относительно легкости, с которой он создавал свои сочинения, — пишет Хэзлитт. — Кто-то говорил, что он сначала делал черновой набросок, что-то вроде грунтовки, а потом добавлял украшения и иносказания. Один знающий человек уверял меня, что „Письмо к благородному лорду“ (самое запальчивое, импульсивное, блестящее и несерьезное из его произведений) было отдано в печать, а когда Берку прислали гранки, он вернул их с таким количеством изменений и вставок, что наборщики отказались вносить правку в таком виде: пришлось рассыпать готовый набор и делать новый». От Додсли мы узнаем, что Берк больше полудюжины раз переделывал корректуру «Размышлений о революции во Франции», прежде чем добился удовлетворительного результата. Достаточно лишь одного взгляда на философское исследование «О происхождении наших идей возвышенного и прекрасного», чтобы убедиться: стиль Берка — результат долгих лет кропотливого труда. Хотя работы Берка хвалил Джонсон, использовал Лессинг и высоко ценил Кант, сейчас их чтение вряд ли принесет много пользы, но по-прежнему может доставить удовольствие. Утверждая, что совершенство не является источником красоты, он замечает: «Женщины очень хорошо это чувствуют, вот почему они учатся сюсюкать, слегка пошатываются, как бы от слабости, при ходьбе, притворяясь немощными или даже больными. Во всем этом они руководствуются природой. Красота в сочетании с физической слабостью — наиболее сильно воздействующая красота, намного превосходящая всякую иную. Застенчивость обладает значительно меньшим влиянием, а вообще скромность — молчаливое признание несовершенства — сама по себе считается приятным качеством и, безусловно, усиливает любое другое. Я знаю, у всех на устах фраза о том, что мы должны любить совершенство. Для меня это достаточное доказательство того, что оно не является истинным объектом любви». И еще цитата: «Когда перед нами находятся такие предметы, которые возбуждают любовь и удовлетворенность, то, насколько я мог заметить, тело принимает под их влиянием следующее положение. Голова наклонена в сторону; веки сомкнуты более, чем обычно, а глаза мягко движутся в направлении предмета, рот слегка открыт, а дыхание становится замедленным и время от времени прерывается глубоким вздохом; тело полностью расслаблено, а руки пассивно висят вдоль него». Считается, что Берк написал эту работу в восемнадцать лет, а когда она была опубликована, ему исполнилось двадцать шесть. Приведенные цитаты дают нам возможность понять, каким был стиль его письма до того, как он подвергся влиянию, сделавшему его одним из мастеров английской прозы. Это заурядный стиль середины восемнадцатого века, и я сомневаюсь, что по приведенным отрывкам кто-нибудь угадает их автора. Они написаны правильным, свободным и гладким языком, что подтверждает, что у Берка от природы был хороший слух. В английском много шипящих согласных, и автору нужно уметь избегать звуковых сочетаний, которые режут слух. Некоторые этого не чувствуют и, совершенно не смущаясь, позволяют себе закончить слово на согласную и даже на две, а следующее слово начать с того же звука или даже с той же пары, как например, fast stream; они используют аллитерацию (что всегда рискованно в прозе) и оставляют рифмующиеся между собой слова (создавая таким образом неприятный перезвон). Конечно, тут самое важное слух, поскольку английский язык так богат, что почти всегда можно подобрать точный синоним слову, которое первым пришло в голову. Ситуации, когда автор вынужден оставить неблагозвучное сочетание, чтобы в точности донести свою мысль, встречаются крайне редко. Самый важный урок, который мы можем извлечь из чтения Берка: какими бы неподдающимися ни казались нам некоторые слова, с помощью их правильной расстановки и разумного сочетания, а также чередования гласных и согласных и смещения ударения всегда можно избежать нежелательного эффекта. Конечно, никто бы вообще не мог ничего написать, если бы думал только о звучании, слуха вполне достаточно. В случае Берка, мне представляется, природная чуткость к звукам была сильно развита благодаря потребности в публичной речи; даже когда он писал, рассчитывая только на читателей, он ориентировался на устную речь. Он не был мелодичным писателем, как Джереми Тейлор в семнадцатом веке или Ньюман в девятнадцатом, его прозу отличают сила, энергия и напор, а не красота, но, несмотря на сложность и запутанность многих его предложений, их легко произнести вслух и приятно слушать. Не сомневаюсь, Берку порой случалось написать цепочку слов, не соответствующую этим критериям, и в порыве душевного волнения нарушать правила благозвучия, однако, как и всякого другого писателя, его следует судить по лучшим творениям.

Я где-то читал, что Берк учился писать, изучая Спенсера, и, мне кажется, его витиеватый стиль и литературные аллюзии отражают влияние поэта. Сам он говорил: «Всякий, кто будет внимательно и с наслаждением, как он того заслуживает, читать Спенсера, научится владеть английским языком в совершенстве». Я не знаю, что Берк мог получить от этого сладкозвучного, но — на мой взгляд — скучного барда, кроме прекрасного фонетического слуха, о котором я только что упомянул. Берк определенно не перенял у него страсти к аллитерации, которая — опять же на мой взгляд — делает «Королеву фей» приторной и даже абсурдной. Многие, в том числе Чарлз Джеймс Фокс, который одно время был политическим соратником Берка, утверждали, что в основе литературного стиля Берка лежит творчество Мильтона. Я не могу в это поверить. Да, действительно, Берк часто его цитировал и со своей любовью к изысканному слогу едва ли мог остаться равнодушен к обширному словарному запасу и великолепию стиля «Потерянного рая», но «Письма о мире с цареубийцами», на которых основаны такие свидетельства, написаны в позднем возрасте; если бы Берк действительно изучал стиль Мильтона, чтобы сформировать свой собственный, влияние сказалось бы значительно раньше. Не могу я также поверить утверждению «Словаря национальной биографии», что основой его стиля послужило творчество Драйдена. Я не вижу в обдуманной, организованной и звучной прозе Берка никаких следов чарующей грации и бесшабашной легкости Драйдена. Между ними не больше сходства, чем между аккуратно подстриженным регулярным французским садом и зарослями ив и зелеными лужайками на берегу Темзы. Со своей стороны я полагаю, что особый характер манеры письма Берка можно отнести на счет яркого и вдохновляющего примера доктора Джонсона. Думаю, это у него Берк научился писать длинными, запутанными предложениями, использовать многосложные слова, применять риторический эффект параллелизма и эпиграмматическую элегантность антитезы. Недостатков Джонсона (небольших, с точки зрения тех, кто, как и я, питает особую слабость к его манере) Берку удалось избежать с помощью богатого воображения и привычки к выступлениям перед публикой.

II

Всем известно изречение Бюффона: «Стиль — это сам человек». Если ему верить, то, познакомившись с человеком, вы должны начать лучше понимать его стиль. Но так ли это в самом деле? Мне кажется, Бюффон представлял людей гораздо более цельными существами, чем они есть на самом деле. В человеке неразделимо слиты добродетели и пороки, достоинства и недостатки, и, только убедившись на собственном опыте, можно поверить, что столь противоречивые качества могут уживаться в одном человеке. О Берке сказано многое: одни превозносили его до небес, другие сурово порицали, и по дошедшим до нас различным свидетельствам, таким как эссе Хэзлитта и превосходной «Жизни» сэра Филипа Магнуса, вполне можно составить достаточно точное представление о том, что он был за человек. Но образ получится совсем уж неправдоподобным. Удивительно, как в одном человеке сочетались столь редкие достоинства и столь же прискорбные недостатки. У меня нет этому объяснения.

Эдмунд Берк родился в Ирландии в 1729 году. Его отец был присяжным поверенным — профессия, не пользовавшаяся в те времена большим уважением. Джонсон заметил о вышедшем из комнаты господине, что хоть он и «не имеет привычки злословить о человеке за его спиной, но у него есть точные сведения, что этот джентльмен — присяжный поверенный». Когда Берку было лишь немного за двадцать, он уехал в Лондон изучать юриспруденцию. Там он почти сразу подружился с неким Уильямом Берком, который если и был его родственником, то очень дальним. Вскоре Эдмунд оставил юриспруденцию ради занятий литературой и в течение нескольких лет зарабатывал на жизнь сотрудничеством с книготорговцами. Вскоре к нему пришла известность; он познакомился с Хорасом Уолполом и подружился с доктором Джонсоном. В 1757 году Эдмунд Берк женился, и в тот же год его младший брат Ричард присоединился к нему в Лондоне. Трое Берков были очень крепко привязаны друг к другу; Уильям и Ричард жили вместе с Эдмундом и его женой, и деньги у них были общие. Ричард был шумным, жизнерадостным человеком с сомнительной репутацией, лишенный, насколько можно судить, каких-либо положительных качеств, Уильям — способным и предприимчивым. Он завел множество полезных друзей в Оксфорде и, когда в 1765 году король поручил лорду Рокингему сформировать кабинет министров, убедил его светлость взять Эдмунда на должность своего личного секретаря, а также уговорил лорда Вернея выдвинуть Эдмунда Берка в палату общин от своего округа.

В палате общин Берк сразу же стал одним из самых заметных политиков. Доктор Джонсон писал в письме к Беннету Лэнгтону, что «ни одному человеку до него не удавалось произвести такого впечатления при первом же появлении. Он произнес две речи об отмене Гербового сбора, которые получили одобрение мистера Питта и восхитили весь город». Правительство пало в 1766 году, а двумя годами позже Берк приобрел усадьбу в Биконсфилде и назвал ее «Грегори». Понятно, почему ему так этого хотелось. Его репутация достигла огромных высот, и он с полным правом мог чувствовать уверенность в себе и в своих способностях. Думаю, с его высоким духом и бурным энтузиазмом тихая скромная жизнь казалась скучной. Берк был человеком общительным и любил принимать гостей. Его радовало, если он мог прийти на выручку какому-нибудь таланту (да и бездарности тоже) и помочь тем, кто в этом нуждался. Вероятно, в соответствии с обычаями того времени, его часто поддразнивали незнатным происхождением. Он общался с великими людьми, служил своей партии и понимал, что его ценят, но не мог не осознавать, что в глубине души богатые вельможи относятся к нему с подозрением; он был не их круга; в нем видели ирландского авантюриста и, разумеется, были совершенно правы. При этом он обладал высокими моральными принципами, блестящим талантом и обширными познаниями. Возможно, Берк считал, что покупка «Грегори» позволит ему принимать лордов и джентльменов на равных, увеличив таким образом его авторитет и влияние, поскольку до тех пор он не располагал ничем, кроме собственных дарований.

Поместье стоило двадцать тысяч фунтов и требовало две тысячи пятьсот фунтов в год на содержание. Удивительно, что человек, который всего несколько лет назад с радостью принимал от Додсли, книготорговца, сотню фунтов в год за поденную работу, готов был заплатить такую огромную сумму и взвалить на себя такие расходы в дальнейшем. Берки при поддержке лорда Вернея занимались крупными денежными махинациями с акциями Ост-Индской компании, и, по-видимому, полученная прибыль и позволила им приобрести «Грегори», затем, к несчастью для них, цены на акции упали, они не смогли покрыть разницу. В конце концов лорд Верней разорился, а Уильям Берк бежал из страны. Столкнувшись с финансовыми трудностями, которые преследовали его до конца жизни, Эдмунд вынужден был заложить имущество и занимать деньги у друзей. В тот год, когда он купил «Грегори», он одолжил тысячу фунтов у Дэвида Гаррика, а чуть позже — две тысячи фунтов у сэра Джошуа Рейнольдса. В течение тех семнадцати лет, что он был связан с Рокингемом, Берк в общей сложности получил от него около тридцати тысяч фунтов. Хорошо известно, что крупные дружеские займы вызывают напряженность, часто перерастающую в холодность. Однако в случае Берка друзья настолько высоко его ценили, что ничего подобного не случилось. Они так глубоко чтили его «личные добродетели и необычайные достоинства», что, как доктор Броклесби, который подарил ему тысячу фунтов, одалживали деньги в знак своей глубокой привязанности. Когда Рокингем умер, он завещал уничтожить долговые расписки Берка. Рейнольдс поступил точно так же и, кроме того, оставил ему в наследство еще несколько тысяч фунтов.

Берк был человеком гордым, щепетильным в вопросах чести, и поневоле задумаешься, не чувствовал ли он себя униженным, когда доводилось просить денег у друзей. Похоже, ему никогда не приходило в голову продать «Грегори» и расплатиться с долгами, хотя это могло бы стать выходом из положения, губительного для его репутации. Можно только предположить, что поместье обладало в глазах Берка такой ценностью, что его следовало сохранять, пусть даже с ущербом для чувства собственного достоинства. И разумеется, это только предположение, что ситуация представлялась ему невыносимой. Легко привыкнуть брать в долг, отвыкнуть — гораздо труднее. Очень скоро закоренелые должники находят способы удовлетворять свои потребности, сохраняя при этом чувство собственного достоинства.

Даже в стесненных обстоятельствах он изыскивал средства оказывать финансовую помощь тем, кто пользовался его расположением. Одному ирландскому художнику по имени Джеймс Барри, которого он ошибочно считал гением, Берк платил такое содержание, что тот мог себе позволить учиться в Италии. Поэт Джордж Крэбб обращался к различным знаменитостям с просьбами о помощи, которые оставались без ответа, пока наконец не написал Берку как последней надежде. Берк поселил его в «Грегори» и не успокоился до тех пор, пока не обеспечил благосостояние поэта. Это только два примера его бесконечных благодеяний. Почти на всех, кто с ним общался, Берк производил впечатление великого человека. Благоговейные отзывы о нем встречаются так часто, что я даже задался вопросом, не имело ли раньше это слово немного другое значение. Я могу испытывать уважение и восхищение по отношению к политикам, адмиралам и генералам, которые управляли государственными делами во время последней войны. Я высоко ценю дарования поэтов и писателей, с которыми мне выпало счастье быть знакомым, но я, как любой другой, никогда не относился к ним с благоговением. Вероятно, мы уже утратили эту способность. Берк обладал обаянием и веселым нравом (пока тревоги и бедствия не омрачили его душу). Он был прекрасным рассказчиком, и, как мы знаем, доктор Джонсон ценил его за «изобилие беседы». Я задался вопросом, как бы мы отнеслись к этому сегодня. Мне трудно избавиться от впечатления, что мы сочли бы такое общение немного утомительным, поскольку у нас не хватает терпения выслушивать то, что мы можем прочесть сами, если не в книгах, то в газетах. Как слушатели мы не лучше самого Берка (Джонсон жаловался: «Ему так хотелось говорить, что, если на одном конце стола кто-то разговаривал, он затевал беседу с кем-нибудь на другом конце»), и нам не нравится, когда кто-то монополизирует разговор. Берк не обладал ни остроумием, ни чувством юмора. Вероятно, мы бы сочли его ужасным занудой, и, несмотря на величественные манеры и личное обаяние, которые произвели такое сильное впечатление на Фанни Берни, мы бы предпочли его красноречию игривое легкомыслие Генри Тилни из «Нортенгерского аббатства» Джейн Остен.

После краха акций Ост-Индской компании Ричард Берк, который благодаря влиянию Эдмунда несколько лет назад был назначен сборщиком королевских налогов на вест-индском острове Гренада, наконец занял свой пост. Он почти задаром купил у индейцев-карибов, потомков коренных обитателей соседнего острова Сент-Винсент, большой участок земли, стоимость которого оценивалась в сотню тысяч фунтов. Сделка была столь скандальной, что даже местный совет Сент-Винсента отказался ее регистрировать. Берки в то время были в очень затруднительном материальном положении, и Эдмунд изо всех сил старался, чтобы просьбу брата удовлетворили. Он обещал Фоксу, который в то время сам остро нуждался в деньгах, что поделится с ним прибылью, если тот убедит лорда Норта, занимавшего тогда пост главы правительства, признать покупку законной. Фокс предпринял определенные шаги, и лорд Норт, очевидно, был готов оказать ему эту услугу, но дело не выгорело, и Ричард ни с чем вернулся в Англию. Затем его обвинили в растрате десяти тысяч из налоговых сборов, судили и признали виновным. Он подал апелляцию, Берк использовал все свое влияние, чтобы апелляцию бесконечно откладывали. Будь он уверен в невиновности брата, он бы, наверное, не стал этого делать. Уильям Берк, бежавший из Англии, спасаясь от ареста за долги, уехал в Индию и там, опять по протекции Эдмунда, был назначен казначеем королевских войск. Он участвовал в различных темных махинациях, которые сэр Филип Магнус охарактеризовал как «чудовищно бесчестные», и рассчитывал получить от них сто пятьдесят тысяч фунтов дохода. Когда, совершенно опозоренный, он вынужден был вернуться в Англию, его собрались арестовать за присвоение чужого имущества. Хорошенькая парочка!

До тех пор, пока сэр Филип не разобрал архив Вентворт-Вудхауса, об этих грязных делишках почти никто не догадывался, но и того, что стало достоянием общественности, вполне хватило, чтобы серьезно подмочить репутацию Эдмунда. Доктор Джонсон был знатоком человеческой натуры и сохранил привязанность к Берку до самой его смерти. Он ценил в Берке ум, эрудицию, добродушие и щедрость, но, по свидетельству Босуэлла, даже он иногда сомневался в его порядочности. Да, действительно, в восемнадцатом веке считалось, что те, кто служат государству, имеют право кормиться за его счет. Но Берк был моралист и реформатор. Он гордился своими высокими принципами и в то же время использовал свое положение, чтобы раздобыть прибыльные должности для людей, которые заведомо для них не подходили. Он гордился своей правдивостью и в то же время мог публично давать ложные клятвы, что никогда не имел дела с акциями Ост-Индской компании. Он последовательно боролся с несправедливостью и коррупцией и в то же время прилагал все усилия, чтобы продвинуть жульнические планы Уильяма и Ричарда. Берк был прекрасным оратором, но его замечательные заповеди трудно было примирить со столь предосудительными поступками, и неудивительно, что многие называли его лицемером и обманщиком. Я не думаю, что это правда. Просто ему в значительной степени был присущ недостаток, свойственный многим людям, в особенности политикам: он верил в то, что было в его интересах. Он не оборачивался на то, что не хотел видеть. Я не знаю, какое слово подобрать для этого свойства, но это не лживость и не лицемерие. Когда дело касалось тех, кто был ему дорог, Берк не мог судить непредвзято. И несчастье всей его жизни, что самая привлекательная его черта — способность на сильную душевную привязанность — привела к таким несчастным последствиям. Уильям и Ричард были парочкой мошенников, к тому же не слишком умных, поскольку ни одна из их чудесных схем не сработала; и тем не менее Эдмунд писал: «Оглядываясь на свою жизнь, я не могу припомнить у себя ни одного существенного достоинства, которое бы я, вольно или невольно, не позаимствовал у Уильяма Берка». А про Ричарда он писал, что того отличало невероятное трудолюбие, которое не мог поколебать никакой соблазн. Он любил их обоих до самого конца и, насколько бы это ни казалось невероятным, уважал их. В его глазах они были безупречны, и поэтому, какими бы изобличающими ни были факты, он просто отказывался им верить.

«Если бы кому-нибудь случилось укрыться от дождя под одним навесом с Берком, — говорил доктор Джонсон, — он бы обязательно сказал: „Это необычайный человек!“» Берк был человеком необычайным во многих смыслах. Не часто встретишь людей, в характере которых сочетались бы столь противоречивые черты: честность и низость, прямота и изворотливость, бескорыстие и продажность. Как ему удавалось примирить между собой эти качества? У меня нет ответа. Но не будем судить слишком строго. Ведь, как говорила Бекки Шарп, легко быть хорошим, имея пять тысяч в год. Если бы Берк унаследовал от родителей богатое поместье и солидный доход, его поведение и в самом деле было таким безупречным, каким оно ему представлялось. У него никогда не возникало сомнений относительно пристойности своих поступков, к преследовавшему его по пятам бесчестью (его собственное слово) он относился как к позорной несправедливости. Макиавелли говорил, что перед тем, как сесть за письменный стол, он снимает будничную одежду и облачается в шелковую мантию, в которой как секретарь республики обычно выступает перед Синьорией. Точно так же мысленно поступал Берк. У себя в кабинете он больше не был безрассудным биржевым спекулянтом, вечным должником, искателем должностей (не для себя, но для других), бесчестным интриганом, который ради собственной выгоды противодействует мерам по устранению скандальных злоупотреблений. В своем кабинете это была возвышенная душа, которую друзья любили и почитали за благородство духа, щедрость и великодушие. В своем кабинете это был честный человек, каковым он сам себя считал. Тогда, и только тогда, про Берка можно было сказать: «Стиль — это сам человек».

