Annotation

Один из лучших "семейных" сериалов Пелама Г.Вудхауса. В Европе он превосходит по популярности даже приключения клана Муллинеров…

Приятно познакомиться: семейство истинно английских аристократов.

Их эксцентричность далеко превосходит все, что вы только можете предположить. Крепкие стены их родового гнезда — замка Бландинг — способны выдержать все: и безумные выходки дяди Динамита, и странности престарелого главы клана, и проделки юных представителей младшего поколения.

Романы и браки, приключения и авантюры, — обитатели замка Бландинг ведут весьма насыщенный образ жизни…

- Пелам Гренвилл Вудхаус

- Полная луна

- Глава 1

- Глава 2

- Глава 3

- Глава 4

- Глава 5

- Глава 6

- Глава 7

- Глава 8

- Глава 9

- Глава 10

- Дядя Динамит

- Часть первая

- Глава 1

- Глава 2

- Глава 3

- Глава 4

- Часть вторая

- Глава 5

- Глава 6

- Глава 7

- Часть третья

- Глава 8

- Глава 9

- Часть четвертая

- Глава 10

- Глава 11

- Глава 12

- Глава 13

- Глава 14

- Перелетные свиньи

- Глава 1

- Глава 2

- Глава 3

- Глава 4

- Глава 5

- Глава 6

- Глава 7

- Глава 8

- Глава 9

- Глава 10

- Глава 11

- Время пить коктейли

- Замок Бландинг

- Восхождение Минны Нордстром

- Голливудские робинзоны

- Киватель

- Лорд Эмсворт и его подружка

- Мастер своего дела

- Обезьяньи штучки

- Общество для Гертруды

- Сви-и-оу-оу-эй!

- Сок одного апельсина

- Хлопоты лорда Эмсворта

- Хранитель тыквы

- notes

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- 10

- 11

- 12

- 13

- 14

- 15

- 16

- 17

Пелам Гренвилл Вудхаус

Полная луна. Дядя Динамит. Перелетные свиньи. Время пить коктейли. Замок Бландинг

Полная луна

Глава 1

1

Печальная луна, приставленная к Бландингскому замку, почти достигла полноты, и обиталище девятого графа из рода Эмсвортов заливал серебряный свет. Он играл на башнях и бойницах, почтительно заглядывал к леди Гермионе, удобрявшей кремом лицо в синей спальне, глядел в соседнюю спальню, где, не задернув занавесок, лежала прекрасная дочь леди Гермионы, думая о том, что нечего надеть на бал, нет приличных бриллиантов.

Конечно, девушке нужны лишь алмазы юности, чистоты и здоровья, но тот, кто возьмется объяснить это Веронике Уэдж, будет обречен на провал.

Двигаясь дальше, лунный свет встретил полковника Уэджа, вылезавшего из местного такси, а там и самого хозяина. Девятый граф стоял, точнее, висел у ограды небольшого участка, где жила Императрица.

Упоение и умиление, посещавшие графа, когда он бывал со своей свиньей, полноты не достигли, ибо в этот вечер она предпочла вигвам у задней стенки и он ее не видел. Но слышал — она глубоко дышала, и дивные звуки услаждали его не меньше, чем самый лучший концерт, пока запах сигары не оповестил о том, что рядом кто-то есть. Надев пенсне, лорд Эмсворт с удивлением увидел своего бравого зятя. Удивился он потому, что вчера полковник явно уехал в Лондон; но тут же понял, что тот мог и вернуться. Так оно и было.

— А, Эгберт!.. — учтиво сказал он, отрываясь от ограды.

Полковник решил пройтись и честно думал, что он наедине с природой. Узнав внезапно, что ворох старых тряпок — это человек, да еще родственник, он немного оторопел.

— Господи, Кларенс, это ты? — сказал он. — Что ты здесь делаешь?

У лорда Эмсворта не было тайн, особенно от близких. Он ответил, что слушает свинью. Полковник дернулся, словно у него заболела старая рана.

— Слушаешь эту свою свинью? — повторил он. — Ты бы лучше лег. Простудишься, опять будет прострел. Ну подумай сам!

— И то правда, — сказал лорд Эмсворт, приноравливаясь к его шагу.

Сперва они молчали, думая каждый о своем. Потом, как часто бывает, заговорили сразу оба: полковник — о том, что встретил в Лондоне Фредди, лорд Эмсворт — о том, зашел ли зять в Лондоне к Мэйбл. Полковник удивился:

— К Мэйбл?

— Ну, к Доре. К моей сестре.

— Ах, к Доре! Нет. Когда я езжу на один день, я время зря не трачу.

Это лорд Эмсворт понял и одобрил.

— Ясно, ясно, — поспешил заверить он, — кто к ней пойдет по доброй воле!.. Понимаешь, я ей послал письмо, чтобы нашла художника. Хочу написать ее портрет. А Дора так грубо ответила: «Не позорь себя». Нет, какие у нас ужасные женщины — ты посмотри на Констанс, ты посмотри на Джулию! Посмотри на Гермиону…

— Она моя жена, — сухо заметил полковник.

— Вот именно. — Лорд Эмсворт погладил его по руке. — Да, почему я спросил, видел ли ты Дору?… Зачем-то ведь спросил… А, вот! Гермиона получила от нее письмо, Дора горюет.

— О чем?

— Страшно горюет.

— Почему?

— Понятия не имею.

— Гермиона тебе сказала?

— Сказала, как не сказать. Все объяснила, а я забыл. Что-то про кроликов.

— Кроликов?

— Так она сказала.

— Зачем Доре кролики?

— Кто ее знает… — огорченно промолвил граф и вдруг просиял: — Наверное, они объедают клумбы.

Полковник сердито хрюкнул.

— Твоя сестра Дора, — напомнил он, — живет на четвертом этаже, в центре. У нее нет никаких клумб.

— Тогда не знаю, — отвечал лорд Эмсворт. — А вот ты скажи, ты правда получил письмо от Фредди?

— Нет.

— Нет?

— Я встретил его.

— Встретил?

— Да. На Пиккадилли. С каким-то пьяным типом.

— Типом?

Полковник не отличался терпением. Собственно, подражание горному эху довело бы кого угодно.

— Да, с типом. С молодым человеком, выпившим больше, чем нужно.

— А, да-да!.. С пьяным типом, конечно, только это был не Фредди. Кто-то еще.

Полковник стиснул зубы. Человек послабее ими заскрежетал бы.

— Что я, кретин? Почему это кто-то еще?

— Фредди в Америке.

— Нет.

— Да, — не сдавался лорд Эмсворт. — Ты не помнишь? Он женился на дочери собачьего корма и уехал в Америку.

— Значит, вернулся.

— Господи!

— Тесть его послал, у них будет английское отделение.

— Господи! — повторил граф. Долгий опыт внушил ему, что его сын может открыть рот, когда ест, но не чаще.

— Он с женой, она сейчас в Париже, — продолжал полковник. — А завтра он приедет сюда, к тебе.

Лорд Эмсворт подпрыгнул, потом застыл. Здесь, в замке, Фредди слонялся как опечаленная овца, и самый вид его длинной сигареты замораживал райские сады.

— Сюда? Фредди? Ненадолго?

— Надолго. Скорее всего навсегда. А, забыл! Типа он тоже привезет. Спокойной ночи. — И, радуясь тому, что вконец нарушил покой ближнего, полковник быстро зашагал к синей спальне, где его жена, удобрив кремом лицо, лежала и читала.

2

Когда полковник вошел, она радостно вскрикнула:

— Эгберт!

— Здравствуй, дорогая, — отозвался он.

В отличие от сестер, леди Гермиона была невысокой и круглой. В лучшие минуты она походила на кухарку, довольную последним суфле, в худшие — на кухарку, заявляющую об уходе, и в те и в другие — на кухарку с характером. Однако взор любви проникает глубже, и преданный муж, избегая крема, нежно поцеловал ее в чепчик. Брак у них был счастливый. Почти все, встречаясь с леди Гермионой, тряслись от одного ее взгляда, как лорд Эмсворт, но полковник Уэдж ни разу не пожалел о том, что ответил когда-то: «А? Что? Ну конечно!» на вопрос: «Берешь ли ты, Эгберт, эту Гермиону?» Грозным взглядом он восхищался.

— Вот и я, старушка, — сообщил он. — Поезд запоздал, и я еще прошелся по саду. Встретил Кларенса.

— Надеюсь, он не гулял?

— Именно гулял. Схватит простуду. Что это с Дорой? Утром я встретил Пруденс, она вывела этих своих собак, но ничего мне не сказала. А Кларенс говорит, Дора горюет из-за кроликов.

Леди Гермиона поцокала языком, что бывало, когда речь шла о графе.

— Лучше бы он слушал, а не зевал, — сказала она. — Я ему говорила, что Дора огорчена, потому что какой-то мужчина назвал Пруденс кроликом своей мечты.

— Вон что! А кто он такой?

— Она понятия не имеет, потому и волнуется. Вчера дворецкий сказал, что кто-то просит Пруденс к телефону, а ее не было дома, Дора подошла и услышала: «Алло! Кролик моей мечты?…»

— А она что?

— Рассердилась, что же еще! Как всегда, глупо. Надо было подождать, послушать, а она сказала, что это не кролик. Он охнул и повесил трубку. Конечно, она спросила Пруденс, кто это может сказать, но та ответила: «Кто угодно».

— И то верно, — заметил полковник. — Чем только теперь друг друга не называют!

— Но не кроликом мечты.

— Ты думаешь, это слишком?

— Если бы Веронику так назвали, я бы уж все перевернула. Дора говорит, Пруденс в последнее время часто виделась с Галли. Кто-кто, а он подсунет впечатлительной девушке любого проходимца — игрока, шулера…

Полковник Уэдж замялся, как всякий человек, чья любимая жена не одобряет его кумира. Он знал, что сестры считают Галахада позором их гордой семьи.

— Да, — сказал он, — у Галли есть странные друзья. Один залез мне в карман. Он был на обеде.

— Вор?

— Нет, Галли.

— Где ему и быть!

— Ну, старушка, это же не оргия! И потом, Галли живет полезной жизнью. Смотри, как он выглядит в свои годы. Он приедет к Веронике на день рождения.

— Знаю, — сказала леди Гермиона без особой радости. — И Фредди. Кларенс тебе говорил, что приедет Фредди с приятелем?

— Я ему говорил. Понимаешь, я встретил Фредди в городе. Разве Кларенс уже знал? Он очень удивился, потом расстроился.

— Сил никаких нет от его тупости.

— Тупости? — Полковник Уэдж не любил эвфемизмов. — Это не тупость, старушка. Он сумасшедший. Ничего не попишешь, спятил. Когда я на тебе женился, он уже был того и лучше не стал. Где, ты думаешь, я его встретил? У свинарника. Смотрю, на ограде что-то висит, думаю — свинарь оставил куртку, и тут он взвивается, как кобра, и кричит: «Эгберт!» Я чуть сигару не проглотил. Спрашиваю, что он делает, а он говорит: «Слушаю свинью».

— Слушает свинью?

— Вот именно. А что она, по-твоему, делала? Читала стихи? Нет. Сопела. Это же ужас какой-то — сидеть тут в полнолуние вместе с Кларенсом, Фредди и еще каким-то Плимсолом. Просто необитаемый остров с цирковыми клоунами!

— Плимсол?

— Это приятель Фредди.

— Его фамилия Плимсол?

— Ну, мне Фредди сказал. Сам он ничего сказать не мог. Пока мы разговаривали, он одной рукой держался за фонарь, а другой ловил невидимых мошек. Черт знает что, как набрался!

Леди Гермиона чуть-чуть наморщила лоб, словно пыталась что-то вспомнить:

— Какой он с виду?

— Длинный и тощий. Вроде Кларенса. Если ты можешь представить, что Кларенс молодой, пьяный и в роговых очках, это будет он. Ты что, его знаешь?

— Вроде бы да. Фамилию точно слышала. Фредди ничего о нем не говорил?

— Не успел. Он вечно куда-то бежит. Сказал, что приедет в замок и привезет Типтона Плимсола.

— Типтон! Ну конечно!

— Так ты его знаешь?

— Мы не знакомы. Мне показали его в ресторане, сейчас, перед отъездом. Он учился в Англии. Ужасно богатый.

— Богатый?

— Ужасно.

— Господи!

Они взглянули друг на друга и, словно сговорившись, перевели взгляд на стену, отделявшую их от комнаты, где лежала и размышляла Вероника. Леди Гермиона задышала чаще. Полковник, перебиравший пальчики ее ног, мурлыкал: «Едет свинка на базар». Лицо у него было точно такое, как у мистиков. Наконец он откашлялся и сказал:

— Веронике с ним будет веселей.

Жена согласилась:

— Молодым людям… э… в сельской местности… очень полезно гулять вдвоем.

— Да. Он приятный с виду?

— Очаровательный. Правда, насосался, как селедка…

— Это не так важно. Видимо, не умеет пить.

— Именно. А с Фредди только держись. И потом, Веронике всякий понравится.

— То есть как?

— Она была помолвлена с Фредди.

— Ой, и правда! Надо ей сказать, чтобы она об этом молчала. Предупреди Кларенса.

— Пойду скажу.

— Спокойной ночи, дорогой.

Четкое лицо полковника Уэджа мягко светилось. Он редко мечтал, но сейчас выхода не было. Он видел, что стоит в библиотеке замка, положив руку на плечо высокого стройного молодого человека в красивых роговых очках, который только что спросил, можно ли поговорить с ним наедине.

— Ухаживать за моей дочерью? — говорит он, полковник. — Конечно, дорогой, ухаживайте на здоровье!

3

Дочь, лежа в алой спальне, размышляла и печалилась. Она привыкла сверкать на балах вроде канделябра, но сейчас на это было мало надежды. Опыт учил ее не ждать ко дню рождения бриллиантовых колье. Самое большее, дядя Галахад подарит брошку, а Фредди — какую-нибудь мелочь. Исполнялось ей двадцать три года. Размышления ее прервал скрип двери, светлая полоска под которой и привлекла полковника. Вероника приподняла голову и обратила к отцу огромные глаза.

— Привет, пап-па, — сказала она приятным голосом, очень похожим на взбитые сливки, если обратить их в звук.

— Здравствуй, Ви. Как живешь?

— Хорошо, пап-па.

Полковник присел на край кровати, удивляясь, как всегда, почему у них с Гермионой, напоминающих репу, именно такая дочь. Без всяких сомнений, Вероника была самой красивой из всех, кто упомянут в книге знатных родов. Куриные мозги (если курица еще и стукнется головой о землю) сочетались с сияющей красотой, порождавшей среди фотографов ожесточенное соревнование.

— Когда ты вернулся, пап-па?

— Только что. Поезд запоздал.

— Хороший обед?

— Прекрасный. Там был твой дядя Галахад.

— Он приедет на день рождения.

— Да, он говорил. И Фредди приедет.

Вероника Уэдж не проявила особых чувств. Если разрыв с кузеном и его женитьба причинили ей муки, они, несомненно, прошли.

— С другом. Такой Типтон Плимсол.

— Вот как!

— Ты его видела?

— Да, нам с мамой его показали. В ресторане. Он очень богатый. Мама хочет, чтобы я вышла за него замуж?

— Господи, — сказал полковник, — откуда ты взяла! Ей и в голову не приходило.

Вероника немного подумала. Это бывало редко, давалось нелегко, но сейчас пришлось.

— Я не против, — сказала она. — Он ничего.

Джульетта, по всей вероятности, говорила иначе о Ромео, но полковнику эти слова усладили слух. Радостно чмокнув дочь, он пошел к двери, но вспомнил, что это не все.

— Да, кстати, — сказал он, — тебя не называли кроликом чьей-нибудь мечты?

— Нет, пап-па.

— Как бы ты к этому отнеслась? Теперь друг друга называют чем угодно — но это ведь слишком, да?

— Конечно, пап-па.

— Ха! — сказал полковник.

Вернувшись в синюю спальню, он позвал:

— Старушка!

— Ой, Эгберт, я сплю!

— Прости. Я думал, тебе важно, что мы с Вероникой поговорили. Она заинтересовалась. Кажется, она была с тобой, когда ты его видела. Он ей скорее нравится. Да, кстати. «Кролик мечты» — это слишком. Даже для них. Ты бы сказала Доре — за Пруденс нужен глаз да глаз. Ну, спи. Я пойду загляну к Кларенсу.

4

Лорд Эмсворт не спал. Он читал в постели о свиньях, но, когда полковник вошел, как раз отложил книгу, чтобы подумать о своей беде. Мало им Фредди, еще и какой-то пьяный тип. Тут дрогнет храбрейший из графов.

— А, Эгберт… — печально сказал он.

— Прости, я на минуту. Помнишь, я тебе говорил, что Фредди привезет Плимсола?

Лорд Эмсворт затрепетал:

— И пьяного типа?

— Плимсол и есть пьяный тип. Так вот, не говори при нем, что Вероника была обручена с Фредди. Ты запиши — забудешь.

— Конечно, конечно. Есть у тебя карандаш?

— Вот.

— Спасибо, спасибо, — сказал лорд Эмсворт, записывая что-то на обороте титульного листа. — Спокойной ночи. — И положил было карандаш в карман.

— Спокойной ночи, — ответил полковник, карандаш отнимая. Потом закрыл дверь, а бедный граф вернулся к невеселым мыслям.

5

Бландингский замок спал. Полковнику Уэджу снились богатые зятья. Леди Гермиона напоминала себе, засыпая, что утром надо будет позвонить сестре. Вероника смотрела в потолок, мягко улыбаясь. Она внезапно поняла, что Типтон Плимсол — именно тот человек, который подарит бриллианты, что там — просто ими осыплет. Лорд Эмсворт снова взял свою книгу и смотрел сквозь пенсне на такие слова: «Плимсол. Сказать, что Вероника была обручена с Фредди». Он не совсем понял, почему полковник сам этого не скажет, но давно перестал искать логику у тех, кто его окружал. Найдя сорок седьмую страницу, бедный граф перечитал золотые слова о болтанке из отрубей и забыл обо всем.

Луна светила на башни и бойницы. Она еще не достигла полноты, но надеялась достигнуть завтра-послезавтра.

Глава 2

Стрелки тех лондонских часов, которые случайно не отстали от Гринвичской обсерватории, показывали девять двадцать, когда распахнулись узорные двери особняка на Гровнор-сквер, а оттуда вышли ровным строем старый спаниель, молодой спаниель, ирландский сеттер средних лет и девушка в синем. Перейдя дорогу, девушка отомкнула калитку огороженного садика, и ее питомцы кинулись к траве — сперва молодой спаниель, потом старый, потом сеттер, которого отвлек по дороге интересный запах.

Никто не определил, какие свойства дают девушкам право называться кроликом чьей-то мечты, но непредвзятый судья без колебаний причислил бы к достойным юную Пруденс, дочь леди Доры и покойного сэра Эверарда. Конечно, ее красота не валила с ног, фотографы не бегали за ней, как за ее кузиной Вероникой, но в своем роде — миниатюрная, беленькая, нежная — она вполне заслуживала таких слов.

Привлекательней же всего была в ней редкостная радость. Так и казалось, что она вот-вот взлетит. Глаза у нее сияли, ножки приплясывали, и ко всему этому она пела — не так громко, чтобы побеспокоить соседей, но вполне достаточно, чтобы молодой человек, появившийся рядом с нею, сурово ткнул ее в спину зонтиком.

— Уймись, юная Пру, — сказал он. — Нашла время!

Часы, как мы говорили, показывали девять двадцать, и тем не менее то был Фредерик, младший сын лорда Эмсворта. Да, он уже встал и вышел — все ради своей фирмы. Верный корму Доналдсона, он хотел потолковать о делах со своей тетей Дорой.

Конечно, победа над ней не так уж важна, флаг над Лонг-Айлендом не поднимут, но все же хозяйку двух спаниелей и одного сеттера со счета не спишешь. Прикинем так: двадцать галет в день на спаниеля, немного больше на сеттера — сколько же это в год? Мастер своего дела не упустит и такой малости.

Появление Фредди удивило его кузину не меньше, чем появление полковника удивило вчера лорда Эмсворта.

— Ой, Фредди! — воскликнула она. — Уже встал!

Слова эти явно уязвили мастера.

— Уже? То есть как — уже? Дома я выхожу в семь ноль-ноль, а в это время мы готовимся ко второму заседанию.

— Тебя туда пускают?

— Еще как!

— Ну, знаешь!.. Я думала, ты вроде рассыльного.

— Я? Вице-президент. А тетя дома?

— Да. Ей сейчас кто-то звонил из замка.

— Мне надо с ней поговорить. Насчет собак. На чем они у вас живут?

— На креслах.

Фредди пощелкал языком. Такие шутки занятны, но неуместны и мешают делу.

— Не дури. Чем вы их кормите?

— Чем-то таким. Мама скажет. Какой-то Питер…

Фредди вздрогнул, словно его укусили за ногу:

— Не собачий корм Питерсона?

— Он самый.

— О Господи! — вскричал Фредди, не помня себя. — Вы что тут, с ума сошли? Пятый случай за две недели. А еще говорят, англичане любят животных. Хотите, чтобы у собак был ревматизм, рахит, радикулит, гастрит и малокровие? Что ж, травите их кормом, в котором нет витаминов! Питерсон — нет, не могу! Доналдсон — вот кто им нужен. Корм Доналдсона во дворцах и в хижинах! Собака, которую им кормят, сильна, стройна, смела, благородна, уверенна. Спаниель превзойдет себя! Сеттер станет суперсеттером! Ясный взгляд, бодрый хвост, холодный нос — вот что такое корм Доналдсона! Содержит…

— Фредди!

— Да?

— Заткнись!

— Это я?

Пруденс Гарланд проявляла признаки нетерпения:

— Да, ты. Господи, прямо шквал какой-то! Тут поверишь в эти заседания. Наверное, ты там самый шустрый.

Фредди поправил галстук и заметил:

— С моим мнением считаются.

— Еще бы! А то и оглохнуть недолго.

— Я повысил голос?

— Да.

— Что ж, увлекаешься…

— Именно. Ты что, правда такой мастер?

— Ну, если шеф доверил мне Англию… Посуди сама.

— А ведь никогда ничего не делал!

— Да, опыта у меня не было. Но вдохновение…

Пруденс глотнула воздух:

— Что ж, ясно. Если ты преуспел — значит, всякий может.

— Я бы так не сказал.

— А я бы сказала. Какое счастье, что ты пришел! Теперь я смогу убедить Генри.

— Генри?

— Теперь он от меня не уйдет. Это же ясно. Самый обычный кретин…

— Прости, это кто?

— …женится и превращается в истинную акулу. Значит, главное — жениться.

Ту т Фредди был согласен:

— Да, ты права. Я обязан буквально всем моей же…

— Никто ничего не добьется, пока не женится.

— …не, лучшему другу и суро…

— Возьми Генриха VIII.

— …вейшему критику.

— Или Соломона. Так и Генри. Он говорит, он художник, не делец какой-нибудь. А я говорю, ты женись, там посмотрим. И приведу пример. «Ну а Фредди?» — скажу я. Ответить нечего.

— Кто этот Генри?

— Один мой знакомый. Крестный сын дяди Галли. — Пруденс огляделась, потом прибавила: — Вот он.

Нельзя сказать, что человек на фотографии был красив. Нос несколько расплылся, уши торчали, подбородок выдавался вперед. Словом, вполне могло оказаться, что снималась приветливая горилла. Да, приветливая; и на любительском снимке было видно, что глаза добрые, улыбка искренняя. Общий же вид подсказал бы писательнице Викторианской эпохи словосочетание «великолепное уродство»; и Фредди удивился, зачем такой человек снимается.

Чувство это, однако, сменилось неподдельным интересом. Поправив монокль, Фредди вгляделся в фотографию:

— А я его не встречал?

— Откуда мне знать?

— Встречал.

— Где же ты его видел?

— В Оксфорде.

— Он там не учился. Он художник.

— Я говорю не про университет, а про город. На окраине есть кабачок под названием «Шелковица». Я там часто бывал, а он — просто все время. Поговаривали, что он служит привидением.

— Нет. Он племянник владельца.

— Вон что? Тогда понятно. Я туда заходил три раза в день, не меньше, и мы немало общались. Его фамилия была Листер.

— Сейчас тоже.

— Генри Листер. Называли — Глист. Он художник, это ты права. Я еще удивлялся. С таким лицом…

— С каким?

— Ну, с таким.

— Ты на себя посмотри, — холодно сказала Пруденс. — Генри очень красивый. Странно, что ты с ним дружил.

— Ничего странного. Его все любили. Значит, он племянник владельца?

— Нет, он владелец. Дядя умер.

— Собаки есть?

— Откуда мне знать?

— Ты спроси. Есть — скажи мне. Да, так этот кабачок. За него много дадут. Права, движимость, недвижимость, погреб — сама понимаешь.

— В том-то и суть! — вскричала Пруденс. — Я не понимаю — я хочу, чтобы кабачок был наш. Расстояние от колледжей — точно такое, как надо, клиентура обеспечена. Сделаем корт, устроим бассейн, дадим рекламу в столичные газеты. Будут ездить, как в Бекингемшир. Конечно, нам нужны деньги.

Если дело не касалось корма, Фредди не очень быстро думал, но и более тупой человек удивился бы выбору местоимений:

— Кому это «нам»?

— Мне и Генри. Мы поженимся.

— Вот это да! Ты что, его любишь?

— Пламенно и безумно.

— А он?

— Еще безумней.

— Ну, знаешь! А что тетя Дора?

— Она об этом не слышала.

Фредди помрачнел. Он любил кузину и боялся за ее счастье.

— Услышит — не обрадуется.

— Да.

— Не хотел бы ее осуждать, но она снобиха номер один.

— Мама — ангел.

— Возможно, я этой стороны не видел. Но социальные различия ощущает очень остро. Племянник кабатчика… Может быть, этот дядя — аристократ-эксцентрик? А кто там папа?

— Спортивный репортер. Наш Галли с ним выпивал в одном кабачке.

— Все время у тебя кабачки! А мама?

— Гимнастка из мюзик-холла. Большой друг дяди Галли. Вообще-то она умерла, он ее раньше знал. Он говорит — вязала банты из кочерги.

Фредди вынул и протер монокль. Он был очень серьезен.

— Итак, — подытожил он, — у Глиста есть кабачок и сердце.

— Да.

— Конечно, для тебя это много. Сердце, думаешь ты, дороже короны. А тетя? Галли для нее не авторитет. Вряд ли ей все это понравится.

— Поэтому мы и женимся сегодня, сами.

— Что?!

— То, что ты слышал. Я все продумала. Мы должны поставить их перед… как это по-французски?

— Oh la la?

— Fait accompli[1]. Против него не поспоришь. Понимаешь, нам нужны деньги. Даст их дядя Кларенс.

— Ты думаешь?

— Ну, он же глава семьи. Это его долг. Так вот, ставим перед fait accompli, идем к дяде Кларенсу и говорим: «Я ваша племянница. Генри теперь тоже ваш племянник. Кровь не водица. Помогите нам с этим кабачком, что вам стоит? Дело верное». Права я?

Энтузиазм ее передался Фредди. В конце концов, и он женился тайно, а что вышло! Вспомнив день, когда они с Ниагарой стали мужем и женой, он совсем расчувствовался:

— Вообще-то права.

— Фредди, ты душечка! — вскричала Пруденс, сияя светлыми глазами. Теперь ей казалось, что она всегда любила принца кормоторговцев, и страшно было вспомнить, как в десять лет она сбила с него цилиндр уголком кирпича. — Спасибо! Ты сейчас занят?

— Да нет, не особенно. Должен зайти к ювелиру, а так — нет.

— Зачем тебе ювелир? Подарок для Ви?

— Я ей куплю кулончик, но вообще-то надо отдать в починку Ниагарино ожерелье. Неудобно получается — она мне его оставила, то-се, я не иду, она пишет, а сегодня пришла телеграмма. Почему ты спрашиваешь? Я тебе нужен?

— Скорее да. Генри непременно забудет привести свидетеля. А шофера такси не хотелось бы.

— Я тебя понимаю. Мы с Агги позвали именно шофера, и он нам все испортил. Шумный такой… Увязался в ресторан. А разве Галли не придет? Вроде бы он ваш покровитель.

— Что ты, дядя Галли к двенадцати не встанет. Я думаю, он лег часов в шесть. Ну Фредди, ну миленький!..

— Чего там, приду. Мы, Трипвуды, верны друзьям. Со мной будет такой Плимсол.

— Зачем?

— Надо. Я его везу в замок, он может сбежать. Это очень важно.

— Он что, особенный?

— Еще какой особенный! Он Типтон.

— Это что такое?

— Ты не слышала о магазинах Типтона? Сразу видно, в Америке не была. Они есть в любом городке. Продают все, включая наш корм. То есть я хотел бы, чтоб наш, у них всякий бывает. Если поставить коробки корма, который они продают за год, выйдет от Мэна до Флориды. Может, и дальше.

— А твой Плимсол — переодетый Типтон, да? Я ему скажу: «Привет, Плимсол!», а он сорвет баки и закричит: «Первое апреля! Я Типтон».

Фредди поставил ее на место.

— У Плимсола, названного Типтоном в честь дяди, — контрольный пакет акций, — сказал он. — Моя цель — чтобы они брали корм только у нас. Если это мне удастся, я смогу отпраздновать самую большую из моих побед.

— Твой тесть обрадуется. Он тебя назначит… что у вас выше вице-президента?

— Вообще-то, — признался честный Фредди, — с вице-президента у нас начинают. Я бы хотел стать помощником главного продавца… ну, чем-нибудь таким.

— Что ж, желаю удачи. А надежда есть?

— То есть, то нету. Понимаешь, Типпи недавно принял наследство, месяца два, и все не просохнет.

— Такой человек понравится дяде Галли. Родственная душа.

— Никак не поймаю нужной минуты. То он пера держать не может, то ему все противно, кроме питьевой соды. В Бландинге легче, то есть мне, ему труднее. Он там не достанет всего, что нужно.

— И никуда не денется, ты загонишь его в угол.

— Верно! Этого я не учел. Ну, козявка, мне пора. Где эта ваша свадьба?

— На Бромтон-роуд. За гостиницей «Парк-отель».

— Когда?

— Ровно в двенадцать.

— Так. Успею поработать с тетей Дорой и заглянуть к ювелиру. Потом звоню Типпи, договариваюсь — и к вам.

— Маме не проговорись.

— Дорогое дитя! О чем ты? Если я замкнул уста — они, это… замкнуты.

Минут через двадцать он вышел от леди Доры, серьезный и печальный. Работал он тщетно. Верный слову, уста он замкнул, и сейчас ему казалось, что он мог бы их вообще не отмыкать.

Тетя не отвергла его, но была рассеянна и неоднократно намекала, что лучше ей остаться одной. Она пообещала испытать образчик корма, и все же, выходя уже от ювелира, Фредди понимал тех, кто тщетно охмурял глухого аспида.

Однако он позвонил в пристанище богатых, отель «Баррибо», вызвал мистера Типтона и услышал хриплый голос:

— Алло!..

— Привет, Типпи. Это Фредди.

— А, Фредди… Привет. А я как раз ухожу.

— Куда это?

— К доктору.

— Худо тебе?

— Да нет, ничего. Даже очень хорошо, только сыпь какая-то. У тебя бывала сыпь на груди?

— Вроде нет.

— Была бы, ты бы знал. Такая розовая, похожа на летнюю зарю. А я корью не болел.

— Что ж это ты? Ладно, можешь прийти к двенадцати на Бромтон-роуд? В регистратуру. Один приятель женится.

— Бывают же идиоты! Ну, желаю удачи. Не обещаю — это нет, но желаю. Значит, Бромтон-роуд, регистратура, двенадцать часов.

— Там рядом гостиница. Можно поесть.

— Это хорошо.

— Вещи не забудь, я на машине. Поедем прямо в Бландинг. К обеду успеем.

— Бландинг… — сказал Плимсол. — Ах да, конечно! Я же знал, что должен тебе что-то сказать. Я не еду.

— Что?!

— Не еду. Зачем мне чистый воздух? Я и так бодрее некуда.

— Да, Типпи…

— Все, — твердо сказал миллионер. — А вот поесть — это я согласен. Ты удивишься, какой я бодрый. Алкоголь — лучшее лекарство, я всегда говорил. Мало пьют, потому и не знают. В двенадцать, ну, там. Прекрасно. Замечательно. Ура-ура. — И Плимсол повесил трубку.

Фредди подумал было, не вызвать ли его заново, но тут же решил, что надежней обрабатывать медленно, за столом. «Доналдсон Инкорпорейтед» хорошо тренирует своих сынов. Они могут споткнуться — но не упасть.

Что до Плимсола, он взял шляпу, пожонглировал зонтиком, вышел и вызвал лифт. Через несколько минут бывший король Руритании подсаживал его в такси.

— Харли-стрит, — сказал миллионер шоферу, — лошадей не жалейте.

Как известно, именно на Харли-стрит собираются в шайку врачи, а потому по всей улице проступила сыпь медных табличек. Только один квартал соединил Хартли Ремпинга, П.П. Борстала, Г.В. Чизрайта, сэра Аберкромби Фиг-Фига и Э. Джимсона Мергатройда. К Мергатройду Типтон и ехал.

Глава 3

1

Выбирать доктора наугад, по справочнику (Типтону понравилось его второе имя, потому что он когда-то был обручен с некоей Дорис Джимсон), выбирать наугад плохо тем, что, пока к нему не зайдешь, ничего о нем не знаешь, а когда зайдешь — уже не выйдешь. Поистине, ты прыгаешь во тьму.

Увидев Э. Джимсона Мергатройда, Типтон понял, что влип. Он надеялся на веселого, разбитного медика, который ткнет тебя в бок стетоскопом, сделает комплимент, расскажет анекдот, пропишет мазь и проводит с великой сердечностью, — нашел же угрюмого дядю с баками, который испарял йодоформ и с ранних лет ненавидел людей.

Ничуть не удивившись редкой в наше время бодрости, Э. Джимсон глухо и сухо предложил показать сыпь. Рассмотрев, он покачал головой и сказал, что она ему не нравится. Типтон ответил, что не нравится она и ему, так что, раз они согласны, они с ней что-нибудь сделают. Главное, пояснил он, — единодушие, истинная спайка. Есть такая песня, про добрую старую команду…

Тяжело вздохнув, Э. Дж. М. присобачил к его бицепсам резиновую ленту и стал ее стягивать, глядя при этом на какой-то аппарат. Сняв ее, он заметил, что не нравится ему и давление. Типтон осведомился, что' это, — он и не знал, что у него есть давление; а Э. Дж. М. сказал — да, есть, и очень высокое, после чего принялся стучать по спине. Задав несколько нескромных вопросов, он произнес приговор.

Сыпь как таковая, сказал он, это еще ничего. Сыпь как сыпь. Но вкупе со всем прочим она показывает, что у пациента застарелое алкогольное отравление. Слова о том, что в жизни он не чувствовал себя лучше, Э. Дж. М. парировал фразой: «Да, так оно и бывает». Затишье перед бурей, образно выразился он, подъем перед крахом.

Когда Типтон поинтересовался, что означает здесь «крах», Э. Дж. М. (первое имя Эдвард) сказал без обиняков, что, если пациент немедленно не уедет в тихое место, на воздух, у него начнутся галлюцинации.

— Галлюцинации?

— Да.

— Какие?

— Это сказать трудно. Одни видят одно, другие — другое. Ящериц, пауков… разные лица… К примеру, один весьма знатный пациент, тоже развлекавшийся в Лондоне, видел карлика с черной бородой.

Выходя от врача, Типтон уже не сиял, но бормотал: «Три гинеи… нет, три гинеи просадил! И на что?» Бормотал он горестно, ибо, несмотря на мотовство, был человеком бережливым. К довершению бед в такси он заметил, что оставил сигареты на ночном столике, и велел ехать в отель.

Врачу он не верил. Если бы тот попал на один из тех ранних часов, когда молодой миллионер сидел со льдом на лбу и пил соду, ему бы удалось внушить свои дикие замыслы. За эти два месяца были минуты, когда Типтон Плимсол пошел бы в монастырь; но сейчас, в солнечное утро… Чушь какая-то. Надо его проучить, чтобы зря не трепался.

Как это сделать, он знал. Идем прямо в бар, выпиваем, возвращаемся к нему и говорим: «Вот что, любезный Мергатройд! Я насосался, как пылесос, — а поглядите! Где лица? А? Что скажете? Заливайте другим, мой милый».

Сказано — сделано. Бодро напевая, Типтон уселся у стойки и посоветовал бармену всерьез взяться за дело.

В эту самую минуту молодой человек, глядевший в бар с улицы, кинулся во вращающуюся дверь. Он был похож на приятную гориллу, но очень взволнован. Звали его Генри Галахад Листер. В ресторан он пришел, чтобы заказать свадебный завтрак.

2

Когда высокий и обстоятельный мужчина пылко влюбляется в маленькую, но удалую девушку, он нередко чувствует, что душу его размешивают багром. С тех самых пор как в его жизнь ворвалась юная Пруденс, Генри Листер ощущал именно это, или, если хотите, находился в вихре бури.

Повторим, он был обстоятелен. Любовь у таких людей течет разумно и медленно, от пристойнейшего знакомства к пышной свадьбе. Если кто-то создан для свадебной фотографии, то это Генри Галахад.

И что же? После месяца тайных встреч и пылких писем он украдкой идет в регистратуру.

Конечно, все это пустяки. Пожелай Пруденс голливудской свадьбы с оркестрами и киносъемкой, он бы сжал зубы и согласился. Главное, самая суть — что она будет его женой, остальное — частности; и все же иногда он падал духом. К примеру, ему не очень нравился этот ресторан.

Отель «Баррибо», обиталище миллионеров и магарадж, гордится тем, что лучше всех отелей поставит на место неподходящего клиента, так как обслуживающий персонал подбирают по одному признаку: умеешь ли ты скривить губы и правильно приподнять бровь.