III

Нельзя не заметить, что его стиль в значительной степени опирается на параллелизм. Хэзлитт утверждает, что первым строить предложения по этому принципу начал Драйден. Эта мысль представляется странной, поскольку кажется, что параллелизм получается сам собой, стоит только поставить между двумя предложениями соединительный союз. Так, при желании можно разглядеть параллелизм в выражении: «Он вышел погулять и вернулся насквозь промокший». С другой стороны, доктор Джонсон, рассуждая о прозе Драйдена, писал: «Придаточные у него никогда не бывают параллельны, а сложносочиненные предложения тщательно спланированы. Создается впечатление, что слова выпадают случайно, но становятся на нужное место». Получается, авторитеты расходятся во мнении. У Берка очень часто встречается конструкция, которую я, за неимением лучшего слова, назвал бы триадой; под этим я понимаю употребление подряд трех существительных, трех прилагательных, трех придаточных для усиления смысла. Вот несколько примеров: «Никто и никогда не отстаивал свою позицию с такой настойчивостью, с такой решимостью, с таким воодушевлением». «Можно ли допустить, чтобы у империи не было запаса сил, чтобы восполнить недостачу, которая может ослабить, разделить или разрушить целое?» «Их желания имеют для него очень большой вес, их мнения пользуются у него уважением, их дела — предмет его неослабного внимания». «Я склонен полагать, что мудрым это кажется неосмотрительным, здравомыслящим — неподобающим, а душам, не чуждым жалости, — жестоким и немилосердным». Берк прибегает к этой схеме так часто, что она начинает раздражать своей монотонностью. У приема есть еще один недостаток, вероятно, более заметный, когда читаешь, чем когда слушаешь: один из членов триады может быть так синонимически близок к другому, что сразу становится понятно: он тут для красоты, а не для смысла.

Берк часто прибегал к антитезе, которая, конечно, лишь разновидность параллелизма. Если верить Хэзлитту, такая особенность стиля впервые проявилась в «Болтуне». При беглом знакомстве с этим произведением я не нашел там ничего подобного. Возможно, там были какие-то намеки, но очень туманные. В «Книге притчей» можно найти гораздо больше ярких тому примеров. Рискну предположить, что именно оттуда, а также из латинских авторов Джонсон позаимствовал прием, которым так часто пользовался. Он совершенствовал его форму и своим авторитетом надолго обеспечил ему популярность. Из учебников нам известно, что антитеза — это грамматическая конструкция, состоящая из двух схожих по форме и противопоставленных по смыслу предложений, объединенных сочинительным союзом, но в таком случае мы должны допустить существование двух форм антитезы — явной и скрытой. Явная подчеркивает контраст, скрытая — параллелизм. Вот пример явной антитезы: «Доктор помнил, что ему нельзя потерять место, но забыл, что можно лишиться репутации», а вот скрытой: «Однако, если судьба настолько властна над славой, насколько она преобладает над добродетелью, то по крайней мере наша совесть находится вне ее юрисдикции».

Антитетический стиль применялся очень широко, и если он вышел из употребления, то, несомненно, по причине, на которую указывал сам Джонсон. Его цель — с помощью параллелизма слов подчеркнуть параллелизм мысли, и, когда его используют только для того, чтобы пощекотать ухо, это становится утомительным. Забавно, что Колридж, сравнивавший, как употребляют этот прием Джонсон и Юниус, высказался не в пользу Джонсона: «Антитеза у Юниуса, — писал он, — настоящая антитеза образов и мыслей, у Джонсона — не более чем просто слова». Она превратилась во фразеологический трюк, и Томас Маколей был последним из серьезных писателей, который прибегал к этому раздражающему фокусу. Даже жаль, что она совсем вышла из моды, поскольку в ней есть напор и убедительность. Она бьет точно в цель.

Мастером антитезы можно назвать автора «Писем Юниуса». Он писал превосходно. Колридж, правда, утверждал, что никто не сравнится с ним по неаккуратности длинных предложений, хотя я сам, признаться, этого не заметил. Но Хэзлитт не только просто восхищался им — он у него учился. Я процитирую последний абзац письма Юниуса, обращенного к герцогу Бедфорду, — очень хороший пример его стиля.

«А посему тщетно пытаться сменить обстановку. У Вас не больше шансов скрыться от врагов, чем убежать от себя самого. Преследуемый на чужбине, напрасно Вы будете искать в душе своей утешения: Вы не найдете там ничего, кроме отчаяния и упреков. Но, милорд, пусть Вы не можете отойти от дел, Вам никто не мешает отойти от опасной черты; Вы и не в силах обрести покой, однако перестать быть посмешищем вполне в вашей власти. Боюсь, Вы слишком долго прислушивались к советам тех опасных друзей, с чьими интересами Вы столь подло объединили свои собственные, и для которых пожертвовали всем, чем должен дорожить человек чести. И у них еще хватает низости поощрять Ваши сегодняшние безумства, как они когда-то поощряли пороки Вашей молодости. Равно чуждые правилам приличия и законам морали, они не допустят, чтобы Вы воспользовались полученным опытом или навели справки об уместности подобного поведения. Даже теперь они внушают Вам, что жизнь всего лишь театральное действо, в котором герой должен быть последовательным до конца, и если уж Вы жили без добродетели, то и умереть должны без покаяния».

Мода на антитезу оказала сильное влияние на структуру предложения, как это можно заметить, сравнивая, например, манеру письма Драйдена и Берка. Она заставила осознать значение периода. Я должен напомнить читателю, что период — такой тип предложения, в котором смысл становится ясным лишь в самом конце. Те же предложения, в которых основная мысль высказывается в начале, а потом дополняется, называются «свободными». Английский язык не допускает инверсий, которые позволили бы не раскрывать смысла в начале фразы, и свободные предложения встречаются в нем чаще всего. Этому мы обязаны расплывчатостью нашей прозы. Когда в предложении нет единства, автору ничего не остается, кроме как нанизывать придаточные. Антитетическая структура производит более выигрышное впечатление при использовании классического периода, поскольку ее главные достоинства — компактность и закругленная форма. Я приведу предложение из Берка: «Действительно, когда я представляю себе Французское королевство, многочисленность и богатство его городов, великолепие его протяженных дорог и мостов, искусственные каналы и навигационные системы, открывающие возможность водных сообщений в пределах огромного континента; когда я обращаю взгляд на грандиозные работы в портах и гаванях, на весь военный и торговый флот; когда перед моими глазами проходит множество изобретательно и мастерски построенных крепостей, защищающих силой оружия границы страны от любых врагов; когда я вспоминаю, как много обработанных земель во Франции и какие продукты питания, одни из самых лучших в мире, она продает; когда я размышляю о великолепии ее фабрик и мануфактур, иные из которых превосходят наши; когда я представляю себе государственные и частные благотворительные фонды; когда я осматриваю состояние ремесел, украшающих и облагораживающих жизнь; когда я узнаю людей, которых взрастила эта страна и которые приумножили ее военную славу, а также государственных деятелей, теологов, философов, критиков, историков, знатоков античности, поэтов, церковных и светских ораторов, я думаю, что нам следует серьезно исследовать, сколь велики были скрытые пороки, которые смогли в один момент повергнуть государство такого уровня».

Абзац заканчивается тремя короткими предложениями.

Мне бы хотелось подчеркнуть, с каким мастерством Берк придал «свободную» структуру цепочке придаточных предложений, удлинив, таким образом, ожидание основного значения до тех пор, пока не закончится период. Джонсон, как мы знаем, часто прибегал к периодам, состоящим из придаточных предложений, составляющих конструкцию, которую грамматисты, я думаю, назвали бы расширенным сложным предложением, и, таким образом, утрачивал нарастающее напряжение, характерное для Берка. Я также должен отметить, что Берк добивается такого замечательного эффекта, формируя свои придаточные предложения по одному и тому же плану, и тем не менее с помощью ритма и продуманного расположения ему удается избежать монотонности. Он часто и успешно применяет метод, при котором все однородные придаточные начинаются с одного и того же слова, в данном случае со слова «когда». Разумеется, когда этот риторический прием используется в устной речи, он обладает нарастающей силой, что показывает, как сильно повлияла на стиль Берка практика публичных выступлений. Не знаю, есть ли среди современных английских писателей хоть один, кто мог бы написать такое предложение, и, вероятно, нет ни одного, кто бы хотел это сделать. Вероятно, у пишущих возникает инстинктивное желание избежать «свободной» структуры, к которой так располагают особенности языка, и поэтому сейчас стало модно использовать короткие предложения. Не так давно я читал о редакторе одной из ведущих газет, который требовал от авторов, чтобы они не писали предложения длиннее четырнадцати слов. Тем не менее у длинного предложения есть свои преимущества. Оно дает вам простор для развития своей мысли, возможность сформировать ритм и материал для достижения кульминации. Его главный недостаток заключается в том, что оно может быть размытым, вялым, запутанным и неудобоваримым. Стилисты семнадцатого века писали длинными предложениями, и им не всегда удавалось избавиться от этих изъянов. Какими бы затянутыми ни были его предложения, какими бы сложными — подчинительные связи и цветистыми — эпитеты, Берку всегда удается сделать основную конструкцию настолько прочной, что на всем пути к благополучному завершению мысли читатель чувствует поддержку опытного проводника, который знает свое дело и не позволит ему замешкаться или свернуть не в ту сторону. Берк очень продуманно варьирует длину предложений. Он не утомляет вас сразу несколькими длинными предложениями подряд, кроме как с определенной риторической целью, и в то же время не раздражает длинными цепочками коротких.

У него отличное чувство ритма. Его проза, как симфонии Гайдна, насыщена мелодикой восемнадцатого века с истинно английским колоритом; вы слышите в ней барабаны и дудки, но они не заглушают его собственного голоса. Это мужественная проза, и я не знаю никого, кто бы так сочетал мощь и элегантность. Если сегодня его стиль кажется нам немного суховатым, то причина в том, что, как большинство авторов восемнадцатого века, он использовал общие и абстрактные термины там, где мы сегодня отдаем предпочтение специальным и конкретным. Это придает современной прозе большую живость, хотя, возможно, за счет выразительности. Мне показалось забавным попробовать переделать одно из предложений Берка на манер современных писателей. Я выбрал почти наугад. «Даже самые чувствительные натуры, оказавшись в ужасной ситуации, когда нравственное чувство требует от них отступления от собственных правил ради своих же принципов, могут закрыть глаза на то, как беззаконие и насилие вершат казнь лицемерного благородства, несправедливыми гонениями бесчестившего человеческую природу». Это красивый, завершенный период, его смысл совершенно очевиден, в нем нет архаичных слов, и тем не менее в нем есть отчетливый привкус того времени. Сегодня никто бы не стал так выражать свою мысль, и, мимоходом замечу, мало кому сегодня могла прийти в голову такая мысль. Возможно, современный писатель сформулировал бы ее следующим образом: «Бывают времена, когда даже людям, обладающим высокими моральными принципами, не остается ничего, кроме как поставить дух закона над его буквой и оставаться в стороне, когда изнеженных аристократов, порочивших своими поступками человеческий род, настигает возмездие, каким бы жестоким и лицемерным оно ни было». Я не утверждаю, что это хорошая фраза — она лучшее, чего мне удалось добиться после нескольких попыток, и я вынужден признать, что она не обладает ни уравновешенностью, ни благородством, ни компактностью оригинала.

Берк был ирландцем, а ирландцы, как известно, склонны к многословию. Хорошего понемногу — не их девиз. У них столы ломятся от роскошных блюд, от одного вида которых испытываешь пресыщение, но, если вы вдруг вздумаете взяться за эти пироги с дичью, кабаньи головы и великолепных павлинов, то сразу же обнаружите, что они, как в итальянской опере, сделаны из папье-маше. Английский язык очень богат. Как правило, у нас всегда есть выбор между разговорным словом и литературным, конкретным и абстрактным; вы можете излагать свою мысль напрямую или иносказаниями. Величие натуры Берка заставляло его прибегать к высокому стилю. Его темы были очень важными, и, я полагаю, он считал, что для них и для него самого простой стиль не подходит. «Берку очень идет метафоричность, — говорил Фокс. — Для него это естественно, он так разговаривает с женой, прислугой, детьми». Надо признать, что иногда такая манера утомляет. Она стала одной из причин его неудач в палате общин. Величайшую из произнесенных им там речей «О примирении с тринадцатью штатами» лорд Морли описывает как «наиболее сдержанную, последовательно аргументированную, со всей полнотой отражающую затрагиваемые вопросы, благородную и примирительную по сути своего воззвания». Это всех оттолкнуло.

Доктор Джонсон писал, что в его время мало интересовались стилем, поскольку все и так писали довольно хорошо. «Изящество стиля распространено повсеместно», — утверждал он. Даже на этом фоне Берк выделялся. Современники восхищались богатством его словаря, его блестящими сравнениями и гиперболами, его плодовитым воображением, но при этом не обязательно одобряли. Хэзлитт передает разговор между Фоксом и лордом Холландом относительно стиля Берка. Оказывается: «Этот благородный господин не одобрял его, считая чересчур броским и поверхностным. Он называл подобную манеру пустоцветом. На что мистер Фокс отвечал, что хотя ему часто приходилось слышать подобные возражения, они представляются ему необоснованными, поскольку под этими цветами часто скрыты зрелые плоды, и на самом деле стилистические красоты скорее затрудняют восприятие мыслей, которые они призваны оттенять. В подтверждение своей позиции он предложил взять книгу и изложить любую страницу простым, естественным языком. Когда же он это сделал, лорд Холланд признал, что часто пропускал главную мысль, ослепленный блеском художественных приемов». Поучительно, что в те достославные времена благородные лорды и видные политики интересовались вопросами стиля и на досуге занимались подобными упражнениями. Но если действительно яркость манеры Берка мешала его светлости вникнуть в смысл высказываний — это бросает тень на стиль. Художественные приемы призваны не сбивать читателя с толку, а наоборот — прояснять для него смысл; цель сравнения или метафоры — облегчить восприятие мысли и, подтолкнув воображение, сделать ее более приемлемой. Иллюстрация бесполезна, если она ничего не иллюстрирует. В отличие от большинства писателей восемнадцатого века Берк был романтиком и поэтом; именно этим объясняется такое многоцветие его прозы. Однако его целью было убедить, а не развлечь; он прибегал к выразительным средствам не только для того, чтобы разъяснить свою позицию; обращаясь к чувствам и страстям, он рассчитывал вернее добиться согласия. Я не знаю, когда состоялся разговор между мистером Фоксом и благородным лордом, но, если «Размышления о революции во Франции» к тому времени уже вышли, Берк мог бы прибегнуть к ним, чтобы оспорить точку зрения его светлости. В этой работе украшения настолько проникают в ткань произведения, что становятся неотъемлемой частью аргументации. Здесь образность, метафоры и сравнения выполняют свое предназначение. Лишь один пассаж, наиболее известный, вызывает у меня сомнение — тот самый, где Берк рассказывает о том, как он видел Марию-Антуанетту в Версале, когда «она едва вступила в эту сферу, украшением и отрадой которой стала». Я не буду его приводить, поскольку он есть во всех антологиях, но, на мой взгляд, он излишне высокопарный. Однако если этот отрывок нельзя назвать прекрасной прозой, то с точки зрения риторики он великолепен, хотя и представляется мне немного абсурдным. «Я думал, что десять тысяч шпаг будут вынуты из ножен, чтобы наказать даже за взгляд, который мог показаться ей оскорбительным». И концовка просто замечательна: «Щедрость, защита слабых, воспитание мужественных чувств и героизма — все разрушено. Исчезли и чувствительность к принципам, и целомудрие чести, которая ощущала позор, как рану, которая внушала отвагу и в то же время смягчала жестокость, которая оживляла все, к чему прикасалась, и при которой даже порок утрачивал половину зла и грубости».

Сэр Филип Фрэнсис, предполагаемый автор «Писем Юниуса», назвал этот пассаж «откровенным фатовством» и немного неожиданно дополнил: «Как бы мне хотелось научить Вас писать по-английски. Для меня это было бы большим утешением, поскольку я собираюсь читать все, что Вы пишете, а для Вас в том нет никакой хулы. Почему Вы никак не поймете, что полировка — это способ сохранения?»

Как показывают приведенные цитаты, Берк часто прибегал к метафорам. Они вплетены в его прозу, как нити разных цветов в переливчатые лионские шелка. Конечно, как всякий писатель, он пользуется тем, что известный лексикограф Фаулер называл естественными метафорами, поскольку это явление повсеместно распространено в нашей обыденной речи, но так же свободно он употребляет и то, что Фаулер называл искусственными метафорами. Они придают прочность его обобщениям. Берк прибегает к метафорам, чтобы усилить свои утверждения с помощью физического образа, но, в отличие от некоторых современных писателей, которые охотятся за метафорами, как пауки, обшаривающие свою паутину, Берк никогда не загоняет их до смерти. Вот хороший тому пример: «Ваша государственность, и это правда, оказалась в полуразрушенном состоянии. Но у вас остались часть стен и фундамент величественного и почитаемого замка. Теперь вы можете восстановить эти стены и начать строительство на старом фундаменте».

С другой стороны, Берк пользовался сравнениями довольно экономно. Современные писатели могут последовать его примеру. В последнее время мы стали свидетелями ужасной эпидемии. Страницы книг, написанных молодыми писателями, испещрены сравнениями так густо, как юношеские лица прыщами, и они столь же неприятны для глаз. Сравнения, разумеется, нужны. Упоминание о знакомом предмете или явлении позволяет яснее увидеть суть, а о незнакомом — привлекает внимание. Опасно лишь использовать их как украшение; отвратительно использовать их, чтобы продемонстрировать ум; и уж совсем нелепо использовать их, когда они не служат ни тому, ни другому. (Пример: «Луна, как огромное бланманже, дрожала над верхушками деревьев».) Сравнения Берка, как правило, тщательно продуманны. Вот самое знаменитое: «Но что касается нашей страны и нашего народа, то пока единое здание церкви и государства — святилище древнего закона, хранимое властью и обычаем, крепость и в то же время храм — будет нерушимо стоять на вершине британского Сиона; пока Британская монархия, не скованная, а лишь ограниченная законами государства, будет горделиво возвышаться, как Круглая башня Виндзора, окруженная двойным поясом древних стен; пока эта грозная твердыня охраняет подвластные ей земли, до тех пор насыпи и рвы тучных берегов Бедфорда могут не бояться мотыг левеллеров из Франции».

Лишь немногие писатели уделяют такое внимание абзацу; мы склонны, вне зависимости от смысла, делать паузу, когда, как нам кажется, читатель заслужил отдых. Но объем абзаца должен определяться не длиной, а смысловой нагрузкой. Абзац — несколько предложений, объединенных общей целью. Он должен касаться лишь одной темы и не содержать ничего, что не имеет к ней отношения. Так же как в «свободном» предложении уточняющие замечания не должны перевешивать главное утверждение, так и в абзаце: менее важные по смыслу предложения должны быть подчинены самому существенному. Так написано в учебниках грамматики. Берк следовал этим советам неукоснительно. В своих лучших абзацах он начинает с изложения предмета в коротких предложениях, а затем, завладев вниманием, переходит к предложениям средней длины или одному длинному, величественному периоду; фразы становятся все красочнее и все эмоциональнее, пока наконец напряжение не достигает высшей точки где-то в середине абзаца или чуть позже; затем темп замедляется; предложения становятся короткими, почти отрывистыми, и абзац кончается.

Я уже много говорил, что своими главными достоинствами стиль Берка во многом обязан тому, что ему приходилось много выступать перед публикой, но этим же объясняются и недостатки, которые может отыскать в нем придирчивый критик В знаменитой речи о долгах набоба Эркота есть несколько мест, где он задает один риторический вопрос за другим. Возможно, в палате общин это возымело бы должный эффект, но на странице печатного текста раздражает и утомляет. Сюда же можно добавить слишком частое употребление восклицательных предложений. «Счастье, если они не забудут об этом нерушимом союзе и своей роли в нем! Счастье, если ученость, не развращенная честолюбием, ограничится ролью наставника и не станет претендовать на роль хозяина!» Есть некая старомодность в столь частом использовании инверсии — приеме, к которому сегодня почти не прибегают; Берк использует его, чтобы разнообразить монотонность порядка слов: подлежащее, сказуемое, дополнение, а также подчеркнуть самый значимый член предложения, поставив его на первое место, но такие фразы, как «Личного оскорбления я им не наносил», выглядят естественно только в устной речи. С другой стороны, благодаря привычке к публичным выступлениям, Берк научился придавать цепочке коротких предложений такую музыкальность и такое благородное звучание, что они становятся похожи на сложный период с эффектным шлейфом придаточных предложений, и особенно отчетливо это проявилось в «Письме к благородному лорду». Здесь безошибочный инстинкт подсказывал ему, что если он взывает к сочувствию, жалуясь на старость и немощь, а также упоминает о смерти горячо любимого единственного сына, то нужно выбирать самые простые выражения. Это очень трогательное место.