Прекрасно понимая, что его одежда больше подходит для артистического кафе, Генри совершенно пал духом после разговора с метрдотелем. Этому вседержителю явно не нравился его галстук, и он не совсем понимал, как можно ходить в таких мешковатых штанах. Чувствуя себя чем-то вроде бродяги-мотоциклиста, несчастный Листер пошел к дверям, где поджидал, по всей видимости, бывший король Руритании, еще при входе обдавший его презрением. Чтобы пройти мимо него, надо было выпить. И Генри свернул к двери, ведущей в бар.

Заботливый архитектор сделал верхнюю часть этой двери стеклянной, чтобы посетитель мог проверить, нет ли там его кредиторов. Прижавшись к стеклу носом, Генри Листер увидел изящного молодого человека и растерялся, ибо не был уверен, что вынесет сейчас изящных молодых людей.

Но выпить хотелось, и он заглянул снова. Изящный человек был явно из тех, кто кинет взгляд на брюки и отвернется с сардоническим смешком. На третий раз впечатление это усилилось, тем более — на четвертый.

Типтон Плимсол заметил его со второго раза. За стойкой есть зеркало, в нем отражается дверь. И вот в этом зеркале между бутылками замелькало какое-то лицо.

Поначалу миллионер отнесся к нему легко.

— Никак не решится, — заметил он бармену.

— Сэр? — отозвался бармен.

Типтон ему объяснил, что нечто вроде гориллы смотрит в дверь и скрывается, но бармен сказал, что ничего такого не видел. Типтон задумался; ему показалось, что горилла очень пристально на него смотрит. Однако страху он не поддался.

— Да вон же! — сказал он, когда Генри заглянул в четвертый раз.

— Где? — поднял голову бармен.

— Исчез, — отвечал Типтон.

— Вот как? — вежливо заметил бармен. — Погода хорошая, сэр.

Типтон думал дольше. Легкий трепет сменялся страхом. Чтобы стряхнуть его, он взял и открыл дверь.

За время, истекшее между этим поступком и четвертым появлением Генри, в игру вступил новый фактор: фамильная гордость Листеров. Генри Галахад устыдился самого себя. Победитель прошлогоднего матча боксеров-любителей испугался дылды в ливрее? Нет! Он кинулся во вращающуюся дверь головой вперед и был вознагражден — руританский король помогал выйти из такси герцогу или маркизу, а его не заметил. Чувствуя примерно то же, что отроки после печи, Генри Листер побежал к регистратуре.

Так и получилось, что Типтон увидел лишь пустоту. И ледяная рука сжала его сердце.

Вернувшись к стойке, он увидел и полный бокал, но не взял его. Новые чувства к Э. Дж. Мергатройду поднимались в нем. Да, противный голос. Да, баки. Но этот медицинский Иеремия знает, что говорит.

3

Генри двигался к Бромтон-роуд. Короткий подъем прошел, ему снова хотелось выпить, он снова был тем взволнованным желе, каким стал, когда понял, что сегодня его свадьба. Как олень на источники вод, стремился он к выпивке.

Приближаясь к «Парк-отелю», он догадался, что здесь последний его шанс. Отойдешь хоть на шаг к западу — и ты в пустыне.

Он вошел и сел к стойке. Через пять минут Типтон Плимсол, завидев тот же отель, постучался к шоферу.

— Эй! — сказал он, а шофер откликнулся:

— Да!

— Стоп машина, — сказал Типтон. — Я выхожу.

Хорошему такси от «Баррибо» до «Парк-отеля» — это минут десять, а Типтон взял очень хорошее. За десять минут сильный человек вполне придет в себя. Стоя у входа, Типтон краснел при мысли о своих страхах. Подумать только, оставил коктейль из-за каких-то лиц!

Над стойкой в «Парк-отеле» тоже висит зеркало. Заглянув в него, чтобы поправить галстук, миллионер застыл, потом попятился. Там было лицо, то самое, приятной гориллы.

4

Сказать, что сердце остановилось, нам не позволит наука. Сердце не останавливается. Что бы ты ни чувствовал, ему приходится работать. Типтон бы этому не поверил, но у него сердце билось.

Вот глаза — те вылезли как у несчастной улитки; и снова он подумал, что Э. Дж. Мергатройд, быть может, плохой приятель, но первоклассный пророк. За тридцать секунд Типтон обрел те чувства, какие испытывает дикарь к своему знахарю.

Тем более странно, что еще минуты через две он их начисто утратил. Причина в том, что, закрыв глаза, он их и открыл, сосчитав до ста, — но ничего не увидел. Абсолютно ничего.

Он все понял. Тот случай потряс его, и он сам себя загипнотизировал; дух взвился вверх. От нескольких центов он вернулся к миллиону долларов, а потому ворвался в бар и заново начал переговоры с барменом.

За вторым коктейлем он поведал, что идет к регистратуре, и бармен ему подсказал, что она в переулке. «Да?» — заметил Типтон, и бармен, с помощью двух коктейлей и бутылки шерри, показал ему, как идти. Типтон бодро поблагодарил, взял бутылку и, балансируя ею, вышел на улицу.

Примерно тогда же Генри, не усидевший в баре и нервно прохаживающийся по улице, взглянул на часы и решил, что пора идти в регистратуру. Если их нет, подождет в приемной. Разве можно, чтобы Пруденс его не застала! И он пошел к востоку.

Типтон, который шел к западу, увидел его с налета, и сердце, танцевавшее веселый танец, снова повело себя так, словно оно не работает.

Пойдя по испытанному пути, он закрыл глаза. Все повторилось. Когда он их открыл, ничего не было.

На сей раз это его не успокоило. Он понял: это лицо — какая-то горошина под наперстком. То оно есть, то его нет. Хорошо, оно исчезло, но кто их знает, эти лица! Выглянет откуда-нибудь. Словом, лицо его доконало.

Он обиделся. Вот знатному пациенту мерещился карлик с бородой. Чем он хуже? Карлик вроде кота — он маленький. А такая морда…

С горя Типтон решил пойти в парк посмотреть на уток. Эти милые птицы нередко утешали его в беде, успокаивали, ободряли. Есть что-то такое в утке. Что бы с нами ни творилось, она сама по себе — живет, и все.

Поглядев на табунок, подплывший к берегу, он вернулся, отыскал нужный переулок, а там и контору, и вошел в приемную, где сидел один человек, напряженный, как все в день свадьбы. Сидел он к Типтону спиной, и тому захотелось тронуть его за плечо, еще погибнет.

Когда он приблизился к нему, человек обернулся.

Пришел в себя он на улице. Его окликнул знакомый голос. Туман рассеялся, он увидел Фредди, сурово глядевшего на него.

— Это ты — здоров? — спрашивал Фредди. — Да я тебя таким не видел! Когда ты швырял яйца в люстру, и то было получше. С ума ты сошел, Типпи? Едем в Бландинг.

Типтон погладил его рукав дрожащими пальцами.

— Хорошо, — выговорил он, — едем. И вот что, старик, ты там следи, чтобы мне не попадались… напитки. Нет, я не вру. Я прозрел. — Ту т он вздрогнул, припомнив, что же именно он видел. — А теперь, ты уж прости, пойду погляжу на уток.

— Зачем тебе утки?

— Бывает, старик, — серьезно сказал Типтон. — Утки, кто ж еще… А поем я у себя в отеле, молока выпью. Заезжай за мной по дороге. — И Типтон удалился, глядя в землю.

Фредди удивленно посмотрел ему вслед и отправился в контору, где поджидал Генри Листер, глядя в пустоту.

5

Летописец не станет вдаваться в самое начало встречи Фредерика Трипвуда и Генри Листера. Достаточно сказать, что они обрели друг друга и стали связывать оборванные концы. Разговоры после разлуки всем хороши, но в них слишком много всяких «Как там этот?» и «Ну, знаешь, вон тот…».

Поэтому мы прямо перейдем к мгновению, когда Листер, менее обеспокоенный уделом былых друзей, взглянул на часы и удивился, что никого еще нет.

Посмотрев на часы снова, Фредди увидел, что уже половина первого, и признал, что все это странно. Невеста, как тяжеловес, защищающий свой титул, естественно, хочет, чтобы жених явился на ринг первым, но не настолько же!

Генри, чьи нервы просто торчали сквозь кожу, заворачиваясь и даже завязываясь узелками, раз-другой глотнул воздуху и выразил свои чувства так:

— О черт, неужели передумала?

— Ну, Глист, ну что ты!

— Очень может быть.

— Не может. Я ее утром видел, она собиралась прийти.

— Когда это?

— Так в полдесятого.

— Три часа назад. Могла сто раз передумать. Я никогда не понимал, что она во мне нашла.

— Ну, Глист! Ты такой… чистый. Я тебя очень уважаю.

— Ладно, чистый. А морда? Ты посмотри.

— Я смотрю. Хорошая, открытая морда. Предположим, красоты в ней нет — но что такое красота? Рифма к суете, ты уж мне поверь. Какая-то белесая пигалица отхватила такого парня!

— Пигалица?!

— По меньшей мере.

— Ну уж, прости!

Фредди подумал, что он неудачно выбрал слова утешения, и стал сосать набалдашник зонтика, тогда как Листер, вскочив со стула, словно с раскаленной плиты, принялся бегать по комнате.

— Вот что, Глист, — сказал наконец Фредди, — а не мог ей кто-нибудь настучать?

— Ты что имеешь в виду?

— Знаешь, девушки часто говорят про женихов. Какой-то осел насплетничал Агги, что я был помолвлен с Ви. Агги ангел, но все-таки, все-таки… Даже с этим кулоном и то страшновато. Вот и Пру могли рассказать про твою частную жизнь.

— Частную?

— Ну, сам знаешь. Художник, он вообще… Попойки в мастерской и все такое прочее.

— Чушь какая! Моя жизнь… это…

— Чиста?

— Вот именно.

Фредди пососал набалдашник.

— Что ж, — сказал он, — гипотеза не оправдалась. Готовься к худшему, Глист. Видимо, она не придет.

— О Господи!

— Давай подумаем, — предложил Фредди и снова принялся за зонтик. — Ясно, — сказал он через несколько секунд. — Иду к ним, смотрю. А ты меня ждешь в ресторане.

Генри побледнел:

— В том?

— Да. Я там встречаюсь с одним типом. Везу его в Бландинг. Надо посмотреть, в какой он форме. Что-то он мне не понравился. Молока, говорит, выпью. Не исключено, что это маска. Ты подождешь в вестибюле.

— Только не в вестибюле, — сказал Генри, именно там встретивший мальчика в пуговицах (возможно — из королевского рода), который окинул его тем самым взглядом. — Лучше на улице.

Конечно, на улице будет смотреть бывший король Руритании, но что поделаешь…

Нервное напряжение действует по-разному. Генри, всегда ходившего пешком, оно побудило взять такси, тогда как Типтон, вечно ездивший на машине, решил пройтись. Поэтому они встретились.

Генри был в беспамятстве и Типтона не заметил. Типтон заметил его и кинулся в отель. Бывший владетель Руритании, почтительно притрагиваясь к фуражке, подумал, что он напоминает не совсем готовое бланманже.

6

Когда два человека отделены от прочих в замкнутом пространстве, обычно случается так, что социальные перегородки рушатся и люди эти начинают сближаться. Бывший король Руритании жил в блеске и величии, но иногда ему бывало одиноко, и предрассудки его смягчались.

Поэтому довольно скоро он забыл о мешковатости Листеровых брюк и снисходительно заметил, что погода — хорошая. Листер, чья потребность в симпатии неуклонно росла, ответил на это, что погода погодой, а вообще-то день мог быть и лучше.

Он спросил короля, женат ли тот, и король кивнул. Тогда он сообщил, что и сам был бы женат, если б невеста не исчезла, и король заметил, что такая удача выпадает раз в сто лет. Тут Листер спросил, что бы могло задержать его суженую, и король предположил, что ее переехала машина, когда остановилось такси, а из него вышел Фредди.

Глядя печально и серьезно, Фредди взял Листера под руку и отвел в сторону. Король же, удивившись, что его новый друг водится с такими элегантными лицами, крутанул ус и застыл.

— Ты ее видел? — спросил тем временем Листер.

— Нет, — отвечал Фредди. — И вот почему: ее не было дома.

— Где же она была?

— Ехала к Паддингтонскому вокзалу.

— Что ей там нужно?

— Ничего. Ее увезли в наручниках под стражей (это дворецкий) и посадили на поезд двенадцать сорок две в Маркет-Бландинг. В общем, Глист, наделал ты дел. Умный человек не звонил бы ей домой и не называл ее кроликом, а если называл, сперва бы проверил, она это или ее мамаша.

— Ой!

— Естественно, тетя Дора всполошилась. На допросе Пруденс была уклончива, и тетя обратилась к другой тете, Гермионе, которая еще страшней. Гермиона сейчас в Бландинге. Утром она позвонила и велела подождать, пока юная Пру выйдет с собаками. Кстати, у этих собак скоро будет рахит…

Генри стал похож на гориллу пылкого и нетерпеливого нрава, у которой смотритель отнимает банан.

— Да-да, — миролюбиво сказал Фредди. — Я тебя понимаю. Тебе нужны факты. Ну вот, тетя Гермиона велела тете Доре подождать, пока Пру выйдет, и поискать у нее в комнате, нет ли компрометирующих документов. Они были, целая куча — пятьдесят твоих писем, одно другого лучше, перевязанные розовой ленточкой. По возвращении под пыткой Пру во всем призналась, среди прочего в том, что ты не богат и не знатен. Через десять минут паковали вещи. Тетя надзирала. Пру плакала.

Генри взлохматил волосы. Для художника они были не очень длинны, но человек с отчаяния взлохматит что угодно.

— Плакала? Это палач какой-то!

— У тети Доры трудный характер, — согласился Фредди, — но ты бы видел тетю Констанс или тетю Гермиону! В общем, Пру едет в Бландинг. Надо заметить, младшее поколение моей семьи высылают в Бландинг, как только оно влюбится. Наш чертов остров. Ну прямо вчера я утешал мою кузину Гертруду! Она влюбилась в священника. Да и меня бы сослали тогда с Агги, но я уже был там. В общем, юная Пруденс в неволе. Конечно, ты думаешь, что делать.

— Думаю, — ответил Генри, с надеждой глядя на друга; но тот покачал головой.

— Не смотри ты на меня, Глист, как мой тесть на заседании, — попросил он. — Он стучит по столу и кричит: «Быстро, быстро, жду предложений!» А у меня их нет. Я тебе лучше скажу, что я сделал. Я вспомнил, что ты крестный сын дяди Галли, и позвонил ему, он сейчас приедет. Если кто-нибудь и может что-нибудь придумать, то это он. Очень умный и хитрый. Да вот он! — воскликнул Фредди, когда, скрипнув тормозами, рядом остановилось такси. — Ватсон, это наш клиент.

Король Руритании помог выйти легкому, юркому, блистательному человеку, и тот беспечно двинулся к ним — не поправив лихо съехавшей шляпы, сверкая моноклем.

— Ну, Генри, — сказал он, — рассказывай. Фредди говорит, ты попал в беду.

И он сердечно обнял крестника, удивляя бывшего короля, у которого покосилась вся система ценностей. Хотя сам он снизошел до беседы с Листером, он полагал, как и прежде, что тот из низов общества, если вообще не художник. И что же? Его обнимает, ему улыбается сам Галли Трипвуд, светило театров и скачек, краса ресторанов, легенда. Этого король понять не мог и утратил веру в себя.

Во всем роде Эмсвортов прославился только Галахад Трипвуд. Да, его старший брат получил приз за тыкву, а за свинью — даже три раза, но мы не можем сказать, что он занял высокое место в общественной жизни. А вот Галли занял. Букмекеры, шулеры, разносчики на скачках задумались бы, если бы вы упомянули Эйнштейна, но кто такой Галли Трипвуд, они знали.

На пятьдесят седьмом году он сохранил, как ни странно, редкостное здоровье. Казалось бы, он не имел на него права; но даже Э. Джимсон Мергатройд признал бы, что он крепок. Когда современники его сдались и уехали на курорты лелеять подагру, он смело шел вперед и вверх по ступеням напитков. Галли открыл тайну вечной молодости — пей и никогда не ложись раньше четырех. Взор его был ясен, сердце на месте, и все любили его, кроме сестер.

Он вошел в вертящуюся дверь (король прикладывал руку к фуражке раз сорок, как заводной), прямо направился к столику и рассадил свое малое стадо. Улыбки сменились серьезностью. Фредди сообщил по телефону не все, но вполне достаточно. Генри он любил и хорошо помнил, как совсем недавно, когда тому было лет десять, подбивал его на интереснейшие дела.

— Ну, — сказал он, — так что там такое?

Как мы видели, Фредди рассказывал об этом Листеру с исключительной ясностью. Точно так же рассказал он и дяде. Тот глубокомысленно кивал, а выслушав все, заметил, что это «хорошенький компот». Племянник и крестник с ним согласились.

— Отослали в Бландинг, — сказал Галли, медленно полируя монокль. — Давно это повелось… Когда вас обоих еще не было, отослали меня, чтобы я не женился на одной девушке из мюзик-холла, Долли Хендерсон. — Он вздрогнул. — Что же, все ясно. Разве мы оставим несчастную жертву среди диких теток? Генри едет в Бландинг.

При всем уважении к дяде племянник покачал головой.

— Его выгонят! — сказал он. — Войти не успеет…

— Разве я говорил, что он войдет? — удивился Галли. — Да, я допустил неточность — не в Бландинг, а в Маркет-Бландинг. Поселишься в «Гербе Эмсвортов». Тебе понравится, там очень хорошее пиво. Интересно, у них тот же слуга, что прошлым летом? Приятный человек. Большой мой друг. Если тот, кланяйся ему от меня.

— Все равно не понял, — вмешался Фредди. — Что Глисту делать в «Гербе»?

— Жить. Надо же ему где-то спать, как ты думаешь? Днем он будет в замке рисовать свинью.

— Рисовать?…

— Точнее, писать. Твоя тетя Дора сообщила мне вчера, что твой отец просил найти портретиста для своей свиньи Императрицы.

— Вот это да! — вскричал Генри.

— Возможно, — ответил Галли. — Так вот, Дора, как все мои сестры на ее месте, его высмеяла, посоветовала не дурить и не сделала ничего. Значит, художника нет. Ты им и будешь. Как тебе это?

Генри восторженно ухал.

— Я говорил, он умнее всех, — напомнил Фредди.

— Надеюсь, — продолжил Галли, — Кларенс примет моего ставленника.

Фредди отмел все сомнения.

— Ты не беспокойся, — сказал он. — Пошли ему телеграмму, а остальным займусь я. Распишу ему Глиста, это я умею. Я таких американцев уламывал, а тут — отец! Глист, ты умеешь писать свиней? Ну, тогда садись на следующий поезд и жди в «Гербе» новостей. Бери кисти, краски, холсты всякие, что там у вас… Только вот что, я бы рад за тобой присматривать, но не могу — сразу поеду по делам. Завтра надо побывать в Чешире…

— Ничего, — отвечал Генри, — я справлюсь.

Такая беспечность Фредди не понравилась.

— Да? — не без строгости спросил он. — Ловушек много.

Галахад кивнул:

— Согласен. Скажем, как тебя называть?

— Вот именно. Из Пру сразу вытянули, что ее соблазнитель — Генри Листер, лучше назовись Мессмером Бримуорти.

— Не могу, — возразил Генри. — Таких имен нет.

— Есть. Это еще один наш вице-президент.

— Мессмер… Очень хорошо, — сказал Галахад. — Теперь — грим.

— Грим?

— Конечно. Мой старый друг Рожа Биффен одно время без него не выходил. Боялся букмекеров.

— Нужно, Глист, нужно, — поддержал Фредди.

— Да зачем? Никто меня не знает.

— Тетя Дора могла найти твое фото и послать туда.

— У Пру только одно, она его носит с собой.

— А если тетя Гермиона ее обыскала?

— Рекомендую бороду, — сказал Галли. — Могу одолжить, она сейчас у Рожи Биффена, но я заберу.

— Не надо мне никаких бород!

— Подумай. Она светло-горчичная, очень тебе к лицу. Рожа в ней был похож на ассирийского монарха, у которого выгорели волосы.

— Нет!

— Это твое последнее слово?

— Да. Спасибо вам большое, но я…

— Не за что, не за что. В конце концов, ты мне крестник. Что ж, не любишь бород — дело твое. Но ты рискуешь. Не вини меня, если моя сестра Гермиона будет гоняться за тобой с зонтиком. Что поделаешь, у всякого свои вкусы. Значит, бороду отменяем. Остальное идет?

— Конечно.

— Хорошо. Ну, мне пора. Должен встретиться с одним человеком в «Свинье и свистке», на Руперт-стрит.

— А я, — прибавил Фредди, — пойду к тому типу. Дай Бог, чтобы он не насосался!

Беспокоился он зря. Типтон Плимсол в своем номере подкреплял силы сухарем и принялся за молоко, как и думал. Пока он его пил, он оглядывался и, успокоившись, снова припадал к животворящей струе.

Глава 4

1

Скорый поезд идет до Маркет-Бландинга примерно три часа сорок минут. Пруденс Гарланд, которую дворецкий сунул в вагон в двенадцать сорок две, достигла места назначения чуть раньше пяти, когда самое время выпить чаю и как следует выплакаться.

Невеста, оторванная от жениха в самый день свадьбы, редко бывает веселой; не была и Пруденс. Типтон Плимсол, наверное, удивился бы, как можно страдать, что ты не выйдешь замуж за такую образину, но Пруденс страдала.

Поэтому мы не удивимся, что тому же Типтону Плимсолу родовое гнездо Эмсвортов показалось печальным. Приехал он на час позже, с Фредди, и, хотя Пруденс в те минуты не было, ощутил атмосферу беды, словно запах вареной капусты. Он не читал Эдгара По, не слышал о доме Эшеров, но более начитанный человек подумал бы, что попал туда.

Особенно печален был лорд Эмсворт. По доброте своей он всегда мучился, когда одну из его многочисленных племянниц ссылали в его замок за неразумную любовь. К тому же из некоторых слов Пруденс он вывел, что она собирается заняться добрыми делами.

Он знал, что это такое. Его племянница Гертруда рьяно убирала его кабинет, и не было оснований полагать, что Пруденс ее не превзойдет. За чаем и пончиками она говорила, что займется катехизацией, но что-то подсказывало лорду Эмсворту, что это только разгон.

Прибавим обычное воздействие младшего сына, и мы поймем, почему чувствительный пэр сидел в углу, обхватив голову руками, дрожал и в разговоре не участвовал. Мы не говорим, что хозяин так и должен делать. Мы ничего не говорим, просто понимаем.

Мрачность полковника и его супруги была лишь отчасти вызвана племянницей. Случилась и другая беда. В такой важный день, когда надо быть в блистательной форме, Веронику укусил комар, и куда — в кончик носа! Сверкающая красота поблекла на 60, а то и на 70 процентов!

Самая лучшая мазь делала, что могла, но родители, как и хозяин, были не очень веселы, и Типтон уже подумывал, стоит ли избавляться от призрачных горилл такой ценой. Когда раздался обеденный гонг, он почувствовал себя примерно как гарнизон в осажденном замке, услышавший дальний звук волынок. Хоть полчаса, хоть переодеваясь, он побудет один!

Было это в половине восьмого. Без пяти восемь он побрел вниз. Без трех минут восемь все изменилось. Зазвучала мягкая музыка, воздух засветился, и при этом запахло фиалками.

— Моя дочь Вероника, — произнес некий голос.

Типтон Плимсол покачнулся, а глаза за очками вылезли из орбит.

Мы ничего не знаем о местном аптекаре. Может быть, он добр к животным и все его почитают. Может быть, он плохой человек. У нас нет сведений. А вот о его мази мы скажем твердо: она исключительно хороша.

Когда Вероника Уэдж смотрела на Типтона Плимсола, словно корова — на кормовую свеклу, никто бы не догадался, что несколько часов назад носик ее походил на небольшой шар. Волшебная мазь вернула ему совершенство. Воздадим же ей должное.

— Моя племянница Пруденс, — продолжал голос из тумана под аккомпанемент арф, цитр и лютней.

Типтону было не до племянниц. Едва заметив что-то мелкое и не очень радостное, он вернулся к созерцанию Вероники. Чем больше он смотрел, тем больше понимал, что создана она по его заявкам. Его настигла любовь, и в первый раз. То, что он принимал за нее с Дорис Джимсон и еще с полдюжиной девиц, было бледным подобием, вроде тех поддельных мазей, против которых предостерегают в особой записке.

2

Обед в английских усадьбах бывает долгим и скучным. Если у наших правящих классов есть изъяны, то мы заметим, что эти классы склонны молча жевать пищу, ничем не способствуя пиршеству духа и цветению душ. Но в этот вечер в этом замке царило неподдельное веселье.

Полковник и его супруга заметили, как подействовали чары их дочери на богатого гостя; заметила и дочь. Пруденс узнала от Фредди о планах ее избранника. Фредди, возобновив давнюю дружбу с Вероникой, легко и блестяще беседовал с ней о собачьем корме. Лорд Эмсворт, узнав от Пруденс, что она передумала, делами заниматься не будет, наслаждался тем тихим счастьем, которого достоин такой прекрасный человек. Если он и не участвовал в разговоре, то лишь потому, что украдкой принес свою книгу и читал под скатертью.

Но веселее всех был Типтон Плимсол. Даже вынужденная трезвость и соседство хозяйки не угашали его духа. Время от времени он бросал взгляд на Веронику и черпал новое вдохновение.

Именно он подавал самые блестящие реплики. Именно он рассказывал смешные случаи. Именно он, между супом и рыбой, развлекал общество, балансируя вилкой и бокалом. Словом, он был воплощенным весельем.

Был — но не остался. Когда дело пошло к жаркому, фигуры на гобеленах заметили что-то неладное. Почетный гость отказался от очередного блюда в манере, которую мы вправе назвать байроновской. Да, что-то случилось с Типтоном Плимсолом.

Случилось то, что он взглянул на Веронику и увидел, как она хлопнула Фредди по руке, присовокупив: «Не глупи ты!»

— Нет, спасибо, — холодно сказал он лакею, пытавшемуся заинтересовать его куриной печенкой.

Он не знал, что Фредди, доверительно рассказав о корме Доналдсона, прибавил, что его могут есть и люди, а Вероника, как и следовало ожидать от девушки ее умственных способностей, игриво хлопнула его по руке.

Он этого не знал и умолк, повергнув в печаль леди Гермиону. Заметив все, она решила поговорить с Фредди, как только кончится обед. Решила она поговорить и с дочерью.

Последнее из этих решений ей удалось выполнить, когда женщины ушли в гостиную, и так хорошо, что Типтон Плимсол, встав из-за стола, увидел Веронику в какой-то мохнатой накидке на божественных плечах.

— Мам-ми говорит, не хотите ли вы посмотреть сад при лунном свете? — сказала она в своей манере.

Мягкая музыка послышалась снова, и снова запахло фиалками, мало того — розами. Что до тумана, Типтон вообще едва видел.

— Хочу ли я! — в экстазе прохрипел он.

— Хотите?

— Да!

— Холодно, — заметил Фредди. — Черта с два я пошел бы в сад. Сидите тут, я вам советую. Не перекинемся в трик трак, Ви?

Порода — это порода. Быть может, леди Гермиона Уэдж и походила на кухарку, но в жилах ее текла голубая кровь бесчисленных графов. Подавив желание ударить племянника по голове тупым, но тяжелым предметом, она сказала:

— Ничуть не холодно. Прелестный летний ветер. Вам даже шляпа не понадобится, мистер Плимсол.

— Какая шляпа! — воскликнул Плимсол. — Пошли.

Когда он через французское окно вышел в сад со своей ослепительной спутницей, леди Гермиона сказала:

— Фредди!

Вид у нее был такой, словно она засучила рукава и поплевала на руки.

Примерно в те же минуты Генри Листер, отдыхавший после обеда, сидел в саду, смотрел на луну и думал о Пруденс.

Только что ему пришло в голову, что в такой вечер нетрудно и пройти две мили, чтобы посмотреть на ее окно.

3

Летописец снова растерян — описать первую прогулку Типтона Плимсола с Вероникой Уэдж не легче, чем передать встречу Фредди Трипвуда с Генри Листером. Конечно, он мог бы воспроизвести все фразы, но не уверен, заинтересует ли, а главное — возвысит ли это тех, для кого он пишет. Мудрее, думает он, сделать краткий очерк.

Типтон начал неплохо, заметив, что сады при луне красивы, а Вероника ответила «да». Он прибавил, что без луны они хуже, и она это подтвердила. До сей поры обмен репликами не посрамил бы салона мадам Рекамье; но тут вдохновение иссякло, и наступила тишина.

Дело в том, что Типтон Плимсол, способный развлечь целый стол своих гостей мужского пола, молодого возраста и невысокого умственного уровня, немедленно терял прыть, оказавшись наедине с девушкой. Естественно, с этой девушкой он совсем притих. Великая любовь, ослепительная красота и ячменная вода за обедом сделали свое дело.

Немного погодя Вероника сказала, что утром ее укусил комар. Потрясенный Типтон ответил, что всегда не любил этих мошек. Вероника тоже их не любила, но полагала, что они лучше мышек, хотя и значительно хуже кошек.

И с тем и с другим Типтон пылко согласился.

После этого беседа потекла легко, и текла, пока Вероника не сказала, что пора возвращаться. Типтон ответил на это: «Ах ты!..» Вероника откликнулась: «Нет, правда», Типтон: «Ну что ж». Сердце у него плясало и прыгало. Теперь он точно знал, что они созданы друг для друга. Он поражался, что они согласны во всем, включая кошек. Да, Вероника хлопнула Фредди по руке, но, по-видимому, невольно.

Весь вечер, до самой ночи, он ощущал то, что бывало только в начале второй бутылки. Он был так счастлив и спокоен, что в десять тридцать твердо взял с подноса ячменную воду, удивляясь, почему полковник и Фредди предпочитают виски.

В одиннадцать леди Гермиона возглавила исход, в одиннадцать десять он был в своей комнате, на втором этаже, и смотрел на луну в том странном волнении, которое охватывает, когда впервые встретишь родственную душу противоположного пола.

Поистине глупо было бы спать. Он спустился вниз и вышел на террасу.

Кто-то сказал рядом: «Ой Господи», — и он увидел лорда Эмсворта.

В минуты волнения пенсне девятого графа слетало и ловко плясало на шнурочке. Было так и теперь, когда лорд Эмсворт заметил, что из стеклянной двери выходит человек. Подумав, он понял, что воры лезут в дом, а не из дома, успокоился и пенсне изловил.

Поэтому он увидел, что это никакой не вор, а просто его гость то ли Попкинс, то ли Перкинс, то ли Уилбрахам.

— А, это вы! — удачно воскликнул он.

Владелец Бландингского замка не очень любил беседовать с молодыми людьми. Он их избегал. Но сейчас он сочился, истекал, сиял благоволением, и не только из-за Пруденс. Из разговора за портвейном он вывел, что сын его Фредерик не приклеится к замку, как моллюск к скале, а будет все время ездить по этим своим делам. Шропшир и соседние графства кишат собаковладельцами, и вице-президент решил их объехать, иногда оставаясь на ночь, иногда — на несколько дней.

Какой отец не обрадуется такой вести! И лорд Эмсворт был исключительно сердечен.

— Вышли погулять, мистер Эхм? — осведомился он.

Типтон сказал «Да» и прибавил, что ночь лучше некуда.

— Красивая, — объяснил хозяин и, ясности ради, повторил это слово еще четыре раза. — Луна вот, — заключил он, показывая на луну.

Типтон с этим согласился.

— Светит, — сказал лорд Эмсворт.

— Еще как, — поддержал его Типтон.

— Да, да, да, да, — ответил граф, — именно как. Кстати, мистер Э… м-м, вы интересуетесь свиньями?

— Плимсол, — неуместно подсказал гость.

— Нет, не плимсом, — поправил его хозяин. — Свиньями.

Плимсол пояснил, что это его фамилия.

— А, вон как? — откликнулся граф, мучительно что-то вспоминая. — Да, так я иду к свинье. Ее фамилия Плимсол.

Типтон удивился такому совпадению.

— Я хотел сказать — Императрица. Она три раза получала медаль на сельскохозяйственной выставке.

— Ну!

— Подряд.

— Ну-уу!

— Ни одна свинья…

— О!

— Да, поразительно.

— Наверное, очень толстая.

— Толще некуда.

— Как же иначе! — не без раздражения откликнулся Типтон. В конце концов, он собирался думать о Веронике, а не о свиньях. — Не хочу вас задерживать. Вы спешите к своей свинье.

— Я и вас возьму, — сказал лорд Эмсворт. — Вот сюда, по тропинке.

Типтон смирился. Он не знал, как стряхивать с себя пэров, а учиться сейчас не мог.

Как обычно в эти часы, Императрица ушла в свой домик, и лорду Эмсворту пришлось рассказать о ее красоте. Правда, он обещал сводить к ней гостя наутро.

— Или днем, а то утром я занят с художником, — поведал он. — Я давно хочу заказать ее портрет. Написал сестре, попросил найти портретиста, она очень грубо ответила. Это Дора. Гермиона тоже против. Вы с ней рядом сидели. А рядом с Фредди была ее дочь Вероника.

Типтон оживился.

— Она очень красивая, — сказал он, намереваясь завести интереснейшую беседу.

— Кто? — удивился граф. — Гермиона?

— Мисс Уэдж.

— Я с ней не знаком, — огорчился граф. — Так мы говорили про мою племянницу. Очень хорошая девушка.

Типтон благоговейно запыхтел.

— Очень добрая, любит свиней. У Императрицы укатилась картошка, она ее подбросила. Свернула с пути! Это не каждая сделает.

Потрясенный таким совершенством, Типтон сказал:

— Вот это да!

— Мой сын Фредерик, он тоже там сидел…

Лорд Эмсворт умолк с разгона. Он вспомнил. Да, да, да… Эгберт просил… Он еще записал и вложил в книжку о свиньях…

— Да, Фредерик, — продолжал он. — Именно, Фредерик. Они с Вероникой были помолвлены.

— Что?

— Были. Потом что-то случилось… кажется, он женился… но они очень любят друг друга. С детства. Моя жена всегда говорила: «Голубки». Про Фредерика и Веронику. Она была еще жива, — объяснил граф, чтобы не подумали, что это голос из могилы.

Когда-то на одном сборище Типтону дали в переносицу печеным мясом. Что он чувствовал тогда, то же чувствовал и теперь. Точно так же ему казалось, что мироздание рушится.

Многие утешились бы тем, что Фредди женат. Но Типтон был не так воспитан. Родители его сразу после свадьбы стали с редкостным упорством вступать в другие браки, и он принадлежал к тем растерянным детям, которых передают с рук на руки, словно мяч. Среди друзей он видел целый сонм брошенных жен и мужей, а потому не верил в прочность семейных уз.

Возьмем Дорис Джимсон, которая в рекордный срок становилась Дорис Бул, Дорис Басбридж и Дорис Эплджон.

Итак, Фредди был женат, но не вышел из игры. По-видимому, устав от миссис Фредди, он отослал ее в Париж, чтобы обеспечить себе развод, и, встряхнувшись, возвратился к былой любви. За обедом, по всей вероятности, шла пристрелка.

Вот что решил Типтон, и хотя луна не погасла, как перегоревшая лампочка, ему показалось, что она фукнула, а кругом темно.

— Пойду-ка я, — глухо сказал он. — Поздновато.

Поспешая к себе, он понимал, что — лица там или не лица — выпить надо. Сам Мергатройд, узнай он все, похлопал бы его по плечу и поднес стаканчик. Такие потрясения вредны; да и всякий разумный медик признает, что он с двух часов не пил, сведя опасность на нет.

Графин стоял в гостиной, полный наполовину. Схватить его и хлебнуть — минутное дело. После этого, как человек разумный, Типтон стал думать о будущем. Он сказал Фредди какую-то чушь насчет напитков. Чтобы этот графин не оказался последним, надо принять меры.

Действовать пришлось быстро. Он кинулся к себе, отыскал большую флягу, без которой никуда не ездил, а сюда привез и по привычке, и по своей чувствительности, сбегал в гостиную, наполнил. Потом, ощущая, что больше ничего сделать нельзя, вернулся в свою комнату.

Луна снова светила, и Типтон, глядя в окно, хвалил себя за расторопность. Конечно, нехорошо жить на одной планете с Фредди, но соперничества он не боялся. Добрый глоток помог осознать, что справляются и не с такими, и он подумал, не сделать ли для верности еще один.

Он сидел и думал о третьем, когда рука его застыла. На газоне, внизу, что-то двигалось — вроде бы человек.

Человек это и был, а точнее, Генри Листер, добравшийся до своей Пруденс. Собственно, он не знал, где ее окно, и собирался, тоже для верности, смотреть на все подряд. Угадал он почти сразу. Ее окно было рядом с Типтоном, а балкон общий.

Сейчас он смотрел на Типтона. Луна осветила его лицо. Типтон попятился и упал на кровать, словно у него вынули все кости.

Только через несколько минут решился он вернуться к окну. Лица не было. Как он и думал, оно исчезло. Всегда так: появится — ухмыльнется — исчезнет… Он вернулся к кровати, сел, подпер рукой подбородок. Похож он был на роденовского «Мыслителя».

Немного позже лорд Эмсворт, возвращавшийся к себе, увидел зыбкую длинную фигуру и подумал, что это привидение, хотя ожидал бы Белую Даму или рыцаря, держащего под мышкой голову, а не молодых людей в черепаховых очках. Поморгав, он узнал, как и прежде, симпатичного гостя, который так любит свиней.

— Вы не окажете мне услугу? — сказал этот гость как-то надрывно.

— Хотите сходить к свинье? Вообще-то поздно, но если вы…

— Вот что, — сказал Типтон, — суньте куда-нибудь эту фляжку.

— Фляжку? Фляжку? Фляжку? Конечно, мой дорогой, конечно, всенепременно, — сказал лорд Эмсворт.

— Спасибо, — сказал Типтон. — Спокойной ночи.

— А? Да, да, да, да, ночи. Конечно, конечно.

Глава 5

1

«Герб Эмсвортов», старинная гостиница, в которой расположился Листер с кистями, красками, холстом, мольбертом и скребками, стоит на живописной улице маленького городка. На третий день после его приезда, ближе к вечеру, к этой гостинице подъехала двухместная машина. Взвизгнули тормоза, счастливо спаслась кошка, из машины вышел Фредди. Проведя две ночи у чеширских Брекенбери, он ехал к вустерширским Фэншоу-Чедвикам.

Визит к сэру Руперту Брекенбери был на редкость удачным. Его мастерство пленило старого Р. Л. О.; а если знать, что буквы эти означают «Распорядитель лисьей охоты», можно понять, как это важно.

Съедутся охотники, увидят собак, удивятся их сверкающей силе. «Эге, сэр Руперт! — скажут они. — Ничего собачки!» На что он ответит: «Неудивительно, ведь они едят только корм Доналдсона, особенно богатый витаминами А, В и С». «Доналдсона?» — воскликнут охотники и вынут записные книжки. А там в свое время уже к ним приедут другие, и все повторится. Сами видите — как лесной пожар.

Входя в гостиницу, Фредди весело насвистывал. Он и мысли не допускал, что с Генри Листером может что-нибудь случиться. Наверное, думал он, уже зовет отца «дядя Кларенс», тот сам и предложил.

Тем сильнее был удар.

— Уезжает!

— Да, сэр.

— Отсюда? Да он только приехал. Вы не спутали?

— Нет, сэр. Он заплатил и едет шестичасовым.

— Он у себя?

— Нет, сэр, гуляет.

Фредди мрачно вернулся в машину. Что-то сорвалось, думал он, и надо немедленно узнать что.

Работники Доналдсона быстры, как молния, вернее — мысль их быстра, и потому они бывают растерянны минуту с четвертью, не больше. Фредди понял, что свет на тайну может пролить только Пруденс.

Человек, просидевший ради нее четыре часа в поезде и поселившийся в такой дыре, не уедет без ее ведома.

Он свернул к замку. Что ж, Фэншоу-Чедвикам придется потерпеть. Нельзя оставить Глиста в беде; долг велит узнать все из первых рук.

Въехав в ворота, он замедлил ход и посигналил.

— Эй, Типпи! — позвал он. Да, спешка, но надо же хоть помахать рукой приятелю, с которым не виделся два дня.

Типтон Плимсол остановился, оглянулся и нахмурился.

— Гык, — сдержанно произнес он. Отвечать надо и змиям, но никто не обязан быть с ними приветливым.

Мрачность его заметил бы всякий, если он не на похоронах. Но Фредди она скорей обрадовала. Когда человек отказывается от пищи насущной (питья), он веселым не бывает. Такое сходство с Гамлетом наводило на мысль, что Типтон все еще держится, а это похвально. И Фредди понизил голос, словно у ложа скорби.

— Пру не видел? — прошептал он.

— Ты что, охрип? — неприязненно спросил Типтон.

— Я? Нет, Типпи, я не охрип.

— Чего ж ты сипишь, как удушенный комар? Ладно, что тебе надо?

— Я говорю, ты Пру не видел?

— Пру? А, эту козявку!

— Я бы ее так не назвал.

— Козявка, кто же еще. Ну, фитюлька.

— Конечно, она невысокая, — уступил Фредди. — Так уж получилось. Одни повыше, другие пониже. А вообще-то как мне ее найти?

— Никак. Уехала с твоей тетей к каким-то Бримблам.

Фредди пощелкал языком. Он знал эти сельские визиты.

Выпьют чаю, посмотрят сад, поохают, вернутся, посмотрят альбом с фотографиями, а там и обед. Ждать бесполезно. Кроме всего прочего, нельзя же совсем извести вустерширских Фэншоу-Чедвиков.

Он уже вел машину к воротам, когда подумал, что Пру могла излить душу своей кузине.

— А где Ви? — спросил он.

Типтон Плимсол задрожал. Он знал, что так будет. Все эти экивоки его не обманули.

— Ее тоже нет, — холодно сказал он. — А что?

— Да так, хотел поговорить.

— О чем? Я могу передать.

— Нет-нет, не надо.

Наступило молчание, и, как на беду, Фредди вспомнил наставления тети Гермионы. В конце концов, он и сам был бы рад такому союзу. Если человек, владеющий контрольным пакетом акций, женится на его ближайшей родственнице, интересы Доналдсона не пострадают. На добрую старую Ви можно положиться. Что-что, а семейный дух в ней есть. Коря себя за беспамятливость, он решил немедленно все исправить, почему и заметил, что Вероника — истинный пупсик, а точнее, персик.

Типтон, похожий с виду на Отелло, а голосом — на волка в капкане, ответил:

— Ы-ы-ы.

— Волосы, а?

— Ы-ы-ы.

— А профиль?

— Ы…

— А глаза, глаза! Как блюдечки. И заметь, душа, характер очень хороший.

Мастер своего дела умеет расписывать товар. За несколько минут Фредди посрамил придворных поэтов. Типтон извивался, как плясунья, исполняющая танец живота. Да, он знал, что змий все это чувствует, но не настолько же!

— Ладно, — заключил Фредди, — мне пора. Вернусь дня через три.

— Да? — сказал Типтон.

— Да, — заверил Фредди. — Не больше трех.

И он нажал на педаль, удивляясь, что скрип такой сильный. Это Типтон Плимсол скрежетал зубами.

2

Более приятные новости поджидали его в «Гербе». Генри Листер вернулся и укладывал вещи. Прыгая через три ступеньки, Фредди кинулся к нему.

Хотя увидел он только заднюю часть штанов, Фредди понял, что перед ним человек, в чью жизнь ворвалась трагедия. Появившееся вскоре лицо подтвердило это мнение.

— Глист! — закричал Фредди.

— Привет, Фредди. Вернулся?

— Я проездом. А с тобой что случилось?

— Вот, уезжаю.

— Это я вижу. И внизу сказали. Ты мне ответь — почему?

Генри положил в чемодан фуфайку, как кладут венок на могилу, и выпрямился. Вид у него был такой, словно он надкусил испорченный кокос.

— Выгнали, — сказал он.

Фредди огорчился, но не удивился. Он знал, что это может случиться, если оставить Глиста без присмотра.

— Так я и знал, — серьезно сказал он. — Надо мне было сидеть здесь. Что, отцу портрет не нравится?

— Да.

— Ты же его не кончил.

Листер немного оживился и положил в чемодан две пижамы довольно резко.

— Вот я ему и говорил! — воскликнул он. — Это же набросок. А старый хрыч… Прошу прощения.

— Ничего, ничего, я понимаю.

— Я говорил, что портрет свиньи надо оценивать в целом. Как об стенку!

— Где портрет?

— Вон, на кровати.

— Посмотрим, по… Господи, Глист!

— Что-нибудь не так?

— Что-нибудь? Ну, знаешь!

— Он не закончен.

Фредди покачал головой:

— Не надо, Глист. Скажи спасибо, что не кончен. Почему ты решил изобразить ее пьяной?

— Пьяной?

— Насосалась как свинья. Глаза стеклянные. Улыбка кривая. Типпи бывает точно таким. Знаешь, на кого она похожа? На этих комических свинок в рождественском журнале.

Генри подошел к кровати, всмотрелся в картину и поневоле признал, что друг его прав. На кротком лице Императрицы он различил признаки опьянения.

— Странно, — проговорил он.

— Хуже, — поправил его Фредди. — Жутко. Не удивляюсь, что отец взбеленился.

— Кажется, я вижу, в чем не прав, — сказал Генри, отступив на шаг и прищурив один глаз. — Ты не можешь себе представить, как трудно писать такую натуру. Лежит, вроде бы спит, изо рта торчит кожура какая-то. Веласкес бы опустил руки. Я ее потыкал палкой, чтобы схватить выражение, но нет, не то!

— А почему она… прямоугольная?

— О, это пустяки! Пробовал одну идею… Понимаешь, я последнее время увлекаюсь кубизмом.

Фредди взглянул на часы, представил себе вустерширских Фэншоу и вздохнул. Но оставить все так он не мог.

— Расскажи мне все по порядку, — сказал он. — Кое-что я себе представляю. Ты у мольберта, отец ходит вокруг, поправляет пенсне. Останавливается. Заглядывает тебе через плечо. Отпрыгивает, хрипло кричит. А потом что?

— Выгнал!

— Никаких надежд?

— Нет.

— А если ты смоешь это и опять начнешь?

— Понимаешь, я немного разволновался. Не помню точно, что я сказал, но примерно так: если вам нужна коробка для конфет, я этим не занимаюсь. Еще про свободу видения. Да, и послал к черту.

— Отца? М-да… — сказал Фредди. — Гм… Это, знаешь… нехорошо, Глист.

— Да.

— Пру рассердится.

Генри вздрогнул:

— Уже.

— Ты ее видел?

Генри вздрогнул еще раз.

— Да, — глухо сказал он, — видел. Она там была.

— И что?

— Разорвала помолвку.

— Поразительно. А может, ты не понял?

— Понял. Она сказала, что не хочет меня видеть и займется добрыми делами.

— А ты?

— Я не успел. Она захохотала и исчезла, как электрический заяц.

— Захохотала? Нехорошо. Иногда мне кажется, она немного того…

Генри стал грозным.

— Умереть хочешь? — спросил он.

— Нет, — отвечал Фредди. — Нет, нет. А что?

— Не оскорбляй Пру.

— Значит, ты ее любишь?

— Конечно.

— Я думал, ты рад избавиться от девицы, которая поднимает скандал — из-за чего? Из-за портрета свиньи!

Генри задрожал:

— Это не все.

— Видимо, я не понял.

— Она сказала, чтоб я бросил живопись.

— А, ясно. Кабачок.

— Ты все знаешь?

— Она мне сказала, ну, тогда, перед свадьбой. Ты получил в наследство эту «Шелковицу»…

— Да. Мы вечно об этом спорим.

— Вообще-то она права. Ты хоть посмотри. Дело хорошее.

— Ладно, съезжу. От тебя убегала в истерике любимая девушка?

— Скорее нет. С Агги разное бывает, но в другой манере. Я думаю, это неприятно.

— Что-то такое случается, Фредди. Видишь, какая ты гадина, скажем — свинья.

— Понимаю. Угрызения.

— Я теперь готов на все. Бросить живопись? Пожалуйста!

— Это хорошо.

— Я ей так и напишу.

— А тетя Гермиона перехватит.

— Да, верно.

— Куда уж верней! Когда девицу нашего рода высылают в Бландинг, письма просматривают.

— Тогда передай ей записку.

— Нет, я сейчас не в замок. Ладно, я туда заеду. Если она вернулась — сам поговорю. Подожди. Я скоро.

И он уехал, представляя себе, как Чедвики прижимаются носами к стеклу, жадно глядя вдаль.

Прошло не очень много времени, когда Фредди появился снова.

— Обернулся, как смог, — сказал он. — Если заждался, прости, о тебе же хлопотал.

— Ну как?

— Видел ли я Пруденс? Нет. Она не вернулась. Но ты сперва скажи, ты правда хочешь помириться? Ты готов пресмыкаться и ползать?

— Да.

— Зная при этом, что для брака нет ничего хуже?

— Да.

— Я бы не торопился, Глист. Я знаю твою Пруденс. Дай ей палец — отхватит еще что-нибудь. Со мной она вежлива, где там — почтительна, — но почему? Не распускаю. Эти… э… невысокие девушки — вроде болонок. Ты видел разъяренную болонку? Она…

— Ты рассказывай! — напомнил Генри. — Рассказывай, расска…

— Ладно. Увидев, что ее нет, я позвонил Галли.

— Галли?

— Кому же еще? Если кто-то и подскажет, что делать, то это он. Выслушав все, через две минуты, после одного бокала виски с содовой, он дал нам совет.

— Какой человек!

— Именно. Я тебе рассказывал, как он женил Ронни Фиша на хористке, хотя с ним боролись все наши тети?

— Нет. Так и женил?

— А то! Пределов для него нет. Тебе повезло.

— Что же он предложил?

— Замечал ли ты, — начал Фредди, — что хозяева замков, вроде моего отца, не знают толком, сколько человек у них служит? Возьмем садовников. Выйдет отец утром, идет и видит — оперся кто-то на лопату. Что ж, он скажет: «А, вот верный старый Джо, или Перси, или Питер, или Томас»? Нет. Он скажет: «А, садовник!» Таким образом…

— Ты бы рассказывал, — предложил Генри. — К чему тут садовники? Что предложил Галли?

— Я об этом и говорю. Дядя Галли, из Лондона, сказал, что буквально всякий может наняться к нам садовником. Ясно тебе? Ты заметишь, что ничего не смыслишь в садоводстве. И не надо. Ходи себе с граблями или с тяпкой и гляди поревностней. Купить их можно здесь, у Смитсона. Главное — ревностный вид.

Генри онемел, пораженный величием этой мысли; но тут же увидел и препятствия:

— Разве за ними никто не присматривает?

— Как же, присматривает, Макалистер. Все в порядке. Дал ему пять фунтов. Если к тебе подойдет шотландец, похожий на малого пророка, не пугайся. Кивни и похвали сад. Увидишь отца — кланяйся.

— Потрясающе! — вскричал Генри.

— Я тебе говорил.

— Буду бродить…

— …пока Пру не вернется…

— Поговорю с ней…

— …и помиришься. А то передай записку с верным человеком. Приготовь заранее. В чем дело?

— О Господи!

— Что с тобой?

— Ничего не выйдет. Твой отец меня знает.

— Неужели ты думаешь, — удивился Фредди, — что дядя Галли это упустил? Он вышлет первой же почтой.

— Кого?

— Ее.

Генри побледнел:

— Не ее?

— Именно ее. Он сразу пошел к Биффену и забрал.

— Ой!

— Честное слово, Глист, я тебя не понимаю! Сам я ее не видел, но ассирийский царь — это очень солидно. В конце концов, нужен же тебе грим, вот и бери, от всей души советую. Ладно, пока! Желаю удачи.

Глава 6

1

Полковник Уэдж сидел в ногах постели и беседовал с женой, пока она завтракала, как у них повелось. Он встал, подошел к окну, нервно позвякивая ключами в кармане.

— Нет, что за человек! — сказал он. — В жизни такого не видел.

Если бы рядом случился добрый друг и проследил, куда он смотрит, ему бы показалось, что эти слова относятся к садовнику с граблями, который стоит внизу, на газоне, и он бы с ним согласился. Природа создала в свое время много странных существ, в том числе вот это. Особенно в нем поражала борода — светло-горчичного цвета, ассирийской формы.

Но друг ошибся бы. Полковник говорил не о нем. Когда сердце гнетет забота — до садовников ли, даже бородатых? Говорил он о Типтоне Плимсоле.

Многие отцы смотрят на поклонников дочери, как пастухи, у которых хотят увести овечку. Полковник был не из них. Не принадлежал он и к тем, кто сидит сложа руки, пуская все на самотек, тем более если поклонник — миллионер.

— Чего он ждет? — сварливо спросил он, возвращаясь к постели. — Ясно, что он влюбился. Чего же он ждет, а?

Леди Гермиона печально с ним согласилась. И она любила расторопность, сочувствовала смелости. Вид у нее был такой, словно кухарка учуяла, что подгорает обед.

— Да, странно, — сказала она.

— Странно? — переспросил полковник. — Я бы сказал — мерзко.

Леди Гермиона опять согласилась.

— Так хорошо все шло, — прибавила она. — Вероника сама не своя. Она страдает.

— Ты заметила? Молчит и молчит.

— Как будто размышляет.

— Именно. Напоминает эту девушку, у Шекспира… Как это там? Черви какие-то, щека… А, вот! «Она молчала о своей любви, но тайна эта, словно червь в бутоне, румянец на щеках ее точила». Размышляет. А что ей делать? Влюбилась с первого взгляда. Знает, что и он влюбился. Казалось бы, все хорошо? Нет!.. Мычит, гудит, топчется. Трагедия! Знаешь, что мне Фредди сказал? — Полковник понизил голос. — Этот Плимсол держит контрольный пакет самой большой сети магазинов. Сама понимаешь.

Леди Гермиона кивнула, как кухарка, которая видит, что спасти обед нельзя.

— Он такой милый, — сказала она. — Тихий, деликатный. Совершенно не пьет. Что такое?

Вопрос был вызван криком, сорвавшимся с уст ее мужа. Если не считать одежды, полковник Уэдж походил на Архимеда, выпрыгивавшего из ванны с криком «Эврика!».

— Старушка, — вскричал он, — дело ясно! Не пьет. Пить-то он пьет — но что? Ячменную воду. Разве можно сделать самый трудный, самый решительный шаг на ячменной воде? Да раньше чем подойти к тебе, я выдул кварту пива с шампанским! Ну все. Иду прямо к нему, кладу руку на плечо и так это по-отцовски говорю: «Опрокинь стаканчик — и вперед!»

— Эгберт! Этого делать нельзя!

— А что?

— Нельзя, и все.

Полковник растерялся, лицо его угасло.

— Вообще-то ты права, — признал он. — Но кто-то должен ему намекнуть. На карту поставлено счастье двух сердец. Сколько можно тянуть бодягу?

Леди Гермиона села в постели, расплескивая чай. Похожа она была на женщину-Архимеда.

— Пруденс!

— Пруденс?

— Намекнет.

— Что-то в этом есть… Пруденс, э? Я тебя понимаю. Серьезная, порывистая девушка… Любит кузину… Страдает за нее… «Не обижайтесь, пожалуйста, мистер Плимсол…» Да, что-то есть. А она согласится?

— Согласится. Ты не заметил, как она изменилась? Стала тише, рассудительней… делает добро. Вчера говорила, что надо помочь викарию с этим базаром. Это очень показательно.

— Да уж, викарию не поможешь, если ты не… хм… хороший.

— Пойди поговори с ней.

— Ладно, старушка.

— Я думаю, она у Кларенса, — подсказала леди Гермиона, допивая чашку и наливая себе новую. — Вчера она говорила, что надо там прибрать.

2

«О гнезда родовитых англичан, — пела Фелисия Доротея Химанс, явно их любившая, — как вы прекрасны!»; и гнездо девятого графа Эмсвортского вполне подходило под это определение. Тяжелое, серое, величественное, окруженное садами и парками, с собственным озером и личным флагом на самой высокой башне, оно и впрямь радовало глаз. Даже Типтон Плимсол, не такой уж поэтичный, щелкнул языком, произведя звук, похожий на хлопанье плетки, и сказал: «Вот это да!»

Но, как бывает часто с этими гнездами, надо зайти внутрь, чтобы все понять. Топчась перед замком на террасе, Типтон Плимсол испытывал всякие чувства к его обитателям. Ну и типы, подумал он, ну и экземпляры! Один к одному. Сами посудите:

Лорд Эмсворт — чучело

Полковник Уэдж — петух

Леди Гермиона — колбаса

Пруденс — козявка

Фредди — змий

Вероника…

Тут он остановился. Даже сейчас, когда он чувствовал себя как пророк Израиля, обличающий грехи своего народа, он не мог подобрать определения к этому имени. Ее, и ее одну, он должен был пощадить.

Нет, он не простил ее — если уж девушка, поддавшаяся чарам Фредди, не заслуживает разящего определения, я и не знаю, кто его заслуживает. А что она поддалась, доказывал ее вид после того, как этот змий уехал. Сразу ясно — тоскует.

Однако, на свою беду, он все равно ее любил. Как вы помните, то же самое было с королем Артуром и Гиневерой.

Проклиная свою слабость, Типтон пошел к сплошной двери, которая вела в гостиную, и столкнулся с кем-то, оказавшимся этой козявкой.

— Ах, здравствуйте, мистер Плимсол! — сказала она.

— Здрасте, — отвечал Типтон.

Он бы прошел мимо, но тут она прибавила, что ищет его и думает о том, может ли он с ней поговорить.

Мало-мальски воспитанный человек не способен отшить женщину, тем более когда она так к нему обращается. «М-м-м-да» можно сказать и более приветливо, но он это сказал, отошел к каменной скамье и сел. Пруденс смотрела на него, он — на корову.

Несколько напряженное молчание нарушила козявка.

— Мистер Плимсол, — проговорила она ангельским голосом.

— А?

— Я хочу вам кое-что сказать.

— Да?

— Только вы не сердитесь.

— Э?

— Насчет Вероники.

Типтон оставил корову. Собственно, он на нее насмотрелся. Красивая — это да, но какая-то однообразная. Разговор ему начал нравиться. Он думал, что фитюлька попросит что-нибудь для благотворительного базара.

— Да-да! — живо откликнулся он.

Пруденс помолчала. Разрыв с возлюбленным обратил ее в монахиню, для которой только и осталось чужое счастье, но она сомневалась, надо ли было так быстро соглашаться на просьбу дяди Эгберта. Ей могут дать по носу будь здоров.

Что-что, а храбрость в ней была. Она закрыла глаза и сказала:

— Вы влюблены в Веронику, правда?

Глаза открылись сами собой от какого-то грохота. Типтон упал со скамьи.

— Вот, влюблены, — повторила она, помогая ему подняться. — Оп-ля! Это всякому видно.

— Неужели? — не очень приветливо спросил Типтон. Как многие люди, которые молоды и открыты, он был уверен, что главное в нем — стойкость и непостижимость.

— Конечно! — заверила Пруденс. — Почему вы ей не скажете? Она очень страдает.

Типтон уставился на нее, как золотая рыбка.

— Вы считаете, у меня есть шанс? — спросил он.

— Шанс? Да это верный выигрыш.

Типтон хрюкнул, глотнул и стал валиться снова.

— Верный? — обалдело повторил он.

— Абсолютно.

— А Фредди?

— Фредди?

— Разве она в него не влюблена?

— Какая дикая мысль! С чего вы взяли?

— В первый вечер, за обедом, она его хлопнула по руке.

— Наверное, там был комар.

Типтон покачал головой:

— Нет, он ей что-то шепнул. А она сказала: «Не глупи».

— А, тогда? Я все слышала. Он говорил, что этот корм могут есть люди.

— Господи!

— Между ними ничего нет.

— Они были обручены.

— Сейчас он женат.

Типтон мрачно усмехнулся:

— Женат… Женат, ха!

— Да и обручены они были дней десять. Это случилось тут, в замке. Шли дожди, нечего было делать. Не играть же все время в триктрак. Честное слово, беспокоиться не о чем. Вероника вас любит, мистер Плимсол. Я просто уверена. Вы бы послушали, как она восхищалась, когда вы жонглировали бокалом и вилкой.

— Ей понравилось? — совсем оживился Типтон.

— Забыть не могла. Ей очень нравятся деятельные люди. Я бы на вашем месте сейчас же сделала ей предложение.

— Прямо сейчас? — переспросил он, удивляясь, что считал ее козявкой. Разве дело в росте? Душа — вот что важно.

— Не теряя ни минуты. Давайте я пойду и скажу, что вы хотите с ней поговорить. Решать вам, но мне кажется так: стойте там, за рододендронами, а когда она выйдет, хватайте ее, целуйте и говорите: «О, моя жизнь!» Зачем тратить слова? Р-раз — и готово.

Фильм, показанный ею, очень понравился Типтону. Какое-то время он прокручивал его, потом покачал головой:

— Не выйдет.

— Почему?

— Не решусь. Надо сперва хлопнуть.

— Что ж, хлопайте. Я как раз хотела сказать — вы пьете только эту воду. Дерните как следует.

— Хорошо вам говорить! А лицо?

— Какое лицо?

Он ей все рассказал. Она посидела молча, глядя на корову.

— Да, — сказала она наконец, — это очень неприятно.

— Очень, — согласился Типтон. — Противно.

— Еще как!

— Ну хоть бы карлик с черной бородой. А это…

— Но вы его больше не видели?

— Нет.

— Вот!

Типтон поинтересовался, что она имеет в виду, и она объяснила, что, по всей вероятности, дело идет к выздоровлению. Тут он предположил, что лицо просто спряталось, но Пруденс возразила, что, на ее взгляд, ячменная вода его извела, а потому — умеренно, немного — выпить можно.

Тон ее был так тверд, словно она-то знала все повадки призрачных лиц, и Типтон этому поддался.

— Ладно, — сказал он. — Пойду хлопну. Загляну к себе. Там у меня… Ах ты, нету!

— Что вы хотели сказать?

— Я хотел сказать, что там у меня фляжка. Но вспомнил, что я ее отдал лорду Эмсворту. Понимаете, я как раз увидел лицо и решил — так будет вернее.

— Она у дяди Кларенса?

— Наверное.

— Я пойду возьму.

— Что вы, не беспокойтесь!

— Ничего, я хотела у него убрать. Кабинет убрала, теперь — спальню. Я занесу фляжку к вам.

— Спасибо большое!

— Не за что.

— Спасибо! — не сдался Типтон. — Вы просто ангел.

— Людям надо помогать, правда? — осведомилась Пруденс, кротко и светло улыбаясь, как Флоренс Найтингейл у ложа скорби. — Что еще остается!..

— А я могу вам помочь?

— Дайте что-нибудь для базара, если вам нетрудно.

— Дам что угодно, — пообещал Типтон. — Ну, я иду к себе. За вами — рододендроны и фляжка, остальное сделаю сам.

3

Через четверть часа с небольшим Типтон Плимсол не был ни мрачен, ни робок. Эликсир дал ему ровно то, что нужно, чтобы хватать девушек и целовать их, говоря при этом: «О, моя жизнь!» Излучая уверенность и силу, Типтон взглянул на небо, словно бросал ему вызов; взглянул и на рододендроны, чтобы ничего себе не позволяли; поправил галстук; стряхнул с рукава пылинку; прикинул, не заменить ли «жизнь» на «счастье», и отверг за сладковатость.

Словом, пещерный человек, примеряющий к руке дубинку перед любовным свиданием, охотно пожал бы Типтону руку.

Однако мы вас обманем, если дадим понять, что он не испытывал никакого смущения. Как-никак он бросил вызов лицу. Если оно возникнет, что тогда? Такую тонкую операцию не выполнишь, когда у локтя болтаются всякие лица. Так думал он, когда резкий свист побудил его обернуться.

По ту сторону дорожки, окаймляя газон, росли густые кусты. Из них, прямо из них, глядело оно. На сей раз его украшала квадратная борода, словно оно явилось с маскарада, но Типтон хорошо его помнил и поник в тупом отчаянии. Свои возможности он знал. При всяких лицах он не сможет хватать, целовать, восклицать. Куда там…

Резко повернувшись, он побежал по дорожке. Сзади доносился свист и вроде бы даже «Эй!», но он не оглянулся и скрылся из виду, когда Вероника Уэдж весело вышла из замка. Щеки ее горели, глаза сверкали. Фотограф, завидев ее, издал бы восторженный вопль.

Через несколько секунд, подойдя к рододендронам, она растерянно остановилась. Плимсола не было. Она огляделась. Нет и нет. Тут она удивилась. Именно в это мгновение до нее донесся тихий свист.

Удивляясь уже тому, что исчезнувший Ромео открывает чувствительнейшую сцену так прозаично, она повернулась — и застыла. Из кустов торчало лицо с бежевой бородой.

— Ик! — сказала Вероника.

Доброго, рыцарственного Генри очень бы огорчили заголовки, проносившиеся перед ее мысленным взором. Самым приятным был «ЗЛОДЕЙ РАЗРУБАЕТ НА ЧАСТИ КРАСАВИЦУ». Он думал о другом, он хотел передать записку, забыв при этом, что и без бороды внешность его — на любителя. С бородой Рожи Биффена он напугал бы и Жанну д'Арк.

На встречу с самой Пруденс он уже не надеялся. Где-то она гуляла, но не там, где он. Да и вообще, в записке все как-то яснее. Не сумев вручить ее типу в роговых очках, он положился на эту девицу. Она не слышала. Он вылез из кустов и двинулся к ней.

К довершению бед он зацепился за корень, покачнулся и стал хвататься за воздух, окончательно сокрушая дух Вероники. Если бы он долго тренировался, он бы не сумел лучше воплотить Злодея, который вот-вот РАЗРУБИТ НА ЧАСТИ КРАСАВИЦУ. «СТРАШНОЕ ПРЕСТУПЛЕНИЕ В БЛАНДИНГСКОМ ЗАМКЕ», — думала Вероника, бледнея под румянами «Розовый цвет». «ИЗУВЕЧЕНА ДО НЕУЗНАВАЕМОСТИ». «ОБЕЗГЛАВЛЕННОЕ ТЕЛО СРЕДИ РОДОДЕНДРОНОВ».

Дочь воина, она не унаследовала смелости. Там, где другая подняла бы брови и процедила «Простите?», она кинулась по дорожке, как гончая светлой окраски. Сзади раздавался топот.

Мать (лучший друг дочери) стояла на террасе. Дочь кинулась к ней, громко вереща.

4

Генри вернулся на свой газон. Бывают в жизни минуты, когда все не ладится. Вот Фредди говорил, передай записку — а как ее передашь? Тут нужен ум Макиавелли, да и время поджимает. В любой момент могут обнаружить, что ты не настоящий садовник, а синтетический.

Утром он было подумал, что момент этот настал, когда лорд Эмсворт завел разговор о цветах, которых он не все знал по имени. Он отражал опасность, умело вворачивая «Да, милорд» — но надолго ли? Знакомство с девятым графом подсказывало ему, что тот мыслит нечетко, и все же…

Теперь он понял свою ошибку: надо спуститься ниже. Тип в очках, нервная барышня — это все аристократия. Тут нужен простой человек, с которым можно разговаривать по-деловому, тот свою выгоду знает.

И только Листер это подумал, как на газоне появилась плотная тетенька, в которой каждый узнал бы кухарку. Сердце у него запрыгало, словно он увидел радугу. Сжимая записку в одной руке, полкроны — в другой, он побежал ей навстречу. Недавно он решил, что Вероника послана небом. Сейчас он совершил ту же ошибку относительно ее матери.

В том, что он принял ее за кухарку, ничего необычного не было. Неточность он допустил, приняв ее за добрую кухарку, приветливую, сердечную, которая только рада помочь влюбленному в беде, тогда как походила она на кухарку грозную.

К тому же она задыхалась от злости. Самая кроткая женщина рассердится, если ее дочери угрожает бородатый злодей, а она кроткой не была. Когда она подошла к Листеру, лицо ее налилось пурпуром, и ей столько хотелось сказать ему, что она заговорила не сразу, выбирая самое лучшее.

Именно тогда Генри Листер сунул ей в руку монету и записку, настоятельно предупредив, чтобы она избегала Гермионы Уэдж.

— Мымра, — сообщил он, — палач первой руки. Да вы и сами знаете. — Ту т он улыбнулся, представляя себе, сколько стычек с демонической теткой претерпела эта милая женщина.

Странное оцепенение сковало леди Гермиону.

— Кто вы такой? — спросила она хрипло и глухо.

— Не беспокойтесь, — заверил Генри, которому очень понравилась такая серьезность, — все в порядке. Фамилия моя Листер. Мы с мисс Гарланд хотим пожениться. А эта чертова баба держит ее взаперти. Мымра, иначе не скажешь. Ей бы подлить мышьяку в суп. Вы не могли бы? — пошутил он. Все шло так хорошо, что как-то напрашивалась шутка.

5

Нежноголосые часы над конюшней только что пробили двенадцать, неназойливо, словно дворецкий, оповещающий: «Кушать подано», когда сияющая красота Бландингского замка умножилась, ибо приехал Фредди Трипвуд. Оторвавшись от вустерширских Фэншоу-Чедвиков, он ехал к шропширским Финчам, еще на сутки, но сделал большой крюк, чтобы узнать, как идут дела у Генри Листера.

В саду его вроде не было, зато был отец, пристойно, если не роскошно, одетый. Стоял он у свинарника, общался со свиньей.

Привыкнув видеть родителя в извилистых штанах и старой куртке, Фредди невольно ахнул, тот обернулся и тоже ахнул.

— Фредди! А я думал, ты у этих… как их… Ты надолго? — тревожно спросил он.

Сын усмирил его страхи:

— Проездом. Финчи ждут ко второму завтраку. А ты что, собрался на карнавал?

— Э?

— Костюм. Вырвиглаз, иначе не скажешь.

— А! — понял лорд Эмсворт. — Я еду в Лондон.

— В такую погоду? — удивился Фредди. — Наверное, что-то очень важное.

— Да. Очень. Еду к твоему дяде Галахаду, насчет художника. Тот, первый… — Девятый граф замолчал, чтобы справиться с чувствами.

— Почему не послать телеграмму? Или позвони.

— Телеграмму? Позвони? Ой Господи! Правда. Но теперь уже нельзя, — вздохнул лорд Эмсворт. — Завтра у Вероники день рождения, а я не купил ей подарок. Гермиона требует, чтобы я поехал и купил.

Что-то сверкнуло. Это был монокль, выпавший из глаза.

— Ох ты! — воскликнул Фредди. — И верно! Спасибо, что напомнил. Вот что, отец, можно тебя попросить?

— А, что?

— Что ты собирался ей купить?

— Твоя тетя сказала — часики.

— Это хорошо. Зайди к ювелиру на Бонд-стрит, фирма «Эспиналь». У них часов сколько хочешь. И скажи: Ф. Трипвуд поручил тебе вести дела за него. Я отдавал в чистку ожерелье, Агги просила, и еще купи кулон для Ви. Ты следишь за мыслью?

— Нет, — отвечал лорд Эмсворт.

— Так следи. Это очень просто. Кулон — для Ви, ожерелье — для Агги. Ожерелье надо послать в отель «Риги», Париж, на ее имя…

— На чье?

— Агги!

— Кто это? — с неназойливым любопытством поинтересовался граф.

— Ну-ну, отец! Ты ли это? Агги — моя жена.

— Я думал, она Франсис.

— Нет, Ниагара.

— Какое странное имя! Это город в Америке?

— Не столько город, сколько водопад.

— А я думал, город.

— Тебя обманули. Давай вернемся к делу. Ожерелье надо послать моей жене в Париж, а кулон привезти сюда, нашей девочке.

Лорд Эмсворт заинтересовался снова.

— У тебя девочка? — спросил он. — А сколько ей лет? Как ее зовут? На кого она похожа, на тебя? — прибавил он, ощутив острую жалость к злосчастной малютке.

— Я имел в виду Веронику, — объяснил Фредди. — Платить не надо, я заплатил. Все ясно?

— Конечно!

— Повтори, пожалуйста.

— У них ожерелье и кулон.

— Только не спутай!

— Я никогда ничего не путаю. Кулон послать Франсис… или скорее наоборот. А вот скажи мне, почему ты зовешь Франсис Ниагарой?

— Потому что ее зовут Ниагарой, и не иначе.

— Что — не иначе?

— Зовут.

— А ты сказал, не зовут. Она взяла дочку в Париж?

Фредди вынул голубой платок и вытер лоб:

— Вот что, отец, давай все это оставим. Не ювелира, а имена, девочек…

— Мне очень нравится имя Франсис.

— И мне. Музыкальное такое. Но давай оставим, а? Обоим легче будет.

Лорд Эмсворт издал радостный крик:

— Чикаго!

— Что?

— Не Ниагара, а Чикаго. В Америке есть такой город.

— Да, вроде был. А как тут у вас дела? — спросил Фредди, решив сменить тему раньше, чем отец спросит, почему дочку назвали Индианой.

Лорд Эмсворт подумал. Рацион Императрицы… нет, не то. У сына не хватает глубины. Наконец он припомнил:

— Твой дядя Эгберт очень ругается.

— Почему?

— Садовники гонялись за Ви.

Фредди удивился, мало того — он был шокирован. Конечно, его кузина очень привлекательна, но он надеялся, что британский садовник лучше владеет собой.

— Гонялись? Садовники? Что, шайка?

— Нет, не все, какой-то один. Я не понял, но он не садовник, а влюблен в твою кузину Пруденс.

— Что?!

Фредди схватился за перильца свинарника; монокль куда-то улетел.

— Так Эгберт сказал. Странно… Гонялся бы тогда за ней. Вероника побежала к Гермионе, та вышла к нему, а он ей дал записку и полкроны. Этого я тоже не понимаю, — признался лорд Эмсворт. — У Гермионы куча денег.

— Прости, отец, — выговорил Фредди, — мне надо подумать.

Он медленно пошел по дорожке и довольно скоро увидел одну из тех скамеек, которые стоят то там, то сям в сельских усадьбах. Для человека с таким бременем скамейка — ничто, и он бы прошел мимо, если бы на ней не сидела Вероника. Когда он к ней приближался, надрывный всхлип рассек воздух, и он увидел, что кузина рыдает. Только это одно и могло увести его мысли от Листера. Он был не из тех, кто оставит деву в беде.

— Эй, Ви! — сказал он, кинувшись к ней. — Что с тобой?

Веронике Уэдж было нужно именно это. Она стала рассказывать, и вскоре добрый Фредди уже обнимал ее, а там и нежно, по-братски целовал, вздыхая и приговаривая: «Нет, это подумать!», «Ну, знаешь!», «Ужас какой» и т. п.

Неподалеку, за деревом, Типтон Плимсол чувствовал себя так, словно его метко ударили за ухом шкуркой от угря, набитой камешками.

6

Лорд Эмсворт прибыл в Лондон часов в пять и взял такси, чтобы ехать в клуб «Старых Консерваторов», где и думал остановиться. Генри Листер прибыл в то же время тем же поездом и направился прямо к Галли Трипвуду. С той минуты, когда леди Гермиона взорвалась, как бумажный пакет, он мечтал посоветоваться с умным, бывалым человеком. Да, тут уже никто не поможет — а все-таки человек, женивший Ронни на хористке при всех этих тетках, способен на чудо.