«Надо мною пронесся шторм, и я подобен старому дубу, вывороченному из земли ураганом. Я лишен доброго имени, оторван от корней и лежу, распростертый на земле… Я одинок. Мне не с кем встретить врага у ворот. Но я, милорд, льщу себя надеждой, что даже в это тяжелое для меня время не дам за славу и прочие блага даже мерки высевок из хлеба. Почести прельщают лишь немногих. Это роскошь, это привилегия, это право тех, кто живет без забот и бед. Но все мы боимся позора, страдаем от боли, бедности и болезней. Так велит нам наше природное чутье, а под управлением рассудка чутье никогда не ошибается. Мой мир перевернут. Те, кто должны были стать моими преемниками, ушли раньше меня. Те, кто должны были стать моими потомками, оказались на месте предков. Ради дорогого сына (память о котором будет всегда жить в моей душе) я обязан сделать то, что он обязательно сделал бы для меня: я обязан доказать, что его отец — достойный человек, даже если герцог Бедфорд уверен в обратном».

Берк нашел здесь самые лучшие слова и расставил их по правильным местам. В этом отрывке нет живописной образности, романтических метафор, и все же он вполне подтверждает правомерность оценки Хэзлитта, утверждавшего, что, за исключением Джереми Тэйлора, Берк — самый поэтичный из всех прозаиков. Надеюсь, меня не сочтут излишне самонадеянным, если я замечу, что в нежной мелодике фразы, в утонченном выборе простых слов есть предчувствие лучших творений Вордсворта. Если по прочтении этих страниц кто-то захочет проверить, насколько велико писательское дарование Берка, я бы порекомендовал ему начать с «Письма к благородному лорду». Это один из лучших образцов обличительного послания в английской литературе, и оно так коротко, что его можно прочесть за час. «Письмо» очень сжато знакомит со всеми блестящими дарованиями Берка: его высоким и разговорным стилем, его юмором и иронией, мудростью, здравым смыслом, пафосом, негодованием и благородством.

РАЗМЫШЛЕНИЯ НАД КНИГОЙ

I

Лампе, слуга профессора Канта, будил хозяина ровно без пяти пять, и к пяти часам профессор, одетый в домашний халат, тапочки и треуголку поверх ночного колпака, уже сидел в кабинете, ожидая завтрака, обычно состоявшего из чашки слабого чаю и трубки табаку. Следующие два часа он проводил, обдумывая лекции, намеченные на утро. Потом он одевался. Аудитория располагалась на первом этаже его дома. Он читал лекции с семи до девяти, и они были столь популярны, что занимать места начинали с половины седьмого. Кант сидел за небольшим столом, говорил негромко, разговорным тоном. Он очень редко позволял себе жесты, но оживлял свои рассуждения шутками и множеством иллюстраций. Он стремился научить своих студентов думать самостоятельно и не любил, когда они записывали за ним каждое слово.

— Господа, — сказал он им однажды, — не скребите перьями. Я вам не оракул.

У него была привычка останавливаться глазами на ком-нибудь из студентов, сидевших в первых рядах, и по выражению их лиц определять, понимают ли они то, что он говорит. Его отвлекала даже самая малость. Однажды Кант потерял нить рассуждений, потому что на пальто одного из студентов не хватало пуговицы, а в другой раз, когда сонный юноша постоянно зевал, прервался и заметил:

— Если не можете сдержать зевоту, хотя бы прикрывайте рот рукой.

В девять часов Кант возвращался в свою комнату, снова облачался в халат, ночной колпак, треуголку и тапочки и работал ровно до половины первого. Затем он спускался к кухарке, называл ей время, одевался и возвращался в кабинет, где ожидал гостей к обеду. Гостей всегда было не меньше двух и не больше пяти. Профессор не любил обедать в одиночестве и однажды, когда не нашлось никого, кто бы смог составить ему компанию, приказал слуге, чтобы тот шел на улицу и привел первого встречного. Предполагалось, что у кухарки все будет готово и гости прибудут вовремя. Кант имел обыкновение звать гостей в тот самый день, когда он хотел видеть их к обеду, чтобы они не могли ради него нарушить данные ранее обещания. Некий профессор Краус какое-то время обедал с ним почти каждый день, кроме воскресений, и все равно каждое утро Кант посылал ему приглашение.

Как только все гости были в сборе, Кант приказывал слуге нести обед, а сам шел за серебряными ложками, которые хранил вместе с деньгами в запертом ящике бюро в гостиной. Компания рассаживалась в столовой. Со словами: «Приступим, господа!» — Кант брался за приборы. Он ел лишь один раз в день, и поэтому обед был обильным: суп, вареные бобы с рыбой, жаркое и на десерт сыр с фруктами по сезону. Перед каждым гостем ставилась пинта красного вина, чтобы тот мог пить в свое удовольствие.

Кант любил застольные беседы, но предпочитал говорить один и обычно выказывал неудовольствие, если кто-то перебивал или возражал, однако слушать его было так интересно, что никто не протестовал против такого монополизма. В одной из своих книг Кант писал: «Когда молодой, неопытный человек присоединяется к обществу (особенно если в нем присутствуют дамы), превосходящему по своему блеску его ожидания, он легко смущается и ему трудно вступить в беседу. Не следует в таком случае начинать разговор с газетных новостей, поскольку всем будет непонятно, что заставило его затронуть эту тему. Но если он только что вошел с улицы, плохая погода послужит наилучшим вступлением». Хотя за его собственным столом никогда не присутствовало дам, Кант взял себе за правило начинать с этой стандартной темы, затем переходил к последним новостям, местным и заграничным, а следом — к рассказам путешественников, особенностям разных народов, литературе и еде. Под конец он приберегал смешные истории, которых у него был большой запас. Профессор говорил, что «трапеза должна заканчиваться смехом, который, как известно, способствует пищеварению». Он любил засиживаться за столом, и гости не расходились допоздна. Проводив их, Кант уже не садился, чтобы случайно не заснуть, поскольку считал, что сном надо наслаждаться экономно — так можно сберечь время и продлить жизнь. Затем он выходил на прогулку. Он был очень маленького роста, не больше пяти футов, с узкой грудной клеткой и одним плечом выше другого, и худ почти до истощения. У него был крючковатый нос, но высокий лоб и свежий цвет лица. Голубые глаза, хоть и маленькие, выглядели живыми и проницательными. Одевался профессор Кант очень элегантно. Он носил небольшой светлый парик, черный галстук, сорочку с воланами на воротнике и манжетах, сюртук, бриджи и жилет из нарядной материи, серые шелковые чулки и туфли с серебряными пряжками. Свою треугольную шляпу он носил под мышкой, а в руках — большую трость с золотым набалдашником. Каждый день он гулял ровно час при любой погоде, но если шел дождь, его сопровождал слуга, держа над ним зонтик. Лишь один раз Кант пропустил прогулку — когда получил «Эмиля» Руссо и, не в силах оторваться от чтения, просидел дома целых три дня. Он ходил очень медленно, поскольку считал, что ему вредно потеть, и всегда в одиночестве, поскольку старался дышать через нос, чтобы не подхватить простуду, а если бы у него был спутник, то вежливость бы требовала поддерживать разговор, и тогда пришлось бы дышать ртом. Он неизменно гулял одной и той же дорогой вдоль Линденалле; если верить Гейне, профессор восемь раз проходил по ней из конца в конец. Он появлялся из дверей своего дома всегда в одно и то же время, так что жители города могли проверять по нему часы. Вернувшись домой, он проходил к себе в кабинет, где читал и писал письма, пока за окном не становилось темно. Затем, по привычке уставившись взглядом на шпиль соседней церкви, Кант обдумывал проблемы, которые тогда его занимали. С этим связана интересная история: в один прекрасный вечер он обнаружил, что больше не видит башни, поскольку ее скрыли верхушки росших неподалеку тополей. Его это страшно огорчило, но, к счастью, владельцы деревьев согласились подстричь ветви, чтобы профессор и дальше мог спокойно предаваться размышлениям. Без четверти девять он прекращал свой напряженный труд, и в десять старый слуга заботливо укладывал его в постель.

Однажды во второй половине июля 1789 года, выйдя из дома на вечернюю прогулку, профессор Кант повернул не в сторону Линденалле, а в противоположном направлении. Жители Кенигсберга были потрясены и говорили друг другу, что, должно быть, в мире случилось событие невероятной важности. Они оказались правы. Кант только что получил известие, что четырнадцатого июля парижская толпа штурмовала Бастилию и освободила всех заключенных. Это послужило началом Французской революции.

Кант родился в очень бедной семье. Его отца, ремесленника-шорника, отличали высокие моральные принципы, мать была женщиной глубоко верующей. О своих родителях он писал: «Они преподали мне урок, лучше которого с нравственной точки зрения быть не может, и при воспоминании о них меня наполняют самые благодарные чувства». Он мог бы пойти дальше и сказать, что стойкий пиетизм матери сильно повлиял на нравственное учение, которое он впоследствии разработал. Мальчик пошел в школу с восьми лет, и, когда ему исполнилось шестнадцать, поступил в Кенигсбергский университет. К тому времени его матери уже не было в живых. Отец был слишком беден и мог дать ему лишь пищу и кров; пока он учился в университете, ему материально помогал его дядя, башмачник, а также юный Иммануил зарабатывал тем, что брал учеников и, как ни странно, играл в карты и на бильярде. Когда Канту было двадцать два года, его отец умер, и он лишился дома. Из одиннадцати детей, что родила мужу фрау Кант, в то время были живы пятеро: герой нашего рассказа, его брат, который был сильно моложе его, и три сестры. Девочки поступили в услужение, и две из них в конце концов нашли мужей из своего класса. Мальчика взял к себе дядя, а Кант, не получивший места учителя в латинской школе, преподавал в домах провинциального дворянства. От общения с людьми этого круга он приобрел изящные манеры и благовоспитанность, которые его отличали впоследствии. За этим занятием он провел девять лет, а затем, защитив ученую степень, получил университетскую кафедру в Кенигсберге. Кант жил в меблированных комнатах и обедал в трактирах, которые выбирал по принципу приятного общества. Однако он был привередлив. В одном из домов его размышлениям мешало кукареканье петуха; он попытался купить птицу, но владелец отказался продавать, и ему пришлось переехать. Как-то он ушел из трактира, потому что один из посетителей без умолку болтал, а в другой раз, потому что от него там ждали ученой беседы, а ему этого как раз не хотелось. Лишь много лет спустя профессор Кант смог позволить себе собственный дом и слугу, который бы о нем заботился. В доме почти не было мебели, и в гостиной висела одна-единственная картина — портрет Руссо, которую Канту подарил один из его друзей. Беленые стены со временем так почернели от дыма и копоти, что на них можно было нацарапать свое имя; однако, когда один из посетителей попытался сделать нечто подобное, Кант мягко упрекнул его.

— Друг мой, зачем вы тревожите древнюю ржавчину? — спросил он. — Разве драпировка, что растет сама, хуже покупной?

За восемьдесят лет жизни Кант никогда не уезжал дальше, чем на шестьдесят миль от родного города. Из-за многочисленных недугов у него почти всегда что-нибудь болело, но он умел усилием воли отвлечь внимание от своих чувств, как будто они его не касались. Он часто говорил, что человек должен уметь приспосабливаться к собственному телу. Кант обладал жизнерадостным нравом, со всеми был приветлив и внимателен, хоть и очень педантичен. Он требовал, чтобы к нему относились столь же почтительно, как он относился к другим. Во дни славы, когда все стали искать с ним знакомства, он не соглашался прийти даже к самым важным персонам до тех пор, пока приглашавшие сами, первые, не наносили ему визит вежливости.

II

Я вкратце описал характер и привычки Канта в надежде вызвать у читателя интерес к этому великому философу, чтобы он не оставил книгу, когда я начну излагать мысли, пришедшие мне в голову во время чтения книги с немного пугающим названием «Критика способности суждения». Она посвящена двум предметам: эстетике и теологии, но я спешу добавить, что планирую коснуться лишь первого предмета, да и то с большой осторожностью, поскольку отдаю себе отчет, что, с моей стороны, затрагивать подобную тему несколько самонадеянно. Я лишь хочу сказать, что по собственному опыту знаком с творческим процессом и как писатель-беллетрист могу смотреть на вопрос красоты, который как раз и является предметом эстетики, без пристрастия. Беллетристика — искусство, но искусство несовершенное. Великие романы могут описывать все возможные человеческие страсти, заглядывать в глубины мятущихся душ, анализировать отношения между людьми, исследовать цивилизации и создавать бессмертных персонажей, однако было бы ошибочно искать в них красоту. Красота — удел поэзии.

Прежде чем я начну говорить об эстетических идеях Канта, я должен сделать одно довольно странное замечание: по-видимому, Кант был полностью лишен эстетического чувства. Один из его биографов писал: «Он никогда не обращал внимания на картины или гравюры, даже самые великолепные. В галереях, где были вывешены вызывающие всеобщее восхищение коллекции, я никогда не замечал, чтобы он специально разглядывал картины или выражал восхищение мастерством художника». Кант вовсе не был, как говорили в восемнадцатом веке, «чувствительным». Он дважды собирался жениться, но так долго обдумывал плюсы и минусы этого шага, что за это время первая девица, на которую он положил глаз, вышла за другого, а вторая уехала из Кенигсберга до того, как он пришел к какому-либо решению. Полагаю, это указывает на то, что он вовсе не был влюблен, поскольку влюбленный, пусть даже и философ, всегда найдет причины поступить по велению сердца. Его две замужние сестры жили в Кенигсберге. В течение двадцати пяти лет Кант ни разу не повидался с ними, объясняя это тем, что ему не о чем с ними говорить. Повод довольно разумный, особенно если вспомнить, как часто из-за собственного малодушия нам приходилось ломать голову, подыскивая общие темы для разговора с людьми, с которыми нас не связывает ничего, кроме уз крови. У Канта было много близких знакомых, но не друзей. Если им случалось заболеть, он никогда не навещал их, хотя каждый день справлялся об их здоровье; когда кто-нибудь из них умирал, он тут же выбрасывал его из головы со словами: «Пусть мертвые хоронят своих мертвецов». Ему не была свойственна импульсивность, но он был отзывчивым, в меру своих скудных возможностей, и обязательным. Обладая великим умом и недюжинными логическими способностями, эмоционально он оставался совершенно неразвитым.

И тем более замечательно, что, рассуждая о предмете, который зависит от чувств, Кант высказал столько мудрых и глубоких мыслей. Он, конечно, понимал, что красота не есть свойство предмета. Мы так называем особое чувство удовольствия, которое нам доставляет этот предмет. Он также осознавал, что искусство способно представить красивыми даже уродливые предметы, делая при этом оговорку, о которой надо помнить некоторым современным художникам, что изображения могут точно так же вызывать отвращение. Кант также замечал, что художник способен силой воображения превратить заурядный материал, заимствованный из природы, в нечто совершенно иное, предвосхитив таким образом возникновение абстрактного искусства.

Поскольку идеи философа в значительной степени обусловлены его личными качествами, Кант, как следовало ожидать, подходил к проблемам эстетики исключительно рассудочно. Его цель доказать, что удовольствие, которое доставляет нам красота, — всего лишь мысль. Очень интересно посмотреть, как он приступает к этой задаче. Кант начинает с того, что проводит грань между приятным и прекрасным. Красивый предмет вызывает удовольствие, свободное от всякого интереса. Приятное — это то, что доставляет удовольствие нашим чувствам. Приятное вызывает влечение и порождает интерес. Эту идею Канта можно проиллюстрировать простым примером: когда я любуюсь храмами дорического ордера в Пестуме, удовольствие, которое они мне доставляют, не зависит от моего интереса, поэтому я могу спокойно назвать их прекрасными; когда я смотрю на спелый персик, мое удовольствие не бескорыстно, ибо вызвано желанием его съесть, и поэтому плод я могу назвать всего лишь приятным. Разные люди испытывают разные чувства, и то, что приятно мне, может быть безразлично вам. Каждый из нас судит о приятном на основании собственного вкуса, и тут не может быть никаких споров. Удовлетворение от приятного — просто удовольствие, и поэтому, как утверждает Кант, оно совершенно бесполезно. Такое резкое заявление, как я думаю, можно объяснить лишь его убежденностью, что настоящей ценностью обладают лишь умственные способности. Но поскольку красота не связана с ощущениями (пробуждающими интерес), цвет, обаяние и эмоции, зависящие от чувств и доставляющие удовольствие, не имеют к ней никакого отношения. Такая формулировка вызывает некоторую растерянность, но понятно, почему Кант делает столь шокирующее на первый взгляд заявление. Каждый человек все воспринимает по-своему, и если прекрасное зависит от восприятия, то мое суждение ничуть не хуже вашего и чьего бы то ни было еще, и тогда эстетики не существует. Если суждение вкуса или, выражаясь современным языком, наслаждение прекрасным имеет под собой хоть какое-то обоснование, то оно должно зависеть не от чего-то столь непостоянного, как чувства, а только от умственных процессов. Когда вы оцениваете какой-либо предмет с эстетической точки зрения, вы должны отбросить все лишнее: его цвет, очарование, если оно ему присуще, чувства, которые он в вас возбуждает, и уделить внимание только его форме; если вы ощутите гармонию между воображением и пониманием (обеими умственными способностями), вы испытаете удовольствие и с полным правом назовете этот предмет прекрасным.

Выполнив эту необычную операцию, вы можете потребовать, чтобы все остальные с вами согласились. Суждение, что некий предмет красив, хотя и субъективно, поскольку основывается не на понятии, а на чувстве, одинаково справедливо для всех, и вы вправе требовать от всех и каждого, чтобы они признали прекрасным то, что кажется прекрасным вам. На самом деле окружающие в каком-то смысле обязаны согласиться с вашим суждением. Кант обосновывает это утверждение следующим образом: «В самом деле, о том, относительно чего мы сознаем, что удовольствие от него у нас свободно от всякого интереса, мы можем судить только так, что оно должно содержать в себе основание удовольствия для каждого. Действительно, поскольку оно не основывается на какой-нибудь склонности субъекта (или на каком-нибудь другом сознательном интересе) и так как тот, кто высказывает суждение по поводу удовольствия, которое возбуждает в нем предмет, чувствует себя совершенно свободным, то он не может отыскать в качестве причин своего удовольствия никаких частных условий, которые были бы свойственны только его субъекту; поэтому он должен признать это удовольствие имеющим обоснование в том, что он может предполагать и у всякого другого; следовательно, он должен считать, что имеет основание ожидать у каждого такого же удовольствия. Поэтому он будет говорить о прекрасном так, как если бы красота была свойством предмета…»[10]

И все же создается впечатление, что Кант чувствовал слабость своей аргументации. Возможно, ему даже приходило в голову, что воображение и разум ничем не лучше чувств, поскольку эти две умственные способности не одинаковы для всех. Наверное, в Кенигсберге было множество людей с более развитым воображением, чем у нашего философа, но никто не обладал столь крепким разумом. Кант вынужден допускать, что мы можем требовать от остальных согласия со своей оценкой того, что можно считать прекрасным по общему мнению. Однако поскольку почти в той же фразе он признает, что людям свойственно ошибаться в своих суждениях о прекрасном, то это не дает нам ровным счетом ничего. В другом месте он замечает, что интерес к прекрасному не является всеобщим, но, если бы существовало понятие, общее для всех людей, все бы одинаково интересовались прекрасным. Действительно, в разделе, озаглавленном «Диалектика эстетической способности к суждению», Кант замечает, что есть лишь один способ сохранить право суждения вкуса, то есть нашего представления о красоте, на всеобщность — допустить, что в основе всякого объекта и субъекта суждения лежит понятие о сверхчувственном. Если я правильно понял, это означает, что объект красоты и человек, который о нем судит, являются внешними проявлениями реальности, и эта реальность едина. Они словно брюки и пиджак, сшитые из одного отреза. Мне это кажется неубедительным. Утверждение, будто представления о прекрасном одинаковы для всех, — лишь бесплодная попытка доказать нечто, противоречащее всякому опыту. Если удовольствие от прекрасного субъективно (а Кант на этом настаивает), то оно должно зависеть от индивидуальных особенностей наблюдателя, особенностей разума и особенности чувств; и хотя мы, наследники иудейской, греческой и римской цивилизаций, имеем между собой много общего, среди нас нет совершенно одинаковых людей. Мы можем более или менее соглашаться друг с другом относительно красоты известных вещей, и то лишь потому, что они нам хорошо знакомы, но только, естественно, наши суждения о красоте так же разнообразны, как и представления о приятном.