Достопочтенный Галахад стоял у входа рядом с машиной и болтал с шофером. Родственные обязательства были для него святыней. Он ехал в Бландинг, к Веронике.

Увидев Генри, он недоуменно поморгал, но тут же понял, что стряслась беда. Такой разум не обманешь.

— Господи, это Генри! — воскликнул он. — Что ты тут делаешь?

— Можно с вами поговорить? — спросил Листер, угрюмо косясь на шофера, чьи большие розовые уши встали как у жирафы.

— Отойдем немного, — предложил Галахад. — Ну, в чем дело? Почему ты не в замке? Неужели выгнали?

— Вообще-то да. Но я не виноват. Откуда мне знать, что она не кухарка? Каждый бы ошибся.

— Ты говоришь о моей сестре Гермионе?

— Да.

— Принял ее за кухарку?

— Да.

— И?

— Дал ей полкроны и записку для Пруденс.

— Теперь понятно. А она схватила пламенный меч и выгнала тебя из сада?

— Именно.

— Как же ты на нее напоролся?

— Она вышла сказать, чтобы я не гонялся за ее дочерью.

— Племянницей.

— Нет, дочерью. Такая лупоглазая слабоумная девица.

— Вот как? Это необычно, чаще ее называют богиней. А вообще так лучше. Не хватало тебе перекинуться на нее. Хорошо, если она тебе не нравится, почему ты за ней погнался?

— Чтобы передать записку Пруденс.

— А, ясно. Что же ты написал?

— Что я готов на все — бросить живопись, осесть в этом кабачке. Фредди вам говорил?

— Да, в общих чертах. Ну, можешь успокоиться. Я еду в Бландинг. Передам.

— Спасибо вам большое.

— Не за что. Значит, решился взять «Шелковицу»? Это умно. Очень верное дело. Приведешь все в порядок, усовершенствуешь…

— Вот и Пру говорит. Бассейны, корты всякие.

— Конечно, тут нужны деньги. С удовольствием бы дал, но я младший сын. Есть у тебя кто-нибудь на примете?

— Пру думала, лорд Эмсворт даст. Когда мы поженимся. Но я послал его к черту.

— Ну и что?

— Он обиделся.

— Все равно не понимаю.

— Вы не считаете, что мои шансы снизились?

— Конечно, нет. Кларенс ничего не помнит.

— Он меня узнает.

— Вспомнит, что где-то видел, не больше.

— Вы так думаете?

— Да.

— Зачем же вы заставили меня носить эту бороду?

— Из педагогических соображений. Каждый человек рано или поздно должен ее носить. Укрепляет дух. И потом, скажи спасибо, что Гермиона видела тебя с бородой. Теперь не узнает.

— Когда?

— Завтра.

— Почему?

— Ах, я не сказал? — спохватился Галли. — Все очень просто. Кларенс приедет ко мне насчет художника. Я представлю тебя. Понятно?

Генри хватал ртом воздух. Великую мудрость уважаешь, но с ней нелегко.

— Ничего не выйдет.

— Еще как выйдет! Дорогой мой, я близко общаюсь с Кларенсом больше половины века. Сомневаюсь я только в другом — сможешь ли ты выдержать то небольшое время, которое пройдет, прежде чем вы с Пруденс сбежите и поженитесь. До сих пор не выдерживал.

Генри заверил его, что сможет, Галли понадеялся, что это так, и в эту же минуту из-за утла появился лорд Эмсворт.

— А, вот и он! — сказал его брат. — Слушай внимательно. Подожди немного, скажи, что тебе пора, и медленно иди до Сент-Джеймского дворца, а потом обратно. Остальное предоставь мне. Привет, Кларенс!

— А, Галахад! — сказал лорд Эмсворт.

— Ну, мне пора, — сказал Генри, все-таки немного смущаясь.

Смущался он и тогда, когда пришел обратно. Галли беспечно его приветствовал.

— Вернулись? — сказал он. — Прекрасно. А то я хотел вам звонить из замка.

— Я вас где-то видел, — сказал девятый граф.

— Да? — сказал Генри.

— Еще бы, — сказал Галли. — Кто ж его не видел! Это Лендсир. Фотографии во всех газетах. А вот скажите мне, дорогой, вы не слишком заняты?

— Нет-нет! — сказал Генри.

— Могли бы кое-что написать?

— Да-да!

— Прекрасно. Понимаете, мой брат очень хотел бы пригласить вас в свой замок. Вы слышали об Императрице?

— Да-да!

— Слышали? — обрадовался лорд Эмсворт.

— Мой дорогой, — тонко улыбнулся Галли, — как же ему не слышать? Наш лучший анималист следит за прославленными свиньями. Он давно изучает ее фотографии.

— Много лет, — прибавил Генри.

— Вы видели таких свиней? — спросил граф.

— Никогда!

— Она жирнее всех, — сказал Галли, — кроме Лорда Берслена из Бриднорта, но тот уже стар. Вы получите огромное наслаждение. Когда ты едешь в замок, Кларенс?

— Завтра, в двенадцать сорок две. Может быть, мистер Лендсир, мы встретимся на вокзале? Мне пора. Надо зайти к ювелиру.

Когда он ушел, Галли повернулся к Генри. Он был доволен:

— Ну вот, что я тебе говорил?

Генри часто дышал, как дышит человек после тяжелого испытания.

— Почему Лендсир? — спросил он погодя.

— Кларенс очень любит «Загнанного оленя», — отвечал Галли.

Глава 7

1

Следующее утро застало Бландингский замок в полном блеске. Солнце поднялось с петухами и, набирая силу, сверкало в сапфировом небе, позлащая угодья, обращая воды в серебряный огонь. Пчелы жужжали в цветах, насекомые свиристели, птицы осушали горячий лоб прохладной листвой, сады дышали каждой порой.

Золотые лучи не проникали лишь в одно место — в маленькую комнатку за холлом. Они доходили до нее только под вечер, а потому Типтон Плимсол, выпив чашку кофе, закусив мыслями, пошел туда подумать о своей беде. Он не вынес бы сияния. Собственно говоря, ему подошла бы погода, описанная в «Короле Лире», акт III.

Нетрудно ввергнуть в тоску влюбленного человека, а вчерашнее зрелище, Фредди с Вероникой на скамейке, ввергло бы всякого. Типтон безучастно листал еженедельник, испытывая все горести похмелья без труда и затрат. Э. Джимсон Мергатройд был бы оскорблен и разочарован, заподозрив самое худшее.

Еженедельник бодрости не прибавлял. Он просто кишел изображениями немолодых аристократок, и Типтон удивлялся, что люди тратят деньги на созерцание таких морд. Сейчас он смотрел на фотографии трех лахудр в бальных платьях (справа налево — Куку Бэнкс, Лулу Бессемер и леди Тутти Фосдайк), размышляя о том, что в жизни своей не видел ничего подобного. Поспешно перевернув страницу, он обнаружил актрису с большой розой в зубах.

Собираясь перелистнуть и ее, он вздрогнул, присмотрелся и понял, что это никакая не актриса, а Вероника Уэдж. В заблуждение его ввела роза; он не думал, что она их ест, словно какой-нибудь Навуходоносор.

Непролитые слезы сверкали в его глазах, когда он разглядывал иллюстрацию. Какое лицо! Какое нежное, прелестное, чарующее лицо! А если ты годами видишь его по ту сторону стола? Все это так, но ведь и коварство какое! Простодушный поклонник обманется чистым взором — а тут и змии на скамейках. Мысли несчастного Типтона так смешались, что, уставясь на Веронику горящими очками, он не знал, поцеловать ее хочет или ткнуть в глаз.

К счастью, он этого не решил. Веселый голос сказал: «Привет! Доброе утро, доброе утро», и он увидел в окне голову и плечи изящного человека в сером костюме.

— Да, прекрасное утро, — заключил незнакомец, приветливо глядя сквозь монокль в черной оправе.

— Гыррр, — отвечал Типтон с той же сдержанностью, с какой недавно ответил «Гык» Фредди Трипвуду.

Он понял, что незнакомец — Вероникин дядя Галахад, и не ошибся. Тот обходил владения, словно добрый король, вернувшийся из Крестового похода.

— Но жаркое, — сказал он.

— Что? — сказал Типтон.

— Жарко.

— Где?

— Здесь.

— А!.. — сказал Типтон, глядя в журнал.

— Что ж, — сказал Галли, — я пойду. Увидимся в столовой.

— Где?

— В столовой.

— Что там?

— Мы увидимся.

— Гырр, — сказал Типтон и вернулся к журналу.

2

Когда Галахад Трипвуд посещал замок, он чувствовал то, что чувствует добрый король, много лет сражавшийся с неверными там, за морем, и, как все тот же король, хотел видеть веселые лица.

Угрюмость молодого гостя его озаботила. О ней он и думал, когда встретил полковника, который грелся на солнышке в розовом саду.

— Эгберт, — сказал Галли, — кто этот тощий длинный тип? Американец. В роговых очках. Похож на одного моего знакомого.

— Это Типтон Плимсол, — отвечал полковник. — Фредди привез. Вообще-то ему место не здесь, а в сумасшедшем доме. Хотя, — прибавил он, — я особой разницы не вижу.

Имя это явственно взволновало Галахада.

— Типтон Плимсол? А он не связан с магазинами Типтона?

— Связан? — Полковник был сильной личностью, а то бы он застонал. — Фредди говорит, он ими практически владеет.

— То-то он показался мне знакомым! — обрадовался Галли. — Видимо, он племянник Чета Типтона. Большой мой друг. Умер, бедняга, а так — прекрасный человек. С одной особенностью: денег уйма, но пил только даром. Разработал целую систему. Болтая с барменом, он невзначай замечал, что подцепил где-то оспу. Тот кидался на улицу, посетители — за ним, а Чет оставался среди бутылок. Великий ум. Ради него я готов любить молодого Плимсола как сына. Почему он такой мрачный?

Полковник горестно махнул рукой:

— Кто его знает!..

— А почему ему место в сумасшедшем доме?

Полковник хмыкнул с такой силой, что пчела, опустившаяся на лавандовый куст, упала, отряхнулась и улетела подальше.

— Потому что он псих. Так себя вести…

— Что он делает? Кусается?

Счастливый тем, что нашел слушателя, полковник выразительно рассказал о беде, постигшей его с женой и дочерью. Когда он дошел до рододендронов, Галли охал и качал головой.

— Не нравится мне это, — сказал он. — Если бы старый Чет услышал, что в рододендронах есть девушки, он бы кинулся туда головой вперед. Здесь что-то не так.

— Вот и поправь, — мрачно сказал полковник. — Ты бы знал, как противно смотреть, когда у твоей дочери разбито сердце! Вчера Вероника отказалась от второй порции горошка. И от жареной утки. Сам видишь.

3

Двухместная машина Фредди Трипвуда въезжала в родовые угодья. Ночь он провел у шропширских Финчей и одержал одну из самых блистательных побед. Майор и леди Эмили Финч кормили собак изделиями Тодда, что еще хуже Питерсона, и нелегко было их спасти. Но он их спас. Они заказали много корма, и по дороге в Бландинг Фредди просто ликовал.

Однако под конец он подумал, что ему-то хорошо, а другим не очень. Генри Листер — раз. Пруденс — два. Вероника — три. Он задумался, остановившись у свинарника.

Когда появился Галли, он размышлял о Веронике, но перебросился на Генри, тесно связанного с дядей, и сразу же о нем заговорил.

— А, дядя Галли! — сказал он. — Ну как, дядя Галли? Держись, я сейчас тебя огорчу. Бедный Глист…

— Знаю, знаю.

— Ты слышал, что его выгнали?

— Я его видел. Ты о нем не беспокойся. Тут все в порядке. Сейчас главное — тайна Плимсола и Вероники.

— И о них слышал?

— Сейчас говорил с Эгбертом. Ничего не понимаю. Ты друг этого Плимсола. В чем там дело? Я его видел и удивился, до чего он похож на дождливый день у моря. Влюблен он в Веронику?

— Вроде бы да.

— И молчит. Мало того — не идет, когда она ждет в рододендронах. Это неспроста.

— Боится?

Галли покачал головой:

— Сомневаюсь. Племянник Чета Типтона… Да Чета надо было бы связать! Хотя вообще-то с ним бывало — положит ноги на стол и поверяет душу. Очень глубокий человек. Как Пробка Бэшем. Ну, Пробку мы вылечили, попробуем тот же метод. На наше счастье, животное под рукой.

— Животное?

— Императрица. Помню, были мы в Норфолке, охотились на фазанов, и Пробка загрустил. Мы одолжили свинью на соседней ферме, хорошенько смазали фосфором и поместили в его комнате. Как рукой!

Фредди несколько удивился:

— Ты хочешь сунуть к Типпи эту свинью?

— Хочу. Нельзя упустить такой случай. У меня выход в сад, втащим единым духом.

— Но…

— В чем дело, мой друг?

— Ты думаешь, это поможет?

— Пробке помогло. Помню, он закричал… Из глубин души!

— А наоборот не выйдет?

— Не совсем понимаю.

— Если он трезвый, он напьется.

— Пробка не был трезвый!

— Не он. Типпи.

Галли был удивлен и оскорблен:

— Племянник Чета Типтона?

— Нет-нет, — поспешил объяснить Фредди. — Он не пьет всего несколько дней. Два месяца не просыхал, и что-то с ним случилось. Перешел на молоко. Честно говоря, я не верю, что ты его вылечишь.

Галахад был сметлив и мудр. Доводы он понимал.

— Понимаю, — сказал он. — Хорошо, что ты мне сообщил. Планы придется менять. Давай подумаем.

Он походил немного, опустив голову, заложив за спину руки. Время от времени, правда, он вынимал и чистил монокль.

— Есть, — сказал он, вернувшись. — Все ясно. Свинью отведем к Веронике.

Фредди испугался. Вообще-то он был согласен, но ему не понравилось первое лицо множественного числа.

— Ты что, меня втянешь? — осведомился он.

Галахад очень удивился.

— Какое неудачное слово! — сказал он. — Я думал, друг Плимсола, брат Вероники только рад им помочь.

— Да, я рад, но…

— И в таком простом деле! Ты пойдешь и посмотришь, нет ли опасности. Трудную работу беру на себя.

Фредди полегчало, но он еще не все понял:

— А зачем?

— Прости?

— Какой в этом смысл?

— Дорогой мой, неужели у тебя нет воображения? Что будет, если девушка находит у себя свинью?

— Ну, она орет благим матом.

— Совершенно верно. Орет, а рыцарь кидается на помощь.

— Откуда ты знаешь, что он услышит?

— За этим я присмотрю. Я займу его разговором, а ты найди предлог, чтоб загнать Веронику в спальню. Какой именно? Дай подумать.

— Она хотела мне показать школьные фотографии.

— Прекрасно. Как только она двинется, бей в гонг. По этому сигналу я отпускаю Плимсола. Все сверили?

— Вроде бы да. Хорошо, что отец в городе. Успеешь вернуть свинью.

— Это верно.

— Это очень важно. Из-за своей свиньи он готов на все. Пробуждается спящий тигр.

— Не беспокойся. Я не хочу огорчать Кларенса. Лучше всего — второй завтрак. Ты можешь опоздать минут на десять?

— Давай на пять.

— Попробуем. А сейчас найдем Пру. У меня для нее записка. Если не ошибаюсь, она пустится в пляс. Где она, как ты думаешь? Я ее искал, искал…

Тут Фредди мог ему помочь:

— Я ее видел в деревне. Шла к викарию насчет базара.

— Пойду ей навстречу, — сказал Галли.

И, повторив инструкции, весело пошел по дорожке. Он любил добрые дела, а сегодня подобрались очень удачные.

4

Типтон Плимсол стоял на террасе, мрачно глядя на приветливый парк.

По зеленой траве среди благородных деревьев ходили коровы — и бурые, и пегие, — и он с неудовольствием смотрел на них. Пролетела пчела, не обрадовался он и ей. Шел третий час, кончился второй завтрак.

Он был печален. Никто и ничто не рассеяло тьмы за вторым завтраком, и Типтон с облегчением ушел, поскорее выпив кофе.

Стремясь на воздух, к одиночеству, он вышел на террасу, где воздух был — одиночества не было. Посмотрев на коров неполную минуту, он заметил, что сверкнул монокль и рядом появился Галли.

— А! — сказал Галли. — Вот вы где.

Когда гостишь в английском поместье, хорошо то, что всегда можно юркнуть в свою комнату. Через две минуты Типтон был там; еще через две он понял, что и здесь нет одиночества: раздался стук в дверь, и вошел изящный человек в сером.

Если вы хотите представить, что чувствовал Типтон Плимсол, перелистайте «Лиса Ренара». Ощущение загнанности смешивалось с острой досадой. Даже в сельском доме ты не можешь остаться один. Куда мы катимся?

— Что-нибудь ищете? — грозно спросил он.

Не считаясь с тем, что за очками пылает мрачный огонь, Галахад ответил мягким тоном, который не раз укрощал самых буйных букмекеров:

— Нам надо бы поговорить, мой дорогой.

— Уже говорили.

— Долго, доверительно, о вашем счастье. Вы племянник моего друга…

— Знаю.

— …и я не допущу, просто не допущу, чтобы вы погубили свое будущее. Возьмем быка за рога. Вы любите мою племянницу.

Типтон Плимсол дернулся. Он хотел было все отрицать, открыл рот — и увидел фотографию с розой. Нет, она осталась в комнатке, но он ее увидел; а потому судорожно глотнул, как бульдог, подавившийся хрящом. Галли несколько раз стукнул его по спине.

— Ясно, — сказал Галли, — спорить не стоит. Любите. Все это видят. Почему же вы так странно себя ведете?

— Что значит «странно»?

— То и значит. Многие бы сказали, что вы играете ее чувствами.

— Играю?!

— Чувствами. А вам известно, как относятся к этому порядочные люди? Дядя Чет неоднократно выражал живейшее негодование.

Слова «к черту дядю Чета» трепетали на устах племянника, но он сдержался. Были вещи поважней.

— А она?! — вскричал он. — Она не играет? Это Иезавель какая-то…

— Не Далила?

— Может, и Далила.

— Скорей всего. Иезавель съели собаки.

— Какая мерзость!

— Да, приятного мало. Больно, прежде всего. Что ж, вы обвиняете мою племянницу. Конкретней?

— Она крутит!

— Не понимаю.

— А почему она обнимается со всякими Фредди?

— Обнимается? С Фредди?

— Да. И целуется. Она плакала, а он ее целовал.

— Когда это было?

— Вчера.

Галли все понял. Он был сметлив.

— До рододендронов, — спросил он, — или после?

— После, — ответил Типтон и тут же раскрыл рот, как морской лев, когда он ожидает новую рыбку. — Ой! Вы думаете, она из-за этого плакала?

— Конечно. Дорогой мой, разве можно позвать девушку к рододендронам и не прийти? Нельзя. Они чувствительны. Я все так и вижу. Не дождавшись вас, она добрела до скамейки и заплакала. Проходивший мимо Фредди увидел ее в слезах и по-братски утешил.

— По-братски? Вы так думаете?

— Ни малейших сомнений. Они знают друг друга всю жизнь.

— Да, — заметил Типтон, — их еще называли голубками.

— Кто вам сказал?

— Лорд Эмсворт.

Галли покачал головой:

— Чтобы сохранить здравый разум в Бландинге, не слушайте Кларенса. Ничего такого не помню.

— Он был с ней обручен.

— Ах, кто из нас не был! Не с ней, вообще. Вы были?

— Был, — признал Типтон. — Раз шесть.

— И они вам безразличны?

— Ну, не совсем… Вот Дорис Джимсон… Да, безразличны.

— То-то и оно. Не беспокойтесь, Фредди любит жену.

Типтон немного ожил:

— Вы так думаете?

— Уверен. Исключительно счастливый брак. Целый день воркуют.

— Бывает же! — сказал Типтон и немного подумал. — А двоюродные братья целуют двоюродных сестер?

— Непрестанно.

— И это ничего не значит?

— Абсолютно. Скажите, мой дорогой, а почему вы ушли от этих рододендронов?

— Долго рассказывать, — отвечал Типтон.

Однако он рассказал. Галли вращался в богемных кругах, где чего только не видят, и знал, как нежны и чувствительны страдальцы, как охотно снимают они напряжение напитком. Да, Фредди был прав. Вести свинью к Типтону Плимсолу никак нельзя.

— Так-так, — сказал он, когда рассказ подошел к концу. — Лицо выглядывало из кустов?

— Не просто выглядывало, — поправил обстоятельный Типтон, — оно ухмылялось. И, кажется, сказало «Эй!».

— Вы дали для этого основания?

— Ну, я хлебнул из фляжки.

— А! Она с вами?

— Она в столе.

Галахад поднял бровь:

— Может быть, мне за ней присмотреть?

Типтон закусил губу. Тонущему нелегко расстаться со спасательным кругом.

— Поверьте, — сказал Галли, — она вам не нужна. Я знаю точно, что Вероника влюблена в вас по уши. Пить совершенно незачем.

— Козявка думает иначе.

— Козявка?

— Такая, с голубыми глазами.

— Она советовала хлопнуть?

— Да.

— Она ошибалась. Хватит лимонного сока.

Типтон еще колебался, когда снизу раздался звон меди. Галли был к этому готов и не шелохнулся; Типтон принял это за трубы Страшного суда. Подпрыгнув вершка на два, он спросил:

— Что такое?

— Забавляется кто-нибудь, — ответил Галахад. — Скорее всего, Фредди, не обращайте внимания. Идите прямо к ней.

— К ней?

— Она пошла к себе.

— Нельзя заходить к девушке без приглашения.

— Вы постучите, она выйдет.

5

Лень повторять, что самые лучшие замыслы срываются из-за мелочей. Как вы помните, поэт Бернс особо об этом напоминает. История с гонгом послужит неплохой иллюстрацией.

Галахад не учел, что Вероника принадлежит к тому типу девушек, которые, услышав гонг, бегут узнать, кто ударил в него и зачем. Фредди вешал палочку с приятным сознанием выполненного долга, когда заметил огромные и удивленные глаза.

Состоялся такой диалог:

— Фред-ди, это ты?

— Что — я?

— Ударил в гонг.

— В гонг? А, да. Ударил.

— Почему?

— Не знаю. Захотелось.

— А для чего?

Это могло длиться долго, но тут из гостиной вышла леди Гермиона:

— Кто ударил в гонг?

Теперь ответила Вероника:

— Это Фред-ди.

— Ты ударил, Фредди?

— Э… да. Я.

— Почему?

Вероника сообщила, что уже об этом спрашивала.

— Я шла за альбомом, — пояснила она, — а он ударил.

Из-за зеленой гардины в глубине холла появился дворецкий:

— Кто-то бил в гонг, миледи?

— Да. Мистер Фредерик.

— Очень хорошо, миледи.

Бидж удалился. Получилось так, что Фредди ударил в гонг из прихоти. Из чего? Из прихоти. Ну что вы, не видели! Бывает. Захочешь — и ударишь. Знал бы, что будет такой тарарам, не ударял бы. Вероника сказала: «Ну, Фред-ди», леди Гермиона предположила, что в Америке он лишился последнего разума, и тут ей пришло в голову, что надо немедленно сказать горничной, чтобы та сменила лямки на бюстгальтере. Послала она, естественно, дочь.

Послушная Вероника сказала: «Сейчас, мам-ма» — и ушла в ту комнату, где шила горничная. Леди Гермиона вернулась в гостиную. Фредди, махнув на все рукой, скрылся в бильярдной, где и думал о собачьем корме. А Галахад тем самым пустил Типтона преждевременно.

Дойдя до алой комнаты, Типтон постоял перед дверью. Он тяжело дышал и качался то на одной ноге, то на другой.

Оспорив предположение Фредди, что племянник Чета Типтона подвластен страху перед девушками, Галахад ошибся. Наследственность сложнее. Сердце у Типтона сотрясалось как мотоцикл, дышал он с трудом. Чем дольше он стоял, тем было яснее, что без стимулятора не обойдется.

Он кинулся к себе, схватил фляжку, вздрогнув при мысли, что он ее чуть не отдал, и поднес к губам, закинув при этом голову.

Это помогло. Решимость и отвага окатили его огнем. Он огляделся, бросая вызов, но никаких лиц не увидел. Такая удача окончательно его укрепила.

Вернувшись, он твердо постучался в дверь. Ответа не было. Он удивился: Вероника явно двигалась там, внутри. Пока он об этом думал, раздался грохот, словно кто-то свалил столик вместе с вазой.

Он приложил губы к скважине и напряженно проговорил: «Эй!»

На сей раз усилия его оправдались. Из-за двери донесся странный звук — видимо, приглашение. Он не ждал, что Вероника именно хрюкнет, но не очень удивился. Вероятно, решил он, она держит что-то во рту, девушки часто берут в рот всякие шпильки. Вот Дорис Джимсон…

Он повернул ручку.

Через несколько минут дворецкий Бидж, проходивший через холл, услышал сверху «Эй!» и, подняв взор, увидел, что это американский гость.

— Сэр? — спросил он.

Типтон Плимсол явственно волновался. Он был бледен, глаза за очками налились тайной печалью. Дышал он так, что вызвал бы большой интерес у легочника.

— Эй! — повторил он. — Где комната мистера Трипвуда?

— Мистера Фредерика, сэр?

— Нет, другого, Галли.

— Мистер Галахад занимает комнату, выходящую на лужайку. По правую руку, первый этаж. Позвать его?

— Нет. Он мне не нужен. Так, занесу кое-что. Спасибо.

Дойдя до искомой комнаты, он поставил фляжку на стол с горестным сожалением русского крестьянина, бросающего волкам младенца-сына. Потом он медленно пошел наверх.

Достигнув первой площадки, он внезапно вскинул голову, как боевой конь при звуке труб, и запрыгал через три ступеньки.

Сверху, из алой комнаты, раздавался вопль:

— Иии-иии-иии-иии!!!

6

Девушка с хорошими легкими не может вскрикнуть «Иии-иии-иии!!!», не вызвав волнения и интереса. Правда, многие гуляли (Галли, полковник, Пруденс), Фредди был в бильярдной, но леди Гермиона сидела в гостиной.

Когда летний покой разлетелся на миллион осколков, она перечитывала в третий раз телеграмму, которую принес ей на серебряном подносе дворецкий Бидж. Подпись была «Кларенс», место отправления — Паддингтонский вокзал, время — двенадцать сорок, а текст такой:

«Приедем чаю эликсиром».

Получив этот текст за две минуты до отхода поезда, телеграфист смело расшифровал «приметы» как «приедем», «чан» — как «чаю», но последнего слова не понял. Подходило «линсиром», «ликсиром» — и «эликсиром». Первые слова он отверг, потому что их нет. Оставалось третье. В конце концов какой-то смысл в нем был.

Оптимизм подвел его. Леди Гермиона тупо смотрела на бланк. Самое простое решение — глава рода везет к чаю животворящий эликсир — она отмела.

Галахад — другое дело, он может привезти что угодно. Но не Кларенс. Он рассеян и о семье не заботится.

Она прикинула, какая тут подойдет болезнь, это с ним бывало, но тут раздался крик.

Если читатель забыл, мы напомним, что кричала Вероника: «Иии-иии-иии!!!» Потрясенная мать, застыв на мгновение, кинулась наверх быстрее Типтона. Разве усидишь в гостиной, когда твое дитя верещит?

Перед дверью алой комнаты она резко остановилась, увидев такое поразительное, такое радостное зрелище, что она подумала, не мерещится ли ей. Она поморгала, посмотрела снова — мираж не исчез.

У дверей, в коридоре, один из богатейших людей Америки прижимал к груди ее дочь и, на глазах у матери, прильнул к ее устам несомненнейшим поцелуем.

— Вероника! — воскликнула мать. Более слабая женщина воскликнула бы «Ого!».

Рыцарственный Типтон, только сейчас заметивший ее, поспешил сообщить, что перед нею не одна из тех сцен, которые вырезают из фильма.

— Все в порядке, — сказал он. — Мы обручились.

Леди Гермиона еще не отдышалась и не сразу выговорила:

— О Типтон!

— Вы не теряете дочь, — сообщил находчивый Типтон. — Вы обретаете сына.

— О Типтон! — повторила леди Гермиона. — Я счастлива! Ты счастлива, Вероника?

— Да, мам-ма.

— Такой подарок ко дню рождения!

Слова ее пронзили Типтона Плимсола. Да, кто-то говорил за столом про этот день рождения, а он ни о чем не спросил. Ему показалось, что речь идет о козявке.

— Господи! — воскликнул он, сгорая от стыда. — Я не купил подарок. Я сейчас куплю. Где их продают?

— В Шрусбери, — сказала Вероника, умевшая ответить кратко.

— Сколько туда ехать?

— Меньше часа на машине.

— Магазины там есть?

— О да.

— Ювелирные?

— О да!

— Тогда я буду у рододендронов часа через два. Да, кстати! Там свинья.

— Свинья?

— Да, мам-ма.

— Поразительно, — сказала леди Гермиона, а могла бы не говорить, ибо Императрица высунула в дверь кроткое и любопытное рыло.

— Пожалуйста, — сказал Типтон.

И побежал к гаражу, оставив дело в надежных руках. В гараже был Фредди.

7

Еще не так давно, увидев его, Типтон Плимсол был бы холоден, но теперь, завоевав прекраснейшую девушку в мире, он плавился от доброжелательности. «Нет, не змий, — думал он, — невинный брат». Конечно, позже надо будет позаботиться, чтобы не было этих братских поцелуев, но вообще — лучший друг.

— Угадай, что случилось, — сказал он. — Я женюсь!

— Женишься?

— Ага.

— На Ви?

— А то на ком?

— Ну, знаешь! — сказал Фредди. — Молодец.

Он так сердечно улыбался, так горячо пожал руку, что исчезли последние сомнения; и Типтон так сердечно улыбнулся, что Фредди решил испытать судьбу.

— Кстати, старик, — сказал он.

— Да?

— Я хотел спросить — ты не дашь нам концессию?

— О чем говорить! — воскликнул Типтон, сияя, как герой Диккенса. — Я сам хотел предложить.

Фредди глубоко вдохнул воздух.

— Старик, — почтительно сказал он, — ты большой молодец. Я всегда говорил.

— Правда?

— Еще как! Желаю счастья, старик.

— Спасибо, старик. Можно я возьму машину? Съезжу в Шрусбери за подарком.

— Я тебя отвезу.

— Спасибо большое!

— Не за что, не за что, — заключил беседу Фредди. Нажимая на стартер, Фредди мельком подумал, что все к лучшему в этом лучшем из миров.

Глава 8

1

Человек, которому приятно видеть молодых счастливыми, рад, когда о том узнает; а в этот летний день достопочтенный Галахад Трипвуд узнал немало хорошего.

Встретив Веронику на пути к рододендронам, он узнал от нее, какое счастье привалило ее дому. Еще до этого он встретил Пруденс, бледную и угасшую, передал ей письмо, и она порозовела. Когда он вышел на солнце из прохладной полумглы, он тихо напевал мюзик-холльную песенку своей молодости.

Наступил тот час, когда благоухание чая и бодрящий запах тостов осеняют, как благословение, английские дома. Бидж и его помощники приготовили все в гостиной. Галли пошел туда ради общения, ибо чаю не пил с той поры, как друг его Желтобрюх решил заменить им спиртные напитки и вскорости погиб. Да, он попал в аварию на Пиккадилли, но он бы выкрутился, если бы не ослабил организм.

В гостиной сидела одна Гермиона перед чашкой чаю, чтобы приступить к делу, как только прозвучит сигнал. Увидев его, она застыла, глядя на него неприятным взглядом, словно воспитанный василиск.

— А, вот ты где, Галахад! — сказала она с сестринской прямотой. — Зачем ты притащил эту свинью к Веронике?

Т о было не ясновидение. Леди Гермиона это вычислила. Обдумав свойства и намерения небольшого общества, она пришла к заключению, что только один человек способен притащить в спальню свинью, и человек этот перед ней.

Появление Биджа с миской клубники и двух лакеев (сливки, сахарная пудра) помешало ей получить немедленный ответ. Когда процессия удалилась, Галли беспечно сказал:

— Значит, ты слышала?

— Слышала? Мерзкая тварь скакала по всему коридору.

— Хорошая мысль, — скромно и гордо продолжал Галли. — Да, сам и скажу, хорошая. Эгберт плакал мне в жилетку сегодня утром. Я понял, что не время для полумер, и стал действовать. Верещала Вероника?

— Кричала, — холодно поправила сестра, — у бедняжки страшный шок.

— Не понимаю, чего ты ноешь, — сказал Галли, в отличие от лорда Эмсворта твердый с сестрами. — Ворчит, пыхтит…

Леди Гермиона отринула эти обвинения. По ее словам, она была огорчена.

— Огорчена? Да чем же?

— Эта тварь съела у Вероники кофточку.

— Ну и что? Зашла поела. Что лучше, по-твоему, — какая-то кофточка или богатый и преданный муж? Да Плимсол накупит ей бриллиантовых кофт, если нужно. Не ругайся, улыбнись своей лучезарной улыбкой. Неужели ты не понимаешь, что сегодня лучший день в году?

Побежденная его доводами, леди Гермиона немного отошла. Лучезарной улыбкой она не улыбалась, но стала помягче, не так похожа на очень строгую гувернантку.

— Что со свиньей? — спросил Галли.

— Бидж сходил за свинарем. Какой-то гном без нёба, очень вонючий.

— Вонючий? Ничего не поделаешь, такая работа. А нёбо — не всем же его иметь. Когда ты ждешь Кларенса?

— К чаю.

— Вечно он пьет чай! Не понимаю. Жуткий напиток, погубил моего друга…

— Вот телеграмма. Она пришла перед этим кошмаром.

Галли поморщился.

— Я бы тебя попросил не ворчать о кошмарах! — сказал он. — Подумаешь, обычная свинья. Ну, удивилась Вероника — и что? Да, так что пишет Кларенс?

— Он приедет с эликсиром.

— С чем?

— Читай сам.

Галли укрепил монокль и стал читать. Лицо его прояснилось:

— Совершенно ясно. Он едет с Лендсиром.

— Лендсиром?

— Такой художник.

— Он умер.

— Не сказал бы. Вчера был жив.

— Лендсир, который писал оленей?

— Свиней.

— В жизни не слышала.

— Ничего, услышишь. Мало того — увидишь. Кларенс заказал ему портрет Императрицы.

Леди Гермиона пронзительно вскрикнула:

— Ты его подговорил?

— Что ты! Он приехал в Лондон, дыша решимостью. Я просто помог найти художника. Он тебе понравится, приятнейший человек.

— Из твоих друзей?

— Да. Близкий друг. Что ты сказала?

Леди Гермиона ответила: «Ничего» — и не солгала: она фыркнула. Галли был тверд с фыркающими сестрами, но ответить не успел, ибо по гравию прошуршали шины.

— Кларенс, — сказал Галли.

— И твой Лендсир, — прибавила его сестра.

— Не надо так говорить, — строго заметил брат. — Он не будет красть ложки.

— Если он твой друг, будет. Ищет его полиция?

— Нет. Он ей не нужен.

— О, как я ее понимаю! — вздохнула леди Гермиона.

Из холла раздался тенор лорда Эмсворта:

— Бидж покажет вам комнату, мой дорогой. Скажет, где она. И проводит, а потом приходите в гостиную.

Сеньор Бландингского замка вошел, вдыхая приятный запах, кротко глядя сквозь пенсне.

— А, — сказал он, — чай. Славно, славно. Чай. — Для верности, как обычно, он повторил это слово еще три раза, и леди Гермиона, скорбно фыркнув, протянула ему чашку. — А, чай! — обрадовался граф. — Спасибо, душенька. — Он разумно положил сахару, подлил молока, размешал и сообщил: — Вот и я, Галахад.

— Как ты прав, Кларенс! — воскликнул Галли. — А где Лендсир?

— Кто это? А, да, Лендсир. Я с ним сейчас разговаривал. Лендсир, — объяснил он сестре, — это художник.

— Галахад мне говорил, — сказала леди Гермиона так сухо, что тот решил вмешаться.

— Гермиона против него настроена, — сказал он.

— Ничего подобного, — сказала его сестра. — Вполне возможно, что он приличный человек, хотя и дружит с тобой. Я просто считаю, что смешно тратить деньги на портрет этой свиньи.

Лорд Эмсворт застыл. Он не понимал, как можно назвать ее «этой свиньей».

— Императрица получила призы на выставке, — сдержанно напомнил он.

— Вот именно, — поддержал его Галли. — Единственная знаменитость нашей семьи. У нее больше прав на галерею, чем у каких-то бородатых разбойников.

Теперь застыла леди Гермиона. Как и ее сестры, она почитала предков с благоговением китайца.

— Не будем спорить, — закрыла она дебаты. — Надеюсь, ты не забыл купить подарок для Вероники?

— Конечно не забыл, — с достоинством ответил граф. — Прекрасные часы. Они в жилетном кармане.

Он вынул их с тихой гордостью, равно как и еще один пакетик, на который растерянно посмотрел.

— Что бы это могло быть? — задумался он. — А, да, Фредди просил забрать подарок для Вероники. Где Фредди?

— Часа два назад, — ответил Галли, — унесся куда-то на своей машине. С Плимсолом.

— В Шрусбери, — объяснила леди Гермиона, — за подарком. Они обручились, Кларенс.

— Э?

— Обручились.

— А! — заметил лорд Эмсворт, склоняясь к сандвичам. — Сандвичи, э? Сандвичи, сандвичи. — Он взял один. — Сандвичи.

— Они обручились, — сказала леди Гермиона несколько громче.

— Кто?

— Вероника и дорогой Типтон.

— Какой?

— Дорогой, — объяснил Галли. — Это Плимсол.

— Плимсол? Плимсол? Плимсол? О, Плимсол! Помню, — сказал лорд Эмсворт. — В таких очках. Что же с ним?

— Я пытаюсь тебе втолковать, — терпеливо сказала сестра, — что он обручился с Вероникой.

— Господи! — воскликнул лорд Эмсворт. — Огурцы! Я думал, ветчина. В жизни бы не взял с огурцами.

— О, Кларенс!

— Я их не люблю.

— Кларенс, одумайся! Неужели тебе нет дела до племянницы?

— А что с ней такое?

— Все от тебя скрывают, — вмешался Галли. — Ничего, я скажу. Она выходит замуж за Плимсола.

— А! — обрадовался граф. — Это хорошо. Он прекрасный человек, разбирается в свиньях.

— А Гермионе нравится, что он миллионер, — сказал Галли. — Каждому свое.

Леди Гермиона объясняла, что ей нравятся в Типтоне очарование, культура и любовь к Веронике; Галли стоял на своем; граф рассказывал, почему он не ест огурцов, когда из сада вошел Фредди.

— Привет, привет, привет, — сказал он. — Простите, задержался. Типтон скупил все. Машина гнется от слоновой кости, павлинов и верблюдов. Ты не забыл эту штучку, отец?

— Конечно нет, — обиделся лорд Эмсворт. — Вечно меня спрашивают, забыл, не забыл! Я никогда ничего не забываю. Вот, пожалуйста.

— Спасибо. Глотну чаю и пойду отдам.

— Где Вероника? — спросила леди Гермиона.

— Типпи думает, что в рододендронах. Он туда пошел.

— Приведи его. Он устал после такого путешествия.

— Не заметил. Изрыгает пламя. Ах ты, Господи, только вспомню! И я скрывался в кустах. Ладно, передам любезное приглашение, но ни за что не ручаюсь. Святыня есть святыня. Подойду — и удалюсь на цыпочках. Ну, я пошел. Пип-пип, отец!

Он выпил чай, ушел, а лорд Эмсворт огорченно подумал, каким бойким Галли стал в Америке, когда послышались глухие звуки и вошел Генри.

2

Выглядел он лучше, чем должен бы после четырех часов с лордом Эмсвортом в закрытом вагоне. Дело в том, что граф спал, а ему оставалось глядеть в окно и думать о Пруденс.

Хотя такие мысли скорее ободряют, мы преувеличим, если скажем, что, входя в гостиную, он не ведал забот. Сравним его с кошкой, которая входит в чужую аллею, не ведая, кто обитает там и какие у них воззрения.

Неприятно быть с человеком, которого ты послал к черту, но графа он уже не боялся. Несколько удивленные взоры, которые тот бросал, прежде чем вытянул ноги, закрыл глаза и стал посвистывать, опали, как тупые стрелы. Генри верил Галахаду и беспечно встречал растерянный взгляд за пенсне.

А вот страшная женщина за чайным столом — это дело другое. Это опасно. Быть может, леди Гермиона уступала красотой Елене или мисс Америке, но ум у нее был. Оставалось надеяться на то, что борода выполнила свою безмолвную работу.

Начало было вполне приличным. Несчастная леди не могла совершенно скрыть свои чувства, но все же не вскрикнула. Она сказала: «Здравствуйте, мистер Лендсир» — и дала ему чашку чаю. Тон у нее был такой, словно она надеется, что врачи отпустили ему три недели жизни.

Завязался общий разговор. Лорд Эмсворт, вдыхая благоуханный воздух, входящий в открытые окна, заметил, что приятно вернуться к цивилизации; Галли возразил, что никогда не мог понять, почему его брат не любит Лондон, этот земной рай. Он обратился за поддержкой к Листеру, который мечтал о Пруденс, и тот, дернувшись, свалил маленький столик. На его извинения леди Гермиона заверила его, что это не важно. Всякий, кто не видел бы ее, а только слышал, решил бы, что она предпочитает ковры, залитые чаем.

Она спросила, впервые ли ее гость посещает Шропшир, и, потрясенный этим невинным вопросом, он опрокинул другой столик, с пирогом. Дело в том, что, при всех своих прекрасных качествах, он был неуклюж. Чтобы он ничего не переворачивал, его надо было бы отправить в пустыню Гоби.

Тут леди Гермиона, глядевшая на него со сдержанным отвращением, вздрогнула и всмотрелась пристальней. Как и лорду Эмсворту, ей показалось, что она его где-то видела.

— Ваше лицо мне знакомо, мистер Лендсир, — сказала она.

— Я все время говорю, — поддержал ее старший брат, глядя сквозь пенсне на художника, который стал темно-красным. — Галахад объяснил, что это из-за фотографий.

— Вот как? — сказала леди Гермиона. — Фотографии мистера Лендсира появляются в газетах?

— Конечно, — отвечал Галли. — Он очень знаменит.

Лорд Эмсворт его поддержал.

— Он написал этого оленя, — почтительно сказал он.

— Нет, — сказала леди Гермиона. — Оленя написал сэр Эдвин Лендсир, который давно умер.

— А Галахад говорил, «Загнанный олень»… — начал растерянный граф.

Галли снисходительно улыбнулся:

— «Загнанный кабан», Кларенс, кабан. Мистер Лендсир пишет только свиней.

— Ой Господи! — воскликнул лорд Эмсворт. — Ой, милостивый! Знаю, на кого вы похожи. На этого ужасного человека, который нарисовал карикатуру и послал меня к черту. Как его звали?

— Мессмер Бримуорти, — ответил Галли. — Да, сходство есть. Оно и понятно — сводные братья…

— Э?

— Мать мистера Лендсира, овдовев, вышла замуж за Бримуорти. Их сын — Мессмер. Неплохой художник, но я бы в жизни его не пригласил, если бы знал, что вы согласитесь. Никаких сравнений.

— Странно, — заметила его сестра. — Оба художники…

— Что тут странного? Фамильное призвание.

— Да, это бывает, — согласился лорд Эмсворт. — У нас тут один человек разводит кокер-спаниелей, а его брат в Кенте — селихемских терьеров.

Леди Гермиона промолчала. Подозрения зрели в ней. Одно отделяло ее от догадки — ей все же казалось, что у ее брата Галли есть какой-то предел. Да, она знала, что он нагл, как армейский мул, но и мул, думала она, не решится привезти в замок нежеланного поклонника, от которого одну из его священных племянниц строго оберегают.

Поглядев на Генри, она закрыла глаза, пытаясь восстановить тот разговор на газоне.

Летописец понимает, что он рассказал слишком мало о бороде Рожи Биффена, но, читая между строк, вы могли вывести, что она густа. Человек с этой бородой был не человек с бородой, а куст, из которого что-то выглядывает; а потому леди Гермионе не удавалось ничего вспомнить.

Тем временем ее старший брат, уже выказывавший признаки беспокойства, сказал, что пойдет к Потту, свинарю, узнать, как там что. Галли всполошился. Он еще Потта не видел и ни о чем его не просил. Если лорд Эмсворт встретится с ним раньше, он узнает много лишнего. Младший брат очень любил старшего и ни в коем случае не хотел его огорчать. А вот объяснений и споров он не любил.

Решился он не сразу — все ж опасно оставлять Листера в такой нелепой, деликатной ситуации. Убедило его поведение леди Гермионы: она, по всей видимости, впала в созерцание. Пока он сбегает взад-вперед, ничего случиться не должно. Четверть часа, не больше.

Так случилось, что, очнувшись от мечтаний, Генри увидел одну леди Гермиону.

Оба они молчали. Когда молодой и робкий человек, привыкший к богемному обществу, оказывается наедине с дочерью сотни графов, которую он принял за кухарку, а эта дочь подозревает его в злодействе, стоит ли ждать от них легкой, живой беседы?

Друзья говорили, что умная, начитанная леди Гермиона могла бы, если бы хотела, держать салон. Сейчас она не хотела.

Они посматривали друг на друга, когда на озерцо солнечного света упала тень и вошел Фредди.

Позже он предъявлял своему дяде такие обвинения:

а) «Какого черта ты вздумал, что я знаю?»

б) «Почему не предупредил?»

Дураку понятно, говорил Фредди: если изгой и пария сидит за столом, пьет чай, значит, его приняли в лоно семьи. Особенно, прибавлял он с мягким укором, если тебе сказали, что «все в порядке».

Сказал это Галли? Не сказал? Что-то такое он говорил. Ну вот! Тогда несправедливо и нелепо называть своего племянника кретином.

К беде привели, продолжал Фредди, эти скрытности и экивоки. Скажи хоть слово, намекни, что ты его привез инкогнито, и все. В таких делах главное — единство. Без единства и доверия ничего не выйдет, не ждите.

Так говорил он позже. А сейчас воскликнул:

— Глист!

При этом слове леди Гермиона подпрыгнула в кресле.

— Это хорошо! — ликовал Фредди. — Очень хорошо. Прекрасно. Значит, ты одумалась, тетя Гермиона? Я надеялся на твой разум. Кто-кто, а ты можешь убедить тетю Дору. Ну, теперь все в порядке! Передай ей от меня, если она упрется, что Генри Листер — идеальный муж для Пру. С этой гостиницей они прекрасно устроятся. Дело верное. Да, нужно кое-что вложить, но это поправимо. Соберем семейное заседание, обсудим… Держись, Глист! От души поздравляю.

В течение этой речи леди Гермиона ломала руки и сверкала глазами. Более внимательный племянник заметил бы, как она похожа на пуму перед прыжком.

— Ты все сказал, Фредди? — спросила она.

— Э? Да, вроде все.

— Тогда попрошу тебя сходить к Биджу. Пусть упакует вещи мистера Листера и отошлет их в «Герб Эмсвортов». Мистер Листер сейчас уезжает.

Глава 9

1

Если племянник с юных лет привык быстро и покорно выполнять желания теток, у него вырабатывается рефлекс, который не пропадет, когда он становится солидным, женатым и уважаемым человеком, выполняющим важнейшую работу в крупнейшей фирме собачьей еды. Леди Гермиона послала Фредди за Биджем, и Фредди не ответил, что она могла бы и позвонить, но убежал безотлагательно.

Лишь у дверей того логова, в котором скрывался дворецкий, он вспомнил, что такие поручения недостойны вице-президентов, и остановился. Остановившись же, увидел, что он снова там, откуда не должен был уходить, — там, где своим несравненным красноречием он пытался сломить сопротивление леди Гермионы. Нелегко это сделать — но не тому, кто совсем недавно играл на майоре Р. Б. и леди Эмили Финч, как на струнных инструментах.

Вернувшись в гостиную, Фредди обнаружил, что за это короткое время Генри исчез — вероятно, вышел в сад через французское окно, смиренно опустив голову. Но, восстановив до прежнего уровня процент влюбленных, тут была Пруденс, чей вид показывал, что она все знает. Не помня себя от горя, она жевала тостик.

Леди Гермиона все еще сидела за чаем, так гордо и прямо, словно скульптор уговорил ее позировать для статуи «Идеальная тетя». За все годы знакомства Фредди не видел, чтобы она выполняла с таким совершенством самую суть этого родства. Он загрустил. Даже леди Эмили, очень похожая на мула и внешностью и нравом, не так пугала его.

— Ушел? — спросил он, сочиняя в уме фразы посерьезней.

— Да, — сказала Пруденс, горестно доедая тостик. — Без единого крика. Скрылся в снегу раньше, чем я его увидела. Если бы у людей было сердце, этот замок стал бы гораздо лучше. Чище.

— Хорошо излагаешь, — похвалил ее Фредди, — золотые слова. Что нужно нашей старой ночлежке? Милость, вот что!

Не внемля его призыву, леди Гермиона спросила, нашел ли он Биджа, и Фредди сказал «Нет», а потом пояснил, что надеется на ее разум, который ей и подскажет, что тут нужен не Бидж, а добрый совет в пользу разлученной пары.

Леди Гермиона, склонная к грубости, сказала: «Чушь»; Фредди покачал головой и посетовал на состояние духа; а Пруденс, тяжко вздыхая через какие-то промежутки времени, припомнила к месту Саймона Легри и Торквемаду, удивившись, почему привязались к этим несчастным людям, когда есть другие, не в пример жестче.

— Хватит, — сказала ей леди Гермиона, а Фредди возразил:

— Нет, не хватит! Мы должны все выяснить. Разреши спросить, чем тебе не нравится Генри?

— А я у тебя спрошу, — сказала тетя, — причастен ли ты к этой мерзкой афере?

— Э?

— Ты прекрасно знаешь, о чем я говорю. Галахад привез его под чужим именем.

— А, вот ты о чем? — воскликнул Фредди. — Ну, выдумал это не я, но, если ты спросишь, как я к этому отношусь, я скажу: «Полностью согласен». Глист и моя сестрица созданы друг для друга.

— Ура, ура! — одобрила его сестрица.

— Чушь! — снова сказала леди Гермиона. — Он похож на гориллу.

— Да, — признал пылкий, но честный Фредди, — в зоологическом саду его бы встретили как родного. Но при чем это тут? Почему горилла не может стать прекрасным мужем и отцом? Извини, Пру, заглянул в том второй.

— Молодец, — сказала Пруденс. — Давай, давай. Все правильно.

— Понимаешь, тетя Гермиона, — продолжал Фредди, — ты слишком привержена внешности. Ты смотришь на Глиста и думаешь: «Не хотела бы я его встретить ночью, в одинокой аллее…» Хорошо, а сердце? Что важнее — сердце или внешность?

— Фредди!

— А?

— Ты замолчишь?

— Нет, тетя Гермиона, не замолчу. Выясним все. Итак, сердце у него — лучше некуда. Кроме того, у него есть сельская гостиница, куда надо вложить немного денег.

Леди Гермиона вздрогнула. Она не любила питейных заведений.

— Блистательная карьера кабатчика, — сказала она, — не слишком удачный довод. Во всяком случае, для меня. Нет ли чего-нибудь еще?

Ответа она не получила. За французским окном послышались шаги, и вошел Галли, весьма довольный собой. Он не знал, каков европейский рекорд по бегу на двести ярдов, туда и обратно с перерывом, но предполагал, что он превзойден.

— А где Лендсир? — спросил он. Сестра его напоминала кухарку, которая заявляет об уходе перед званым обедом.

— Если ты имеешь в виду твоего друга Листера, — ответила она, — он ушел.

Пруденс очень глубоко вздохнула и прибавила:

— Тетя Гермиона выгнала его, дядя Галли.

— Что?

— Она узнала, кто он.

Галли посмотрел на сестру, поражаясь ее проницательности.

— Как это ты? — поинтересовался он.

— Фредди любезно сообщил мне.

Галли обернулся к племяннику; монокль изрыгал пламя:

— Ну ты и кретин!

Именно здесь состоялся описанный выше разговор, в который внесла свою лепту и Пруденс, сообщая чистым сопрано, что выйдет замуж за того, кого любит, невзирая на тупоумных родственников. Леди Гермиона исполняла примерно ту роль, которую исполняет председатель шумного собрания. Она стучала ложкой по столу, когда вошла Вероника, нередко усмирявшая споры. Те, кто знал ее, понимали, что она попросит ей все объяснить, а этого никакие нервы не выдержат.

Галли перестал обзывать Фредди. Фредди перестал размахивать руками и взывать к справедливости. Пруденс перестала говорить, что у них будет очень глупый вид, когда ее найдут в озере. Леди Гермиона перестала стучать ложкой по столу. Словом, все было так, будто в котельную ударила молния.

Вероника сияла. Фотография, сделанная на маскараде в помощь униженным учителям, где она воплощала Дух Итонских Кортов, и та не была столь прекрасна. По-видимому, у нее разрослись глаза, щеки же обрели цвет, который неведом ни земле, ни морю. На руке сверкал браслет. Были и другие украшения, но чего-то ей явно не хватало.

— Фред-ди! — сказала она. — Дядя Кларенс не приехал?

Фредди устало провел рукой по лбу. Победа была близка, помехи его огорчали.

— Э? Да, он где-то тут. Наверное, у свиньи.

— Ты привез подарок?

— Что, подарок? Да-да. Вот, держи.

— Спасибо, Фред-ди! — сказала Вероника и отошла в уголок.

Как мы уже говорили, споры при ней прекращались; прекратились и теперь. Вернее, помолчав немного, все стали спорить шепотом, но незаметно голоса повышались, пока котельная не заработала во всю силу.

Галли сказал, что всегда ставил низко умственные способности племянника и никогда бы не держал пари, если бы тот вступил в соревнование с трехлетним дебилом, но такого все же не ждал. Это вне человеческих возможностей. Много лет назад, вспомнил он, ему пришло в голову, что новорожденного Фредерика надо было утопить в ведре, не считаясь с затратами, и он своих взглядов не изменил.

Фредди сказал, что в мире, вполне возможно, нет правды. Почему его никто не предупредил? Если суд потомков не решит, что во всем виноват Галли, а сам он чист и невинен, это уж бог знает что!

Пруденс сказала, что утопиться в озере — самое милое дело. Конечно, лучше стать миссис Листер, но, если ее ангела вышвырнули, она просто не понимает, что ей еще остается. К этому она присовокупила занимательную картину: дядя Кларенс ныряет перед завтраком и ударяется головой о ее раздутое тело. Тогда он задумается, объяснила она.

Леди Гермиона не сказала ничего, но стучала ложкой.

К чему бы все это привело, мы не знаем, ибо гул голосов прервал пронзительный звук:

— Иии-иии-иии-ии?!!

Летописец уже говорил однажды о таком же звуке, и вы не забыли, должно быть, какие были последствия.

Были они и теперь, хотя не совсем такие же. Галли, сравнивающий Фредди с полоумным продавцом устриц, которого он как-то встретил в Херст-парке, остановился на полуслове. Фредди, пытавшийся растолковать, что он понимает под духом единства, приводя примеры из жизни «Доналдсон Инкорпорейтед», застыл с открытым ртом. Пруденс, припомнившая к месту Офелию и вопрошавшая, чем она хуже, подскочила. Леди Гермиона уронила чайную ложку.

Все обернулись, и Фредди закричал.

Как прелестная юная мать держит младенца, Вероника держала ослепительное колье.

— О Фред-ди! — сказала она.

2

— А, черт! — сказал Фредди, потрясенный до глубин души.

Другие откликнулись иначе, но все — пылко. Галли воскликнул: «Погляди!», Пруденс, забыв об Офелии, произнесла: «Вот это да!..», леди Гермиона спросила: «Вероника, откуда у тебя это прелестное ожерелье?»

Вероника ворковала, как горлица по весне.

— От Фред-ди, — объяснила она. — Какой ты ми-и-лый! Я никогда не думала, что ты мне подаришь…

Рыцарственному человеку очень трудно отнять чашу радости от уст красоты. Но Фредди не колебался. Хирургический нож, думал он, и больше ничего.

— Я и не дарил, — сказал он. — Еще чего! Бери кулон.

— Кулон?

— Да. Он скоро прибудет. Вот и бери.

Вероника растерялась.

— Мне больше нравится это, — сказала она. — Нет, правда!

— Очень возможно, — сказал добрый, но твердый Фредди. — Как и многим. Но это ожерелье принадлежит моей жене. Долго рассказывать и не совсем почтительно, отец выступает не в лучшей роли. В общем, я попросил отослать эту штуку в Париж, а тебе привезти кулон. Заявляю официально: больше я его ни о чем просить не буду. Если его пошлешь за яблоками, он приведет слона.

Леди Гермиона зашипела, как жир на сковороде.

— Кларенс, как вылитый! — сказала она, и брат ее с этим согласился. — Я часто думаю, не вызвать ли психиатра.

Фредди кивнул. Сыновнее почтение не позволило ему воплотить мысль в слово, но она была. Иногда и ему казалось, что девятому графу самое место в психиатрической лечебнице.

— Такая жалость, дорогая! — сказала дочери леди Гермиона.

— Просто ужас, — сказал Галли.

— Не повезло, — сказала Пруденс.

— Я тебя понимаю, — сказал Фредди. — Жуткие муки.

Вероника еще далеко не все поняла. Волна сочувствия подстегнула мыслительный процесс.

— Значит, — спросила она, — это не мое ожерелье?

Фредди кивнул.

— А можно, я надену его на бал?

Леди Гермиона приободрилась.

— Конечно, — отвечала она. — Оно тебе очень пойдет.

— Это мысль, — вставил Галли. — Никто не обижен. Надевай на бал, потом верни, и Фредди его отошлет.

— Я тебя не увижу, — дополнила Пруденс, — я уже утону, но будет очень красиво.

Фредди снова решил прибегнуть к хирургии.

— Прости, старушка, — сказал он с мужественной жалостью, которая была ему к лицу, — прости, но об этом и речи быть не может. Твой бал недели через две, Агги его ждет немедленно. Она прислала четыре телеграммы, завтра жду пятую. Подумать страшно, что будет, если я его задержу.

Галли гневно фыркнул. Он не был женат и счел племянника трусом. Как далеки друг от друга семейный человек и холостой!

— Ты мужчина или мышь? — спросил он. — Она тебя не съест.

— Съест, — ответил Фредди. — Ты забыл, что Агги — дочь американского миллионера, а если ты их видел…

— Сотнями.

— …ты знаешь, что их дочери ждут от мужей кротости. Лет в шесть Агги поняла, что ее слово — закон. Она истинный ангел, но если бы меня спросили, нет ли в ней властности, я честно ответил бы: «Есть». Если мне предложат выбрать: нарушь ее волю или ударь полисмена по каске, я твердо предпочту полисмена. И не называй меня подкаблучником, — обратился он к Галли, — мне нравится такая жизнь. Я понимал, на что иду, когда регистратор делал свое дело.

Все помолчали. Потом Вероника посоветовала:

— А ты бы мог сказать Агги, что одолжил его мне.

— Мог бы, — согласился Фредди, — и сказал бы, если бы соскучился по землетрясению. Вы все упускаете важное обстоятельство, весьма деликатное, но здесь все свои. Какой-то кретин сообщил Агги, что мы были помолвлены.

— Смешно! — заметила леди Гермиона. — Детские глупости.

— Сколько лет прошло! — прибавил Галли.

— Несомненно, — сказал Фредди. — Но вы послушайте Агги, и вам покажется, что это было вчера. Так что я его тебе не одолжу, Ви. Как ни жаль, попрошу вернуть.

— О Фред-ди!

— Прости, ничего не поделаешь. Такова жизнь.

Вероника протянула руку. Губы ее задрожали, глаза моргали, но руку она протянула. Когда оратор, прошедший школу Доналдсона, покажет свое мастерство, всякая ее протянет.

— Спасибо, — сказал Фредди.

Он поторопился. То ли Веронике явилось видение бала (и она сама, практически обнаженная без этого колье), то ли что еще, но губы ее сжались, глаза засверкали опасным блеском. Руку она убрала.

— Не дам, — сказала она.

— Что? — сказал Фредди.

— Не дам, — повторила Вероника. — Это твой подарок, и я его не верну.

— Не вернешь? Ты что, навсегда его взяла?

— Конечно.

— Да оно не твое!

— Купи другое.

Такое удачное решение успокоило леди Гермиону.

— Как умно, дорогая! — похвалила она. — Странно, что ты сам не догадался, — обратилась она к Фредди.

— Прекрасный выход, — одобрил Галли. — Вот, выкрутиться можно всегда!

— Да что вы, не понимаете? — вскричал Фредди. — Я же вам говорил: Агги оторвет мне голову! Подарить Веронике — нет, Веронике! — ее ожерелье! Она со мной разведется.

— Чушь.

— Разведется, вы уж мне поверьте. Американки, они такие. Чуть что, и — бамц! Спросите Типпи. Его мать развелась с отцом, потому что он привез ее в десять ноль семь к поезду семь десять.

Галахад оживился.

— Это напоминает мне, — сказал он, — одну занятную историю…

Но ее никто не узнал. Сестра его натянуто кашлянула, оповещая о том, что входит Типтон Плимсол.

3

Типтон сиял, опровергая предположения хозяйки, что он утомлен после долгой дороги. Очки сверкали; сам он, по всей вероятности, летел.

Реклама настойчиво рекомендует лекарства, которые обеспечат дивный полет, высокую отрешенность, истинную цельность, изгонят же ту раздражительность, из-за которой мы барабаним пальцами, скрежещем зубами и притоптываем ногой. По видимости, Типтон Плимсол давно принимал что-то такое; и поэт Колридж, окажись он здесь, сказал бы, указывая на него: «Вот, теперь понимаете, что я имел в виду, когда писал: «Питается медвяною росою, пьет воду райскую».

— Гип-гип! — крикнул счастливец, несколько забывшись.

Хорошо кто-то сказал, что только решишь: мир и безопасность — и, пожалуйста, пагуба! Не успел Типтон пролететь полдюжины футов, как увидел Веронику с ожерельем, и ему показалось, что его стукнули чем-то тяжелым.

— Что это? — воскликнул он, еще не грозно, но и не без того. — Кто это подарил?

Леди Гермиона всполошилась. Она помнила тот первый вечер, когда будущий зять так бурно откликнулся на невиннейшую сцену. Увидев очами души, как фактический владелец типтонских магазинов разрывает помолвку и уезжает домой, она на секунду едва не потеряла сознание.

Только она пришла в себя, чтобы подумать, как увести Веронику в угол и уговорить меньше чем за сорок минут, необходимость эта отпала.

— Фредди, — ответила Вероника.

Типтон издал низкий, глухой, душераздирающий звук. Если бы здесь был лорд Эмсворт, он бы его узнал — именно такой звук издавала Императрица, тщетно пытаясь достать картошку, выкатившуюся из свинарника.

Он все понял. Теперь, когда сердце его спускалось до самых носков, он увидел, что Фредди играл, радуясь его счастью. Это не друг — это змий, из самых неверных. Неудивительно, что Типтон пошатнулся: кто тут не пошатнется!

И какая наглость, какое бесстыдство! Ну, подари простой кулон, никто и слова не скажет — подарок брата. Но бесценное ожерелье… Братья их не дарят. Дарят их змии.

Фредди тем временем сильно побледнел. Все, о чем думал Типтон, он видел четко, как верхнюю строку у окулиста, и сам думал о том, что, если ничего не предпринять, концессии не будет.

— Это моей жены! — крикнул он.

Лучше бы он молчал. Такого цинизма Типтон вынести не мог. Как это ни трудно, мы простим змия, который соблазняет невинную жертву на свои средства. Но если он еще и крадет — нет слов.

— То есть я…

Бормотание это прервал мягкий, но властный голос — голос человека, сотни раз мирившего жучков на скачках и разнимавшего лотошников:

— Минуточку, Фредди.

Галахад Трипвуд был добр. Он любил, чтобы все радовались. Заметив, что сестра его отрешенно и неприязненно на все это смотрит, он решил, что самое время вмешаться разумному человеку.

— Фредди пытается сказать, что эта штука принадлежала его жене, — объяснил он. — Она ей надоела, и теперь он волен делать с ней что хочет. Почему не отдать сестре такую безделушку?

— Безделушку? — выговорил Типтон. — Она стоит тысяч десять.

— Десять тысяч? — искренне удивился Галли. — Дорогой мой, что с вами? Нет-нет, я не поверю, что вы обманулись! Неужели человек с таким вкусом, с таким чувством приличия подарит десятитысячное колье чужой невесте? Есть вещи, которых просто не делают, Агги купила это в галантерее. Я не спутал?

— Все правильно, дядя Галли.

Типтон мучительно наморщил лоб:

— В галантерее?

— Вот именно.

— Шутки ради?

— Конечно! Женский каприз.

Это Типтон понял. Он знал своих соотечественниц. Скажем, Дорис Джимсон купила как-то двенадцать воздушных шаров, и они по дороге домой протыкали их сигаретой. Лицо его посветлело, да и сам он расслабился.

Как на беду, Вероника сочла уместным сказать свое слово.

— Тип-пи! — воскликнула она. — Я его надену на бал.

Типтон опять потемнел.

— Да? — спросил он. — Вот как, на бал? А я разрешу моей будущей жене носить всякую галантерею? Ха-ха. Все, что нужно для этого бала, куплю я сам. Я!

И левой рукой он указал на себя, правой — схватил ожерелье. Оглядев комнату, он остановился на Пруденс, которая пробиралась к дверям, поскольку все эти споры мешали ей думать об озере.

— Уходите? — осведомился он.

— Да, — призналась она.

Типтон остановил ее властным мановением руки:

— Минутку! Вы говорили, вам нужно что-нибудь для базара. Прошу!

— Спасибо, — ответила Пруденс и вышла, оставив по себе напряженное молчание.

4

Комната ее, соседняя с комнатой Типтона, выходила не в парк, а на луга. Туда она и смотрела со своего балкона, пытаясь обрести утешение в этом мирном пейзаже. От перелесков и кущ она ждала того, чего ее сосед некогда ждал от уток.

Но когда дух сломлен, толку от них мало; с усталым вздохом вернулась она к себе — и тут же взвизгнула. В кресле кто-то сидел.

— Не хотел беспокоить, — приветливо сказал Галли. — Ты размышляла, дорогая. Тебе показалось, что я вор?

— Мне показалось, что это Фредди.

Галли поправил монокль и заметил, серьезно на нее глядя:

— Тебе повезло, что это не он. Ожерелье валялось на столе. Да, ты могла все испортить! Я его взял. Дорогая моя, неужели ты не поняла, что оно для тебя значит?

Пруденс устало махнула рукой, как христианская мученица, которой приелись львы:

— Ничего оно не значит. Мне на все наплевать, если со мной нет Генри.

Галли встал и погладил ее по голове, хотя для этого пришлось покинуть кресло. Однако смотрел он на нее озадаченно. Он думал, что она умнее.

— Будет и Генри, — сказал он. — У нас в руках талисман. Мы можем диктовать оппозиции любые условия.

Он вынул монокль, протер носовым платком, вставил обратно.

— Давай я расскажу, что было после твоего ухода. Плимсол увел Веронику в сад, мы остались. Слово взял Фредди. Он прекрасно описал нам, что сделает с ним Агги. Гермиона приняла это холодно, заметив, что у него болезненное воображение. Мой острый ум все спас: вот и хорошо, больше ее ничего не интересует. На ее взгляд, инцидент исчерпан.

— А разве это не так?

— Было бы так, если б не Фредди. Америка что-то с ним сделала. Мастер! Мы слушали как зачарованные.

— Что же он сказал?

— Сейчас, сейчас. Он сказал: если мы не вернем ожерелье, он все откроет Типтону, мало того — признает, что это его подарок. Вероятно, при этом он потеряет концессию, но Бог с ней, один он страдать не хочет. Успех был огромный. В жизни не видел Гермиону такой синей.

Пруденс восторженно глотнула воздух.

— Ох! — сказала она. — Кажется, понимаю.

— Так я и думал. На Гермиону больно смотреть. Заглянул Кларенс и заметил для верности, что он сказал Плимсолу насчет этой помолвки, Эгберт просил. Зашел и Эгберт и утверждал, что он просил не говорить.

Пруденс глядела в потолок, видимо, благодаря небо за такую благосклонность к деве в беде.

— Дядя Галли, это же очень хорошо!

— Еще бы.

— Они разрешат мне выйти за Генри!

— Именно. Это наша цена.

— Мы не уступим!

— Ни на йоту. Подлезет к тебе — посылай к своему поверенному.

— Они вас замучают.

— Дорогая моя, я немолод, меня мучили люди и почище. Но не преуспели. Меня минуют просьбы, словно это легчайший воздух.

— Шекспир?

— Очень может быть. Уж он скажет. Великий человек.

Пруденс радостно вздохнула:

— Нет, это вы великий человек, дядя Галли. Повезло Генри с крестным!

— Я тоже так думаю. Есть и другая школа. Ну, я пошел, спрячу его получше. Придумал прекраснейшее место, ни кто не догадается. А потом погуляем.

— Я бы рада, но придется написать Генри. — Вдруг ее поразила новая мысль: — Фредди жалко!..

Мысль эта посетила и Галахада.

— Да, немного, — признал он. — Что ж, не разбив яиц, не сделаешь яичницы. Это не Шекспир. Кажется, я. А может, слышал где-то. И потом, ему недолго мучиться. Гермиона сложит оружие, ты уж мне поверь.

Глава 10

1

Если бы Пруденс лучше слышала — или, точнее, если бы она не приоглохла с горя, — она бы уловила с балкона какой-то короткий крик. Если бы она пристальней глядела на луга и кущи — точнее, если бы она не приослепла от слез, — она бы заметила, что издал его Генри Листер, сидевший на пеньке у второй кущи справа.

Но она не увидела его, не услышала, хотя он кричал и махал руками словно семафор, и ему пришлось смотреть, как она исчезает в доме. Теперь ему оставалось запомнить, где ее окно, и пойти на поиски лестницы.

Предположив, что он понуро ушел из гостиной, Фредди не ошибся. Задержавшись лишь для того, чтобы свалить кресло и еще один столик, он покинул комнату. О багаже он мог не беспокоиться, так сказала сама хозяйка.

Чувства человека, приехавшего надолго, а изгнанного через двадцать минут, по необходимости хаотичны, но одно Генри знал — времени у него бездна. Шел шестой час, день растягивался до бесконечности. Чтобы занять его, он пошел побродить, инстинктивно избегая лужаек перед замком, и добрался наконец до упомянутой кущи, где и присел поразмышлять о том, как бы увидеть Пруденс.

Судьба настолько причудлива, что он увидел ее в первые же минуты. Да, она больше напоминала кукушку в часах, но он ее видел. И, как мы уже говорили, пошел раздобыть лестницу.

Ничего удивительного в этом нет. Ромео подумал бы о том же, и даже Чет Типтон, если Галли не ошибся. Чем Генри хуже их? Ничем. Любой влюбленный, увидев на балконе возлюбленную, захочет присоединиться к ней.

В английских усадьбах то хорошо, что лестницу где-нибудь да найдешь. Генри попалась прислоненная к дереву. Лестница, даже средних размеров, — нелегкое бремя. Он нес ее легко, едва ли ею не играя.

Он прислонил ее к стене, поставил потверже и начал взбираться вверх. Любовь окрылила его. Легко, как перышко, достиг он балкона, вбежал в комнату — а снизу на все это смотрел полковник Уэдж, решивший прогуляться, чтобы усмирить разум, кипящий после встречи с лордом Эмсвортом.

Если бы подошли к нему и спросили: «Полковник Уэдж, испил ли ты горькую чашу?» — он бы резонно ответил: «Уж кто-кто, а я ее испил». Но нет, его ожидало еще одно испытание — какой-то взломщик без зазрения совести лезет в дом, не дождавшись ночи!

Вот почему давление его очень огорчило бы Э. Дж. Мергатройда. Ночью — да, рано утром — лезь, бывает. Но когда обитатели замка еще не переварили пятичасовые бутерброды… Полковник содрогнулся от негодования и дернул лестницу.

Она растянулась на траве — он побежал на генеральные квартиры, просить подкрепления.

2

После дядиного ухода Пруденс не сидела в комнате. Влюбленная девушка, терзаемая совестью, пишет так же быстро, как писал лорд Эмсворт на вокзальном телеграфе. Кончив письмо и пометив: «Г. Листеру, эскв.», она лизнула конверт и запечатала задолго до того, как сам эсквайр подошел к лестнице.

Теперь надо было найти горничную, с которой она успела завязать нежную дружбу, и подкупить ее; так что она пошла на поиски.

Вот почему, войдя в ее комнату, Генри никого не обнаружил. Точнее, так ему показалось, но вскоре он понял, что главное есть. На столе лежало письмо, которое автор благоразумно оставил до конца переговоров. При нынешнем положении в замке опасно носить с собой письма, когда выходишь на линию противника.

Генри Листер дрожащими пальцами открыл конверт и прочитал слова: «Мой дорогой, золотой, миленький Генри!» Почувствовал он примерно то, что чувствовал на футбольном поле, когда откормленные члены другой команды вставали с его живота. Разум подсказал ему, что, если девушка тебя не любит, она так не напишет.

Письмо было просто прекрасное — ни прибавить, ни убавить. Оно было настолько лестным, что кто-нибудь, скажем — леди Гермиона, решил бы, что речь идет о ком-то другом. Даже сам он, перечитав его сорок раз, удивлялся, что богоподобное создание — это он и есть.

Правда, к концу тон немного менялся. От чистой лирики он сворачивал к сводке военных действий. Речь заходила об ожерелье, но Генри Листер читал дивную сагу с не меньшим восторгом, признавая, что случилось самое истинное чудо. Он тоже пожалел было Фредди, который нечаянно превращался в футбольный мяч судьбы; но утешился той же мыслью, что и Галахад, а именно — насчет яичницы. Мало того, он тоже решил, что леди Гермиона скоро сдастся. Казалось бы, ничто не омрачало его радости.

Однако кое-что ее омрачило. За дверью послышались голоса, один из них — вышеупомянутой леди Гермионы.

— Ты уверен? — говорила она.

Ответил ей голос незнакомый, ибо Генри Листер еще не имел чести познакомиться с Эгбертом Уэджем.

— Да, старушка. Прислонил огромную лестницу и лезет, как фонарщик. Сам видел. Вон она, пойдем, посмотришь.

Какое-то время было тихо — видимо, говорившие смотрели из коридорного окна. Потом заговорила леди Гермиона:

— Поразительно! Да, это лестница.

— Полез на балкон, — сказал полковник, словно один из Капулетти, увидевший Ромео.

— А слезть не может.

— То-то и оно. Если бы он спускался по лестнице, мы бы его встретили. Значит, он в одной из комнат. Обыщем.

— Эгберт, не надо!

— Э? Что? Револьвер при мне.

— Не надо! Подожди Чарльза и Томаса. Что-то их нет.

— Хорошо, старушка. Спешить некуда. Мерзавец от нас не уйдет.