Кант утверждал, что, когда вы с помощью описанного выше метода приняли решение, что нечто, увиденное вами, прекрасно, вы не можете ни приписать удовольствие (чувство), которое испытали, кому-либо еще, ни также предположить, что ваше удовольствие (чувство, я повторяю) передается всем без исключения. Мне это представляется очень странным. Я всегда считал, что особенность любого чувства как раз в том и заключается, что его невозможно передать другим. Когда я смотрю на «Мадонну на троне» Джорджоне в церкви Кастельфранко, я, обладая даром слова, могу рассказать вам, что я при этом чувствую, но я не могу передать свои ощущения. Если я влюблен, я могу описать чувства, которые вызывает во мне любовь, но я не могу передать их другому человеку. Если бы это было возможно, мой собеседник влюбился бы в предмет моей привязанности, и меня бы это очень смутило. Наши чувства определяются нашим характером; можно без преувеличения сказать, что, глядя на одну и ту же картину или читая одно и то же стихотворение, два человека воспринимают их по-разному. По всей видимости, Кант пришел к идее о возможности всеобщей передачи чувств лишь потому, что чувства для него имели одно-единственное значение — с помощью воображения и понимания они дают толчок идеям, а поскольку идеи по своей природе обладают возможностью передачи, то и чувства, которые их вызвали, должны этим свойством обладать. Кант, как я уже отмечал вначале, был не способен на сильные чувства. Вероятно, поэтому он настаивал, что благоговение перед красотой всего лишь созерцательно.

Созерцание — пассивное состояние, оно не предполагает трепета, волнения, замирания сердца — всего того, что люди, наделенные эстетическим чувством, испытывают, разглядывая прекрасную картину или читая прекрасное стихотворение. Подобную реакцию у них может вызвать приятное, но никак не прекрасное. Мне трудно поверить, что такие люди читают Шекспира и Мильтона, слушают Моцарта и Бетховена, смотрят на картины Эль Греко и Шардена и не испытывают при этом никаких чувств, кроме созерцательной задумчивости.

III

Доктрина Канта о возможности передачи чувств естественным образом ставит вопрос о том, что в принципе поддается передаче. Очевидно, что творец, будь он художник, поэт или композитор, передает некое сообщение, но из этого философы, изучающие эстетику, делают вывод, что таково его намерение. Здесь, как мне кажется, они ошибаются. Они недостаточно хорошо изучили процесс творчества. Полагаю, что у художника, когда он приступает к работе, нет того намерения, какое они ему приписывают. В таком случае его надо было бы считать учителем или пропагандистом, но никак не художником. Я знаю, как бывает с писателем-беллетристом. Идея приходит к нему неизвестно откуда, и поэтому он дает ей звучное имя — вдохновение. Это такая же ничтожная вещь, как крошечное инородное тело, попавшее в раковину моллюска и положившее начало возникновению жемчужины. По какой-то причине идея захватывает писателя, воображение включается в работу, из подсознания всплывают мысли и чувства, вокруг толпятся персонажи, представляются события, которые раскроют характеры героев (ибо характеры раскрываются в действии, а не в описании). Иногда, хоть и не всегда, бесформенная масса материала укладывается в схему, позволяющую увидеть в мешанине идей и чувств некий путь, по которому писатель следует до тех пор, пока, устав от беспорядка в мыслях, не садится и не изливает все на бумаге, снимая тем самым с души тяжкий груз. Закончив работу, он обретает свободу. Какое сообщение получит читатель, автора уже не касается.

Точно так же, я полагаю, дело обстоит и с художником, молодым Моне, к примеру, или Писсарро; он не может сказать, почему его так трогает какой-то пейзаж — изгиб реки или заснеженная дорога, окаймленная голыми деревьями. В нем сразу пробуждается творческий инстинкт, и, поскольку природа сотворила его художником, он стремится передать свои эмоции с помощью определенного сочетания цвета и формы, которое не удовлетворяет за-мыслу, поскольку, как мне кажется, художнику никогда не удается достигнуть того результата, который он видел мысленным взором, но утоляет жажду творчества — его радость и муку. Однако, думаю, ему никогда не приходило в голову, что он передает зрителю, который будет смотреть на картину, какое-то сообщение.

Ровно так же дело обстоит с поэтом и композитором, и если я говорил о живописи, а не о поэзии или музыке, то просто потому, что это более наглядный пример. Картину можно сразу охватить взглядом. Я не имею в виду, что одного взгляда достаточно. Нет, для полного впечатления необходимо долгое и внимательное изучение. Поэзия связана со словами, а слова имеют множество связей, различных для разных стран и культур. Слова воздействуют как своим значением, так и звучанием, поэтому они обращаются не только к разуму, но и к чувствам. Единственный смысл картины — эстетическое наслаждение, которое она доставляет. Я остерегусь говорить о музыке: особый талант, позволяющий сочинять мелодии, представляется мне самым таинственным из всех творческих способностей. Поражает, что Кант отнес музыку (вместе с кулинарией) к низким искусствам, поскольку она, при всей своей возвышенности, влияет только на чувства. Для Канта это вполне естественно, поскольку он оценивал искусства по их познавательности. У него, однако, нашлись добрые слова доя поэзии, поскольку она подталкивает воображение выйти за пределы понятий; среди «изящных искусств» он отдает пальму первенства живописи, «поскольку она позволяет гораздо глубже проникать в область идей».

IV

А теперь, поскольку мои скромные заметки ни в коем случае не философская диссертация, а всего лишь размышления на интересующую меня тему, я позволю себе отступление. Почти все авторы, пишущие об эстетике, подходят к проблеме с точки зрения разума. Вероятно, это неизбежно, поскольку они вынуждены судить о том, что не имеет почти никакого отношения к рассудку, а связано лишь с чувствами. Такова позиция Роджера Фрая. Он был обаятельным человеком, ярким писателем и равнодушным художником. За ним закрепилась репутация знающего художественного критика, но, как и все мы, за редким исключением, он разделял предрассудки своего времени. Он считал, что произведение искусства должно создаваться под влиянием свободного эстетического импульса, и поэтому осуждал заказчиков, которые навязывали художникам свою волю. Ему не слишком нравилась портретная живопись, поскольку, как он заявлял, портреты создавались для престижа и славы. Художников, которые принимали такие заказы, он считал никчемными, даже вредными паразитами на теле общества. Фрай разделял произведения искусства на два больших класса: «работы, отражающие подлинный эстетический импульс автора, и работы, в которых автор использует свои технические навыки для удовлетворения публики, не способной к восприятию эстетической привлекательности». Довольно высокомерное заявление. Колоссальные статуи египетских фараонов сооружались, вероятно, с той же целью, с какой Гитлер и Муссолини наносили на стены собственные портреты — чтобы запечатлеть себя в сознании подданных, но «Дож» Беллини, «Портрет молодого человека с перчаткой» Тициана, «Портрет папы Иннокентия X» Веласкеса — яркое доказательство того, что портрет может быть произведением искусства и воплощением прекрасного. Мы никогда не узнаем наверняка, остались ли заказчики довольны работой, но, если бы Филиппу IV не нравились портреты, которые писал с него Веласкес, вряд ли король позировал бы этому художнику.

Главная ошибка в рассуждениях Роджера Фрая — убежденность, что критик или любой другой человек имеет право судить о мотивах, которые заставляют художника браться за работу. Писатель может сесть за роман только для того, чтобы высмеять другого писателя (к примеру, Филдинг начал писать «Джозефа Эндрюса» как полемический ответ Ричардсону), а затем, повинуясь лишь собственной творческой интуиции, продолжил писать для собственного удовольствия. Как известно, когда Диккенса попросили сочинить текст к рисункам известного карикатуриста, он взялся ради обещанных за работу четырнадцати фунтов в месяц. Благодаря невероятной энергии, незаурядному чувству юмора, фантастической способности придумывать живых героев, Диккенс создал величайший юмористический роман в английской литературе. Возможно, именно трудные жизненные обстоятельства высекли искру гения, из которой ни с того ни с сего возникли Сэм Уэллер и его папаша. Я никогда не слышал, чтобы художнику, знающему свое дело, мешали наложенные на него ограничения. Когда донатор из соображений престижа или из искреннего благочестия хотел, чтобы на заказанном алтаре он и его жена были изображены у подножия креста с распятым Христом, художнику не составляло трудности исполнить подобное желание. Я никогда не поверю, что он видел в этом ограничение своей эстетической свободы, скорее наоборот: трудности стали для него дополнительным источником вдохновения. В каждом искусстве есть свои рамки, и чем талантливей художник, тем лучше он себя в них чувствует.

Поколение или два назад была выдвинута теория, что живопись — эзотерическая практика, и лишь художник способен оценить ее правильно, поскольку знаком с ее техникой.

Эта теория возникла, вероятно, во Франции, откуда к нам пришло большинство эстетических идей прошлого века, а в Англии ее запустил в оборот, полагаю, Уистлер. Он утверждал, что обыватель по природе своей филистер и обязан верить тому, что возвещает ему художник. Дело обывателя — покупать картины, обеспечивая художнику хлеб с маслом, но его восхищение столь же неуместно, как и его порицание. Трудно придумать большую нелепость. В технике нет ничего мистического, это слово просто обозначает метод, который позволяет художнику добиваться желаемого эффекта. Каждое искусство обладает своей техникой. Обывателю нет до нее никакого дела. Его волнует только результат. Когда вы смотрите на картину, у вас, если вы по натуре любопытны, может возникнуть желание узнать, с помощью каких сочетаний цвета, света, линий и пространства художнику удалось добиться общего результата, но это не то эстетическое сообщение, которое художник стремится вам передать. Вы смотрите на картину не только глазами, ваша оценка зависит от жизненного опыта, личных предпочтений, привычек и чувств, ваших ассоциаций — словом, от вашей личности в целом. И чем глубже эта личность, тем больше вам может сказать картина. Утверждение, довольно глупое, на мой взгляд, будто картина — тайна, доступная лишь посвященным, очень лестно для художников. Оно дает им право презирать критиков, которые видят в картинах то, что с профессиональной точки зрения не представляет никакого интереса. Я не сторонник такой теории. Возможно, сегодня «Мона Лиза» производит впечатление далеко не на всех, однако мы знаем, какое воздействие она оказала на Уолтера Пейтера; это не чисто эстетическое воздействие, но большим достоинством картины можно считать то, что она так подействовала на человека исключительно чуткого.

В Лувре есть картина Эдгара Дега, известная под названием «Абсент», на которой изображены известный в свое время художник-гравер Марселен Дебутен и актриса Эллен Андре. Нет никаких оснований полагать, что они своим безнравственным поведением выделялись среди собратьев по профессии. На картине они сидят рядом за мраморным столом в обшарпанном бистро. Обстановка бедна и убога. Перед актрисой стоит бокал с абсентом. Их вид неряшлив, и зритель почти что чувствует запах немытого тела и грязной одежды. Они погружены в алкогольный ступор. Лица тупы и угрюмы. Во всем их облике чувствуется унылая безнадежность, они обречены опускаться все ниже и ниже, на самое дно общества. Картину не назовешь ни красивой, ни приятной, и все же это одна из величайших картин в мире. В ней есть подлинная красота. Конечно, я замечаю великолепную композицию, удачное цветовое решение и превосходный рисунок, но в картине есть нечто значительно большее. Когда я стою перед ней, мои чувства обостряются, из подсознания всплывают стихотворения Верлена и Рембо, «Манетт Соломон», набережные Сены с лавками букинистов, бульвар Сен-Мишель, кафе и бистро на старых, узеньких улицах. Рискну предположить, что с точки зрения восприятия, озабоченного лишь эстетическими ценностями, это предосудительно. Но какое мне дело? Мое наслаждение от этого только усиливается. Возможно ли, чтобы картина, которая так бередит душу, была написана только потому, что, как утверждает знаменитый критик Камиль Моклер, Дега увлекся обратной перспективой мраморных столов на переднем плане?

Теперь я должен прерваться, чтобы сделать одно признание. Я часто использовал слово «красота», как будто точно знаю, что оно значит. Но я в этом не уверен. Когда мы называем что-то красивым, можем ли мы объяснить, почему мы так говорим? Что мы под этим понимаем? Я заметил, что слово «красота» раздражает пишущих об эстетике; некоторые даже стараются полностью его избегать. Я сталкивался с утверждениями, что красота заключается в гармонии, симметрии и формальных соотношениях. Другие определяли ее как добро и истину, по мнению третьих, это просто то, что приятно. Кант дал несколько определений красоты, но все они призваны подкрепить его утверждение, что удовольствие, доставляемое красотой, — радость размышления. Несмотря на очевидные противоречия, он, судя по всему, полагал, что красота неизменна, и, по-видимому, эту концепцию разделяет большинство авторов. Китс высказал ту же идею в первых строках «Эндимиона»: «Прекрасное пленяет навсегда». Под этим он, вероятно, понимал, что пока объект сохраняет свою красоту, он доставляет удовольствие, но это самоочевидно и не говорит нам ничего нового, поскольку главная характеристика красоты как раз и заключается в том, что она доставляет удовольствие. Китс был слишком умен, чтобы писать такие банальности; вероятно, он имел в виду, что пленяет навечно, потому красота сохраняется навечно. И в этом Китс ошибался. Красота так же преходяща, как и все в этом мире. Иногда ей выпадает долгая жизнь вроде той, что выпала греческой скульптуре, поскольку она изображает идеально прекрасное человеческое тело, но теперь, когда мы познакомились с китайским и африканским искусством, греческая скульптура утратила для нас значительную часть своей привлекательности. Она перестала быть источником вдохновения. Ее красота умирает. Подтверждение тому можно увидеть в кино. Двадцать лет назад режиссеры выбирали актеров по принципу классической красоты, сегодня им гораздо важнее выражение лиц и соответствие внешних данных определенным чертам характера и темперамента. Они бы не изменили своего подхода, если бы классическая красота не утратила своей привлекательности. Красота часто мимолетна. Мы все можем вспомнить картины и поэмы, которые волновали нас в дни нашей юности, но теперь красота утекла из них, как вода из дырявого кувшина. Красота зависит от восприятия, а оно с годами меняется. У каждого следующего поколения свои требования. Старое нам приедается и хочется новых впечатлений. Восемнадцатый век видел в произведениях итальянских примитивистов лишь неумелую мазню. Были ли эти картины красивы тогда? Нет. Это мы дали им эту красоту; возможно, нам нравится в них совсем не то, что привлекало современников. Сэр Джошуа Рейнольдс назвал Лодовико Карраччи образцом стиля в живописи. «Мне представляется, что непринужденная игра света и тени — простота колорита, знающего свое место и не отвлекающего внимания от предмета, торжественный полумрак, растворенный в его картинах, больше подходят серьезным и величественным сюжетам, чем искусственное сияние солнца, заполняющее полотна Тициана». Хэзлитт был великим критиком и довольно приличным художником: портрет Чарлза Лэма получился у него вполне сносным. О Корреджо Хэзлитт писал, что тот «достиг превосходства в самых различных областях своего искусства и в этом с ним не сравнится ни один другой художник». «Кто может думать о нем, — риторически восклицал критик, — не испытывая головокружения?» Мы можем. Хэзлитт считал «Эндимиона» Гверчино одной из прекраснейших картин Флоренции. Я сомневаюсь, что сегодня кто-нибудь удостоит ее даже беглого взгляда. Бессмысленно утверждать, что все эти знаменитости не понимали, о чем говорят; они просто выражали принятые в то время эстетические взгляды. Красота на самом деле — то, что доставляет особое удовольствие, позволяющее называть данный предмет прекрасным в определенную историческую эпоху, и это происходит лишь потому, что он соответствует потребностям своего времени. Было бы глупо полагать наши представления о красоте окончательными: можно не сомневаться, что наши потомки будут смотреть на них с тем же недоумением, с каким мы смотрим на похвалы, которые сэр Джошуа расточает Пеллегрино Тибальди, или на то, как Хэзлитт восхищается Гвидо Рени.

V

Я высказал предположение, что между созданием красоты и наслаждением ею существует огромная пропасть, через которую не проложишь никакого моста; читатель может сделать вывод, что я сторонник теории, будто наслаждение усиливается, если не полностью зависит от культурного уровня индивидуума. Так утверждают знатоки искусства. К тому же они уверены, что понимать красоту способны лишь немногие. Если они правы, то это противоречит утверждению Толстого, что настоящая красота доступна всем. Вероятно, самая интересная часть «Критики способности суждения» Канта — большой раздел, посвященный возвышенному. Я не буду докучать читателям и только изложу заключения, к которым он пришел. Кант отмечает, что крестьянин, живущий в горах, в отличие от путешественников древности, не считает эти места страшными и опасными, и мореход относится к морю как к переменчивой и коварной стихии, с которой он должен сражаться. Здесь есть своя правда. Обращает ли фермер внимание на красоту пейзажа, на фоне которого он зарабатывает свой кусок хлеба? Я бы сказал, что нет, и это естественно, поскольку, как мы договорились, красота не подвластна практическим соображениям, а он озабочен лишь тем, как вспахать поле или выкопать канаву. Восхищение красотой окружающего мира — недавнее приобретение человечества. Его сформировали художники и писатели эпохи романтизма. Для него нужны досуг и утонченность. Чтобы наслаждаться красотой природы, требуется не одна только незаинтересованность, но также культура и впечатлительность. Как ни жаль, я не вижу смысла отрицать, что красота доступна лишь немногим избранным.

Но это признание вызывает у меня чувство глубокой неловкости. Больше двадцати пяти лет назад я купил абстрактную картину Фернана Леже. Это была композиция из квадратов, прямоугольников, сфер черного, белого, серого и красного цветов, и по одному ему ведомой причине художник назвал ее «Крыши Парижа». Мне она не показалась красивой, но я нашел ее оригинальной и декоративной. У меня в ту пору была кухарка, сварливая и вздорная женщина, которая могла довольно долго стоять перед этой картиной в состоянии, близком к экстазу. Я спросил ее, что она находит в этой картине. «Не знаю, — ответила она, — mais çа me plait, çа mе dit quelque chose».[11] По-видимому, она получала от этой картины подлинное эстетическое наслаждение, точно такое же, какое я получал от «Распятия» Эль Греко в Лувре. Этот (единичный) случай наводит меня на мысль, что было бы значительным упрощением утверждать, будто красота доступна лишь немногим избранным. Возможно, утонченные натуры испытывают более изысканные, более сильные чувства, но это не дает нам права утверждать, что остальные полностью лишены эстетических радостей. Возможно, эстеты сочтут, что предмет восхищения этих людей не заслуживает никакого внимания. Но какая разница? Пусть урна, вдохновившая Китса на великолепную оду, была посредственным образцом греко-романской пластики своего времени, но эстетическое переживание, испытанное поэтом, привело к созданию одного из самых прекрасных стихотворений в английской литературе. Кант сформулировал эту мысль в сжатой форме, когда говорил, что красота не есть свойство предмета. Мы так называем то особое удовольствие, которое доставляет нам этот предмет. Удовольствие — это чувство, и я не понимаю, почему людей, способных наслаждаться красотой, должно быть меньше, чем людей, способных испытывать горе, радость, нежность или сострадание. Я склонен верить утверждению Толстого, что настоящая красота доступна каждому, за одной оговоркой. Настоящей красоты не бывает. Красота — это то, что дает мне, вам, любому другому чувство восторга и освобождения, о котором я уже говорил. Но мне удобней использовать это слово так, будто это нечто материальное, как стул или стол, существующее само по себе, независимо от наблюдателя, и в дальнейшем я так и буду делать.

VI

Теперь, после долгого отступления от предмета, а именно от эстетических идей Канта, я должен попробовать разобраться с тем, что показалось мне самым трудным в его трактате: с обсуждением целесообразности и цели по отношению к красоте. Эти два слова иногда употребляют как синонимы, и это еще больше затрудняет мою задачу. (В немецком это Zweck и Zweckmässigkeit.) В данном эссе, предназначенном для широкого круга читателей, я стремился избегать философских терминов, но сейчас вынужден привести определение целесообразности и цели согласно Канту. Оно звучит следующим образом: «Цель есть предмет понятия, поскольку понятие рассматривается как причина этого предмета (как реальное основание его возможности); и каузальность понятия в отношении его объекта есть целесообразность». Кант приводит иллюстрацию, которая помогает понять, о чем идет речь: человек строит дом, чтобы сдать его внаем. Это цель строительства. Но дом не был бы построен, если бы человеку не пришла в голову мысль, что он хочет получать ренту. Это понятие целесообразности строительства. Есть определенный комизм, вероятно, неосознанный, в примере, который приводит наш философ, чтобы проиллюстрировать целесообразность в природе. «Насекомые, которые досаждают человеку, обитая в его одежде, волосах и постели, могут быть по мудрому устройству природы, побуждением к чистоте, которая уже сама по себе важное средство для сохранения здоровья». Нельзя с полной уверенностью сказать, для чего были созданы эти насекомые, можно только строить предположения и тешить себя иллюзиями. Целесообразность, которую, как нам кажется, мы видим в природе, может оказаться лишь результатом особого устройства наших мыслительных способностей. Мы применяем этот принцип, чтобы сориентироваться в богатом многообразии природы и не чувствовать себя потерянными в нем.