Когда беды обступили со всех сторон, рано или поздно наступает мгновение полной загнанности. Вспомним кабанов. Бывает это у индейцев. Пришло и к Генри.

Он не знал, кто такие Чарльз и Томас. Были они, заметим, лакеями и вносили в гостиную на наших глазах сливки и сахарную пудру. Сейчас, в людской, они без особого пыла слушали Биджа, который объяснял им, что именно от них требуется. Объяснял он обстоятельно, но они полагали, что странно ловить воров, когда самое время для чая с бутербродами.

Генри их не знал и узнать не хотел. Человек его силы и храбрости не испугался бы сотни Чарльзов с Томасами, тысячи полковников — боялся он леди Гермионы. Она побуждала его к действию, словно кактус, положенный в брюки.

Прежде всего он запер дверь. Потом поспешил к балкону. Полковник Уэдж считал, что мерзавцу не уйти; но он не учел, как воздействует на разум его супруга. Вдохновленный ею, Генри быстро понял, что на стенах бывают водосточные трубы, а там одну и увидел. Сердце у него упало. До нее было футов десять.

Для дрессированной блохи это пустяк. Раскланявшись с публикой, улыбнувшись друзьям в первом ряду, отряхнув с усиков пыль, она бы, конечно, воскликнула: «Алле-гоп!» — и прыгнула. Генри этого не мог. Когда-то один молодой человек летал на особой трапеции — но сколько лет он тренировался! Он не Генри.

Однако надежда не исчезла. Стену замка всплошную увивал плющ, на вид — успокоительно-крепкий. Но кто его знает! Покрасоваться всякий может, ты покажи на деле.

Так размышлял Генри, понимая, что в случае неуспеха окажется на траве, с виду жидкой и неприветливой. Он так и видел, что лежит бездыханный, словно человек из стихов Лонгфелло под названием «Excelsior».

Он взвешивал «за» и «против», когда услышал женский голос:

— Дверь закрыта. Он здесь. Взломайте ее, Чарльз!

В конце концов лежать бездыханным на траве — еще не самое худшее. Генри перекинул ногу через балконные перила и коснулся ею плюща.

Одновременно с этим Типтон, пробежав мимо стоявших в коридоре, юркнул к себе, словно кролик в норку.

3

Радостно хрюкнув, Типтон опустился в кресло. Сторонний наблюдатель заметил бы, что под пиджаком у него слева — какая-то штука, вроде большой шишки.

Когда Генри Листер, узнав все, что нужно, о Чарльзах, Томасах и револьверах, вышел на балкон и начал разглядывать плющ, Типтон покинул комнату Галахада, осторожно, словно кабан, который еще не загнан, но хотел бы не привлекать лишнего внимания. Он бежал по коридору, уже на втором этаже заметил группу, включавшую леди Гермиону, полковника, дворецкого и лакеев. То, что они глядели на соседнюю дверь, вызвало в нем не любознательность, но благодарность. Они стояли спиной к нему.

Теперь, в безопасности, он вынул фляжку, нежно на нее посмотрел и сделал пробный глоток. Кабана он еще напоминал, но не загнанного, а прибывшего на источники вод. Он облизнул губы.

Благосклонность переполняла его. Он был рад, что предоставил концессию Фредди, истинному брату (не змию). Почему, в сущности, нельзя подарить сестре какую-то безделушку?

Но избавление от нелепой враждебности, равно как и чувство, что ты обручен с единственной девушкой в мире, еще не подвигли бы его на кражу фляжки. Была и третья причина: он знал, что долина сени смертной позади. Сам Э. Дж. Мергатройд с чистой совестью сказал бы: «Здоров».

Вы смотрите — да, он хлебнул для смелости и увидел свинью. Но какую? Настоящую. ЕЕ видели все. Будь там Э. Дж. М. - и он бы увидел, а к тому же с удивлением узнал бы, что нет никаких лиц. Впервые за время испытания Типтон выпил — а лица нет.

Что это значит? Поворот. Чистый воздух сделал свое дело. Он здоров и может пить сколько душе угодно.

Собираясь продолжить, он заметил краем глаза что-то странное и посмотрел получше. Лицо он недооценил. Что его раньше задержало, трудно сказать — наверное, дела; но, решив, что оно отстанет, Типтон ошибся.

Оно прижалось к стеклу и пристально на него глядело, словно хотело что-то сказать.

4

Глядело оно потому, что Типтон в окне был для него тем, чем был парус для Робинзона. Сказать же оно хотело, что не прочь войти.

Когда ты лезешь по плющу к трубе, может случиться, что, увидев трубу вблизи, ты в ней разочаруешься. Генри усомнился в ней, подобно тому как прежде сомневался в плюще.

Поэтому, увидев Типтона, он изменил весь свой план. В приятном обитателе замка он сразу признал длинного и пугливого обитателя рододендронов, но понадеялся, что в особых обстоятельствах он переборет свой страх. По-видимому, он застенчив, чурается незнакомых, но если речь идет о жизни и смерти — великодушен и прост.

Тем самым он может впустить его и дать скромное прибежище — скажем, под кроватью, — пока пыл погони не угаснет в сердцах загадочного Чарльза, таинственного Томаса, неопознанного типа с револьвером, а главное — леди Гермионы. Ни мешать, ни навязывать знакомство он, Листер, не станет. Если хочет, пусть не здоровается и впредь.

Все это нелегко сообщить через закрытое окно, а потому, для начала, Генри приложил к стеклу губы и сказал «Эй!».

Именно это междометие ввергло Типтона во тьму и мрак, напомнив ему о недавней встрече. Ладно, пускай эти лица молчат, если иначе нельзя, но издавать звуки — нет, это слишком! Он взглянул на Генри именно тем взором, каким глядел на мучителей святой Себастьян.

Листер же чувствовал то, что чувствует осажденный гарнизон, когда морская пехота США прибудет — и уйдет, повернувшись на пятках. Неохотно ухватившись за трубу, он стал спускаться, размышляя о том, что никогда больше не понадеется на длинных, тощих типов. «Чем толще, тем лучше», — думал он, осторожно спускаясь по трубе.

Труба не подкачала. Казалось бы, что ей стоит подшутить, отделившись от стены, и отфутболить его, словно летучую звезду? Но нет, она не колыхнулась. Генри понемногу ободрился и даже возвысился духом. Да, Пруденс он не застал, зато его не застали невидимый Томас, неведомый Чарльз, тип с револьвером, а главное — леди Гермиона. Наверное, они очень глупо себя чувствуют.

Дух вознесся выше всего, когда он тронул ногой твердую землю. Но ненадолго. Острый запах свинарника хлынул на него, и кто-то сказал высоким голосом:

— Уо уы ууу уеуеуе?

5

Голос принадлежал немолодому и невысокому человеку в вельветовых штанах. Ему было лет сто, а может, восемьдесят, но беды и заботы рано его состарили. Для Генри он был незнакомцем, а вот леди Гермиона сразу бы узнала в нем свинаря. Да, это у него не было нёба. Не всем же их иметь, в конце концов.

Однако, если вы слезаете по трубе, лучше, чтобы у стоящих внизу оно было. Легче понять друг друга. Генри Листер не понял Эдвина Потта.

Тем самым он не ответил, а свинарь, приняв на себя всю тяжесть диалога, сказал: «Уауа уа, уа?», имея в виду: «Поймал вас, а?» Генри, не ответив снова, попытался его обойти, словно корабль, обходящий буек.

Однако Эдвин Потт, сказавши «Поймал вас, а?», поступил соответственно, то есть схватил беглеца за пиджак. Тот попытался вырваться — и не смог.

Когда-то мы сказали, что Генри был храбр и силен. Это правда. Повстречайся он с бешеным быком, он бы знал, что делать. Но перед ним, одной ногой в могиле, стояло жалкое существо, с которым возможны только рыцарство и милость. Порекомендовать ему хорошую микстуру — да, пожалуйста. Дать ему в зубы — вот это нет.

Рыцарственно, милостиво, но тщетно Генри потянул пиджак. Ситуация, как говорится, была тупиковой. Листер хотел вырваться — и не мог. Потт хотел позвать на помощь, но издавал тонкий звук, похожий на посвист газа. (Голосовые связки он сорвал, пытаясь воззвать к толпе в «Гербе Эмсвортов», защищая консерваторов.)

Именно в этот натюрморт вписался полковник Уэдж со своим револьвером.

Предполагая, что он его провел, Генри прискорбно ошибся. Капитана — да, майора — не исключено, но не полковника. Мысль о трубе посетила Эгберта Уэджа, когда Чарльз начал со вкусом взламывать дверь (какой лакей не рад поломать что-нибудь хозяйское?).

— Руки вверх! — крикнул полковник. Он хотел прибавить «негодяй», но забыл это слово.

— Уауо уа! — заметил Эдвин Потт, и полковник, неплохой лингвист, понял, что слова эти означают «Это я!».

— Молодец! — сказал он. — Так держать. Сейчас загоню его в дом.

Генри это предвидел, но все же закричал.

— Молчать! — пролаял полковник. — На-ле-во кругом! Шагом марш! Револьвер заряжен.

Шествие обогнуло замок, направляясь к террасе. Галахад, находившийся там, ощутил специфический запах и очнулся от забытья. Увидев Генри, полковника и Потта, он удивился.

— Господи, это Генри! — воскликнул он, укрепляя в глазу монокль. — В чем дело?

Удивился и полковник. Он не знал, что взломщики вращаются в таких кругах.

— Генри? — спросил он. — Ты что, знаком с ним?

— Знаком? Да я его носил на руках!

— Не может быть, — сказал полковник, окинув взломщика взглядом. — Он куда сильнее.

— Он был еще маленький, — объяснил Галли.

— Маленький? Ты что, знал его в детстве?

— И очень близко.

— Какой он был?

— Просто прелесть.

— Значит, изменился, — печально признал полковник.

— Уо уо уа, — заметил Потт.

— Потт его поймал, — перевел полковник. — Он слезал по трубе.

Генри счел нужным вмешаться:

— Я лазил к Пру. Она стояла на балконе, и я притащил лестницу.

— Правильно, — одобрил Галли. — Хорошо поговорили?

— Ее не было. Она мне оставила письмо. Все в порядке, она меня любит.

— Господи! — воскликнул теперь полковник. — Это про него говорила Гермиона?

— Да, — отвечал Галли. — Это демонический друг нашей племянницы.

— А, черт! А я думал, взломщик. Простите.

— Не за что, не за что.

— Вы, наверное, перепугались.

— Ничего, ничего.

Полковник Уэдж питал склонность к романтике. Кому приятно, думал он, когда у тебя утащат из-под носа невесту и запрут в замке? Любил он и храбрость. Доверие к лестницам и трубам ему понравилось.

С другой стороны, он был хорошим мужем, а жена этого субъекта не любила, это он точно знал.

— Вот что, Галли, — сказал он, — лучше я пойду. Ты меня понял?

Галахад его понял и даже одобрил:

— Да, Эгберт, не вмешивайся. Беги и забери своего спутника. Мне надо кое-что сказать Генри.

Полковник ушел, уводя Потта, и Галли стал серьезен.

— Генри, — начал он, — случилась неприятная вещь. А, черт!

Это он прибавил, потому что на террасе появился Типтон Плимсол. Генри оглянулся и тоже увидел тощего типа, нарушившего простейшие законы гостеприимства. Лицо его омрачилось. Как правило, он был добродушен и терпим, но есть же пределы!

Взгляд у того осветился; он понял: люди здоровые просто проходят через этих призраков. Он сам читал. Результаты блестящие. Призраки теряются — и в переносном, и в прямом смысле слова.

Препоручив душу Богу, он наклонил голову и пошел на Генри.

— Ой! — сказал тот.

— О-ох! — сказал Типтон.

Трудно сказать, кто удивился больше, кто больше рассердился. Поскольку Генри переводил дух, первым заговорил его противник.

— Да он настоящий! — обратился он к Галахаду. — Отвязаться от него не могу! Куда он только не совался — и в бар, и в эти кусты… Только что смотрел в мое окно, висел, заметьте, в воздухе. Если он думает, что я это буду терпеть, — сколько можно!

Галахаду снова пришлось лить масло на взбаламученное море.

— Это Генри вы все время видите? — сказал он. — Поразительно! Он мой крестник. Генри Листер. Генри, перед то бой Типтон Плимсол, племянник моего старого друга. Когда вы встретились впервые? В отеле «Баррибо»?

— Он смотрел в бар.

— Я выпить хотел, — сообщил Генри. — Я шел жениться.

— Жениться? Вот почему вы мотались у регистратуры?

— Да.

— Черт знает что!

— Все это легко объяснить, — вмешался Галли. — Его невесту, мою племянницу, схватили и заточили. Он последовал за ней.

Типтон совершенно смягчился, он даже улыбнулся, но нелегкое воспоминание снова насторожило его.

— А зачем эта мерзкая борода? — поинтересовался он.

— Маска, — объяснил Галли. — Камуфляж. А в окно он смотрел, потому что лез от Пруденс. Она ваша соседка.

— Да, — подтвердил Генри. — Он меня не впустил.

— О чем сожалеет, — предположил Галли. — Помню, мой любимый друг, по прозванию Хобот, часто видел лица в окне и убегал, как ошпаренная кошка. К несчастью, он умер. Цирроз печени. Так что бывает. Честно говоря, мы не виним Плимсола.

— Не виним, — сварливо согласился Генри.

— Надо ставить себя на чужое место, — продолжал Галли. — Что он еще мог сделать?

— Вроде бы ничего, — согласился Генри немного приветливей.

Что до Типтона, он забыл и простил. Улыбка вернулась и так сияла, что заменила бы вечернее солнце, если бы ему надоело освещать террасу.

— Нет, какое бремя свалилось! — вступил он в беседу. — Вы не представляете, как я мучился! Чуть что, глянь — эта пако… в общем, физиономия. Я бы больше не выдержал. Теперь, когда я женюсь…

— Вы женитесь?

— А что?

— Поздравляю!

— Спасибо, старик!

— Желаю счастья, старик.

— Это уж точно. Так вот, теперь, когда я женюсь, я буду пить только под Новый год…

— Конечно, — вставил Генри.

— …и по большим праздникам.

— Естественно.

— Но приятно знать, что опасности нет. Как-то глупо дуть эту воду, если другие пьют коктейль. Хорошо, что я на вас наскочил.

— Именно, наскочили, — заметил Генри.

— Ха-ха, — откликнулся Типтон.

— Ха-ха, — поддержал его новый друг.

Типтон хлопнул его по спине; он хлопнул Типтона. Галахад умилялся, глядя на эту сцену. Потом он спросил, не обессудит ли Типтон, если он отведет в сторону своего крестника. Типтон ответил: «Что вы, что вы!» Галли обещал, что они обернутся в минуту. Типтон сказал на это: «Сколько угодно, сколько угодно».

— Генри, — сказал Галли, когда они отошли, — хорошо, что вы подружились с Плимсолом. Теперь все зависит от него.

— В каком смысле?

Монокль затуманился:

— Когда он пришел, я говорил, что случилась неприятность. Пру хотела взять деньги на гостиницу у моего брата Кларенса. С этим ожерельем мы могли диктовать. Она про него написала?

— Да.

— Вот. Могли диктовать. Но я его потерял.

— Что?!

— Его украли. Захожу к себе — его нет.

— Господи!

— Взывайте не к Господу, а к Гермионе. Или она украла, или… Не важно. Деньги надо взять у Плимсола.

— Я не могу. Мы едва знакомы.

— Верно. Но он очень рад, что вы не призрак, и сделает что угодно. Поговорю с ним я. Да я уламывал таких букмекеров! Ничего, справлюсь.

6

— Скажите мне, дорогой, — начал Галли. — Можно называть вас по имени?

— Конечно, просто Типпи. И вы тоже, — обратился он к Генри.

— Спасибо, Типпи.

— Не за что, Генри.

— Так вот, — вмешался Галли, — вы не задумывались о современных веяниях?

— Вообще-то, — отвечал Типтон, впервые о них услышавший, — скорее нет.

— Под этими веяниями, — продолжал Галли, — я подразумеваю сферу развлечений. Просто поражаешься, как изменились вкусы. Tempora mutantur et nos mutamur in illis[2].

— Золотые слова, — согласился вежливый Типтон.

— Возьмем такую простую проблему, как выпивка. В мое время человек шел в бар.

— И правильно делал, — поддержал Типтон.

— Несомненно, но вы только взгляните, что стало в эпоху машин! Всех тянет на воздух. Теперь хватают девушку, сажают в машину — и на простор! Чем задыхаться в городском баре, люди пьют на террасе, под Оксфордом.

— Под Оксфордом?

— Да.

— Почему именно там?

— Потому, — объяснил Галли, — что таковы современные веяния. Доехать легко — Лондон близко. Человеку, у которого там гостиница, можно позавидовать.

— Да уж, — сказал Типтон.

— Например, Листеру.

— Листеру?

— Да.

— Вот этому?

— Этому. Я ему вечно твержу, что надо ее усовершенствовать. Золотое дно. Вы согласны?

— О да.

— Так я и думал. Какие места! Люди поедут туда ради одних пейзажей. Прибавьте погреб, теннисный корт, первоклассный джаз, изысканную кухню, два зала — на террасе и в обитой панелями столовой, для разной погоды. Машины потянет как магнитом.

— Столовая обита панелями?

— Еще нет. Как ее обобьешь без денег? Тут нужен капитал.

— Конечно. Капитал — это главное.

— Закрыв глаза, — продолжал Галли, — я все это вижу. Сворачиваешь с шоссе, попадаешь в сказочный сад, усеянный цветными фонариками.

— С фонтаном.

— Естественно, с фонтаном.

— В разноцветных лучах.

— Вот именно. Приятно слышать, как вы все схватываете. Я знал, что вам понравится.

— Как же! На чем мы остановились?

— На лучах. Справа — сад, полный самых разных цветов. Слева, за таинственными стволами, мерцает серебро.

— Почему?

— Там пруд.

— И пруд есть?

— Будет. Какой пруд без капитала?

Типтон задумался:

— Я бы сделал искусственные волны.

— Блестящая мысль. Запиши, Генри. Теперь — терраса.

— Это где зал?

— В хорошую погоду.

— Вот что, — заволновался Типтон, — увьем ее розами.

— Увьем.

— Ту т нужно это… Ну, сверху… как его?

— Зонтик? — предположил Генри.

— Генри! — с упреком сказал Галли. — Зонтик — и розы! Я тебе удивляюсь. Типпи ищет слово «пергола».

— Она самая. Увьем ее розами, а джаз поместим за густой жимолостью. Красота! Сколько с человека за обед?

— Шиллингов восемь.

— Лучше десять. Они и не заметят. Смотри-ка, двести обедов по десять монет — чистых сто фунтов. А если прикинуть, что так все лето, три месяца… И напитки. Вот где главная выручка! Коктейли — на столиках, у фонтана.

— И у пруда.

— Генри! — вскричал Типтон, прохаживаясь взад и вперед. — Это золотая жила!

— Верно, Типпи.

— Повалят отовсюду! Придется нанять полицейских. Да ты оглянуться не успеешь, как станешь миллионером.

— Вот и я ему говорю, — поддержал Галли. — Одно тут нужно — капитал.

— Именно!

— Тысячи три.

— Кладите четыре.

— Или пять.

— Да, может, и пять. Круглое такое число. Галли положил руку Типтону на плечо.

— Вы дадите пять тысяч? — нежно спросил он.

— Я? — удивился Типтон. — Я ничего не дам. Я не могу потерять деньги! Да вы их достанете, чего там. Поспрашивайте. Ну, я пошел. Мы с Вероникой собирались покататься на лодке.

Быть может, он знал, что оставляет разбитые сердца; быть может, не знал. Он думал о себе.

7

Галли посмотрел на Генри, Генри — на Галли. Какое-то время они не могли говорить. Мысли их были слишком глубоки для слов.

— Что ж, бывает, — сказал наконец высокородный Галахад. — Есть люди, которые просто не могут вынуть чековую книжку. Приходится это принимать мрачно и твердо. Вернемся к Кларенсу. Чего бы я ни отдал, чтобы узнать, кто стащил ожерелье! Если не Гермиона, счастье еще возможно. А, вот и она!

Генри подскочил, словно червяк на крючке.

— Что? Где? — Он кинул лихорадочный взгляд на двери и увидел, что дурная весть верна. Леди Гермиона в сопровождении лорда Эмсворта выходила из гостиной. — Галли, я бегу.

Галахад кивнул:

— Да, предоставь все мне. Я бы на твоем месте поговорил с Пру, она шла в розовый сад. Я приду попозже. — И он обернулся к родственникам. Монокль сверкал решимостью, сам он дышал твердостью и отвагой, словно боксер в весе пера, поджидающий чемпиона.

Когда сестра подошла поближе, он увидел, что она не победна, а мрачна.

«Держи хвост!» — сказал он сердцу, и сердце отвечало: «А то!»

К нашему счастью, в знатных домах Англии редко бывает, что два человека выпивают горькую чашу в один и тот же день. Но это случилось. Вспомним полковника Уэджа; а теперь посмотрим на леди Гермиону. Чем больше она размышляла, тем больше соглашалась с тем, что брат ее Галахад оказался прав. Гордые женщины этого не любят. Выхода она не видела.

Ультиматум Фредди казался ей гласом судьбы. Она уже поняла, что с Типтоном шутки плохи. Откроет обман — разорвет помолвку, это ясно. Да, какой-нибудь жених появится, но не этот. Такие мысли разъели вконец ее железную волю.

Галли был из тех, кто верит в быстроту и натиск. Времени он не терял.

— Ну? — сказал он.

Леди Гермиона задрожала, но не ответила.

— Передумала? — не отстал он.

— Галахад, — попыталась она, — ты же не хочешь, чтобы твоя племянница вышла за нищего?

— Он не нищий. Он будущий миллионер, если Кларенс вложит немного денег.

— А? — откликнулся лорд Эмсворт.

— Кларенс, — сказал Галли, — хочешь разбогатеть?

— Я и так богатый, — сказал девятый граф.

— Тогда представь себе, — продолжал его брат, — сельский сказочный пейзаж, а в пейзаже приветливую гостиницу. Там и сям люди пьют разноцветные напитки. На террасе едят — прямо под розами. Фонарики. Фонтан. Пруд — заметь, он всегда волнуется. Ну как?

Лорд Эмсворт сказал, что это очень приятно, и Галли его похвалил за точное слово.

— А что для этого нужно? — спросил он. — Пять тысяч.

— Э?

— Ты не веришь? Правда! Такая малость! А если ты откажешь, подумай сам: я не отдам ожерелье, Плимсол разорвет помолвку, Агги разведется с Фредди…

— Э?!

— …и бедный Фредди проведет остаток дней в Бландингском замке.

— Ой!

— А как иначе? Раненая птица в родном гнезде. Что ж, будете вдвоем коротать старость.

— Сейчас все дам, — сказал граф. — Пойду и выпишу. На чье имя?

— Генри Листер. Ларингит, ипекакуана, салицилка…

Но лорда Эмсворта уже не было. Галли снял шляпу и ею обмахнулся.

Сестра его Гермиона тоже что-то испытывала. Глаза ее вылезли, щеки полиловели.

— Дай мне это ожерелье, — сказала она. — Будь так добр.

— У меня его нету, — отвечал Галахад.

— Что!

— Прости, не виноват. Понимаешь, я его положил в очень надежное место, во фляжку Плимсола. Он вчера мне дал…

Страшный крик прорезал тишину сада. Леди Гермиона походила на кухарку, которая увидела таракана, а последний порошок израсходовала еще вчера.

— Во фляжку?!

— Да. А она исчезла. Не понимаю, кто ее взял.

— Я понимаю, — сказала леди Гермиона. — Он дал ее мне, просил подержать. — Она скорее вздыхала, чем говорила. — Галахад, тебе бы стать профессиональным мошенником.

— Да, многие советуют, — согласился польщенный Галли. — Вот и хорошо. Оно у тебя, ты его отдашь Фредди, и дело с концом. Все счастливы. Схожу-ка я к Кларенсу, а потом у меня свидание в розовом саду.

И он поскакал к дому, словно постаревший Кристофер Робин.

Дядя Динамит

Часть первая

Глава 1

Первый из дневных поездов начал свой ленивый бег по небольшой ветке, которая отходит от Уокли, чтобы доставить пассажиров в Эгмарш-Сэнт-Джон, Эшенден-Окшот, Бишопз-Икенхем и другие сонные селенья, испещряющие южную часть Англии.

Кряжистые дети природы не собирались обогащать сверх меры железнодорожную компанию, а потому большей частью ехали в третьем классе, оставляя первый класс беспечным аристократам, на сей раз — молодому пассажиру с открытым, добрым, но очень загорелым лицом и человеку лет на тридцать старше, высокому, изысканному, бодрому той бодростью, какую дает насыщенность каждой минуты. Глаза у него были яркие, усы — седые, красивые, шляпа — немного набекрень. Сигару он держал словно знамя.

Первые минут десять царило приличное молчание. Потом молодой человек, бросавший взгляды на своего спутника, покашлял и сказал: «Э-э».

Спутник с любопытством взглянул на него. Молодой человек покраснел, он вообще был застенчив, да и думал уже, что зря затеял разговор.

— Простите, — сказал он тем не менее, — вы не лорд Икенхем?

— Он самый.

— Вот здорово!

Спутник его удивился.

— Я и сам этому рад, — признался он. — А вы почему радуетесь?

— Ну, это… — ответил младший, думая о том, какой был бы ужас, если бы он ошибся. — Понимаете, я с вами знаком… Был. Давно. Дружил с вашим племянником. Знаете — Мартышка? Ездил к вам играть в теннис. Вы мне дали пять шиллингов.

— Так деньги и уходят…

— Наверное, вы меня не помните. Я Билл Окшот.

— Что вы, что вы, мой дорогой! Как не помнить! — сердечно соврал лорд Икенхем. — Хотел бы я получать десять фунтов всякий раз, когда говорил жене: «Что там с нашим Биллом?»

— Нет, правда? — обрадовался Билл. — Вот здорово! Как поживает леди Икенхем?

— Спасибо, хорошо.

— Вот здорово! Она мне дала полкроны.

— Женщины бережливее мужчин. Что поделаешь, структура черепа! Да, моя дорогая жена — в превосходном состоянии. Я только что проводил ее. Уплыла в Вест-Индию.

— На Ямайку?

— Нет, по собственной воле.

Молодой человек помолчал, чуть не сказал «Здорово», но передумал и спросил о Мартышке.

— Мартышка, — ответил, лорд Икенхем, — в прекраснейшей форме. Попирает мир. Можно сказать смело, что Моав — его умывальная чаша и на что-то такое он поставил сапог свой. Получил солидное наследство от крестного из Америки, больше не боится портных. Скоро женится.

— Это здорово.

— Да, — согласился лорд Икенхем, восхищенный такой гибкостью стиля. — Он и сам доволен, а вот я — не очень. Быть может, вы заметили, Билл Окшот, что полного счастья не бывает. Одному — хорошо, другому — хуже. Скажем, А скачет от восторга, а Б хмурится, не говоря об Иксе и Игреке. Так и здесь. Я надеялся, что он изберет мою подопечную. Выросла на моих глазах, стала прелестной барышней, все есть — красота, очарование, характер и, кстати, ум, которого хватит на двоих. С Реджинальдом, иначе — Мартышкой, это необходимо. Так нет же! Однако посмотрим на светлую сторону. Посмотрим?

— Пожалуйста.

— Прекрасно. Итак, смотрим. Новую барышню я не видел, но вроде бы она ничего. А то этот лоботряс еще привел бы крашеную блондинку. Вероятно, вы помните, как склонен он к влюбленности?

— Мы не виделись с детства.

— Он и тогда порхал как мотылек. Дон Жуан танцкласса, Ловелас в костюме Фаунтлероя.

— Теперь он… э… изменится.

— Надеюсь. С другой стороны, возьмем леопарда. Может он измениться? А эфиоп? То-то и оно. Кстати, об эфиопах. Вас коптили?

Билл смущенно улыбнулся:

— Загорел, да? Я был в Бразилии. Еду домой.

— Вы из этих мест?

— Да, из Эшендена.

— Женаты?

— Нет. Я живу у дяди. То есть он живет у меня.

— В чем разница?

— Понимаете, дом — мой. Дядя его… э… опекает. Мне было шестнадцать лет, когда отец умер. Вот дядя и приехал, так и живет, распоряжается. Посмотреть на него, — припомнил Билл свои обиды, — он один хозяин. Лучшую комнату отвел под свой музей!

— У него музей?

— Да, африканские штуки. Да что там! Кто занял лучшую спальню? Я? Нет, дядя Эйлмер. Кто первым читает газету? Я? Нет, дядя Эйлмер. Кому достается яйцо без жидкого белка?

— Постойте, угадаю. Дяде Эйлмеру?

— Именно!

Лорд Икенхем погладил усы.

— Что-то подсказывает мне, — заметил он, — что дядя Эйлмер надоел вам. Я прав?

— Да.

— Почему же его не выгнать?

— Ну как это… — растерянно сказал Билл, копая пол огромной ногой. — Разве можно?…

— А что, нельзя?

— Ну, трудно.

— Так-так…

Лорд Икенхем догадался, что затронул больную тему, и деликатно отступил. Он вернулся к кроссворду, Билл Окшот стал смотреть на убегающие пейзажи.

Однако видел он не их, а прекрасное лицо Гермионы. Оно сияло перед ним, обещая, что скоро он узрит его не только взором воображения. Здесь, в Англии, можно смотреть в ее глаза, любоваться ее профилем…

Любоваться — и все? Или после Бразилии он решится сказать ей, что любит ее девять лет подряд? Может быть, но вряд ли.

Размышления эти прервал сосед, тронув его колено.

— Сейчас ваша станция, — напомнил лорд Икенхем. — Эшенден-Окшот.

— А? Да-да. Моя станция, — согласился Билл, встал и взял свои вещи. Но тут же вскрикнул, как бы не в силах поверить своим глазам, хотя они не лгали.

Обычно эта станция не очищает душу ни жалостью, ни страхом. Видеть тут нечего, кроме бакенбардов начальника, которые явно выросли в теплице; разве что вы уж очень тонки, и вас тронет то, как управляется хрупкий носильщик с тяжелыми бидонами. Так и тянет назвать станцию тихой.

Сегодня бы к этому не тянуло. От автомата в одном конце до навеса, под которым хранились метлы и ведра, стояли люди, человек сорок. Двое самых сильных и терпеливых держали плакат, на котором любящая рука начертала:

ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ, МИСТЕР УИЛЛЬМ!

Кроме того, тут были оркестр, полисмен, священник, бойскауты, сельские жители, что-то вроде младшего класса воскресной школы (с цветами) и величественный седоусый человек, руководивший всем этим.

Билл Окшот стоял у окна, словно герой сказки, зачарованный колдуном, и так явственно страдал, что спутник его все понял.

Перед ним, догадался он, застенчивый юноша, который бежит мирской славы, — а кто-то почему-то устроил ему пышную встречу. Естественно, он выглядит как загнанный лось.

Сам граф мирскую славу любил. Если бы его встречали бойскауты и оркестр, он не сплоховал бы и начал кланяться раньше, чем остановится поезд. Однако новый приятель другого склада, и надо ему помочь.

Добрый лорд предпочитал дела, а потому не ограничился сочувствием.

— Лезьте под сиденье, — сказал он.

Голос его показался Биллу гласом с неба, словно ангел-хранитель в час беды дал дельный совет. Нырнув под сиденье, он подождал, пока поезд не двинется снова. Когда же он вылез, отряхивая ладони, он увидел, что спутник с восторгом смотрит на него.

— Редкая ловкость, — сказал растроганный граф. — Дрессированный тюлень и то медленней ныряет за рыбкой. Тренировались? Нет? Поразительно! В жизни не видел такой опупелой толпы. Так и кажется, что стадо волков не обнаружило в санях русского крестьянина. Тяжело, ничего не скажешь. Волкам, конечно.

Билл Окшот еще дрожал, лепеча слова благодарности.

— Не за что, не за что, — отвечал лорд Икенхем. — Какой пустяк! Сладость и свет, вот мой девиз.

— Я никогда этого не забуду, — серьезно сказал его спутник. — Поймите, пришлось бы говорить речь, а может, и целовать этих гнусных деток! — Он вздрогнул. — Вы их видели? Миллион голов, и все с букетами.

— Видел, как не видеть! И понял, что со времени нашего знакомства вы заметно прославились. Деток с цветами соберут не для всякого. Вот я настоящий граф, не кто-нибудь, — а где цветы, где детки? Да… Чем же вы прославились, Билл Окшот?

— Так, знаете…

— Не крутите. Они встречали вас. Кому еще напишут «Мистер Уилльм»?

— Да, конечно.

— Это ваш дядя, с усами? Такой важный?

— Дядя.

— Итак, поройтесь в памяти. Что сделали вы достойного букетов и бойскаутов?

— На Амазонку вот ездил…

— Так-так-так. Экспедиция. Я сразу не понял. Думал, вы были в Бразилии по делу, скажем — орехи какие-нибудь. А почему вас туда понесло? Хотели забыть прекрасную деву?

Билл покраснел. И впрямь, он уехал от безнадежной любви, как оказалось — напрасно.

— В общем, да, — ответил он.

— Почему именно Бразилия? В мое время предпочитали Скалистые горы, там можно охотиться на медведей.

— Прочитал в газете, что майор Планк набирает людей. Пошел, записался.

— Так… Жаль, не знал. Я бы хвастался давней дружбой. Что ж, сейчас мы приедем в Бишопз-Икенхем. Вернетесь обратно? Или поедем ко мне, выпьем, и я вас отправлю на машине?

— Я вам не помешаю?

— Что вы, что вы! Очень рад. Итак, решено. Теперь подумаем, что сказать дяде.

Билл сосредоточился и заморгал, словно его схватил за ногу бразильский аллигатор.

— Тут нужна хорошая, связная история, — продолжал граф. — Судя по виду, он человек опасный: укусит — умрешь. Кем он был? Кулачным бойцом?

— Губернатором в одной колонии.

— Тогда нам придется нелегко. Я этих губернаторов знаю, серьезные люди. Кстати, как его зовут?

— Босток. Сэр Эйлмер Босток.

— Что? Быть не может!

— Вы его знаете?

— Сорок лет не видел, а то и побольше. Когда-то знал хорошо. Мы вместе учились.

— Правда?

— Еще бы! Он на три года младше меня. Звали его Балбесом. Неприятный был мальчик, наглый, никакого почтения к старшим. Именно за это я дал ему шесть раз по заду крикетной битой, надеясь его исправить. Да, теперь мне многое понятно. Балбес, как известно из газет, собирается войти в парламент и хочет примазаться к вашей славе. Кто не рад опереться на людей, расширивших пределы цивилизации!

— Я не расширял.

— Чепуха! Растянули как резинку. Но мы отвлеклись, надо придумать убедительную повесть. Что, если сказать так: жара, задремал, проехал станцию?

— Здорово!

— Правда? Мне и самому нравится. Главное, просто. И возразить нечего. Да, это лучше всего. Значит, юный Балбес стал губернатором!.. Никогда бы не поверил. Кто бы мог подумать!

— Сколько вы его не видели?

— Сорок два года будет тридцать первого июля. А что?

— Странно, так близко живете…

— Что ж, Билл Окшот, я вам все открою. Я не общаюсь с соседями. Жена вечно пытается вытащить меня на всякие приемы и рауты, но я неумолим. Часто мне кажется, что для идеальной жизни нужны табак и бойкот всего графства. А вашего дядю, Балбеса, я слишком хорошо помню.

— Вообще-то вы правы…

— Не ангел. Даже не эльф. Я боюсь за Мартышку. Он ведь женится на его дочери. Боюсь и не завидую. Ну, вот и приехали!.. — сказал лорд Икенхем. — Выпьем, отдохнем. И Мартышка будет, он утром звонил. Переночует, а завтра собирается к вам, в Эшенден.

Граф легко спрыгнул на платформу, даже не подозревая, что он только что нанес другу ужасный удар. При словах «женится на его дочери» Билл Окшот издал тот самый звук, какой издает бульдог, если пнуть его в ребра, когда он ест баранью ногу; но лорд Икенхем подумал, что тот икнул.

Глава 2

Летний день сменился сумерками. Билл Окшот давно унес домой свое разбитое сердце, когда приехал Мартышка. Его задержала в пути одна из тех загадочных поломок, которые нередко настигают двухместную машину. Он едва успел одеться к обеду и в восемь часов сидел в столовой, напротив дяди, восстанавливая ткани после нелегкого дня.

Лорд Икенхем был ему рад, да и вообще гостеприимен, но при дворецком не хотел затрагивать личные темы. Поговорив о Нью-Йорке, где недавно побывал Мартышка, и об отъезде леди Икенхем, он сообщил, что встретил Билла Окшота, а племянник его отвечал, что надеется возобновить былую дружбу, посещая эшенденские угодья.

Потолковали они и о машинах, собаках, иностранных делах, будущих бегах и (эту тему включил Мартышка) о том, что делать, если обнаружишь в ванне труп, на котором — только гетры и пенсне.

Когда же подали кофе и сигары, лорд Икенхем раскрыл душу.

— Какое счастье, — начал он, — посидеть одним, без дворецких! Понимаешь в полной мере дивную строку: «Мир, совершенный мир, когда любимых нет». Нельзя сказать, что я люблю Коггза, скорее побаиваюсь, смягчая это чувство прохладной привязанностью. А тебе я рад, очень рад. Давно хотел кое-что обсудить.

— Да? — сдержанно отвечал Мартышка. Он был молод, приятен с виду, но внимательный наблюдатель заметил бы в нем ту строгость, ту напряженность, которая, вероятно, возникала у святого Антония перед нападением бесов. Мартышка подозревал, что сейчас начнутся искушения и стоять надо насмерть.