К счастью, целесообразность волнует меня только в связи с эстетическими воззрениями Канта. Красота, утверждает он, есть форма целесообразности в предмете, поскольку она воспринимается в нем отдельно от представления цели. Однако эта целесообразность не настоящая: в силу субъективных потребностей нашей природы мы вынуждены приписывать ее тому предмету, который называем прекрасным. Поскольку я лучше понимаю конкретные вещи, чем абстрактные, я постарался представить себе нечто прекрасное, обладающее целесообразностью отдельно от цели. Это оказалось не так просто, ведь простейшее определение целесообразности состоит в соответствии цели. Я предлагаю иную иллюстрацию. Стенки фарфоровой вазы для риса периода Юнлэ такие тонкие и хрупкие, что рис в нее положить невозможно. Она лишена какой-либо практической ценности, и ее красотой можно восхищаться только бескорыстно. Более того, на ее стенки нанесена тонкая подглазурная роспись, которая видна только, когда ваза пуста и стоит на свету. У нее нет никакого другого предназначения, кроме как радовать глаз. Но если бы под целесообразностью предмета красоты Кант имел в виду, что он доставляет удовольствие, он, несомненно, так бы и сказал. У меня есть подозрение, что в глубине души он не хотел признавать, что удовольствие — единственный результат от рассмотрения великого произведения искусства.

Удовольствие всегда имело дурную репутацию. Философы и моралисты не желали признать, что в удовольствиях нет ничего плохого и избегать их следует лишь тогда, когда они приводят к пагубным последствиям. Платон, как мы знаем, признавал лишь то искусство, которое воодушевляло на правильные поступки. Христианство с его презрением к телу и навязчивой идеей греха относилось к удовольствию с опасением и считало: человеку, обладающему бессмертной душой, не пристало искать наслаждений. Полагаю, что неодобрительное отношение к удовольствию связано главным образом с тем, что под удовольствием люди понимают в первую очередь удовольствия телесные. Это не совсем справедливо. Духовные радости существуют наравне с физическими, и если мы допускаем, что половое сношение, как заявлял святой Августин (который в этом разбирался), величайшее из физических наслаждений, то эстетическое чувство — величайшее из духовных.

Кант говорит, что художник создает произведение искусства только для того, чтобы сделать его красивым. Я этому не верю. Мне кажется, художник создает произведение искусства, чтобы дать выход своим творческим способностям, и изначально вовсе не стремится сделать его красивым. Со слов Вазари нам известно, что Тициан был модным и плодовитым живописцем. Вполне вероятно, что, приступая к работе над «Портретом молодого человека с перчаткой», он заботился лишь о внешнем сходстве — главном требовании клиента, а красота возникла лишь благодаря счастливому сочетанию гениальности мастера и природной грации модели. Мильтон, по его собственным словам, писал «Потерянный рай» с целью улучшения нравов, и если в каждой строке возникала красота, то мне остается лишь считать это счастливой случайностью. Наверное, достигнуть красоты, равно как счастья и новизны, можно только непреднамеренно.

Я не собирался в данном эссе касаться взглядов Канта на возвышенное, хотя он и настаивает, что наши взгляды на прекрасное и возвышенное схожи, поскольку и то и другое — эстетические суждения. Целесообразность, которую мы должны приписывать обоим понятиям (к сожалению, Кант не поясняет почему), полностью субъективна. «Мы называем нечто „возвышенным“, — пишет он, — поскольку оно возвышает наш разум». Наше воображение не в силах справиться с чувством, которое возникает, когда мы смотрим на бушующий океан или вершины Гималаев, покрытые вечными снегами. Они заставляют нас почувствовать свою незначительность и в то же время приводят в восторг, поскольку, хоть и преисполненные благоговейного трепета, мы осознаем, что не ограничены чувственным миром, а можем подняться над ним. «Природа может отнять у нас все, но она не властна над нашей личностью». «L’homme n’est qu’un roseau, le plus foible de la nature, mais c’est un roseau pensant, il ne faut pas que l’Univers entier s’arme pour l’écraser, une vapeur, une goutte d’eau suffit pour le tuer. Mais quand l’Univers l’écraserait, l’homme serait encore plus noble que ce qui le tue, parce qu’il scait qu’il meurt et l’avantage que l’Univers a sur lui, l’Univers n’en scait rien».[12] Обладай Кант эстетической чуткостью (которой, как я уже отмечал, он, по-видимому, был полностью лишен), ему бы, возможно, пришло в голову, что чувства и мысли, которые внушают нам величайшие произведения искусства, как, например, роспись Сикстинской капеллы или «Распятие» Эль Греко, мало чем отличаются от тех, что мы испытываем, сталкиваясь с возвышенным. Это моральные чувства и моральные понятия.

Кант, как известно, был моралистом. «Но что ценность имеет само по себе существование человека, который живет только для того, чтобы наслаждаться <…> — с этим разум никогда не согласится». Тут трудно спорить. Затем он говорит: «Если искусство не сочетается с моральными идеями <…>, оно служит лишь развлечением, и чем чаще мы пытаемся с помощью этого средства развеять наше недовольство собой, тем более никчемными и бездарными мы себя ощущаем». Он идет даже дальше и в самом конце трактата заявляет, что настоящая подготовка к наслаждению прекрасным — развитие моральных идей и культуры чувств. Поскольку я не философ, я бы не рискнул утверждать, что, называя красоту формой целесообразности в предмете, воспринимаемой в нем отдельно от представления цели, Кант хотел сказать совсем не то, что сказал, но, мне кажется, что если целесообразность, которую нам велят приписать всем произведениям искусства, заключается лишь в намерениях художника, то эти отрывочные наблюдения профессора Канта немного бессмысленны: какое нам дело до намерений? Нас, я повторяю, интересует лишь то, что получилось.

Иеремия Бентам много лет назад удивил мир, заявив, что, если «иголочки» доставляют вам столько же удовольствия, сколько поэзия, значит, они во всех отношениях ничем не хуже поэзии. Поскольку сейчас уже мало кто знает, что такое «иголочки», я поясню, что это детская игра, в которой один из игроков пытается подтолкнуть свою иглу так, чтобы она пересекла иглу другого, и, когда ему это удается, он должен, надавив подушечкой большого пальца на обе иглы, снять их со стола. Победитель получает иглу противника. Когда я учился в подготовительной школе, мы играли в такую же игру стальными перьями, пока не узнал директор. После этого «перышки» попали под запрет, а когда обнаружилось, что мы так и не оставили своего занятия, нас хорошенько выпороли. Негодующие резко возражали на это замечание Бентама, что духовные радости гораздо выше физических удовольствий. Но кто это говорит? Как раз те, кто предпочитает духовные радости. Они составляют ничтожное меньшинство, поскольку признают, что способность к эстетическим наслаждениям — очень редкий дар. Огромное большинство людей в силу природной склонности или по необходимости озабочены лишь материальными соображениями. Их удовольствия материальны. Они косо смотрят на тех, кто увлекается искусством. Поэтому они присвоили уничижительное значение слову «эстет», которое всего лишь означает человека, любящего и ценящего красоту. Как нам показать, что они неправы? Как показать, что поэзия не то же самое, что «иголочки»? Поговорим, например, о лаун-теннисе. Это популярная игра, в которую многие из нас с удовольствием играют. Она требует мастерства и расчета, верного глаза и трезвого ума. Если игра в теннис доставляет мне такое же удовольствие, какое получаете вы, глядя на «Положение во гроб» Тициана в Лувре, слушая «Героическую симфонию» Бетховена или читая «Пепельную среду» Элиота, как вы докажете, что ваши удовольствия лучше и утонченнее моих? Только заявив, что ваша способность к эстетическому наслаждению способствует формированию высоких моральных качеств.

В одном месте Кант делает важное замечание, что «виртуозы вкуса не только часто, но даже обычно тщеславны, раздражительны и подвержены пагубным страстям и, пожалуй, меньше, чем другие, могут притязать на верность нравственным принципам». Это, несомненно, было верно тогда, верно и сейчас. Человеческая природа меняется мало. Всякий, кому приходилось общаться с теми, кого Кант называл «виртуозами вкуса», а мы зовем более привычным словом «эстеты», замечал, как редко они обладают такими качествами, как скромность, терпимость, нежная заботливость, великодушие, другими словами, теми добродетелями, которые придали бы им приверженность духовным радостям. Если восторг эстетического наслаждения всего лишь опиум для интеллигенции, то он, выражаясь словами Канта, не более чем «пагубное развлечение». А если нет, то он должен наделять тех, кто испытывает это чувство, какими-то добродетелями. Кант в конце концов говорит, что красота — символ морали. Если любовь к красоте облагораживает и это единственная целесообразность красоты, которая может придать ей хоть какую-то ценность, то я не вижу способа опровергнуть утверждение Бентама. Действительно, если «иголочки» дают нам столько же удовольствия, сколько и поэзия, то между ними нет никакой разницы.

ПИСАТЕЛИ, КОТОРЫХ Я ЗНАЛ

I

У Хэзлитта есть замечательное эссе под названием «Моя первая встреча с поэтами». В нем он вспоминает, как познакомился с Колриджем и Вордсвортом. Колридж приехал в Шрусбери, чтобы стать пастором в унитарианской общине; его предшественник, мистер Роув, вышел к карете встречать гостя, но, хоть и заметил круглолицего человека в коротком черном сюртуке, оживленно беседовавшего с попутчиками, не признал в нем того, кого ждал. Пастор вернулся домой. Почти сразу за ним в дверь вошел тот самый круглолицый джентльмен и, «заговорив, рассеял все сомнения. Все время, что он там пробыл, Колридж не закрывал рта и, насколько мне известно, так с тех пор и говорит не переставая». Отец Хэзлитта, пастор-диссентер, жил в десяти милях от Шрусбери, и несколькими днями позже Колридж отправился навестить родителя. Там ему представили Хэзлитта, которому в то время исполнилось двадцать лет. Поэт нашел в молодом человеке заинтересованного и понятливого слушателя и пригласил его той же весной погостить у себя в Нетер-Стоуи. Хэзлитт принял приглашение. Дня через два после него приехал Вордсворт. «Он сразу же уничтожил половину стоявшего на столе чеширского сыра и гордо заявил, что даже ему, с его опытом, женитьба открыла много новых жизненных радостей, чем выгодно отличается от женитьбы мистера Саути». На следующий день Вордсворт в сопровождении Колриджа и Хэзлитта отправился в Альфоксден, где читал на открытом воздухе «Питера Белла». «В декламации обоих, и Колриджа, и Вордсворта, — вспоминает Хэзлитт, — был некий ритм, который завораживал слушателей, подчиняя их себе и лишая воли. Возможно, поэты обманывали сами себя, прибегая к такому сомнительному аккомпанементу». Взволнованный и восхищенный, Хэзлитт не утратил ни своего критического ума, ни чувства юмора.

Я взялся за эту статью отчасти потому, что мне очень нравится эссе Хэзлитта. Однако я не могу писать о великих людях, подобных Колриджу и Вордсворту. «Балладу о Старом Мореходе», «Кубла Хана» и «Одинокую жницу» будут читать, пока жива английская поэзия, но никто не поручится, что авторы, о которых я собираюсь рассказать, останутся в памяти потомства. Индийские монисты верят, что Брахма создал этот мир без всякой цели, просто потому, что бурная деятельность — один из его атрибутов; в том, что литературную судьбу определяют потомки, есть такая же злая и циничная насмешка судьбы. Своенравие этих людей превышает все мыслимые пределы. Они не принимают во внимание добродетель и трудолюбие, им безразличны высокие помыслы и благородство целей. Какая несправедливость, что миссис Хамфри Уорд с ее обширными познаниями, прекрасным литературным стилем и несомненным дарованием, с ее добросовестностью и серьезностью забудется, а французский аббат восемнадцатого века, беглый монах и борзописец, кропавший длинные и нечитабельные романы, останется жить в веках только потому, что однажды ему случилось написать историю маленькой шлюшки по имени Манон Леско.

Прежде чем начать, необходимо сделать оговорку, что, хоть я и был знаком с писателями, о которых собираюсь рассказывать, в течение многих лет, ни с кем из них меня не связывала тесная дружба. Это объясняется тем, что до того, как прославиться в качестве автора легких комедий, я знал очень мало писателей, и все они были мелкой рыбешкой вроде меня. Близкими друзьями обычно становятся те, с кем сходишься еще подростками, в крайнем случае — лет в двадцать. Я стал популярным драматургом в тридцать четыре года, и хоть потом я встречался со многими литераторами, все они были значительно старше меня и слишком заняты своими делами и друзьями, чтобы наше знакомство переросло в нечто большее. Я всю жизнь был скитальцем и, когда репетиции пьес не требовали моего присутствия в Лондоне, подолгу жил за границей, поэтому не мог поддерживать связь с людьми, с которыми благодаря своему успеху смог познакомиться. Французские писатели большую часть года проводят в Париже. Они образуют кружки, члены которых постоянно встречаются в кафе, в редакциях газет, в своих квартирах; они вместе обедают, общаются и обсуждают книги; пишут друг другу длинные письма (в расчете на будущие публикации). Они вместе защищают кого-то и нападают на кого-то. Английские писатели совершенно другие. В целом они абсолютно не интересуются коллегами. Они предпочитают жить за городом и в Лондон приезжают только по необходимости. Английские писатели вращаются во всех кругах общества, а не только в литературных. Одни, как Генри Джеймс, предпочитают дружить с маленькой группкой своих поклонников или, как Герберт Уэллс, с людьми, разделяющими их интересы. Если вы не принадлежите ни к одному из этих классов, вам вряд ли удастся сойтись с ними поближе. Но главная причина, по которой мне не удалось сойтись с писателями, о которых я собираюсь рассказать, заключается в свойствах моей натуры. Робость, замкнутость и крайняя застенчивость мешают мне быть в доверительных отношениях с теми, с кем я не очень хорошо знаком, и если кому-нибудь из друзей случается поделиться со мной своими жизненными невзгодами, я теряюсь и не знаю, чем им помочь. Большинство людей любит говорить о себе, и когда мои знакомые рассказывают такие вещи, которые они должны были бы скрывать, мне становится неловко. Я бы предпочел только догадываться об их сердечных тайнах. К тому же мне несвойственно принимать признания за чистую монету и на меня трудно произвести впечатление. Люди меня забавляют, а не внушают уважение.

Не могу сказать, что был близко дружен с теми более или менее известными людьми, воспоминания о которых я предлагаю вниманию читателей, и потому портрет этих персонажей получился у меня не совсем полным.

Я увидел Генри Джеймса задолго до того, как с ним познакомился. Однажды мне достались два билета в бельэтаж на премьеру его пьесы «Гай Домвил». Не помню, как так вышло: в то время я был еще студентом-медиком, а билеты на премьерный спектакль с Джорджем Александром в главной роли расходились между критиками, завзятыми театралами, друзьями директора и прочими важными персонами. Пьеса с треском провалилась. Диалоги были изящны, но несколько сложны для восприятия, и в их ритме присутствовала некая монотонность. Генри Джеймс написал эту пьесу в пятьдесят лет, и трудно понять, как мог такой опытный автор соорудить подобное нагромождение бессмыслиц. Второй акт содержал неприятную сцену с притворным опьянением, от которой становилось не по себе. Было стыдно за автора. Наконец пьеса подошла к концу, и Генри Джеймс весьма недальновидно вышел на сцену, чтобы, по унизительному обычаю того времени, поклониться публике. Его встретили таким свистом и улюлюканьем, какого я ни до, ни после того не слышал. С моего места в бельэтаже его фигура казалась странно искаженной. На сцене стоял полный человек на коротеньких ножках, из-за обширной лысины пространство голой кожи на лице казалось огромным, несмотря на бороду. Генри Джеймс смотрел на враждебную публику, челюсть у него отвисла, рот слегка приоткрылся, и на лице отразилось полное замешательство. Он совершенно оцепенел. Не знаю, почему не опустили занавес. Время тянулось бесконечно, публика не смолкала. В партере и бельэтаже захлопали, и Генри Джеймс потом говорил, что это был знак одобрения, но он ошибся. Люди хлопали без всякого воодушевления, только в знак протеста против грубости галерки, поскольку не могли вынести унижения несчастного писателя. Наконец вышел Джордж Александр и увел его, раздавленного и потерянного, за кулисы.

В письме брату Уильяму Генри Джеймс, как многие драматурги, пережившие провал, писал, что его пьеса оказалась «слишком утонченной для вульгарного лондонского зрителя». Это неправда. Пьеса была плоха. Возможно, публика бы так не возмущалась, если бы ее не вывело из себя совершенно невероятное поведение героев. Мотивы их поступков, как и во многих других произведениях Генри Джеймса, были совершенно не свойственны нормальным людям, и хотя в прозе у него получалось скрыть этот факт от читателей, на сцене персонажи выглядели вызывающе недостоверными. Увидев действие, полностью лишенное здравого смысла, публика почувствовала себя обманутой. Ее негодование было вызвано не скукой, а возмущением.

Понятно, какую пьесу намеревался создать Генри Джеймс, но ему это явно не удалось. Он презирал английских драматургов и считал, что сам он может писать пьесы гораздо лучше. За несколько лет до этого, в Париже, он писал, что «превзошел Дюма, Ожье и Сарду» и «знает все, что знали они, и еще гораздо больше». Совершенно очевидно, почему из него не получился драматург. Он повел себя как человек, который умеет ездить на велосипеде и на этом основании решил, что сможет ездить на лошади. Если, руководствуясь подобными соображениями, он отправится на охоту в Питчли, то плюхнется в лужу перед первой же изгородью. К несчастью, провал Генри Джеймса еще больше укрепил уверенность театрального руководства в том, что романист неспособен написать хорошую пьесу.

II

Я познакомился с Генри Джеймсом много лет спустя, когда уже я стал автором успешных пьес. Это произошло на обеде у леди Рассел, автора «Элизабет и ее немецкого сада», в квартире на Букингем-гейт, если я ничего не путаю. Собралось литературное общество, и Генри Джеймс, конечно, был там главным светским львом. Он сказал мне пару комплиментов, но, как мне показалось, довольно пустых. Какое-то время спустя я попал на дневной спектакль, который давало «Общество любителей сценического искусства». Ставили «Вишневый сад», и я оказался рядом с Генри Джеймсом и миссис У. К. Клиффорд, вдовой известного математика и автором двух отличных романов: «Преступление миссис Кит» и «Тетушка Энни». Антракты были длинными, так что мы успели наговориться. Поскольку вершиной драматического искусства Генри Джеймс считал Александра Дюма и Сарду, вполне естественно, что «Вишневый сад» вызвал у него недоумение. Во втором антракте он принялся объяснять нам, как противна ему, с его любовью к французским авторам, эта русская бессвязность. Продираясь по извилистым лабиринтам своих мыслей, он то и дело останавливался в поисках подходящего слова; сообразительная миссис Клиффорд моментально догадывалась, какое слово он подыскивал, и тут же подсказывала. Этого ему хотелось меньше всего. Воспитание не позволяло мистеру Джеймсу возмутиться вслух, но на его лице явственно читалось недовольство; он раз за разом упрямо отказывался от предложенных ею слов и продолжал напряженно искать другие, а она вновь и вновь предлагала свои подсказки. Это была настоящая комедия.

Незадачливую чеховскую героиню играла Этель Ирвинг. Она была женщиной капризной, невротичной и эмоциональной, что полностью соответствовало характеру героини, и играла превосходно. Эта актриса пользовалась огромным успехом в одной из моих пьес, и Генри Джеймсу очень хотелось расспросить о ней поподробнее. Когда я рассказал ему все, что знал, у него возник очень простой вопрос, однако ему казалось, что, сформулированный напрямик, он прозвучит грубо и, пожалуй, немного высокомерно. И я, и миссис Клиффорд прекрасно понимали, что он хочет спросить, но Генри Джеймс подбирался к своему вопросу, как охотник подкрадывается к антилопе. Он медленно приближался и снова отступал, если ему казалось, что пугливое животное его почуяло. В конце концов миссис Клиффорд не сдержалась и выпалила: «Вы хотите спросить, леди ли она?» На лице Генри Джеймса отразилось величайшее страдание. В таком виде вопрос казался ему чудовищно вульгарным. Он притворился, что не услышал. Он состроил маленькую гримасу отчаяния и сказал: «Словом, если бы вас спросили напрямик, назвали бы вы ее femme du monde?»[13]

В 1910 году я в первый раз приехал в Америку и, естественно, не мог не посетить Бостон. После смерти брата Генри Джеймс жил в Кембридже, штат Массачусетс, в доме своей невестки, и миссис Джеймс пригласила меня на обед. За столом нас было только трое. Не помню, о чем мы говорили, но Генри Джеймс был явно чем-то расстроен. После обеда, когда вдова оставила нас вдвоем в гостиной, он рассказал мне, что обещал брату оставаться в Кембридже в течение шести, если не ошибаюсь, месяцев после его смерти на случай, если тому удастся передать сообщение с того света. Тогда рядом будут два близких человека, которые смогут принять его послания. Однако нервы у Генри Джеймса были в таком состоянии, что никто бы не поверил его рассказу. Его чувства так обострились, что он мог вообразить все что угодно, но до сих пор никакого сообщения не приходило, а шесть месяцев уже почти истекли.