Еще за обедом, когда глава семьи говорил об отъезде супруги, он подметил в его глазах тот самый блеск, какой появляется у мальчика, если он дома один и знает, где ключ от буфета. Блеск этот он видел и раньше; им начинались самые крупные беды. Едва заметный вначале, за супом, теперь он разгорелся вовсю, и Мартышка собрал все силы.

— Сколько ты думаешь пробыть у Бостоков? — спросил граф.

— С неделю, — ответил племянник.

— А потом?

— Вернусь в Лондон.

— Прекрасно, — одобрил лорд Икенхем. — Вернешься в Лондон. Отлично. Я поеду с тобой, и мы проведем полезный, приятный день.

Мартышка сжался. Он не воскликнул: «Так я и знал!», но как бы и воскликнул. Оставшись без заботливой жены, Фредерик Алтамонт Корнуоллис, пятый граф Икенхемский, снова принялся за свое.

— Ты спрашиваешь, — сказал когда-то один вдумчивый «трутень», — почему при словах «дядя Фред» Мартышка синеет и выпивает два виски кряду. Я объясню. Дело в том, что этот дядя — истинный динамит. Он немолод, но при случае становится таким, каким себя чувствует, то есть лет двадцати с небольшим. Не знаю, знакомо ли тебе слово «эксцессы». Если знакомо, примени к нему, не ошибешься. Пусть Мартышка расскажет, например, про собачьи бега.

Если бы лорд Икенхем его слышал, он бы первым признал, как это верно. Клонясь к закату, он сохранил стройность, живость и чистоту подвыпившего студента. За последние годы он не раз втягивал племянника в приятнейшие авантюры, самой удачной из которых были именно собачьи бега, хотя, по его мнению, полисмен поумнее ограничился бы мягким укором.

— Вероятно, ты понял из моих слов, — продолжал пятый граф, — что тетя Джейн уехала на несколько недель и я невыносимо страдаю. Точь-в-точь этот тип, который места себе не находил без любимой газели. Однако…

— Дядя… — вставил Мартышка.

— Однако, — сказал дядя, — у любой тучи, если вглядеться, есть серебряная каемка. В данном случае утешает то, что я снова сам себе хозяин. Трудно передать, как я люблю тетю Джейн, но иногда… какое бы тут выбрать слово?… я скован при ней, не могу себя выразить. Она считает, что мне не надо ездить в Лондон. Я так не считаю. Когда живешь в сельском склепе — ржавеешь, отстаешь от жизни. Не уверен, что я назову тебе хоть одного вышибалу, а я их знал поголовно. Вот почему…

— Дядя!..

— Вот почему, несмотря на страдания, я могу пережить ее отъезд. Сообщи, когда соберешься в Лондон, — и я к твоим услугам. Ах ты Господи, как же я молод! Видимо, это от погоды.

Мартышка стряхнул с сигары пепел и отхлебнул бренди. Взгляд его был холоден и суров.

— Дядя Фред, — сказал он, услаждая слух своего ангела, — об этом не может быть и речи.

— То есть как?

— Вот так. На собачьи бега я не поеду.

— Зачем же бега? Хотя там очень полезно и приятно. Изучаешь душу народа.

— Никуда не поеду. Будешь в Лондоне — заходи. Накормлю, дам хорошую книгу. И все.

Лорд Икенхем помолчал, размышляя о тлетворности денег. Раньше, когда Мартышка сидел без гроша, служил в суде и время от времени пытался занять у дяди пять фунтов, он бы не посмел возражать. Деньги изменили его, растлили. Старая история, думал граф.

— Что ж, — сказал он, — если ты не хочешь…

— Не хочу, — подтвердил Мартышка. — Не вздыхай, я не сдамся. Гермионе и так не нравится, что я в этом клубе «Трутни». Как ни печально, она о тебе слыхала.

— Моя жизнь — открытая книга, — сообщил граф.

— Слыхала и боится, что это у нас в роду. Вечно твердит: «Надеюсь, ты не похож на дядю».

— Ты ее не понял. Видимо, она говорит: «…похож на дядю». Или: «Постарайся, мой друг, быть похожим на дядю».

— В общем, я должен следить за собой как последняя собака. Если она догадается, что я… немного легкомыслен, свадьбе не бывать.

— Значит, ты не согласишься, чтобы я приехал к ним в образе лакея? Жаль, вышло бы очень смешно.

— О Господи!

— Просто предложил. Да я и сам не могу, пришлось бы сбрить усы, а я к ним исключительно привязан.

Если нет детей, кого и любить? Усы. Значит, твоя Гермиона из таких?

— В каком смысле?

— Ну, полна благородства. Принципы всякие… В общем, истинная дочь Англии.

— Да-да! Просто жуть. Не увидишь — не поверишь.

— Жду с нетерпением.

— У меня есть фотография, — сказал Мартышка, вынимая ее из нагрудного кармана, как вынимают кролика из цилиндра.

Лорд Икенхем долго изучал портрет:

— Поразительное лицо.

— А глаза, глаза!

— Вот именно.

— А нос!

— И нос заметил. Видимо, очень умна.

— Еще бы! Пишет книжки.

— Ой!

Дикое подозрение зародилось в Мартышкиной душе.

— Она тебе не нравится? — спросил он.

— Понимаешь, — осторожно ответил лорд Икенхем, — я вижу, что она… скажем так, исключительная женщина. Но тебе она не пара.

— Почему?

— Мне кажется, она тебя подомнет. Ты смотри, какой подбородок. А глаза! Так и сверкают.

— Что тут плохого?

— В домашних условиях — очень опасно. При таком взоре нужен стальной муж. Ты стальной? Нет. Как и я, ты истинный подкаблучник.

— В каком смысле?

— Подкаблучником я называю человека, который каждое утро относит жене завтрак, и воркует, и кукует, пока она ест. Лично мне такие люди нравятся, но им нельзя жениться на писательницах с твердым подбородком и сверкающим взором. Их удел — хрупкая женщина, которая воркует вместе с ними, а уж кукует — говорить нечего! Тем, кто ищет жену, я советую: выбери такую, которую можно пощекотать. Можно пощекотать твою Гермиону? Ни в коем случае. Она выпрямится во весь рост и скажет: «Милостивый государь!» Идеальная жена для таких, как ты, — наша Салли.

При этом имени Мартышка застыл и покрылся тонким льдом. Более чувствительный человек, чем его дядя, послал бы за вязаной кофтой.

— Мне показалось, что у Коггза что-то с ногами, — отрешенно произнес племянник. — Он прихрамывает.

— С самого ее приезда, — продолжал граф, которого теперь не могли отвлечь самые пленительные темы, — я мечтал о том, чтобы у вас что-нибудь вышло. Наконец ты сказал, что все в порядке. И вдруг, — он повысил голос, — вы поссорились! Не понимаю, как можно поссориться с Салли! Конечно, виноват ты?

Мартышка хотел бы промолчать, но не вынес несправедливости.

— Ничего подобного! — вскричал он. — Ты сперва узнай, как все было!

— С удовольствием, — согласился граф. — Самое время. Из Салли ничего не вытянешь.

— Ты ее видел?

— Она приезжала с Отисом недели две назад, оставила бюст. Вон он стоит.

Мартышка холодно взглянул на бюст:

— Ничего не объяснила?

— Сказала, что вы расстались. Больше ничего.

— Да? — откликнулся Мартышка, тяжело дыша носом. — Хорошо, я объясню. Я отказался исполнить ее просьбу, и она меня назвала синюшным кроликом.

— Вероятно, это очень красиво. Голубой кролик…

— Поговорили, обсудили. В общем, вернула кольцо и письма. Заметь — с посыльным.

— Ах, какие влюбленные не ссорятся! Надо было помириться на следующий день.

— Ну, а мы вот не помирились. Собственно, кролик — это последняя капля. Мы все время ссорились.

— По каким причинам?

— Во-первых, брат. Мне от него худо.

— Да, Отис на любителя. Салли говорит, он теперь издатель. Наделает дел, как с антикварной лавкой. Ты ей сказал, что тебе от него худо?

— Сказал. Она обиделась, но не очень. А вот когда я просил бросить скульптуру…

— Зачем?

— Там все такие противные, с бородами. — Мартышка снова вздрогнул, но в суровом стиле. — Я был у нее в мастерской. Ну просто кишат! Так и лезут, так и лезут, а борода — до бровей.

Лорд Икенхем глубокомысленно пососал сигару.

— Прости, — признал он. — Я ошибся. Ты стальной человек. А сколько пороху! Просто шейх во гневе.

— А она? Вечно сердилась, точила меня…

— Девушки всегда так. Особенно американские. Мне ли не знать? Я на одной из них женат. В этом их очарование.

— Есть пределы.

— Как же она их перешла? Ты недосказал. О чем она просила?

— Провезти драгоценности через нью-йоркскую таможню.

— Нет, какой ум! Какая прыть! Постой, у нее нет драгоценностей.

— Не у нее — у одной подруги, Элис. Накупила здесь камней, а пошлину платить не хочет. Салли решила ей помочь.

— Очень милосердно.

— Очень глупо! Так я ей и сказал. Хорош бы я был на этой таможне!

Лорд Икенхем вздохнул:

— Так-так, понятно… А жаль. Богатый муж ей очень нужен. Она совсем на мели.

Мартышка дернулся. Любовь любовью, но жалость-то не умерла.

— Мне кажется, — продолжал граф, — она недоедает.

— Чушь какая-то!

— Нет, не чушь. Она похудела, а главное — она просто кинулась на баранину с горошком. Скульптура — невыгодное дело. Кто купит эти бюсты?

Мартышка немного успокоился.

— Ты не волнуйся, — сказал он, — у нее есть деньги, тетка из Канзаса оставила.

— Я знаю, но боюсь, что их нет. Вероятно, Отис вытянул. Она тут два года, а он за два года вытянет любую сумму.

— Салли очень умная.

— Ум совершенно ни при чем. Умнейшие женщины теряют разум, когда доходит до любимого брата. Вот, посуди сам: я ей написал, пригласил пообедать, и она с восторгом согласилась. Пишет, что ей очень нужно меня повидать. «Очень» — подчеркнуто. Мне это не нравится. Так писал ты, когда хотел занять денег. Что ж, завтра я ее увижу. Бедная Салли! Дай Бог, чтобы все обошлось. Замечательная девушка.

— Да.

— Ты тоже так думаешь?

— Конечно! Я очень хотел ей помочь. Гермиона сказала, старый Босток собирается заказать свой бюст, и я посоветовал обратиться к Салли.

— Так-так… Может растрогаться. «Какая чистота, — воскликнет она, — какое сердце!» Еще не все потеряно, Мартышка, только веди себя правильно.

— Ты не забыл, что я женюсь на Гермионе?

— Да ну ее!

— Дядя Фред…

— Советую как друг. Ты тонкий, трепетный человек, склонный к меланхолии. Помню, на этих бегах, когда полисмен взял тебя за шиворот… Одно слово — Гамлет. Тебе нужна веселая, добрая жена, которая поставит капкан на епископа, если он у вас заночует. Сомневаюсь, чтобы твоя Гермиона проткнула кому-нибудь грелку. Нет, она не для нас. Пошли телеграмму понежней — прости, передумал и так далее. У меня есть бланки.

Лицо у Мартышки озарилось неземным светом.

— Дядя Фред, — сказал он, — дикие кони не оттащат меня от этой девушки.

— Они и не станут, — заверил граф.

— Я ее боготворю. Я готов для нее на все. Вот, к примеру, она думает, что я не пью. А почему? Потому что она сказала, что молодые люди только и делают, что пьют, как насосы. А я говорю: «Пьют? Не понимаю! Я — в рот не беру». И пожалуйста.

— Значит, когда ты к ним приедешь…

— …дадут лимонада. Я на это шел. Тяжело, но выдержу. Сказано тебе — боготворю. Если уж она не ангел в человеческом облике — я и не знаю, где эти ангелы. До сих пор я не умел любить.

— Что ж, мог научиться. Я заботливо созерцал пятьдесят семь твоих попыток, начиная с веснушчатой девицы в танцклассе, которая дала тебе в глаз ведерком, и кончая…

Лорд Икенхем искал слова. Мартышка ждал.

— …кончая этим гибридом Джордж Элиот, Боадицеи и покойной миссис Кэрри Нейшн. Этой пламенной гувернанткой. Этой крутой девицей, с которой ни один разумный человек не войдет в темную аллею.

Мартышка встал.

— Присоединимся к дамам? — спросил он.

— Их нет, — отвечал дядя.

— Сам не знаю, зачем я так сказал, — совсем расстроился племянник. — В общем, не говори ты глупостей, сыграем лучше в бильярд.

Глава 3

1

Наутро с легким сердцем, с песней на устах Мартышка отбыл в Эшенден. Лорд Икенхем благосклонно помахал ему вслед, стоя на ступенях портала.

Ничто не окрыляет влюбленного сильнее, чем гордость, которую испытывает он, когда отвергнет искушение. Вспоминая, с каким упорством противостоял он соблазнам приятных и полезных развлечений, Мартышка возвышался духом.

Приятных и полезных! Мало кто был так близок к восклицанию «Еще чего!», как Мартышка, в чьей душе не совсем утихли недавние соблазны. Нет, искушать человека, который отринул всякий порок! Вздрогнув от омерзения и гнева, Мартышка загнал соблазны в подсознание, сознание же обратил к более приятным сюжетам, а именно — к встрече с родителями невесты.

Он мало знал о них, но предполагал, что они достаточно умны, чтобы распознать добро, а потом, такой человек, как он — стойкий, трезвый, чистый, — очарует их с первой минуты. «Он просто прелесть!» — напишут они Гермионе, а старый добрый Босток, поистине — герой Диккенса, скажет своей жене (мягкой, уютной, добродушной): «Дорогая моя, давно не видел такого приятного юноши!» и, возможно, прибавит: «А ты?» Словом, Мартышка предвкушал, как прижмет их к своей груди.

Поэтому он огорчился, заметив, что это нелегко. Чтобы прижать хозяев к груди, надо войти в дом, а тут получилась заминка.

Дом Бостоков восходил к тем дням, когда жилища строили не для того, чтобы надеть там шлепанцы и закурить трубку, а для того, чтобы отражать врага, вооруженного тараном. Входные двери были массивны, к тому же и закрыты. Звонок не работал. Мартышка навалился на него всем своим весом, но тщетно; и задумался, что же делать.

Тогда и заметил он открытое окно, доходящее до пола. Это ему понравилось. Может быть, первый визит не начинают с таких поступков, но добродушный, сердечный, гостеприимный хозяин выше этого. Мартышка покинул дверь, вошел через окно — и тут же испытал потрясение, которое испытывал всякий, оказавшись в музее сэра Эйлмера. Собрание африканских диковинок было на редкость ужасно. Что до Мартышки — он в жизни своей не видел такой мерзопакости.

Собравшись с силами, он стал рассматривать ближний экспонат — странную штуку, изготовленную из глины дикарем, напившимся джина, и удивлялся, почему бы тому, вместо таких мучений, не поохотиться на крокодила или хоть на соседа, когда тишину нарушил вопль:

— РЕДЖИНАЛЬД!

Подскочив, Мартышка выронил глиняную штуку. Она упала и разбилась. После чего перед ним в дверях возник незнакомый человек, предваряемый могучими усами.

2

Примерно тогда, когда Мартышка нажал на педаль своей машины, сэр Эйлмер Босток входил в спальню леди Босток, чтобы починить там жалюзи. Он любил эти мелкие домашние дела и хотел, чтобы все было в порядке к приезду жены, которая гостила дней десять в Лондоне у дочери.

Предположив, что старый школьный друг не одобрит того, что сделал Билл Окшот, лорд Икенхем проявил знание человеческой натуры. Губернатор, привыкший к беспрекословному подчинению, не может перенести провала. Он пыхтит, он сжимает кулаки, он кусает губы; тем более если он и в спокойном состоянии напоминает нравом американского медведя, угодившего в капкан. Трудясь над планкой, сэр Эйлмер был мрачен, усы его гневно трепетали, иногда он злобно фыркал.

Он ждал жену, чтобы доверить ее покорному слуху все горести, и, завершив свой труд, дождался. К парадному входу подъехала машина, из нее вышла леди Босток, дама лет сорока с небольшим, похожая на лошадь.

— А, вот ты где, дорогой! — приветливо сказала она, ибо, беседуя с мужем, запасалась приветливостью на обоих. — Какой странный запах…

Сэр Эйлмер нахмурился, он не любил критики.

— Клей, — лаконично ответил он. — Я чинил жалюзи.

— Как хорошо! — восхитилась леди Босток. — Спасибо тебе, дорогой. Слава Богу, я опять дома. В Лондоне страшная духота. Гермиона прекрасно выглядит. Шлет приветы тебе и Реджинальду. Он здесь?

Собираясь осведомиться о том, кто такой Реджинальд, сэр Эйлмер вспомнил, что дочь его недавно обручилась с мерзавцем, носящим это имя, и ответил, что тот еще не приехал.

— Она говорит, — сообщила жена, — что он приедет сегодня.

— А его нет.

— Может быть, забыл?

— Молодой кретин, — подытожил беседу сэр Эйлмер.

Леди Босток тревожно глядела на него. Она знала, что, если муж кого невзлюбит, он за две секунды превратит его в жирное пятно; знала — и боялась. На вокзале Ватерлоо дочь недвусмысленно распорядилась, чтобы жениха холили и лелеяли. Прекрасная Гермиона привыкла, что желания ее исполняются, и те, кто хорошо ее знал, не портили себе жизнь.

Припомнив робких адъютантов, корежившихся, как горящая бумага, под взглядом сэра Эйлмера, жена умоляюще посмотрела на него:

— Пожалуйста, дорогой, будь с ним повежливей!..

— Я всегда вежлив.

— А то он пожалуется Гермионе. Ты же ее знаешь! Оба помолчали, размышляя об особенностях дочери.

— Вы бы могли с ним подружиться, — сказала наконец леди Босток.

— Ха!

— Гермиона его очень хвалит.

— Мало нам Уильяма, — заметил сэр Эйлмер, не склонный к оптимизму. — Вот увидишь — обычный хлыщ с напомаженными волосами. И хихикает, — прибавил он. — Два идиота — это слишком!

Слова его напомнили леди Босток, что любящая тетя должна спросить о племяннике:

— Значит, Билли приехал?

— Приехал, как не приехать. Ха!

— Встреча прошла хорошо? Какая прекрасная мысль! Очень удачно, что он успел к празднику. Он всегда так помогает, со всем этим спортом. А где он?

— Не знаю. Надеюсь, в гробу.

— Эйлмер! О чем ты говоришь?

С приезда жены сэр Эйлмер еще не хмыкал, и теперь хмыкнул с такой силой, что Мартышка, въезжавший в ворота, подумал бы, если бы услышал, что лопнула покрышка.

— О чем? Я тебе скажу, о чем! Этот мерзавец проехал станцию. Вышел на следующей и вернулся к вечеру в машине Икенхема. Пьяный, как свинья.

Спешим предупредить, что сэр Эйлмер ошибся по вине предубеждений и общего пессимизма. Билл Окшот ничего не пил. Другие бы насосались с горя, а этот замечательный юноша сумел сдержать себя. Да, по приезде он шатался, но от других причин. Нервному и молодому человеку нелегко предстать перед старым и сердитым, тем более — когда он сам мог бы сердиться на него. Естественно, ноги подкашиваются, лицо лиловеет, хотя ты не выпил ни единой капли. Словом, мы отвергаем дикое обвинение.

Леди Босток издала звук, который издают раскаленные утюги, когда их тронешь мокрым пальцем, а женщины — когда им надо бы воскликнуть: «А, черт!»

— В машине лорда Икенхема?!

— Да.

— Как же это?

— Видимо, вместе ехали.

— Ах, вон что! Я удивилась, потому что мы с ним не знакомы.

— Кто не знаком, а кто и знаком. Сорок лет назад мы вместе учились. Слава Богу, с тех пор не виделись. Псих, — пояснил сэр Эйлмер.

— Да, я слышала, что он большой чудак. Что там? Вроде бы машина. Наверное, это Реджинальд. Ты бы вышел к нему.

— Не выйду, — сказал сэр Эйлмер. — Подумаешь, Реджинальд! Рассыпется он, что ли? Я доскажу про Уильяма.

— Ну, конечно! Доскажи, дорогой. Как он странно поступил. Объяснил он что-нибудь?

— Объяснил, только врет. Заснул, видите ли! Не-ет, не заснул, а струсил! Вот уж жаба так жаба! Бросить на меня викария с женой, оркестр, бойскаутов десять штук, четырнадцать воскресных деток! Я их всех развез по домам. Ничего, обошлось, хотя детки очень косо смотрели, чудом удержал.

— Как ты измучился, дорогой!

— Это бы ничего! Другое плохо — голосов сто на этом потеряю.

— Ну что ты, дорогой! Ты же не виноват.

— Какая разница? Люди — кретины. Такая новость разлетится мгновенно. Если человек сел в лужу, голосовать за него нельзя. А главное, ничего не поделаешь. Такого верзилу не выпорешь… ВОЙДИТЕ!

Дверь отворилась, вошла Джейн, горничная леди Босток.

— Вас просят к телефону, миледи, — почтительно сказала она. — Это викарий.

— Спасибо, Джейн. Сейчас иду.

— А я, — прибавил сэр Эйлмер, огорченно фыркнув, — пойду поздороваюсь с этим чертовым Реджинальдом.

— Ты не забудешь, о чем просила Гермиона?

— Куда там! — мрачно отвечал баронет. Он не сомневался, что будущий зять — такой же хлыщ и кретин, как все нынешние, но из страха перед дочерью готов был ворковать, словно голубь, насколько это доступно человеку, способному в самом лучшем случае провозгласить воинственный тост.

Войдя в гостиную, он никого там не застал, но губернаторы умеют справляться с неожиданностями. Когда губернатор видит, что в гостиной нет гостя, он не гадает и не страдает, а набирает воздуха в легкие и кричит:

— РЕДЖИНАЛЬД!

Когда эхо затихло, сэру Эйлмеру показалось, что в музее кто-то ходит. И он пошел туда.

Действительно, там стояло что-то вроде Реджинальда. Представители двух поколений взглянули друг на друга, мало того — они друг друга рассмотрели и друг другу не понравились. Мартышка думал о том, что будущий тесть — не столько герой Диккенса, сколько самый неприятный из старых хрычей, которых он видел немало; тогда как сэр Эйлмер, окинув взглядом все, от лимонных волос до носков со стрелками, убедился в том, что будущий зять — именно хлыщ и кретин.

Однако он решил ворковать, и ворковать стал:

— А, вот и вы! Реджинальд Твистлтон, если не ошибаюсь?

— Точно. Твистлтон. Реджинальд.

— Как поживаете? — взвыл сэр Эйлмер, словно лев, получивший в зад немного дроби, когда он пил из озерца. — Рад видеть. Жена сейчас придет. Что вы тут делаете?

— Смотрю на эти… штуки.

— Коллекция. Цены ей нет.

— Правда? Нет цены?

— Она уникальна. Собирал десять лет. Вы интересуетесь Африкой?

— Да-да! Ужасно.

Усы зашевелились. Видимо, сэр Эйлмер улыбнулся. Зарождалась одна из прекрасных дружб — но тут хозяин музея увидел глиняные черепки, и улыбка сменилась исключительно жуткой гримасой, а Мартышка ощутил, что из него выскабливают внутренности совком или даже лопатой.

— А, хр-р! — вскричал баронет, возможно, взывая к африканскому богу. — Как?! Что?! Это вы?!

— Я-а-а, — проблеял Мартышка, стоя на одной ноге. — Простите, пожалуйста.

Сэр Эйлмер — не без оснований — указал на то, что надо было думать раньше, и Мартышка с ним согласился, после чего нервно хихикнул.

Нервное хихиканье раздражает многих, в том числе сэра Эйлмера. В былое время он нередко напоминал об этом адъютантам. Даже мысль о Гермионе не помешала ему издать рык, по сравнению с которым все прежние и впрямь казались воркованьем. Опустившись на четвереньки, он стоял над осколками, словно Марий на развалинах Карфагена, бормоча что-то в усы о кретинах и хлыщах. Мартышка понял не все, но вполне достаточно.

Именно поэтому он побледнел, судорожно сглотнул и покрылся липким потом, словно попал в турецкую баню для человеческой души. Гувернантки в раннем детстве, учителя — в позднем не слишком высоко ставили его ум, но все же он догадался, что очаровать родителей невесты ему скорее всего не удалось.

Когда сэр Эйлмер поднялся и сообщил, что штука — жемчужина музея, с которой он не расстался бы ни за какие деньги, хоть бы его молили на коленях, послышался свист, словно некое тело быстро разрезало воздух, — и мгновение спустя в залу влетела хозяйка.

Только Шерлок Холмс угадал бы, что викарий сообщил ей по телефону о болезни своего помощника (корь), но и доктор Ватсон понял бы, что она расстроена, а потому, при всей своей учтивости, не замечает гостя, стоящего уже на другой ноге.

— Эйлмер! — воскликнула она.

— Что?

— Эйлмер!.. Викарий!..

— ЧТО-О-О?

— Викарий говорит, мистер Другг заболел корью.

— Какой еще друг?

— Его помощник. Такой милый, прыщавый. Заразился, теперь некому судить детей.

— Каких детей?

— Конкурс. На празднике.

Позволим себе небольшое отступление. Во владениях сэра Эйлмера каждый год устраивали праздник, где собирался самый цвет сельского общества. Соревнования в беге, местные танцы, детский конкурс красоты, чай с бесконечным множеством булочек под большим тентом — словом, представьте себе дерби, прием в королевском дворце и пир Валтасара.

Представив, вы поймете, почему огорчилась леди Босток. Можно сравнить ее с антрепренером, у которого за два дня до премьеры заболела звезда, или с генералом, чей лучший полк накануне битвы поголовно схватил радикулит.

— Это ужасно, — продолжала леди Босток. — Я просто не знаю, кем его заменить.

Сэр Эйлмер, почуяв опасность, сказал, что он никого судить не будет, и жена заверила его, что об этом не помышляла.

— Но кого-то найти надо, — сказала она, в полном отчаянии обведя глазами залу, как вдруг заметила гостя, стоявшего снова на той, первой ноге, и спросила его:

— Вы Реджинальд?

Предыдущая беседа с сэром Эйлмером довела Мартышку до такого состояния, что он и сам не знал, Реджинальд он или нет. Вообще-то она права, скорее всего он Реджинальд — но не опасно ли это?

Тем не менее он признался.

— Как я рада! — взвыла леди Босток, словно душа в чистилище. Трудно ответить на эти слова. «Да» — нелогично, «Хо-хо!» — фамильярно; и, не додумавшись до «И я очень рад», Мартышка снова хихикнул.

Взор хозяйки засветился безумным огнем.

— Вы не бывали судьей на детских конкурсах? — спросила она.

— Кто, я? — ответил Мартышка. Именно тут ангел, прикинувшись сэром Эйлмером, спас его от страшной беды.

— Зачем он тебе? — спросил ангел. — Я знаю, кто здесь нужен.

Трудно передать, как далек был Мартышка от желания расцеловать будущего тестя, но тут расстояние сократилось. Что до сэра Эйлмера, вы легко вообразите его, если видели корсиканца, которому представилась возможность осуществить кровную месть. Глаза светились тем странным, почти неземным светом, каким светятся они у дядей, воздающих должное племяннику.

— Я знаю, кто здесь нужен, — повторил он. — Уильям.

— Уильям?

— Уильям, — еще раз произнес баронет, смакуя это имя, словно очень хороший портвейн. Леди Босток удивилась:

— Ты пойми, дорогой… Он… как бы это сказать… совершенно не…

— Уильям.

— Да он откажется!

— Уильям.

— Он такой застенчивый.

— Уильям. Не спорь со мной, Эмили. Не моргай, не сопи. Судить этих деток будет Уильям. Может быть, пожалеет, что проехал станцию и надрался у Икенхема.

Леди Босток вздохнула — рефлекс покорности возник давно, еще у алтаря:

— Хорошо, дорогой.

— Передай ему, когда увидишь. А сейчас ты идешь к викарию? Я тебя подвезу. Пошли.

Супруги вышли в сад — он впереди, она сзади. Мартышка, вытерев лоб носовым платком в тон носкам и галстуку, последовал за ними. Ему хотелось вздохнуть. Это бывало у туземных вождей после беседы с губернатором о недоплаченных налогах.

Чистый хемпширский бриз творит чудеса. Мартышка пошел обратно в дом. Как и многим до него, ему захотелось снова взглянуть на экспонаты, словно бы проверяя, настолько ли они мерзки. Когда он уже входил в стеклянную дверь, румяный полисмен, неспешно проезжавший мимо на велосипеде, воскликнул: «Эй!» — и, сверкнув глазами, воинственно выпятил подбородок.

Звали его Гарольд Поттер, разрумянился он от жары, а задумался поначалу, ибо мечтал об Элзи Бин, здешней горничной, своей невесте.

К ней он, собственно, и ехал, размышляя о любви, пока не увидел непорядок. Ромео мигом превратился в бессонного стража, воплощавшего в этом селении всю силу закона. Велосипед обрел неожиданную прыть.

Вот почему Мартышка, убедившийся, что экспонаты именно так мерзки, как ему и показалось, услышал за спиной взволнованное дыхание. Он обернулся и увидел огромного полисмена с рыжими усами.

— Ой! — воскликнул он.

— Эй! — воскликнул Поттер, словно эхо в швейцарских Альпах.

3

Мы не станем вас убеждать, что положение было легким. Оно восхитило бы лорда Икенхема, который не любил монотонного течения жизни, но племянник его задрожал с головы до ног.

В отличие от собратьев по клубу, легко подкупавших стражей порядка, а во время регаты воровавших у них каски, Мартышка боялся полисменов. Потому он и вспоминал с такой скорбью собачьи бега, где страж, удивительно похожий на нынешнего, держал его за шкирку и рекомендовал не рыпаться.

Сейчас он слабо улыбнулся и произнес:

— Здравствуйте…

— Здрассь, — холодно ответил Поттер. — Что тут такое?

— Где?

— Тут. Что вы делаете в чужом доме?

— Меня пригласили.

— Хо!

Мартышке показалось, что положение, и так нелегкое, становится все труднее. Поэтому он обрадовался, когда их рандеву нарушила коренастая, решительная девица с голубыми глазами и вздернутым носом, судя по одежде — горничная. Она с интересом посмотрела на эту жанровую сцену.

— Гарольд, — сказала девица, — откуда ты взялся? А это еще кто?

— Неизвестный субъект, — отвечал ей Поттер. — Обнаружен в чужом доме.

Мартышка обиделся:

— Ну что вы заладили: «в чужом», «в чужом»! Меня пригласили. Дорогая… простите, не знаю, как вас зовут…

— Мисс Бин, моя невеста, — сообщил полисмен учтиво, но не радушно.

— Вот как? Поздравляю. Пип-пип!

— Пип-пип! — отвечала девица.

— Желаю счастья. Так вот, меня сюда пригласили. Я приехал на несколько дней. Моя фамилия Твистлтон, я жених мисс Гермионы. Конечно, вы обо мне слышали.

— Наша мисс, — согласилась девица, — выходит замуж за Твистлтона.

— Ну вот!

— Джейн слышала за обедом, что он приедет погостить. Гарольд, это он и есть.

— Молодец! — похвалил ее Мартышка, она ему вообще понравилась. — Именно. Я — это он. Прочитайте вот тут, на ярлычке: «Р.Г. Твистлтон». Черным по белому, один из самых почтенных портных.

— Может, это чужой пиджак, — не сдался Поттер.

Мартышка взглянул на него.

— Не шутите так, мой дорогой, — посоветовал он. — Вот что, позвоните викарию, там хозяева, и спросите, видал меня сэр Эйлмер или нет!

— А вы его видели?

— Конечно.

Констебля это убедило.

— Ну ладно. Простите, служба.

— Ничего, ничего.

— Тогда до свидания. Элзи, чаем не напоишь?

Элзи Бин вздернула носик:

— Иди на кухню, бери сам. Там твоя сестрица. У кухарки.

Поттер задумался. Жажда и любовь разрывали его на части. С прискорбием сообщим, что победила жажда.

— Пойду горло промочу, — сказал он и впрямь пошел. Элзи проводила укоризненным взором синюю спину.

— Да уж, сестрица! — заметила она с такой горечью, что Мартышка подумал: «Дева в беде» — и, вытирая лоб, искоса взглянул на нее:

— Вам не нравится его сестра?

— Да уж, прямо скажем.

— Если они похожи, я вас понимаю. А что с ней такое?

Несмотря на многократные напоминания, Элзи Бин не обрела той сдержанности, какой отличается вышколенная служанка. Когда надо бы ответить вышестоящим: «Да, сэр» или «Нет, мэм», она изливала душу; а уж теперь к тому же перед ней был гость.

— Вот что, — ответила она. — Из-за нее он никак не уйдет. Точит и точит: «Не уходи», «Не слушай эту Элзи». Никаких сил нету!

Мартышка сосредоточился.

— Сейчас, сейчас, — сказал он. — Я не все понял. Вы хотите, чтобы он ушел со службы?

— Ага.

— А сестра не хочет. Понятно. Чем же плоха его служба? — спросил он. Человек, служивший в суде, умеет задавать вопросы.

Элзи Бин, однако, вопросу удивилась:

— Как это чем? Да их все терпеть не могут! Если б я дома сказала, они бы так и сели. Брат в сентябре выходит, шутка ли! Мы из Боттлтон-Ист, — пояснила она.

Мартышка вдумчиво кивнул. Он все понял. Дочери Лондона, особенно столь оживленного района, как Боттлтон-Ист, претит союз с человеком, хватающим других за шкирку. Если же учесть несчастье с братом, можно легко представить, что множество дядюшек и кузенов сочтут такой союз пятном на семейном гербе.

— Понятно, — признал он. — А что он тогда будет делать? Работу найти нелегко.

— Купит кабачок, — объяснила Элзи. — У него есть триста фунтов. Выиграл в футбольное лото.

— Везет же людям!

— Только сестра мешает. Я все говорю: «Ну Гарольд!», а он усы жует и молчит. Ничего, подождем, — философически прибавила она. — А это что на полу?

— Я тут уронил одну штуку.

— Хозяин знает?

— Как не знать! Поговорили…

— И он вам голову не отъел?

— Вроде бы собирался, но передумал. Трудный характер, а?

— Одно слово — титан, — сказала Элзи.

Мартышка вышел в холл. Экспонаты ему приелись, он хотел спокойно поразмыслить. Ему было приятно, что мнение о сэре Эйлмере подтвердила девица, хорошо знакомая с ним.

Титан? Не без того. К деспотичным людям Мартышка относился примерно так, как жители Боттлтон-Ист — к служителям закона. Он и боялся их, и недолюбливал. Видимо, заключить союз с Гермионой будет труднее, чем ему казалось.

— А хозяйка? — поинтересовался он. — Вроде бы не людоед.

— Да, она получше, — согласилась Элзи Бин. — А лучше всех — мистер Уильям.

— Это еще кто?

— Их племянник, мистер Окшот.

— Ах да, забыл! Мы с ним дружили. Такой розовый.

— Красный, как кетчуп. Это он загорел, в Бразилии. Он мне сегодня рассказывал, там стреляют птиц ядовитыми стрелами.

— Ядовитыми?

— Ага. Из таких трубок.

При всей своей вежливости Мартышка молчать не мог. Он помнил «Юных исследователей Амазонки».

— Нет.

— А он говорит — да.

— Шутит. Отравленными стрелами они убивают родственников. Ну подумайте! Зачем им эти птицы? Для еды. Значит, они сами отравятся. Съел — и крышка. Они, конечно, идиоты, но не такие же! Птиц они стреляют так: делают рогатку, — он вынул носовой платок и завязал петлей, — берут камень, — он взял пресс-папье, — крутят над головой… Ой Господи!

Раздался треск, и что-то забелело на полу у другой стены.

— Вот это да! — восхитилась Элзи. — Все переломали. Ну, хозяин вам покажет!

Мартышка в третий раз покрылся липким потом.

— А что это? — робко спросил он.

— Фигура, называется бюст. Любит он ее — у-ух! Как-то я тут прибирала, а он и пристал: «Осторожней! Смотрите не свалите!» Да-а…

Мартышка вспотел еще больше. Хороший стилист сказал бы, что капельки пота, словно жемчуг, украсили его лоб. Однако он и похолодел, словно воздушный пирог, у которого сверху — горячее суфле, а внутри — мороженое.

— Боже ты мой! — вскричал он. — Ну я и влип! Скажите, Элзи, что мне делать?

Вероятно, Боттлтон-Ист рождает особенно мудрых женщин, а может, все они такие, но Элзи ответила:

— Значит, так. Ту т темно, он близорукий, а очков не носит. Джейн слышала, он говорил: «В очках я глупо выгляжу». Езжайте в Лондон, купите бюст, суньте сюда. Он не заметит.

Мартышка не сразу уследил за ходом ее мысли, но, уследив, восхитился. Вот он, выход! Собственно, и ехать не надо — бюст есть в Икенхеме. Вчера за обедом, рассказывая о Салли, дядя показал на него, а он, Мартышка, — что за ирония судьбы! — едва взглянул. Сейчас он взглянет будь здоров, это уж точно.

Прикинем: до Икенхема — двенадцать миль, это минуты три с небольшим. Да, до возвращения хозяев обернуться можно.

— И верно! — сказал он, улыбаясь мудрой Элзи. — Пойду выведу машину.

Элзи это одобрила.

— А вы тут приберите, ладно?

— Ага.

— Молодец. Красота! — совсем развеселился Мартышка, убегая к гаражу.

Когда он отъезжал, Элзи Бин, прибравшая обломки, стояла на ступенях у входа. Мартышка ощутил укор совести.

— Э-э, — сказал он, — спасибо вам большое. Вы меня прямо спасли. Этот Джек-потрошитель съел бы меня — и не поморщился.