Когда пришло время прощаться, Генри Джеймс настоял, что проводит меня до остановки трамвая, идущего обратно в Бостон. Я отказывался, говоря, что прекрасно справлюсь сам, но мой хозяин не хотел даже слушать. За этим стояла не только доброта и обходительность: Америка казалась ему непонятным, пугающим лабиринтом, в котором я без него обязательно потеряюсь и пропаду.

Когда мы шли по улице, он рассказал мне то, что хорошие манеры не позволяли ему сказать в присутствии миссис Джеймс. Бедняга считал дни, оставшиеся до того момента, как, выполнив обещание, он сможет отплыть к благословенным берегам Англии. Он мечтал об этом всей душой. Здесь, в Кембридже, писатель чувствовал себя одиноким и несчастным. Он твердо решил никогда больше не возвращаться в эту чужую, непонятную страну Америку. И тогда Генри Джеймс произнес фразу, которая показалась мне такой странной, что я ее никогда не забуду: «Я брожу по огромным пустым улицам Бостона, — сказал он, — и не вижу на них ни души. Даже в Сахаре невозможно быть более одиноким». Едва вдали показался трамвай, он страшно разволновался и начал бешено размахивать руками, когда до трамвая еще оставалось больше четверти мили. Он боялся, что трамвай не остановится, и умолял меня запрыгивать в вагон как можно скорее, поскольку водитель не будет ждать и при малейшей неосторожности с моей стороны трамвай потащит меня по мостовой, и если я не убьюсь насмерть, то обязательно покалечусь. Я заверил, что мне уже много раз случалось благополучно садиться в трамвай. Американские трамваи, сказал он, совсем другие, они преисполнены дикости, бесчеловечности, грубости сверх всякой меры. Я так заразился его волнением, что, когда трамвай подъехал и я вскочил в вагон, у меня было такое чувство, будто я чудом избежал верной смерти. Я видел, как Генри Джеймс на своих коротких ногах стоит посередине дороги, глядя вслед удаляющемуся трамваю, и чувствовал, что он все еще дрожит от пережитого ужаса.

Но как бы Генри Джеймс ни скучал по Англии, я никогда не поверю, что в ней он ощущал себя как дома. Для англичан он оставался чужим. Он не чувствовал их, как чувствуют английские писатели, и поэтому его английские персонажи никогда не получались правдоподобными. Американские персонажи удавались ему гораздо лучше, по крайней мере, с точки зрения англичанина. Несмотря на явную одаренность, ему не хватало эмпатии, которая позволяет писателям поставить себя на место героев, думать, как они, и переживать их эмоции. Когда Флобер описывал самоубийство Эммы Бовари, его рвало, как если бы он проглотил мышьяк. Трудно представить себе подобную реакцию Генри Джеймса, если бы ему пришлось описывать схожий эпизод. Взять, к примеру, «Автора „Больтраффио“». В этом рассказе мать позволяет своему единственному ребенку, семилетнему мальчику, умереть от дифтерии лишь для того, чтобы он никогда не подвергся растлевающему влиянию книг, написанных его отцом, которые она глубоко осуждает. Тот, кто представляет себе материнскую любовь и хоть раз видел мучения ребенка, беспокойно мечущегося в своей кроватке, борясь за каждый вдох, никогда бы не выдумал такой чудовищной истории. Французы называют это littérature.[14] Этим словом они обозначают произведения, созданные в расчете на дешевый литературный эффект, лишенный всякого правдоподобия. Писатель задается вопросом: что испытывает человек, совершивший убийство, и тут же создает персонаж, который убивает лишь для того, чтобы узнать ответ на этот вопрос. Это и есть littérature. Люди совершают убийство ради выгоды, а не для того, чтобы получить необычные впечатления. Великие романисты жили полной жизнью, а Генри Джеймс лишь наблюдал ее из окна. Нельзя убедительно изобразить то, чего не пробовал, или придумать что-то (как Бальзак или Диккенс), чего раньше не знал. У тех, кто не участвовал в этой трагикомедии, никогда не получится описать ее со всей достоверностью. Как бы писатель ни старался правдиво изобразить действительность, роман не может соответствовать жизни так точно, как литография соответствует картине. Выдуманные персонажи и события — всего лишь схема, но если герои испытывают те же чувства, что и сами читатели, и действуют из тех же побуждений, то эта схема представляется более правдоподобной.

Генри Джеймс относился к друзьям и родственникам с большой теплотой, но это вовсе не значит, что он умел любить. В самом деле, описывая в своих романах и рассказах глубокие человеческие чувства, он проявляет такую редкую глухоту, что даже у заинтересованных читателей (заинтересованных, главным образом, странностью фантазии писателя) возникает желание отложить книгу: ведь они на собственном опыте знают, что люди не ведут себя так, как заставляет их автор. К романам Генри Джеймса нельзя относиться так же серьезно, как, к примеру, «Госпоже Бовари» или «Анне Карениной», они читаются с улыбкой, со сдержанным недоверием, с каким мы читаем драматургов эпохи Реставрации. (Это сравнение не так натянуто, как может показаться на первый взгляд: будь Конгрив беллетристом, он вполне бы мог сочинить то непристойное повествование о беспорядочных связях, которое Генри Джеймс озаглавил «О чем знала Мэйси».) Между его романами и романами Флобера и Толстого такая же разница, как между картинами Домье и графическими работами Константена Гиса. На его рисунках красивые женщины едут по Булонскому лесу в шикарных экипажах, но под их элегантными нарядами нет тел. Они прелестны, забавны, но бесплотны, как мечты. Романы Генри Джеймса — словно паутина на чердаке старого дома: тонкая, запутанная и даже красивая, однако горничная, наводя порядок, без сожаления сметет ее метлой.

В мои намерения не входит критиковать работы Генри Джеймса, и все же трудно писать о нем только как человеке, а не как писателе. Эти две ипостаси неразделимы. Автор растворен в человеке. Писательство было искусством, которое придавало смысл его жизни, и кроме этого для него ничего не существовало. Его не интересовала живопись или музыка. Когда Госс отправлялся в Венецию, Генри Джеймс наказывал ему обязательно пойти и посмотреть «Распятие» Тинторетто в Сан-Кассиано. Странно, почему он выбрал эту красивую, но несколько театральную картину, а не «Введение во храм» Тициана или «Иисус в доме Левия» Веронезе. Никто из тех, кто знал Генри Джеймса во плоти, не может читать его прозу бесстрастно. В каждой написанной им строчке слышится звук его голоса; вы уже готовы смириться (не радостно, но снисходительно) с чудовищным языком его последних работ, с его уродливыми галлицизмами, злоупотреблением наречиями, со слишком сложными метафорами и мучительно длинными предложениями, потому что они — неотъемлемая часть обаяния, добросердечия и милой высокопарности памятного вам человека.

Я не уверен, что Генри Джеймсу повезло с друзьями. Они ревновали друг к другу, и к попыткам проникнуть в тесный круг его близких друзей относились с явным недружелюбием. Как псы, грызущиеся из-за кости, они рычали всякий раз, когда кто-нибудь пытался оспорить их исключительные права на бесценный объект обожания. Их благоговейное почтение не шло ему на пользу. Иногда они мне казались немного глуповатыми: перешептываясь и радостно подхихикивая, они передавали друг другу важную новость о том, что предмет, на производстве которого составила себе состояние вдова Ньюсом из романа Генри Джеймса «Послы» и который он в своей книге тактично обошел молчанием, — на самом деле ночной горшок, и эти сведения получены от него самого. Мне это не казалось таким забавным, как им. Думаю, Генри Джеймс не требовал от своих друзей восхищения, но оно доставляло ему удовольствие. Английские писатели, в отличие от своих немецких и французских коллег, не стремятся обзаводиться поклонниками. Положение «дорогого мэтра» кажется им немного неловким. Возможно, потому, что Генри Джеймс сначала познакомился со знаменитыми писателями во Франции, он воспринимал пьедестал, на который водрузили его почитатели его таланта, как естественную прерогативу. Он был обидчив и сердился, когда к нему относились, как он считал, без должного уважения. Один мой молодой друг, ирландец, гостил на выходных в усадьбе «Хилл» вместе с Генри Джеймсом. Миссис Хантер, хозяйка, сказала моему другу, что он талантливый молодой человек и в субботу, во второй половине дня, Генри Джеймс приглашает его к себе поговорить. Мой друг был человек горячий и нетерпеливый; Генри Джеймс, с его бесконечными поисками слов, которые бы наиболее точно выразили его мысль, настолько вывел его из равновесия, что он брякнул: «Мистер Джеймс, я человек маленький. Не стоит в разговоре со мной так утруждать себя подбором правильного слова. Меня устроит первое попавшееся». Генри Джеймс был глубоко оскорблен и пожаловался миссис Хантер, что молодой человек разговаривал с ним очень грубо. Миссис Хантер сурово его отчитала, и по ее настоятельному требованию моему другу пришлось извиниться перед знаменитым писателем. Однажды Джейн Уэллс, жена Герберта Уэллса, заманила нас с Генри Джеймсом на благотворительный танцевальный вечер в помощь какому-то персонажу, в котором ее муж принимал участие. Миссис Уэллс, Генри Джеймс и я беседовали в вестибюле, перед входом в бальную залу, когда к нам подлетел какой-то нахальный молодой человек. Прервав длинную тираду Генри Джеймса, он схватил Джейн Уэллс за руки и воскликнул: «Пойдемте, миссис Уэллс, потанцуем, пока этот старикан вас совсем не заболтал!» Это прозвучало немного невежливо. Джейн Уэллс встревоженно оглянулась на Генри Джеймса, а затем, натянуто улыбнувшись, отошла с нахальным молодым человеком. Генри Джеймс не привык к такому обращению и, вместо того чтобы просто посмеяться, как оно того заслуживало, ужасно оскорбился. Когда миссис Уэллс вернулась, он поднялся и чуть сухо раскланялся.

Когда человек перебирается из одной страны в другую, он с большей вероятностью заимствует недостатки ее обитателей, чем их добродетели. В Англии, где жил Генри Джеймс, всегда обращали внимание на классовую принадлежность, и, возможно, именно этим объясняется его странное отношение к тем, кому выпало несчастье родиться в бедности. Не будь он писателем, Генри Джеймс никогда бы не поверил, что кому-то приходится трудиться, чтобы заработать на хлеб. Смерть представителя низшего сословия вызывала у него лишь легкий смешок. Такое отношение усугублялось тем, что сам он происходил из хорошей семьи, но, пожив немного в Англии, выяснил, что для англичан все американцы одинаковы. Видя, что англичане принимают его соотечественников, составивших себе состояние в Мичигане или Огайо, так же сердечно, как если бы они принадлежали к лучшим семействам Нью-Йорка и Бостона, он, отчасти из самозащиты, стал еще более разборчивым в своих знакомствах. Иногда он делал довольно курьезные ошибки и приписывал какому-нибудь молодому человеку, завоевавшему его симпатию, знатное происхождение, которым тот явно не обладал.

Если в моем описании Генри Джеймс выглядит немного нелепо, то лишь потому, что именно таким он мне представляется. На мой взгляд, он относился к себе чересчур серьезно. Мы косо смотрим на человека, который постоянно напоминает нам, что он — джентльмен. Думаю, Генри Джеймсу не стоило постоянно настаивать на своем писательстве. Лучше, когда за тебя это говорят другие. Но я никогда не забуду его любезность, гостеприимство и остроумие. Он обладал необычайными дарованиями, хотя и слишком часто, как я считаю, направлял их не в ту сторону; впрочем, это мое личное мнение, и я никому его не навязываю. Несмотря на нереалистичность, его последние романы настолько хороши, что после них хочется читать только самые лучшие книги.

III

С Гербертом Уэллсом я впервые встретился в квартире Регги Тернера, рядом с Беркли-сквер. Я тогда жил неподалеку, на Маунт-стрит, и время от времени заходил его проведать. Регги Тернер был самым остроумным человеком из всех, кого я знал. Я не буду даже пытаться описать его чувство юмора, поскольку Макс Бирбом уже сделал это за меня в эссе под заглавием «Смех», и сделал блестяще. Однако, отдавая дань уважения талантам Регги, Макс также добавил, что он был не чуток к юмору других. Расстроенный Регги спросил меня, правда ли это, и я вынужден был согласиться с Максом. Регги любил публику, но ему вполне хватало трех или четырех человек. Рассказывая о чем-либо, он украшал свою речь всякими шуточками, от которых все смеялись до колик, пока наконец не приходилось просить его остановиться. По роду занятий Регги Тернер был писателем, но почему-то, когда он брался за перо, веселость, изобретательность и легкость оставляли его, и романы получались необычайно скучными. Успехом они не пользовались. Он говорил: «У большинства писателей ценятся первые издания их произведений, а у меня — вторые. Это такая редкость, что их просто не существует». Я привожу здесь его остроты, поскольку, как мне кажется, они не слишком хорошо известны. Регги был одним из немногих друзей Оскара Уайльда, которые не отвернулись от него в бесчестье. Он был в Париже, когда Уайльд умирал в дешевой грязной гостинице на левом берегу Сены. Тернер заходил к нему каждый день. Однажды он нашел друга ужасно расстроенным и спросил его, что случилось.

— Мне вчера приснился ужасный сон: я ужинал с мертвецами, — сказал Оскар.

— Ах, вот как! — ответил Регги. — Не сомневаюсь, ты был душою общества.

Уайльд расхохотался и немного повеселел. И в этой шутке не столько остроумия, сколько человечности и сострадания.

В тот день, когда меня представили Герберту Джорджу Уэллсу, они с Регги вместе обедали и вернулись в его квартиру, чтобы продолжить беседу. Уэллс тогда был на вершине славы. Я совершенно не ожидал, что встречу его там, и поэтому немного смутился. Как раз в то время мои пьесы стали пользоваться, как писали газеты, «потрясающим успехом», и это, как я прекрасно понимал, навсегда лишило меня уважения среди интеллигенции. Г. Дж. был со мной очень приветлив, но, мне, с моей обостренной чувствительностью, показалось, что он смотрит на меня с оттенком бесцеремонного удивления, как если бы я был Артуром Робертсом или Дэном Лино.[15] В то время он был занят перестройкой мира в соответствии со своими представлениями о том, что правильно, и из всех людей его интересовали лишь сторонники и противники его идей. Первых он вербовал в свои ряды, а со вторыми спорил и, если их не удавалось переубедить, с презрением от них отворачивался.

Хотя после этого мы с ним время от времени встречались, наше знакомство переросло в дружбу лишь несколько лет спустя, когда я поселился на Ривьере, где у Г. Дж. проводил значительную часть года. Позднее, когда он расстался с женщиной, с которой жил (на каминной полке у них в гостиной была вырезана фраза: «Этот дом построен двумя влюбленными»), и оставил ей дом, Г. Дж. стал время от времени останавливаться у меня. Он оказался прекрасным компаньоном: не таким остроумцем, как Макс Бирбом или Регги Тернер, однако человеком, тонко чувствующим юмор и способным посмеяться не только над другими, но и над самим собой. Однажды Г. Дж пригласил меня к себе на обед, на котором должен был присутствовать Анри Барбюс — автор наделавшего много шуму романа «Огонь». С тех пор прошло много лет, и я помню только, что Барбюс оказался высоким и тощим, с длинными косматыми волосами. На нем был поношенный черный костюм, делавший его похожим на наемного участника похоронной процессии. Его темные глаза горели сердитым огнем, говорил он возбужденно и взволнованно. Барбюс был пламенным социалистом, и его речь изливалась быстрым потоком. Г. Дж. понимал по-французски вполне прилично, но ему приходилось долго подбирать слова, так что за столом говорил в основном один Барбюс. Он обращался к нам, как к публике на митинге. После его ухода Г. Дж. повернулся ко мне с кривой улыбкой и сказал: «Какой глупостью представляются нам наши собственные идеи, когда мы слышим их из уст других людей». Уэллс обладал острым умом, и хоть у него была привычка высмеивать людей, которые с ним не соглашались, он потешался над ними без всякой злобы.

У Г. Дж. было очень сильно развито половое влечение, и, как он не раз говорил мне, эта потребность не имела никакого отношения к любви. Это была чистая физиология. Если, согласно существующему мнению, чувство смешного не совместимо с любовью, то Г. Дж. никогда не был влюблен: он очень четко видел в предметах своих переменчивых привязанностей нелепые черты, и временами казалось, что он относится к ним как к комедийным персонажам. Он был неспособен идеализировать объект своего желания, как делает большинство из нас под влиянием любви. Если очередная его пассия была глупа, она скоро ему надоедала, а если умна, то рано или поздно он ею пресыщался. Пирог без сахара ему не нравился, а с сахаром казался слишком приторным. Г. Дж. любил свободу и, когда подозревал, что женщина хочет ее ограничить, злился и резко разрывал отношения. Это не всегда проходило безболезненно, и время от времени ему приходилось выслушивать упреки и обвинения, к которым даже он не мог отнестись с обычным своим легкомыслием. Как большинство творческих личностей, Г. Дж. был занят преимущественно собой. В том, что разрыв причиняет другой стороне боль и унижение, он видел лишь проявление глупости. Я оказался вовлечен в один из таких бурных эпизодов его жизни, и, жалуясь мне на свои неприятности, Г. Дж. заметил: «Женщины часто принимают собственнические инстинкты за страсть. Главная трагедия расставания заключается вовсе не в разбитом сердце, а в том, что их претензии на имущество признаны необоснованными». Г. Дж. не понимал, как отношения, которые он расценивал лишь как отдохновение от главного дела своей жизни — писательства, для кого-то еще могут быть продолжительной страстью, внушенной им самим. Меня это удивляло, поскольку физически он был не особенно привлекательным. Полноватый, с заурядными чертами. Однажды я спросил одну из его любовниц, что ее в нем привлекало. Вопреки моим ожиданиям, она назвала не острый ум и не чувство юмора; по ее словам, его тело пахло медом.

Несмотря на широкую известность и огромное влияние, которое Г. Дж. оказал на современников, он был абсолютно лишен тщеславия. За ним не водилось привычки надувать щеки. Он обладал приятными манерами и с начинающим писателем или с помощником библиотекаря в провинциальной библиотеке вел себя так же обходительно, как если бы это была знаменитость вроде него самого. Лишь позднее по усмешке или саркастическому замечанию можно было догадаться, каким ослом Г. Дж. его считает. Помню, я присутствовал на обеде в ПЕН-клубе в то время, когда Уэллс был его президентом. Присутствовало очень много людей, и после доклада посыпалось множество вопросов. Вопросы по большей части были идиотскими, но Г. Дж. отвечал на них очень вежливо. Заросший бородой мужчина — по-видимому, он считал небритость признаком интеллектуальности — периодически вскакивал и произносил короткие речи исключительной несообразности, очевидно, пытаясь привлечь внимание к собственной персоне. Г. Дж мог бы раздавить его одной остроумной репликой, но вместо этого внимательно выслушивал и отвечал, как если бы тот говорил дело. Когда все закончилось, я сказал Г. Дж., что восхищен его удивительной выдержкой, на что он со смешком ответил: «Я долго был членом Фабианского общества и приобрел там большой опыт общения с дураками».

Он не обольщался на свой счет и никогда не считал себя «художником слова». К подобным людям Г. Дж. относился скорее с презрением, чем с восхищением, и лишь добродушно посмеивался, говоря о своем старом друге Генри Джеймсе, который, как я уже неоднократно отмечал, считал себя писателем и более никем. «Я не писатель, — говорил Г. Дж., — я публицист. Моя работа — всего лишь первоклассный журнализм». Однажды, погостив какое-то время у меня дома, Г. Дж. прислал мне полное собрание своих сочинений. Когда в следующий раз он зашел ко мне, его книги ровными рядами стояли у меня на полках. Оглядев аккуратные томики в красивой красной обложке, напечатанные на хорошей бумаге, Г. Дж. провел пальцем по корешкам и с усмешкой заметил: «Так они и будут стоять мертвым грузом. Все это написано на злобу дня, а теперь время изменилось, и читать их стало невозможно». И в этих словах есть большая доля правды. Г. Дж. часто не поспевал за собственным бойким пером. Я не видел его рукописей, но, полагаю, он писал с легкостью и почти не правил. У него была манера: в каждом следующем предложении повторять сказанное в предыдущем, только другими словами. По-видимому, мысль, которую он хотел выразить, настолько его захватывала, что ему нравилось повторять ее снова и снова. Из-за этого его тексты излишне многословны.

Г. Дж. хорошо разбирался в принципах короткого рассказа, что позволило ему создать довольно много очень неплохих произведений и несколько настоящих шедевров. Про его ранние романы, которые он писал ради заработка, такого, конечно, не скажешь, и он относился к ним пренебрежительно. Г. Дж считал, что писатель обязан отвечать на актуальные вопросы своего времени и внушать читателю самые передовые взгляды. Ему нравилось сравнивать роман с ковром, в котором переплетаются самые разные темы, и он не принимал мое возражение, что ковер — все-таки нечто цельное. Художник, создавший его, придал ему форму, гармонию, связность и упорядоченность. Это не просто мешанина из разных кусков.

Читать последние романы Г. Дж не то чтобы невозможно, но удовольствия они не приносят. Начинаешь с интересом, потом становится скучно, и только усилием воли заставляешь себя продолжать. По общему мнению, лучшим его романом считается «Тоно Бенге». Он написан с обычной для Г. Дж. живостью, хотя, возможно, подобный стиль больше подходит для научного трактата, чем для романа, зато характеры выписаны очень живо. Он сознательно избегал нагнетания напряжения, к которому прибегает большинство романистов, и почти в самом начале рассказывает читателю, что случится дальше. В соответствии со своими представлениями о роли писателя Уэллс позволяет себе множество отступлений, что, естественно, раздражает тех его читателей, кто хочет следить за жизнью героев.

Однажды, когда Г. Дж. гостил у меня, он в ходе разговора обмолвился:

— Люди меня интересуют только в массе. Отдельные личности мне безразличны.

А затем с улыбкой добавил:

— Вы мне симпатичны. Я к вам искренне привязан, но вы меня абсолютно не интересуете.

Я рассмеялся. Для меня это не было новостью.

— Боюсь, мой друг, — сказал я, — у меня не получится умножить себя на десять тысяч, чтобы вы мной заинтересовались.

— На десять тысяч? — воскликнул он. — Да это сущие пустяки! Тогда уж на десять миллионов!

За свою жизнь Г. Дж. встречался с множеством людей, и, несмотря на его неизменную вежливость и приветливость, они, за редким исключением, производили на него не большее впечатление, чем актеры массовки в кино.

Мне кажется, именно поэтому его романы хуже, чем хотелось бы. Люди, которых он выводит, вовсе не личности, а деятельные и разговорчивые марионетки, созданные для выражения идей, которые Г. Дж. отстаивал или, наоборот, порицал. Они не развиваются в соответствии со своими задатками, а изменяются в связи с предметом обсуждения, как если бы головастик превращался не в лягушку, а в белку только потому, что у вас есть клетка, в которую вы хотите ее поселить. Похоже, Г. Дж. часто уставал от своих персонажей еще до середины книги и тогда попросту отказывался от всяких попыток описания характеров и переходил на откровенную журналистику. Нельзя не заметить, что в большинстве его романов действуют одни и те же герои. Раз за разом он, с небольшими вариациями, описывает нескольких людей, которые, по-видимому, сыграли важную роль в его жизни. Ему не хватало терпения на женские персонажи. Мужчины удавались ему гораздо лучше. Большинство из них — он сам в разных обличьях. Так, Траффорд из «Женитьбы» — несомненно, сам Г. Дж., каким он себя представлял и каким ему хотелось бы быть.

IV

За последние двадцать пять лет в моем доме останавливалось множество людей, и временами мне даже хочется написать эссе на эту тему. Бывают гости, которые никогда не закрывают за собой дверь и не выключают свет, когда выходят из комнаты. Бывают гости, которые ложатся на кровать в грязных ботинках, чтобы подремать после обеда, и поэтому после их отъезда покрывало приходится стирать. Бывают гости, которые курят в постели и прожигают дырки в ваших простынях. Бывают гости, которые соблюдают диету, и для них приходится готовить особую еду, а также такие, кто ждет, пока вы наполните их бокал вином двадцатилетней выдержки, а потом говорят: «Нет, спасибо, что-то не хочется». Бывают гости, которые не ставят книги на место, и гости, которые берут том из собрания сочинений и не возвращают. Есть гости, которые занимают у вас деньги и, уезжая, забывают о долге. Бывают гости, которые не могут и получаса побыть в одиночестве, и те, которых охватывает желание поговорить в ту самую минуту, когда вы читаете газету. Есть гости, которые, где бы они ни были, хотят непременно быть где-то в другом месте, и гости, которые хотят, чтобы их развлекали с момента, как они встают с постели, и до того, как они ложатся спать. Есть гости, которые обходятся с вами, как гауляйтеры с покоренным народом. Бывают гости, которые привозят с собой грязное белье за три недели и сдают его в стирку за ваш счет. Бывают гости, которые берут от вас все, что могут, и не дают ничего взамен.

Конечно, бывают гости, которые радуются вашему обществу, всячески стараются сделать вам что-то приятное, которые обладают собственными средствами, чьи разговоры занимательны, а интересы разнообразны, которые воодушевляют и вдохновляют вас, короче говоря, которые дают вам гораздо больше, чем вы им, и чьи визиты всегда слишком коротки. Таким гостем я мог бы назвать Г. Дж. Он был гением общения. В любой компании он старался поддерживать непринужденный разговор. Время от времени мне приходилось приглашать на обед кого-нибудь из соседей — людей невероятно скучных. Г. Дж. разговаривал с ними так же внимательно и приветливо, как если бы они были в состоянии его понять. Я запомнил одну из таких бесед, поскольку то был единственный на моей памяти случай, когда Г. Дж. потерпел поражение. Одна живущая по соседству дама, узнав, что он гостит у меня, позвонила и сказала, что наслышана о нем как потрясающем рассказчике и очень бы хотела с ним познакомиться. Я пригласил ее на обед. Мы расселись за столом, и Г. Дж., который любил поговорить, с энтузиазмом принялся за дело. Дама почти сразу перебила его замечанием, из которого следовало, что она не слышала ни единого слова из того, что он сказал. Он остановился и, когда она закончила, продолжил. Дама вновь перебила, и он опять замолчал. И так продолжалось снова и снова. Было ясно, что ей не столько хочется послушать Г. Дж., сколько чтобы он послушал ее. Он состроил мне одну из своих смешных гримас и погрузился в молчание. До конца обеда мы с ним не произнесли ни слова, а в это время дама жизнерадостно изливала на нас поток оглушительных банальностей. Уходя, она поблагодарила за необычайно интересную беседу.

В последний раз я виделся с Уэллсом во время войны. Я в то время жил в Нью-Йорке, а он приезжал в Америку выступать с публичными лекциями и зашел ко мне накануне возвращения в Англию. Он сильно постарел и осунулся. В его обычной веселости чувствовалось что-то натужное. Лекции обернулись чудовищным провалом. Г. Дж никогда не был хорошим оратором. Как ни странно, он так и не научился говорить без бумажки, хотя ему очень часто приходилось выступать перед публикой. Голос у него был тонкий и писклявый, и он читал, уткнувшись носом в записи. Никто не мог разобрать, что он бубнит, и люди уходили толпами. Г. Дж. встречался с различными влиятельными людьми — они слушали вежливо, но без внимания. Это его ранило и огорчало. «Я тридцать лет твержу людям одно и то же, — в раздражении сказал он мне, — и они не желают выслушать». В этом-то все и дело. Он слишком часто говорил одно и то же. Многие из его идей были вполне разумны и понятны, но, подобно Гете, он полагал, что истину нужно постоянно повторять: Маn muss das Wahre immer wiederholen.[16] У него никогда не возникало сомнений в том, действительно ли он обладает das Wahre. Людям свойственно сердиться, когда их заставляют по многу раз выслушивать то, что им и так хорошо известно. У Г. Дж. было огромное влияние на целое поколение, и он многое сделал, чтобы изменить общественное мнение. Однако он уже все сказал. Г. Дж. был потрясен, когда понял, что в нем видят лишь вчерашний день. Кто-то с ним соглашался, кто-то нет, но теперь его слушали не с волнением и энтузиазмом, а с терпеливой снисходительностью, как старика, пережившего свое время.

Он умер разочарованным.

V

Г. Дж. не придавал большого значения чистой литературе. Думаю, авторов, стремящихся лишь к развлечению публики, он поселил бы на остров вроде того, на котором в его «Современной утопии» живут пьяницы, и там, в тепле и сытости, они могли бы читать произведения друг друга. Из всех «настоящих» писателей он был близко дружен с одним только Арнольдом Беннетом.

Одна моя знакомая рассказывала, как однажды, стоя рядом с Генри Джеймсом на большом приеме в Лондондерри-хаусе — одном из тех приемов, на которых бывают члены королевской семьи, куда надевают украшения и ордена, где женщины сияют бриллиантами, — она легкомысленно сказала ему: «Забавно, что люди из среднего класса вроде нас с вами оказались в одной компании с такими шишками». По выражению его лица она сразу поняла, что говорить этого не следовало. Ему совсем не нравилось, когда его причисляли к среднему классу, и удивление в ее глазах лишь усилило его неудовольствие. Генри Джеймс напрасно обижался, ведь, в конце концов, именно среднему классу английская литература обязана своим богатством. Это вполне естественно. Мальчик из бедной семьи получает скудное образование и вынужден с ранних лет идти работать. Он не имеет возможности много читать. У юноши из высшего сословия много соблазнов, и честолюбие, если оно у него есть, велит выбирать для себя стезю, считающуюся почетной среди тех, кому выпал столь же счастливый жребий. В обоих случаях жажда творчества должна быть очень сильна, чтобы преодолеть возникающие трудности, хотя и очень разные по своей природе. Аристократия и дворянство, насколько мне известно, породили всего двух великих поэтов — Шелли и Байрона. И одного романиста — Филдинга. Молодые люди, принадлежащие по рождению к среднему классу, получают вполне достаточное для писательского ремесла образование, у них есть доступ к библиотекам, и скорее всего на своем веку они встречали гораздо больше людей, чем сыновья ремесленника или сельского сквайра. Родные могут осуждать их за выбор ненадежной профессии литератора, но сама эта идея им не чужда и может даже стать поводом для гордости. У английского среднего класса всегда было желание подняться по социальной лестнице, и священнику, юристу или государственному служащему очень престижно иметь в семье писателя.

Думаю, Г. Дж. и Арнольда связывало скромное происхождение, а также тот факт, что им обоим пришлось прокладывать себе дорогу в литературу упорным трудом. Достигнув успеха, они оба, хоть и по разным причинам, почувствовали, что стоят немного в стороне от остального литературного мира, и это еще больше укрепило их дружбу. Но главная причина, по которой Г. Дж. испытывал к Арнольду самую искреннюю привязанность, — тот был очень симпатичным человеком.

Я впервые познакомился с ним в 1904 году, когда мы оба жили в Париже. Я снимал маленькую квартирку рядом с Бельфорским львом. Оттуда, с высоты четвертого этажа, открывался прекрасный вид на кладбище Монпарнас. Обедал я обычно в небольшом ресторане на улице Одесса. Там собирались художники, иллюстраторы, скульпторы и писатели, и нам предоставляли отдельный зал. Очень хороший обед с вином стоил два с половиной франка, и еще четыре су было принято давать Мари — веселой, бойкой на язык официантке, которая нас обслуживала. Мы все были из разных стран, и разговор с равным успехом шел на английском и на французском. Время от времени кто-нибудь приводил любовницу и ее мать, которую вежливо представлял как свою свекровь, но, по большей части, там бывали одни мужчины. В этой маленькой комнатке велись горячие споры обо всем на свете, и к тому моменту, когда мы переходили к кофе (к которому, как мне помнится, подавали отличный коньяк) и закуривали сигары по три су за штуку, воздух был уже порядочно раскален. В ход шли разнообразные колкости. Арнольд заглядывал туда раз в неделю. Много лет спустя он напомнил мне, что, когда мы в первый раз встретились в этом ресторане, я был весь белый от злости. Разговор коснулся поэтических достоинств Эредиа. Я утверждал, что в его стихах нет никакого смысла, и некий художник презрительно заметил, что в поэзии не должно быть смысла, в ней должна быть музыка. Кто-то вспомнил анекдот про Малларме и Дега. Как Дега приехал на один из знаменитых «вторников», которые устраивал Малларме, с опозданием и сказал, что «весь день пытался написать сонет, но в голову не пришло ни одной идеи». На это Малларме ответил: «Мой дорогой Дега, но для сонетов нужны не идеи, а слова». Из этого возник спор о целях и ограничениях поэзии, который взбудоражил всю компанию. Я исчерпал все свои запасы сарказма, инвектив и брани, а мой противник Родерик О’Коннор, молчаливый ирландец, совершенно невозможный тип, по-прежнему был насмешлив и хладнокровен. Спор захватил всех, и я смутно помню Арнольда, чуть улыбающегося, спокойного и немного отстраненного, вставлявшего время от времени короткие, безапелляционные, но, я уверен, здравые реплики. Он был старше большинства из нас, худой, с темными, коротко подстриженными на солдатский манер волосами. Арнольд одевался гораздо аккуратнее, чем мы, и гораздо традиционнее. Он был похож на старшего клерка из какой-нибудь городской конторы. В то время мы знали его как автора одной — единственной книги «Отель „Гранд Вавилон“» и относились к нему немного покровительственно. Мы вели себя как невероятные снобы. Некоторые из нас прочли его книгу с удовольствием и на этом основании пришли к выводу, что в ней нет ничего особенного, а остальные пожимали плечами и отказывались тратить время на такую ерунду. Вы читали «Мари Донадье»? Вот это то, что надо!

Арнольд в то время жил на Монмартре, кажется, на улице Кале, в маленькой темной квартирке, обставленной в стиле ампир. Разумеется, мебель была поддельной, но Арнольд этого не знал и очень ею гордился. В квартире царил абсолютный порядок — каждая вещь стояла на своем месте, но трудно было поверить, что кто-то может жить в такой неуютной атмосфере. Его дом производил впечатление декорации, призванной изображать жилище человека, который добросовестно играет определенную роль, но так и не смог проникнуться до конца. Решив перебраться в Париж, Арнольд ушел с поста главного редактора журнала «Женщина» и взялся осваивать профессию писателя. Через Марселя Швоба он познакомился с несколькими французскими писателями того времени. Как мне помнится, он говорил, что Швоб брал его с собой к Анатолю Франсу, который в ту пору был верховным жрецом французской словесности. Арнольд прилежно читал все французские литературные обзоры в «Меркюр де Франс» и других литературных журналах, а также Стендаля и Флобера, но главным образом Бальзака. Он говорил мне, что за год прочел всю «Человеческую комедию». Когда мы с ним познакомились, он как раз приступил к русским писателям и с энтузиазмом отзывался об «Анне Карениной». Ему казалось, что это величайший из всех романов. Мне кажется, тогда он еще не открыл для себя Чехова, а когда это случилось, его восхищение Толстым несколько умерилось. План Арнольда по достижению успеха на избранном поприще был прост и незатейлив. Он собирался зарабатывать на жизнь написанием романов, а на старость копить за счет сочинения пьес. Арнольд планировал сначала написать две-три книги, чтобы набить руку, а потом создать шедевр. Когда я спросил, какого рода шедевр он имеет в виду, Арнольд ответил: роман в духе «Великого человека», однако эта книга, добавил он, ничего ему не дала, и, чтобы продолжать писать в подобном стиле, необходимо сначала завоевать репутацию. Я слушал, но не придавал его словам большого значения. Я не верил, что Арнольд способен написать что-то важное. Поскольку незадолго до этого «Общество любителей сценического искусства» поставило мою драму «Человек чести», он попросил меня прочесть одну из его пьес. Персонажи были достоверны и диалоги естественны, но в своем желании придерживаться правды жизни он не позволял своим героям остроумных или даже просто умных реплик и, как мне показалось, изо всех сил старался избегать всего, что свойственно театральному действию. Как картина из жизни среднего класса его пьеса получилась довольно правдоподобной, мне же она показалась скучной. Впрочем, вполне возможно, что просто время для нее еще не пришло.

Как и все, кто живет в Париже, Арнольд нашел уютный ресторанчик, где можно было поесть вполне прилично и за меньшие деньги, чем в других местах. Это заведение располагалось на Монмартре, на втором этаже, и время от времени я заходил туда, чтобы пообедать вместе с ним (платили мы при этом каждый за себя). После мы шли в его квартиру, и он играл Бетховена на маленьком пианино. Арнольд был человеком в высшей степени основательным: поселившись на Монмартре в качестве писателя и ведя богемную (хотя и респектабельную) жизнь, он для полноты картины просто обязан был иметь любовницу. Но это стоило денег, а осмотрительный Арнольд приехал в Париж с конкретной целью и располагал лишь ограниченной суммой, и поэтому не мог проматывать на роскошь средства, которых едва хватало на самое необходимое. Однако недаром Арнольд был сыном «Пяти городов»[17] — он решил проблему довольно оригинальным способом. Как-то после совместного обеда, когда мы сидели в ампирных креслах, он сказал:

— Послушайте, у меня к вам есть предложение.

— Да?

— У меня есть любовница, с которой я провожу две ночи в неделю. У нее есть еще один джентльмен, с которым она проводит две другие ночи. Воскресенье она хочет проводить дома, поэтому остаются еще две ночи, когда она свободна. Я рассказал ей про вас. Ей нравятся писатели. Мне бы хотелось, чтобы она не нуждалась в деньгах, поэтому я предлагаю, чтобы вы взяли те две ночи, когда она свободна.

Предложение меня озадачило.

— Мне кажется, это как-то слишком расчетливо.

— Она совсем не невежественная, поверьте, — настаивал Арнольд, — она много читает, мадам де Севинье и все такое, и вполне способна поддержать разговор.

Но даже это не соблазнило меня.

Арнольд был хорошим собеседником, я всегда с удовольствием проводил с ним время, но сам он мне не очень нравился: излишне самоуверенный и вполне заурядный. Я говорю это совершенно без осуждения, как отметил бы, что кто-то полноват и мал ростом. Через год я уехал из Парижа, и наше знакомство прервалось. Он написал одну или две книги, которых я не читал. «Общество любителей сценического искусства» поставило его пьесу, и она мне понравилась. Я отправил ему письмо с поздравлениями — он в ответном письме поблагодарил и назвал нескольких критиков, которые были не такого благоприятного мнения о пьесе, как я. Не помню, до или после того вышла «Повесть о старых женщинах». Когда я начинал читать, у меня было неприятное предчувствие, но оно быстро сменилось изумлением. Я и не предполагал, что Арнольд способен написать такую хорошую книгу. Она произвела на меня сильное впечатление. Позднее я прочел о ней много хвалебных отзывов, и мне кажется, было сказано все, кроме одного: эта повесть невероятно увлекательна. Возможно, не имеет смысла указывать на столь очевидное достоинство, но огромное множество великих книг им не обладают. Это самое ценное качество романиста, и Арнольду оно свойственно даже в самых незначительных его произведениях. Недавно я перечел «Повесть о старых женщинах». Хоть книга и написана скучным, монотонным языком с периодическими вкраплениями «литературщины», от которых невольно вздрагиваешь, все равно она читается с интересом. Персонажи выглядят правдоподобно, хоть и довольно заурядно, но Арнольд и не стремился сделать их необыкновенными. Однако, благодаря его мастерству, читатель следит за их судьбами с неослабным вниманием и симпатией. Мотивы поступков достоверны, герои ведут себя так, как и должны себя вести подобные люди в подобных обстоятельствах. События выглядят совершенно естественно: София оказывается в Париже во время осады и Коммуны, и автор, более падкий на сенсационность, воспользовался бы этим, чтобы вставить в роман описание сцен беспорядков, жестокостей и кровопролития. Но только не Арнольд. София спокойно занимается своими делами, обслуживает жильцов, покупает и запасает еду, зарабатывает деньги, когда может, и в целом ведет себя так, как на самом деле вело себя огромное большинство людей.

«Повесть о старых женщинах» стала популярной далеко не сразу. Ее встретили благосклонно, но без восторженных похвал, и поначалу продажи были очень незначительны. Казалось, ее ждет лишь минутный успех, подобный успеху «Мориса Геста»,[18] а потом она будет забыта навсегда, как забывают тысячи разных романов. Однако благодаря счастливой случайности «Повесть о старых женщинах» привлекла внимание Джорджа Дорана, американского книгоиздателя, он приобрел права на выпуск книги в Америке и выпустил ее навстречу триумфу. И только после американского успеха права на нее перекупил другой издатель здесь, в Англии, и она завоевала любовь британских читателей.

В последующие несколько лет мы с Арнольдом почти не встречались, а если и встречались, то на каком-нибудь литературном или другом приеме, где можно было обменяться лишь парой слов. Однако после Первой мировой войны и до самой его смерти мы с ним виделись довольно часто. К тому времени Арнольд стал знаменитостью. В нем почти ничего не осталось от тощего, незаметного человека, которого я помнил по Парижу. Он сильно растолстел, отрастил длинную гриву седых волос и выстригал забавный петушиный хохолок, прославленный карикатуристами. Ходил он важно, выгнув спину и откинув голову назад. Арнольд всегда одевался опрятно, даже бескомпромиссно, но теперь выглядел просто шикарно. Он носил часы на цепочке, вечером надевал рубашки с оборками и особенно гордился своими белыми жилетами. Одно время, когда у него была яхта, он одевался в морском стиле: фуражка, синий пиджак с медными пуговицами и белые штаны. Ни один актер не сумел бы подобрать более выразительного костюма для этой роли. В своих записных книжках он рассказывает историю про пикник, на который я его позвал, когда он гостил у меня на юге Франции. У меня в то время была моторная яхта, и, забрав остальных гостей из Канн, мы отправились на остров Сент-Маргерит купаться, есть буйабес и сплетничать. Женщины оделись в пижамы, а мужчины — в тенниски, широкие брюки и парусиновые туфли. Арнольд не мог позволить себе такого «бесстыдства», поэтому на нем были клетчатый костюм горчичного цвета, носки с рисунком, фасонные туфли, полосатая рубашка, крахмальный воротничок и шелковый галстук После обеда задул сильный мистраль, и мы не могли уехать с острова. Кое-кто из гостей уже готовился к худшему, полагая, что мы застрянем на неопределенный срок, и, когда, двадцать четыре часа спустя, море успокоилось настолько, что можно было рискнуть отправиться в обратный путь, некоторые откровенно трусили. Арнольд все это время оставался величав, спокоен, добродушен и бодр. Когда в шесть часов утра мы, промокшие и небритые, наконец добрались до дома, он в своей пижонской рубашке и аккуратном костюме выглядел таким же опрятным и ухоженным, как накануне.

Но Арнольд стал другим не только внешне. Жизнь изменила его. Думаю, когда мы только познакомились, ему мешала робость, которую он прятал под маской высокомерия. Успех придал ему уверенности в себе и заметно смягчил его характер. Теперь он уже не сомневался в своих достоинствах. Однажды он сказал мне, что из всех романов, написанных за первые двадцать лет этого века, в памяти потомков останутся лишь два, и один из них — «Повесть о старых женщинах». Возможно, он и прав. Это зависит от того, как будут меняться вкусы. Мода на реализм приходит и уходит. Если читатели будут требовать от романов выдумки, романтики, драматизма, неожиданных поворотов, то шедевр Арнольда покажется им плоским и скучным. Когда маятник качнется в обратную сторону и читатели захотят жизненной правды, внешнего сходства, здравого смысла и трогательных описаний, они найдут все это в «Повести о старых женщинах».

Я уже говорил, что Арнольд был очень симпатичным человеком. Даже его странности казались милыми. Именно из-за них все относились к нему с такой теплотой: люди смеялись над его причудами, и поэтому не чувствовали гнета таланта. Еще больше его любили за нелепые поступки, которые позволяли окружающим испытывать приятное чувство превосходства. Арнольд никогда не был джентльменом в техническом смысле этого слова, но он никогда не был вульгарным, как нельзя назвать вульгарным поток машин, поднимающихся вверх по Ладгейт-хилл. В нем не было зависти. Лишь смелость и благородство. Он всегда откровенно говорил, что думает, и на него почти никогда не обижались, но если ему, с его чуткостью, казалось, что ранил чьи-либо чувства, он делал все разумное, чтобы залечить рану. Впрочем, только разумное. Если человек, считавший себя оскорбленным, продолжал дуться, Арнольд, пожав плечами, выбрасывал его из головы как «упрямого осла». Он до самого конца сохранял очаровательную наивность. У него было убеждение, что он прекрасно разбирается в двух вещах — деньгах и женщинах. Его друзья, все как один, считали, что он заблуждается. Из-за этого Арнольд периодически попадал в неловкие ситуации. С его здравым смыслом, а у него было больше здравого смысла, чем у большинства из нас, Арнольд совершил ошибку, свойственную многим писателям: он устроил свою жизнь по схеме романа, который мог бы сам написать. В вымышленном мире умелый автор тянет за ниточки, заставляя героев вести себя, как ему вздумается. В жизни управлять людьми гораздо сложнее.

Меня удивил покровительственный тон большинства некрологов, напечатанных после смерти Арнольда. Всех веселила его одержимость шиком и роскошью, его любовь к поездам-люкс и первоклассным отелям. Он так и не привык к миру богатства. Однажды он сказал мне: «Если вы знали настоящую бедность, в глубине души вы останетесь бедняком до конца своих дней. Я часто шел пешком, — добавил он, — при том, что вполне мог себе позволить поездку на такси, и все потому, что не мог впустую потратить шиллинг». Он восхищался расточительностью и осуждал ее одновременно.

Критика, которой Арнольд в свои последние годы уделял много внимания, также выступила с недружественными комментариями. Он любил свою работу в «Ивнинг стандарт». Ему нравилось, что она придает ему влияния и что читатели живо интересуются его статьями. Мгновенный отклик радовал его, как актера — аплодисменты после эффектной сцены. Она давала ему иллюзию, особенно приятную для писателя, что профессия неизбежно несет с собой чувство отчужденности, что он находится в гуще событий. Арнольд всегда говорил то, что думал, без страха и предвзятости. Он не терпел манерности, вычурности и высокопарности. И если ему не особенно нравились авторы, которых больше хвалят, чем читают, то еще неизвестно, на чьей стороне правда. Его больше интересовала жизнь, чем искусство. В критике он был любителем. Профессиональные критики сторонятся жизни, им удобнее иметь с ней дело, когда пот высох, а резкий запах людского рода перестал раздражать их ноздри, иначе бы они не прятались от тягот и суеты в мире книг. Им, возможно, даже нравится реализм Дефо или бьющая через край жизненная энергия Бальзака, но когда дело доходит до современников, они предпочитают книги, в которых намеренно литературный подход сглаживает шершавую правду жизни.

Именно поэтому, как мне кажется, посмертные похвалы, которые полагались Арнольду за «Старых женщин», оказались сдержаннее, чем можно было ожидать. Некоторые критики говорили, что Арнольд все-таки обладал чувством прекрасного, и в доказательство цитировали отрывки, призванные продемонстрировать его поэтическое дарование и благоговение перед тайнами бытия. Я не вижу смысла приписывать ему достоинства, которые бы им хотелось в нем видеть, и в то же время игнорировать его сильные стороны. Он не был ни мистиком, ни поэтом. Его интересовали только материальные вещи и подробности жизни простых людей, и он, как всякий писатель, описывал жизнь в соответствии со своим темпераментом.

Арнольд очень сильно заикался, иногда было больно смотреть, как он мучительно пытается произнести фразу. Его это очень угнетало. Немногие понимали, как тяжело ему дается беседа. То, что для большинства людей просто, как дыхание, требовало от него невероятных усилий. Мало кто знал, какие насмешки вызывал этот его недостаток, и каким унижениям он из-за него подвергался, как обидно ему было придумать забавную реплику и не решиться произнести ее вслух, боясь, что заикание все испортит. Это очень мешало ему нормально общаться с людьми. Возможно, если бы заикание не заставляло его заниматься самоанализом, Арнольд бы никогда не стал писателем. Но то, что, несмотря на все трудности, он сохранил душевное равновесие и судил о жизни людей с позиции нормального человека, говорит о незаурядной силе характера.

«Повесть о старых женщинах» — безусловно лучшая из его книг. И поскольку она была написана усилием воли, Арнольд считал, что может повторить успех. Он пытался это сделать в «Семье Клейхенгер» и, думаю, потерпел неудачу лишь потому, что не хватило материала. После того как он израсходовал весь свой запас на «Повесть о старых женщинах», ему было нечем заполнить грандиозную структуру, которую он замыслил. Писатель может извлечь из одного пласта лишь определенное количество руды, и, хотя сам пласт чудесным образом остается столь же жирным и богатым, как и раньше, теперь работать с ним могут только другие. Арнольд попробовал снова в «Лорде Рейнго» и, в последний раз, в «Роскошном дворце». Тут, мне кажется, больше виновата тема. Поскольку он серьезно интересовался подобными вещами, ему казалось, что и других они волнуют не меньше. Он собирал свои данные систематически, но они ложились буквами в тетрадь, а не накапливались неосознанно (как это было с «Повестью») в его душе, его памяти, его сердце. Мне кажется символичным, что Арнольд потратил последние усилия и волю на описание отеля. В этом мире он всегда чувствовал себя немного не в своей тарелке. Для него наш мир был роскошным отелем с мраморными ваннами и прекрасной кухней, в котором он ощущал себя лишь временным постояльцем. Ему было приятно и интересно находиться здесь, среди людей, но он немного опасался сделать что-то не то и всегда испытывал определенную скованность. Как его маленькая квартирка на улице Кале скорее походила на декорацию спектакля, так и в жизни он старательно и талантливо играл роль, но до конца ею так и не проникся.

Я помню, как однажды, стуча сжатым кулаком по колену, чтобы придать еще большую силу словам, слетающим с кривящихся губ, он произнес: «Я хороший человек». И это правда.

VI

Я уже упоминал в этом эссе, что Генри Джеймсу меня представила Элизабет Рассел. Мы с ней были знакомы несколько лет, но после того, как она построила себе дом недалеко от Мужена, всего в часе езды от моего, я узнал ее получше. Известность ей принесли три книги, первая из которых — «Елизавета и ее немецкий сад» — была написана ею еще в бытность графиней фон Арним. Это легкий, забавный и при этом совсем не глупый роман. Подобный стиль англичанам обычно не удается. Английские писатели, как мне кажется, подозрительно относятся к легко читающимся книгам. Им нравится фарс, но высокая комедия оставляет их в легком недоумении. Да, действительно, Элизабет легко относилась к вещам, к которым мы привыкли подходить серьезно. Она была невысокой, полноватой женщиной, не красавицей, но с приятным, открытым лицом, совершенно не соответствовавшим ее характеру. В одном из своих афоризмов Пирсалл Смит заметил: «Самое изысканное сочетание на свете — нежное, чуткое сердце и злой, колкий язык». Я не знаю, обладала ли Элизабет нежным, чутким сердцем (если это касалось людей, а не собак), но язычок у нее был колкий, и поэтому мне всегда нравилось с ней беседовать. Она относилась к ближним с непоколебимым здравым смыслом, граничившим с цинизмом. Характерный штрих — на стене ее кабинета висела цитата: «Мир и блаженство, когда любимые далеко».[19] У нее был тихий голос и невинные манеры, что усиливало эффект от ужасных вещей, которые она говорила. Она могла быть исключительно злой. Помню, однажды я пригласил леди Рассел на обед, когда у меня гостил ее старый друг — Г. Дж. Незадолго до этого он опубликовал автобиографию и в разговоре упомянул, что недавно снова побывал в том доме, куда приезжал из школы на каникулы. Его мать служила там горничной, а значительно позже снова вернулась туда уже в качестве экономки. Г. Дж. проводил в этом доме довольно много времени, и вполне естественно, что он жил, как принято говорить, «под лестницей», то есть в подвале со слугами.

— А в этот раз, дорогой Г. Дж., — спросила Элизабет с непринужденным видом, — вы вошли через парадную дверь?

Разумеется, ее целью было его смутить, и на мгновение ей это удалось. Г. Дж. немного покраснел, ухмыльнулся и ничего не ответил. Чуть позже один из гостей спросил Элизабет, зачем она задала такой неловкий вопрос. Она широко распахнула глаза и с абсолютно невинным выражением ответила:

— Мне просто интересно.

Однажды я спросил Элизабет, правду ли говорят, что, когда ее муж лежал больной в постели, она читала ему книгу, в которой вывела его в карикатурном виде. История гласит, что, когда она дошла до последней страницы, он, потрясенный услышанным, отвернулся к стенке и умер.

Она ласково посмотрела на меня и сказала:

— Мой муж был очень болен. Он бы так и так умер.

Элизабет дожила до преклонного возраста и до конца сохранила самоуверенные манеры женщины, осознающей свою привлекательность. Прежде чем я закончу свой рассказ, я должен привести историю, которая не только характерна, но и забавна, и будет жалко, если она забудется. Элизабет и ее второй муж, лорд Рассел, жили на Телеграф-хилл. Однажды утром, зайдя на кухню, она обнаружила там задыхающуюся от изумления кухарку. Когда Элизабет спросила, в чем дело, кухарка рассказала, что минуту назад она отсекла голову курице, которую собиралась готовить на обед, а потом обезглавленная курица отложила яйцо.

— Покажи его мне, — приказала Элизабет.

Задумчиво осмотрев яйцо, она сказала:

— Подай это его светлости завтра на завтрак.

На следующее утро, сидя за столом напротив мужа, она смотрела, как он ест яйцо всмятку. Когда он закончил, она спросила его:

— Ты не заметил в этом яйце ничего странного, Фрэнк?

— Нет, — ответил он. — А что с ним такое?

— Ничего, обычное яйцо, — сказала она, — только его отложила мертвая курица.

Он бросил на нее удивленный взгляд, потом отскочил к окну и его стошнило.

Обращаясь ко мне, она со сдержанной улыбкой добавила:

— И, знаете, мне кажется, после этого он уже не любил меня так, как раньше.

Я закончу это эссе рассказом о моей единственной встрече с миссис Уортон. Она в то время была известной и популярной писательницей. Ее короткие рассказы изобретательны и хорошо продуманы. «Итон Фром» — талантливый роман о жизни фермеров Новой Англии, хотя больше всего ее интересовали богатые и светские люди, обитающие на Пятой авеню и в роскошных особняках Ньюпорта. Действие происходит в давно прошедший период американской истории, поэтому манеры и привычки героев, а также их отношение к жизненным трудностям и невзгодам сильно отличаются от сегодняшних. Нам остается только поверить автору, поскольку она пишет о том, что знает. Давно прошедшее время придает ее романам определенное обаяние, не зависящее от их художественных достоинств. Кринолины и турнюры давно вышли из моды, однако с годами они превратились в «костюм» и радуют читателей историческим колоритом. Эти книги написаны живым и не лишенным изящества языком, и, мне кажется, она вполне заслужила свое, пусть не самое заметное, место в американской литературе.

Миссис Уортон жила в Париже, но иногда приезжала в Англию, главным образом, как мне кажется, для того, чтобы навестить своего близкого и глубоко почитаемого друга Генри Джеймса. Во время этих визитов она по нескольку дней жила в Лондоне, и в один из таких приездов леди Сент-Хелиер пригласила ее на обед. Я тоже получил приглашение. У ее светлости был большой дом на Портленд-плейс, где она устраивала множество приемов. Над ней посмеивались, считая ее охотницей за знаменитостями, но с готовностью принимали ее предложения, поскольку не сомневались, что окажутся в одной компании с обладателями самых нашумевших имен. Когда некоего преступника судили за особо жестокое убийство, его родные устроили из этого дела тему для светских сплетен. Говорят, что, когда один молодой пижон спросил у другого, не знаком ли он с обвиняемым, тот ответил: «Нет, но если его не повесят, я обязательно увижу его у леди Сент-Хелиер на следующей неделе». Вечеринка, на которую меня пригласили, устраивалась для узкого круга, и, поскольку, кроме миссис Уортон, я был там единственным литератором, после обеда хозяйка подвела меня к ней, чтобы мы могли немного поболтать. Она сидела посередине небольшого дивана, как на троне, и не выразила желания подвинуться: тогда я взял стул и сел напротив. Она была немного мала ростом, с ясными глазами, правильными чертами лица и бледной кожей, туго обтягивающей скулы. На фоне сдержанного великолепия ее наряда остальные дамы выглядели безвкусно и провинциально. Миссис Уортон говорила, и я слушал. Она говорила очень хорошо. Она говорила двадцать минут. За это время она в общих словах коснулась живописи, музыки и литературы. Она не произнесла ничего банального или несправедливого. Все сказанное ею о Морисе Барресе, Андре Жиде и Поле Валери было совершеннейшей правдой; она прекрасно разбиралась в творчестве Дебюсси и Стравинского; и, конечно же, нельзя было не согласиться с ее остроумными суждениями касательно Родена и Майоля, а также Сезанна, Дега и Ренуара. Ни в ком другом не встречал я столь тонко чувствующего и трезво мыслящего человека, обладающего к тому же тонким художественным вкусом.

Хотя, к сожалению, мои литературные друзья не считают меня интеллигентом, я очень люблю поговорить с культурными людьми и считаю, возможно, ошибочно, что вполне способен внятно изложить свою точку зрения. Конечно, иногда, когда я увожу разговор по тропинке мистицизма, рассуждаю о Дионисии Ареопагите и Луисе де Лионе, а также для полноты картины упоминаю Шанкарачарью, мои друзья начинают хватать ртом воздух, как радужная форель, вытащенная из воды. Но миссис Уортон уложила меня на обе лопатки. Людей, которые одинаково хорошо разбираются во всем, очень мало. Как-то раз я сидел в опере за одной знаменитой и талантливой дамой. Давали «Тристана и Изольду». В конце второго акта дама накинула на плечи горностаевое манто и, повернувшись к своему спутнику, сказала: «Давай уйдем. Что-то в этой пьесе нет никакого действия». Разумеется, она была права, но не в этом дело. Я знаю умных и чутких людей, которые предпочитают Верди Вагнеру, Шарлотту Бронте Джейн Остен и холодную баранину холодной же дичи. У миссис Уортон не было слабых мест. Она обладала безупречным вкусом. Ей нравились только по-настоящему прекрасные вещи. Но таково уж свойство человеческой натуры (моей, по крайней мере), что во мне просыпается дух противоречия. Мне хочется найти трещину в сияющей броне ее утонченности. Вот если бы она вдруг призналась в тайной любви к чему-то пошлому, ну, например, к Мэри Ллойд, или обмолвилась, что каждый вечер ходит в театр Виктория-палас послушать «Прогулку по Ламбет-уолк»! Но нет. Она говорила только правильные вещи. И самое худшее: я не мог не согласиться с каждым ее словом. Мне больше ничего не оставалось, кроме как признать, что Майоль скучен, а Андре Жид глуп. Чего бы ни касался разговор, обо всем она говорила ровно то, что думал я сам и что должен думать каждый здравомыслящий человек. Это было просто невыносимо!

Наконец я спросил ее:

— Скажите, а что вы думаете об Эдгаре Уоллесе?

— А кто такой Эдгар Уоллес? — ответила она.

— Как, вы не читаете триллеров? — поинтересовался я.

— Нет.

Никому до нее не удавалось вместить в односложное слово столько гнева, осуждения и обиды. Я бы не сказал, что миссис Уортон побледнела, поскольку она была женщиной светской и инстинктивно чувствовала, как лучше сгладить неловкость, но взгляд ее устремился куда-то в сторону, а губы скривила принужденная улыбка. Так ведет себя женщина, которая получила от мужчины непристойное предложение, однако хорошее воспитание подсказывает ей, что уж лучше оставить его незамеченным, чем устраивать сцену.

— Боюсь, время уже позднее, — произнесла миссис Уортон.

Я понял, что моя аудиенция закончена. Больше мы с ней никогда не встречались. Она была совершенно очаровательной женщиной, но не в моем вкусе.

notes

Примечания

1

Я различаю (лат.). — Здесь и далее примеч. пер.

2

Кофе с молоком (фр.).

3

В самый раз (фр.).

4

Имеется в виду книга английского историка Эдварда Гиббона «История упадка и разрушения Римской империи».

5

Персонаж романа Джорджа Мередита «Эгоист».

6

Персонаж романа Анатоля Франса «Господин Бержере в Париже».

7

Персонаж цикла романов Марселя Пруста «В поисках утраченного времени».

8

Персонаж нескольких романов Оноре де Бальзака.

9

Персонаж романа Чарлза Диккенса «Дэвид Копперфилд».

10

Перевод М. Левиной.

11

Но мне это нравится, мне это что-то говорит (фр.).

12

Человек — всего лишь тростник, самый слабый в природе, но это мыслящий тростник. Не нужно Вселенной ополчаться против него, чтобы его уничтожить: достаточно пара, капли воды, чтобы убить его. Но если бы Вселенная его уничтожила, человек все же оставался бы более достойным, чем то, что его убивает, ибо он знает, что умирает, тогда как о преимуществе, которое над ним имеет Вселенная, она ничего не знает (Блез Паскаль) (фр.).

13

Светская дама (фр.).

14

Литературщина (фр.).

15

Артур Робертс, Дэн Лино — английские комедийные актеры.

16

Истину нужно постоянно повторять (нем.).

17

Намек на цикл романов А. Беннета «Пять городов».

18

Дебютный роман английской писательницы Генри Гендел Ричардсон.

19

Цитата из религиозного гимна, написанного Эдвардом Бикерстетом.

Table of Contents

Сомерсет Моэм Рассеянные мысли Сборник

ОГАСТЕС

I

II

III

IV

V

СУРБАРАН

I

II

III

УПАДОК И РАЗРУШЕНИЕ ДЕТЕКТИВА

I

II

III

IV

ПО ПРОЧТЕНИИ БЕРКА

I

II

III

РАЗМЫШЛЕНИЯ НАД КНИГОЙ

I

II

III

IV

V

VI

ПИСАТЕЛИ, КОТОРЫХ Я ЗНАЛ

I

II

III

IV

V

VI

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19