Элзи заверила, что рада служить. Мартышка пожал ей руку.

— Спасли и спасли, я б совсем пропал, — пояснил он, и как-то вышло, что после этого оставалось по-братски ее поцеловать. Так он и сделал, а Билл Окшот, огибая угол (он много гулял, чтобы заглушить душевные муки), видел все, с начала до конца.

Мартышка впорхнул в машину. Билл глядел на него.

— Это не мистер Твистлтон? — проверил он у Элзи, хотя люди этого типа меняются мало.

— Он самый, — отвечала она, не ведая о буре в его душе, ибо в Боттлтон-Ист все целуют друг друга, как ранние христиане. — Он говорит, вы шутили.

— Когда?

— Насчет птиц. Они их стреляют из рогатки, а из трубки — родственников.

Но Билл не слышал ее. Он думал о Мартышке. Вот кому, думал он, вручила свою судьбу Гермиона! Распутнику, Дон Жуану, который начал свои бесчинства в танцклассе, а теперь целует горничных. Как прав был Икенхем с этим леопардом! Но тот не может, а этот не хочет избавиться от пятен.

— Куда он поехал? — спросил Билл.

— В Лондон.

— Да он только приехал!

— Ага.

— И уехал?

— Ага.

— А зачем?

Элзи была хорошим, осторожным сообщником:

— Не знаю. Взял и поехал.

Билл глубоко вздохнул, думая о том, что приятель его лишился последнего разума. Раскуривая трубку, он страдал. Здоровый распутник — это плохо, сумасшедший — еще хуже.

Глава 4

Ровно без четверти восемь, искупавшись и переодевшись в клубе, лорд Икенхем прибыл в Челси, на Бадж-стрит, чтобы повести в ресторан Салли Пейнтер.

Улица эта, в самом центре артистического квартала, темна, грязна и неприятна. Обитатели ее много читают и часто едят фрукты, ибо у тротуаров трепещут газеты, а в канавах лежат шкурки от бананов, сердцевинки от яблок, косточки от слив и хвостики от ягод. Кошки здесь жилистые, могучие, и вид у них такой, словно они только что видели, а то и совершили убийство в самом жутком стиле.

Естественно, элегантный граф оживил неприютность этих мест, внеся самый дух фешенебельных бегов, когда разыгрывается кубок. Вскоре он получил подкрепление — из-за угла вынырнула девушка в бежевом, тоже напомнившая о бегах. Даже споря о том, какого оттенка похожий на него кролик, Мартышка не стал бы отрицать, что Салли Пейнтер прелестна, — не только хороша, но так изящна, что и этого бы хватило.

Лорду Икенхему она напомнила легкую душу лета. Увидев, как она остановилась, чтобы погладить кошку, а кошка тут же стала возвышенней и добрее, граф совсем растрогался.

Тем временем Салли, словно Коломбина, бросилась в его объятия.

— Я вас не задержала, дядя Фред? — спросила она. — Пришлось повидаться с одним человеком, насчет бюста. Вы давно ждете?

— Нет, что ты! — отвечал граф, думая о том, что все только и занимаются бюстами.

Салли взяла его под руку и сказала:

— Как я рада вас видеть!

— Да, — согласился он, — видеть меня приятно.

— Спасибо, что пришли. Улизнули, а?

— Странные глаголы ты выбираешь.

— Разве тетя Джейн не говорила, что снимет с вас скальп?

— Припоминаю какую-то шутку в игривом стиле. Зачем ей нужно, чтоб я уподобился овощу? Однако сейчас твоя названая тетя на пути в Вест-Индию. Прекрасный случай расширить горизонты. И для нее, и для меня.

— Ах, дядя Фред!

— Что ж, ловим такси. А вот и оно! — заметил граф, когда они свернули за угол. — К «Баррибо», пожалуйста, — сказал он шоферу, и Салли закрыла глаза от счастья. При ее обедах чарует самое имя лучшего ресторана.

— Мы же не одеты! — заметила она, однако.

— Пойдем в гриль. Веч. кост. не обязат.

— А я прилично выгляжу?

— Еще бы! Елена после косметички.

Салли совсем расслабилась.

— Мы, графы, метим высоко, — заверил ее лорд Икенхем. — Самое лучшее — вот наш девиз.

— Хорошо быть графом?

— Нет слов. Иногда проснешься — и ахнешь: как только живут все прочие!

— Но вы знаете, что граф — паразит? Анахронизм, нарост на теле государства. Это Отис сказал. Он теперь вроде коммуниста.

— Вот как? Что ж, передай ему, я себя вешать не дам. Не любит графов?

— Недолюбливает. Говорит, они сосут кровь.

— Какой идиот, однако! А кровь сосем, ничего не попишешь. Для румянца. Правда, я взял свой титул горбом. Люди видят хлыща в короне, с пятью именами; а начинал я снизу. Много лет я был младшим сыном, вот как!

— Что ж вы раньше не сказали?

— Не смел. Подумай сама: в книге пэров есть — но мелким шрифтом!

— Я сейчас заплачу.

— Ничего не могу поделать. Ты знаешь, как живут младшие сыновья? Хуже собак. Они садятся за стол после вице-канцлера Ланкастерского палатината.

— Дядя, миленький, все позади!

— Одно утешение: могут присутствовать в палате лордов, когда идут дебаты. А я и того не мог — клеймил коров в Аризоне.

— Я не знала, что вы клеймили коров.

— Сотнями. У меня был прекрасный удар — точно, метко, как мул копытом. Кроме того, я торговал газированной водой, служил в газете, где и познакомился с твоим папой, хотел обосноваться в Калифорнии. Но был ли я счастлив? Нет. Глубину души, словно кислота, разъедала мысль о том, что я ниже этого вице-канцлера. В конце концов упорным трудом я добился нынешней славы. Хотел бы я видеть, как вице-канцлер Ланкастерского палатината полезет впереди меня!

— Прямо Горацио Олджер…

— Да, очень похоже. Но я тебя утомил. Мы, графы, любим вспоминать годы лишений. Расскажи-ка о себе.

— Ну, за стол я все еще сажусь после издательниц модного журнала, а так — ничего.

— Работа есть?

— Бывает.

Машина подкатила к отелю «Баррибо», и они вошли в ресторан. Когда они сели за столик, Салли вздохнула.

— Какая красота! — сказала она.

— Хочешь есть?

— Я всегда хочу.

Лорд Икенхем тревожно посмотрел на нее.

— Ты уверена, — спросил он, — что дела идут неплохо?

— Конечно. Так и пеку эти бюсты. Просто удивительно, сколько народу хочет запечатлеть свои непривлекательные лица.

— Не врешь?

— Нет, правда. Денег хватает.

— Почему же ты послала SOS? Почему подчеркнула «очень»? Какие такие дела?

Салли помолчала, но лишь потому, что сосредоточилась на икре.

— Это, — наконец сказала она, — насчет Отиса.

— Ой!

— Да. Вы уж простите.

— Опять твой Отис! Почему это у самых милых девушек самые противные братья? Видимо, закон природы. Ну, что с ним?

— Позже объясню. Попросите Мартышку сделать для меня кое-что.

— Мартышку?

— Я сама не могу.

Чуткий граф заметил, что голос ее изменился, и, перегнувшись через стол, погладил ее руку:

— Какое безобразие, а?

Салли кивнула. Они помолчали. Лорду Икенхему казалось, что спутница его заплачет. Дяди редко понимают, как их племянники сумели кого-то очаровать. Не понимал и граф, однако видел, что утрата проделала большую дыру в сердце прелестной девушки. Она так явно страдала, что он обрадовался, когда официант снял напряжение, поскольку принес truite bleu[3].

— Расскажи, что там с Отисом, — попросил граф.

Салли криво улыбнулась:

— Не надо, дядя Фред. Я могу говорить про Мартышку. Во всяком случае… Нет, могу. Вы давно его видели?

— Он у меня был. Вчера приехал, сегодня уехал.

— Как он выглядит?

— Прилично.

— Обо мне вспоминал?

— Да. А когда я стал его ругать, рассказал все.

— Что я хотела ему подсунуть камешки Элис Ванситтер?

— Именно.

— Оказалось, что это не нужно.

— Божественная Элис решила заплатить пошлину?

— Нет. Я придумала лучший способ. Красота, а не способ! Элис в полном восторге.

Такая дерзновенность понравилась лорду Икенхему. Салли явно не хотела плакать. В глазах ее появился тот блеск, который пугал Мартышку, когда он видел его у дяди.

— В восторге?

— Прыгала от радости.

— Надеюсь, ты знаешь, что нельзя обманывать таможню?

— Да, и очень страдаю.

— Ничего не поделаешь. Значит, вам с Мартышкой незачем было ссориться?

— Конечно, незачем.

— Он слишком серьезно отнесся к твоим словам. Джейн шесть раз ссорилась со мной до свадьбы, а я не отчаивался.

— Надо было помнить, какой Мартышка серьезный.

— Святой человек. Но глуп.

— А теперь он женится на этой Гермионе! Вы с ней знакомы?

— Нет. Фотографию видел.

— Я тоже. В «Тэтлере». Очень красивая.

— Если кто любит этот тип красоты.

— Мартышка любит.

— Вероятно. Можно сказать, сейчас он под парами. Но подожди, он очнется. Горькое пробуждение…

— Откуда вы знаете? Вы же видели только фото.

— И достаточно. Она ему покажет!

— Бедный, бедный!

Они опять помолчали.

— О чем же ты хочешь попросить? — осведомился граф. — Сделает он все, что угодно. Он очень любит тебя, Салли.

— Ну что вы!

— Любит. Сам сказал.

Ее лицо озарилось такой улыбкой, что официант чуть не уронил тушеных цыплят.

— Сказал?

— И заметь, он послал тебе заказчика, сэра Эйлмера.

— Это от Мартышки? Как мило с его стороны. — Салли мягко вздохнула. — Жаль, что из-за этого бюста начались беды у Отиса.

— А что такое?

— Начнем с того, что сэр мне позировал.

— Естественно.

— Мы болтали о том о сем.

— Блестящие беседы?

— Не очень. Он описывал, насколько лучше его прежний бюст.

— Знаю. Стоит у него в поместье. Вернее, стоял.

— Откуда вы знаете?

— Подожди. Я еще расскажу свою историю. Сейчас твоя очередь. Итак, вы болтали, но без особого блеска.

— Да. Однако он сказал очень интересную вещь. Он написал мемуары и готов заплатить за издание. А я подумала: «Как раз для Отиса».

— Так-так… Отис взял и все перепутал?

— Именно. Туда вклеили картинки из другой книги, о современном искусстве. Сэру Эйлмеру они не понравились, особенно ню с подписью «Сэр Эйлмер Босток в двадцать лет». Я ничего не знала, и вдруг он вернул мне бюст. Привезла сама леди Босток. А теперь он подает в суд на Отиса. Если он выиграет, издательство просто рухнет. До чего же неприятно!..

— Отис как вылитый.

— Он такой мечтательный.

— Он жуткий. Вероятно, ты дала ему денег, когда он начинал это все?

— Вообще-то да.

— О Господи! Ну, Салли, не хочу тебя огорчать, но Босток дело выиграет.

— Если дойдет до суда. Я и хочу попросить Мартышку, чтоб он уговорил сэра Эйлмера.

— Хорошо бы. Но как он относится к Мартышке?

— Я думаю, он его полюбил.

— А я не думаю. Все бюсты, бюсты… Странно, что ваши дела с ними связаны. И Отис, на которого мне наплевать, и ты, моя дорогая, зависите от того, сумеет ли Мартышка скрыть следы. Жизнь сложна. Я бы сказал — причудлива.

— Дядя, я ничего не понимаю. Какие следы?

— Вот это и есть моя история. Ты сыта? Тогда пойдем выпьем кофе в гостиной. Да, — продолжал лорд Икенхем, когда они опустились в глубокие кресла, — именно причудлива. Мартышка был у меня, я уже говорил.

— Говорили.

— А сегодня после завтрака уехал в Эшенден, чтобы очаровать хозяев. Я думал было, неделю его не увижу, но ошибся. Через два часа он приехал, трепыхаясь, как кошка на горячей плите.

— Почему?

— Потому что он решил показать служанке, как убивают птиц бразильские аборигены, и разбил тот самый бюст, о котором ты упоминала.

— О-ой!

— И ты уподобляешься кошке?

— Конечно! Разве вы не понимаете? Сэр Эйлмер души не чает в этом бюсте. Он рассердится на Мартышку.

— И Мартышка не сможет просить за Отиса? Да, весьма вероятно. Но не волнуйся, все обойдется. Он снова приехал ко мне, чтобы взять другой бюст, твой.

— Как умно!

— Для Мартышки — даже слишком. Видимо, служанка подсказала. Помню, на собачьих бегах никак не мог назвать себя. «Тви…», «Твист…» — спасибо, я прошептал: «Эдвин Смит, Ист-Далидж, Настурциум-роуд, одиннадцать».

— А вы кем были?

— Джорджем Робинсоном, дом четырнадцать. Да, скорее всего — служанка. В общем, я дал ему бюст, и он уехал. Не знаю, что было дальше, но я склонен к оптимизму. Он говорит, в том углу темно, и вряд ли Балбес туда заходит. Бросит взгляд — белеет что-то, и ладно.

— Почему вы зовете его Балбесом?

— Его вся школа так звала.

— Вы вместе учились?

— Да.

— Тогда, может, вы похлопочете?

— Нет. Недавно я говорил его племяннику, что дал ему шесть раз по заду крикетной битой. Пусть Мартышка хлопочет.

— Если замел следы.

— Замел, замел. Он говорит, у Балбеса плохо с глазами, а очки не носит. Что же до служанки, она человек верный.

— Как вы умеете утешить, дядя Фред!

— Стараюсь, дорогая, стараюсь. Сладость и свет — мой девиз.

— Хорошо, что у вас был этот бюст.

— Исключительная удача. Вообще у нас бюстов мало. Статуи есть, Венеру — пожалуйста, дедушка их очень любил. «Дом — это не дом без доброй старой Венеры», — говорил он, поглаживая баки. Вот и получилось, что иногда кажется, будто ты зашел в турецкую баню в женский день. А бюстов нет. Мы, Икенхемы, их не держим. Если бы ты, по велению Промысла, не оставила…

Из кресла в этой гостиной выскочить трудно, но Салли выскочила.

— Дядя Фред! — вскричала она. — Он взял этот бюст?

— Конечно. А что такого?

Салли опустилась в кресло и глухо прошептала:

— В нем те камешки.

— О Господи!

— Да. Я их туда сунула, Элис должна была забрать. Это и есть лучший способ.

— Ну, знаешь! — сказал лорд Икенхем.

Они помолчали еще раз. Никто не назвал бы пятого графа ненаходчивым, но тут он растерялся. Он крутил усы, он скреб подбородок, он барабанил пальцами по ручке кресла, но вдохновения не обретал. Наконец он поднялся на ноги.

— Что ж, дорогая, — сказал он, — вины за собой я не чувствую. Стоит ли говорить, что я хотел сделать как лучше? Сейчас нужно не блеять, а придумать выход. Наверное, воздух поможет.

Он прошел сквозь вращающуюся дверь, склонив голову, сцепив за спиною руки. Вернулся он минут через пять, совсем иной.

— Все в порядке, моя дорогая, — сказал он. — Балбес вернул тебе бюст? Он в мастерской?

— Да.

— Так-так. Заберем и отвезем завтра в Эшенден. Там я его подменю.

— Но…

— Никаких «но»!

— Как же?…

— И никаких «как же». Именно это говорили Колумбу — и остались в дураках. Не ломай себе голову, доверься мне. Езжай домой, уложи вещи, выспись как следует, а я обдумаю кое-какие частности. Еще кофе? Нет? Тогда идем. Ах, хорошо! Чего-нибудь такого я и ждал, а то закис, старею. Сейчас я чувствую себя как тогда, когда мы с Мартышкой ездили в Бландинг в облике психиатров. Он тебе рассказывал?

— Нет.

— Странно. Я думал, он вспоминает об этом с нежностью. Завтра расскажу, в дороге. До свидания, дорогая, — закончил граф, усаживая Салли в такси. — Вцепись получше, не волнуйся. Положись на меня. В таких ситуациях я проявляю лучшие свои качества. А лучшие качества Фредерика Алтамонта Корнуоллиса Твистлтона, пятого графа Икенхемского — это тебе не кот начхал.

Часть вторая

Глава 5

1

Если погода к тому располагала, у леди Босток вошло в обычай сидеть после ленча в шезлонге на террасе и вязать носки для достойных бедняков. Как и лорд Икенхем, она любила дарить радость и свет, но думала при этом — быть может, резонно, — что носок-другой внесет их в безрадостную жизнь.

Назавтра после вышеописанных событий погода была прекрасная. Небо сияло синевой, озеро сверкало серебром, клумбы источали жужжание пчел и благоухание лаванды. Словом, день был из тех, что веселят сердце, поднимают дух и побуждают пересчитать по одному дары Божьи.

Леди Босток их пересчитала и осталась довольна. Хорошо вернуться домой, хотя вообще-то она не очень любила сельскую жизнь; хорошо съесть все то, что в порыве вдохновения приготовила кухарка; хорошо, наконец, видеть мужа в приличном, даже резвом настроении, поскольку судить младенцев будет не он, а Уильям. Сейчас сэр Эйлмер пел в своем кабинете о том, что все его добро — копье-о-о и щит из сыромятных кож, или, скажем точнее, ко-о-аж.

Что ж, прекрасно. И все же, несмотря на мастерство кухарки, резвость мужа и красоту дня, леди Босток страдала. Теперь, когда жизнь так сложна, а слепая судьба одной рукой дает, другой — отнимает, нелегко найти вполне счастливого человека. В сладости есть горечь, и она играет первую скрипку.

Сурово, да, но цивилизация наша сама напросилась на такой приговор.

Сидя в шезлонге и накидывая петли, или что там делают женщины, когда вяжут, леди Босток вздыхала, размышляя о Салли Пейнтер.

Краткий визит произвел на чувствительную женщину большое впечатление. Салли просто подъехала к дому, позвонила в дверь, отдала бюст консьержке (а может, служанке) и уехала; но этого хватило, чтобы узнать одно из тех мест, о которых мы читаем в романах. Именно так живут бедные художники, питаясь одной лишь надеждой. Как же радовалась мисс Пейнтер такому заказу, как горюет о его утрате!

Этими мыслями леди Босток поделилась с мужем, возвращаясь от викария, но он не без грубости их отверг. Примерная жена не судит свою половину, и все же сейчас, в одиночестве, она страдала.

— Неужели ничего нельзя сделать? — терзалась она, сравнивая недавнюю трапезу с сухой коркой, которую запивает водой бедная Салли. Уговаривать мужа бесполезно. А если послать денег, тайно, от себя?…

Тут размышления ее прервал, а муки усугубил племянник, притопавший с трубкой на террасу. Она печально взглянула на него, чувствуя именно то, что чувствует мягкосердечный палач, когда ему по долгу службы пришлось удавить одалиску. Казалось, что она не забудет отчаяния и ужаса, исказивших темно-красное лицо. Следы этих чувств были еще видны.

— Вяжете, тетя Эмили? — мрачно осведомился он.

— Да, дорогой. Носок.

— Вот как? — глухо произнес он. — Носок? Это здорово.

Она осторожно коснулась его руки и попросила:

— Ты не мучайся, дорогой.

— Интересно, как? — ответил Билл. — Сколько их там?

— В прошлом году было сорок три.

— Сорок три!..

— Мужайся, мой дорогой! Если мистер Другг это делал, и ты сможешь.

Билл сразу увидел, в чем ее ошибка.

— Он священник. Их специально тренируют. Наверное, на куклах для чревовещателей. Сорок три? Ха-ха! Куда там, еще нарожали! Одно слово — кролики. Зачем я уехал из Бразилии!

— Уильям, мой дорогой…

— Да, зачем? Какая страна! Мухи, змеи, тарантулы, аллигаторы, скорпионы — и ни единого младенца! Тетя Эмили, можно я кого-нибудь найду?

— Кого же?

— Да, найти трудно, — согласился Билл. — Мало таких дураков. Ну, я пошел, тетя Эмили. Когда ходишь — как-то полегче.

Он удалился, извергая дым, леди Босток осталась — и в такой скорби, что, как бы желая довести ее до предела, принялась думать о Мартышке.

Потенциальные тещи часто пугаются потенциального зятя. Леди Босток не была исключением. Увидев Мартышку, она совершенно растерялась, не в силах понять, почему ее дочь выбрала этого человека. Только безупречное воспитание мешало ей шлепнуть его носком для достойного бедняка.

Исследуя свои впечатления, она пришла к выводу, что нервный смешок, лимонные волосы и (время от времени) стеклянный взгляд — ничто перед исключительной прыгучестью.

Всего час назад, когда, выйдя из столовой, они оказались в холле, Эйлмер направился было к бюсту, чтобы смахнуть с него пыль носовым платком, а Реджинальд мягко, словно тигр, прыгнул ему наперерез.

Какой странный, однако! Быть может, он не совсем здоров? Быть может, его томит тайная вина?

При жаркой погоде такие мысли располагают ко сну, и глаза несчастной леди стали слипаться. Где-то урчала косилка. Западный ветер нежно ласкал лицо.

Недолгий сон прервали звуки такой силы, словно кто-то взорвал под шезлонгом добрую дозу тринитротолуола.

— ЭМИЛИ!

Сэр Эйлмер высовывался из окна:

— Э-МИ-ЛИ!

— Да, дорогой? — сказала леди Босток. — Да, дорогой?

— Иди сюда! — проревел сэр Эйлмер, словно боцман в бурю. — Скорей!

2

Когда леди Босток поспешала в кабинет, сердце ее билось болезненно и часто. Интонация криков предвещала безымянные беды, и, переступив порог, она поняла, что не ошиблась.

Лицо у сэра Эйлмера было синее, усы ходили и плясали. Такого она не помнила с тех давних пор, когда самый юный из адъютантов, нервно играя щипцами, отбил ножку у любимого бокала.

Сэр Эйлмер был не один. В углу, в почтительном отдалении, находился Гарольд Поттер, похожий, как все констебли, на хорошо набитое чучело. Леди Босток растерянно посмотрела на одного и на другого.

— Эйлмер, — вскричала она, — в чем дело?

Муж ее, человек искренний, не скрывал плохих новостей.

— Эмили, — сказал он, — тут заговор.

— Что, дорогой?

— ЗА-ГО-ВОР. Ты знаешь Поттера?

Леди Босток Поттера знала.

— Здравствуйте, Поттер, — сказала она.

— Доброго здоровья, миледи, — отвечал Поттер, обмякнув на мгновение учтивости ради и снова обращаясь в чучело.

— Поттер, — сообщил сэр Эйлмер, — рассказал мне странную историю. Эй вы!

— Сэр?

— Расскажите миледи.

— Хорошо, сэр.

— Это про Реджинальда, — объяснил сэр Эйлмер, чтобы расшевелить аудиторию. — Точнее, — поправился он, — про мнимого Реджинальда.

Глаза у леди Босток увеличились, сколько могли, но тут они еще и вылезли.

— Мнимого?

— Да.

— В каком смысле?

— В прямом. Это самозванец. Я его сразу заподозрил. Смотрит как-то так… уклончиво. Хихикает. Преступный тип. Поттер!

— Сэр?

— Рассказывайте.

— Хорошо, сэр.

Констебль выступил вперед. Глаза его остекленели, как стекленели они, когда он давал показания в суде. Глядел он вверх, словно обращался к бесплотному духу, парившему над головами с невидимым блокнотом.

— Шестнадцатого числа текуще…

— Вчера, — уточнил сэр Эйлмер.

— Вчера, — согласился констебль, — то есть шестнадцатого числа текущего месяца, я проезжал на велосипеде мимо вашего дома и заметил, что туда лезет подозрительный субъект.

— В мой музей, — прибавил сэр Эйлмер.

— В музей, принадлежащий сэру Эйлмеру. Я немедленно задержал и допросил подозреваемого. Он назвался Твистлтоном и сообщил, что у вас гостит.

— Так и есть, — вставила леди Босток.

Муж ее властно махнул рукой.

— Тихо, тихо, тихо, тихо, ТИХО! — сказал он. — Слушай.

Он вздул усы. Жена его, опустившись в кресло, замахала местным журналом. Констебль, снова обмякший на мгновение, остановил взгляд, вздернул подбородок и обратился к невидимому духу:

— Окончив допрос и установив личность, я удалился, оставив задержанного под присмотром служанки, которая помогла мне… — он поискал слово, — установить личность. Однако…

— Слушай, слушай!

— Однако я не был удовлетворен. А почему? — перешел констебль на разговорный язык. — Вроде бы лицо знакомое. Думаю, гадаю — никак! Сами знаете, бывает. И главное, фамилия не та.

— Слушай! — вмешался сэр Эйлмер. — Ты что, СПИШЬ?!

— Нет, дорогой! — вскричала леди Босток, прикрывшая глаза, чтобы унять головную боль. — Что ты, дорогой!

— Поттер служил в лондонской полиции, — пояснил ей муж. — Курит он сегодня трубку…

— Сигарету, сэр, — почтительно поправил Поттер, знавший, как важны частности. — Такую, знаете…

— …и вдруг вспоминает, — продолжал сэр Эйлмер, метнув в него грозный взгляд, — что видел этого субъекта на собачьих бегах. Что там он его арестовал, вместе с сообщником!

— Эйлмер!

— Кричи, кричи. У Поттера есть альбом с газетными вырезками, он собирает все свои дела. Так вот, он посмотрел и увидел, что фамилия этого типа — совсем не Твистлтон, а Смит. Эдвин Смит, Ист-Далидж, Настурциум-роуд, одиннадцать. Ну как, самозванец он или кто?

Поскольку у женщин нет усов, им нелегко в такие минуты. Леди Босток тяжело задышала, но это уже не то, выразительности меньше.

— Что же он у нас делает?

— Поттер считает, что его заслали на разведку. Видимо, так оно и есть. Шайки любят упростить себе дело. Зашлют кого-нибудь, он все разузнает, а потом откроет окно. Ты спросишь, что им тут понадобилось? Это ясно. Моя коллекция. Где Поттер застал субъекта? В музее. Где застал его я? Опять же в музее. Так и тянет к экспонатам. Вы согласны, Поттер?

Недовольный тем, что его отодвинули на задний план, Поттер все же признал, что согласен. Леди Босток по-прежнему дышала:

— Это очень странно!

— Почему? Моим экспонатам нет цены.

— Я хочу сказать — страшно.

— Такие люди идут на риск. Идут они, Поттер?

— Идут, сэр.

— Истинные черти, а?

— Черти, сэр, — окончательно смирился констебль.

— Он знал, что мы ждем Реджинальда, — рассудила леди Босток. — Но он же мог с ним встретиться!

— Эмили, ты не ребенок. Шайка его устранила.

— Как это — устранила?

— Ну как они устраняют? Ты что, не читаешь детективов?

Поттер увидел, что пришел его час:

— Звонят, миледи, и приглашают на старую мельницу, а там запирают. Или…

— …подсыпают снотворного в виски и уносят на яхту, — перехватил инициативу сэр Эйлмер. — Методов — сотни. Скорее всего Реджинальд лежит на раскладушке, с кляпом во рту. Где-нибудь в портовом районе. А, Поттер?

— Лежит, сэр. В районе, сэр.

— Или в трюме, плывет к Америке.

— Плывет, сэр.

— Очень возможно, — отрешенно прибавил сэр Эйлмер, — что его пытают огнем. Поттер, я вас не держу. Пива хотите?

— Хочу, сэр, — отвечал констебль, на сей раз с истинным пылом.

— Выпьете на кухне. А мы, — сказал баронет, когда дверь закрылась, — займемся делом.

— Каким, дорогой?

— Выведем на чистую воду этого субъекта.

— Эйлмер!..

— Что тебе?

— Может быть, ты ошибся?

— Не может.

— Ты подумай! Если он Реджинальд, Гермиона нас загрызет.

3

Баронет заморгал, как заморгал бы рыцарь, который скачет в бой и налетает на дерево. Африканские вожди, трепетавшие, как серны, при мановении его усов, удивились бы такой слабости в том, кто неподвластен человеческому чувству, — и ошиблись бы. Гермиону он боялся.

— М-да, — задумчиво сказал он. — М-да, я тебя понимаю.

— Она рассердится.

— М-да…

— Просто не знаю, что и думать, — развернула мысль леди Босток. — Поттер очень хорошо рассказывал, но мог и ошибиться. Вдруг это Реджинальд?

— Навряд ли.

— Да, дорогой, ты прав. Я и сама заметила — он какой-то странный. Пугается, что ли. Но…

Сэру Эйлмеру пришла в голову блистательная мысль:

— Разве Гермиона его не описывала?

— Конечно, мой дорогой. Я совсем забыла! Письмо в моем столе, сейчас принесу.

— Ну что? — спросил баронет через минуту-другую.

— Вот, пожалуйста, — отвечала жена. — Высокий, стройный, с большими сияющими глазами.

— А, что я говорил! Сияют у него глаза?

— Не сияют?

— Нет. Одно слово — яйца всмятку. Еще что?

— Он очень остроумный.

— Видишь!

— О!

— Что такое?

— Уильям знает его с детства.

— Вот как? Тогда зовем Уильяма. Где он? Уильям! УИЛЬЯМ! У-ИЛЬ-ЯМ!!!

Такие вопли редко пропадают втуне. Билл Окшот, куривший на террасе, размышляя при этом о своих горестях, влетел в комнату, словно его потянули за веревку.

Он понадеялся было (или испугался), что дядя при смерти, но быстро понял, что это не так.

— А? Что? — спросил он.

— Пришел наконец! — сказал сэр Эйлмер. — Как насчет этого субъекта?

— Какого?

— Который выдает себя за Твистлтона.

— В каком смысле «как насчет»?

— Господи! Ясно тебе сказано: «Как насчет субъекта?»

— Мы очень расстроены, Уильям, — объяснила леди Босток. — Дядя думает, что этот человек — обманщик, самозванец.

— С чего это вы взяли?

— Не важно! — рявкнул сэр Эйлмер. — Ты его знал?

— Да.

— Так, хорошо. А вчера узнал?

— Ну естественно.

— Не отмахивайся. «Естественно», видите ли! Когда вы виделись в последний раз?

— Лет двенадцать назад.

— Как же ты его узнал?

— Он такой же. Подрос, а так — такой же.

— Вы вспоминали прошлое?

— Нет, не вспоминали.

— Вот! Пожалуйста!

— Да он отзывается на Мартышку!

Сэр Эйлмер звучно хмыкнул:

— Еще бы! Что ж, ты думаешь, у самозванца не хватит на это ума? В общем, толку от тебя нет.

— Извини!

— При чем тут «извини»? Ничего, я сам разберусь. Поеду к Икенхему, у старого психа должны быть его портреты — как-никак племянник. Погляжу. Сверю.

— Как ты хорошо придумал, мой дорогой!

— Да, неплохо, — согласился сэр Эйлмер. — Просто осенило.

Он вылетел из комнаты, словно его метнула рука бразильского туземца. Пробегая через холл, он взглянул на Мартышку, который, словно убийца, вернулся на место преступления, в сотый раз вопрошая себя, сойдет или не сойдет.

— Ха! — заметил сэр Эйлмер.

— А, здравствуйте, — отвечал Мартышка, слабо улыбаясь.

Баронет посмотрел на него тем самым взглядом, каким смотрят на самозванцев, особенно если те пойманы на месте. Да, убедился он, вид у субъекта виноватый, мало того — подозрительный.

— Ха! — повторил он на бегу, устремляясь к своей машине.

Через несколько минут, нетерпеливо вырулив на дорогу, он повстречал другую машину. За рулем сидел лорд Икенхем, рядом — Салли.

Глава 6

1

Лорд Икенхем зорко взглянул на изгиб дороги и беспечно покрутил ус. Вид у него был такой, словно он едет на пикник. Он хорошо выспался, хорошо позавтракал и просто светился радостью. Одно выражение неплохо опишет предприимчивого пэра: как огурчик. Мы можем осуждать его методы, можем и качать головой, но не вправе отрицать сходства с этим овощем.

— Здесь? — спросил он спутницу.

— Здесь.

— Как ты уверенно отвечаешь!

— Я тут была, лепила этот бюст.

— Балбес не ездил к тебе в мастерскую?

— Конечно, нет. Вельможные особы не ездят к скромным скульпторшам.

Лорд Икенхем ее понял.

— И то правда, — сказал он. — Никак не привыкну, что Балбес — большая шишка. Для меня он — мордатый подросток, который перегнулся через стул, чтобы удобней было его бить. И я бил, страдая не меньше, чем он. Кстати, не верь — я искренне радовался. Да, все становятся старше, и это странно. Себя я чувствую двадцатилетним, а что до Мартышки — понять не могу, что он женится. Так и вижу его в матросском костюме.

— Какая прелесть!

— Нет. Мерзость. Матлот из оперетты. Но хватит о нем. Пришло время обсудить и стратегию, и тактику.

Голос его обрел ту звонкую легкость, которой боялся племянник.

— Стратегию и тактику, — повторил он. — Вот — дом. Вот — бюст. Надо соединить их, что я сейчас и сделаю. А?

— Я квакнула. Хотела спросить: «Как?», но вспомнила про Колумба.

Граф удивился:

— Дорогая моя, неужели ты беспокоишься из-за такой чепухи? Поверь, есть тысячи способов. Если я опущу усы, вот так, — похож я на слесаря?

— Нет.

— А если подниму — похож на репортера сельскохозяйственной газеты?

— Ни в малейшей степени.

— Так-так-так… Интересно, есть у Балбеса попугай?

— Нету. А что?

— Неужели Мартышка не рассказывал, что было на Мэйфкинг-роуд?

— Нет. Что же там было?

— Там был небольшой коттедж, укрепленный, словно замок, неприступные «Кедры». Но я проник в него с поразительной легкостью. Вот я за оградой, вот — в гостиной, сушу ноги у газового камина. Служанке я сказал, что мы пришли подстричь попугаю когти. Я хирург, Мартышка — мой ассистент, дает наркоз. Как же это он не рассказывал? Мне не нравится такая скрытность, есть в ней что-то болезненное. Да, хирург для попугаев мне особенно удался. Жаль, что у Балбеса их нет. Хотя это естественно — попугаев держат хорошие, добрые люди. Ну, как-нибудь войду.

— А потом?

— Это легче легкого. Прячу бюст под полой, завожу разговор с Балбесом и вдруг говорю: «Эй, что там?» Он оглядывается — я ставлю бюст. Пошли!

— Подождите, дядя Фред, — сказала Салли.

— Ждать, в такие минуты? Икенхемы не ждут.

— Пусть учатся. У меня план лучше.

— Лучше моего?

— Несравненно. И проще, и разумней.

Пятый граф пожал плечами.

— Что ж, послушаем, — сказал он. — Вряд ли он мне понравится.

— Это и не нужно. Вы сидите в машине…

— Ерунда!

— …а я отношу бюст.

— Смешно!

— Попытаюсь пройти незаметно, — продолжала Салли. — Но если меня заметят, я все объясню. Историю я придумала, а вы — нет.

— Я могу придумать двадцать историй, одна другой лучше.

— Одна другой безумней. Моя история очень хороша. Я пришла повидать сэра Эйлмера.

— Говори «Балбеса», это мягче.

— Не буду. Итак, повидать сэра Эйлмера и умолить его, чтобы он взял бюст.

— Чепуха какая-то!

— Могу и поплакать.

— Что за чушь! Где твое достоинство?

— В самом худшем случае он меня выгонит.

— А тогда, — просиял граф, — мы начнем все снова, передоверив дело тем, кто мудрее и старше. Что ж, дерзай. Мне твой план не нравится. Он бесцветен. И вообще, как это можно, где я? Ладно, действуй. Посижу поскучаю.

Раскурив сигару, он смотрел, как она идет к дому. Исчезая за поворотом, она помахала ему рукой, и он помахал ей с большой нежностью. «Какая девушка! — думал он. — Старая добрая Салли…»

Лорд Икенхем прожил в Америке лет двадцать, приобрел много друзей, но больше их всех любил беспечного и бедного художника Джорджа Пейнтера. Любил он и его дочь. Она воплощала ту самую разновидность девушек, которую Америка производит в изобилии, одаряя их серьезностью, весельем и почти икенхемовской легкостью. Скажем, как хорошо она справилась с собой, когда он так огорчил ее в гостиной отеля. Не плакала, не ломала рук, не упрекала и не проклинала. Прелесть, а не девушка! Понять невозможно, как Мартышка предпочел ей каких-то таможенников! Вот из-за таких вещей мудрый старый человек разочаровывается в младшем поколении.

Время шло. Граф посмотрел на часы. Сейчас, думал он, она входит в дом, сейчас — скользит через холл, сейчас — ставит бюст. Вот-вот она вернется, скорее всего — вынырнет из кустов. Он стал на них смотреть, но тут Салли появилась на дороге. Руки ее были пусты, лицо — серьезно.

Однако, дойдя до машины, она обрела былую веселость и даже захихикала.

— Веселимся? — осведомился граф.

— Правда смешно, — сказала она, — хотя случилось самое худшее. В жизни не угадаете.

— Я и не пытаюсь. Жду.

Салли облокотилась на машину и снова стала серьезной:

— Сперва покурю.

— Нервы?

— Они самые.

Она закурила и спросила:

— Все еще ждете, дядя Фред?

— Естественно.

— Ну ладно. Дверь была открыта, я обрадовалась…

— Не радуйся раньше времени, — назидательно сказал граф. — Судьба любит пошутить. Но я тебя прервал.

— Я огляделась. Никого нету. Прислушалась — тихо. И я пошла на цыпочках через холл.

— Естественно.

— Поставила бюст… Можно, я назову его бюст А, в отличие от бюста Б?

— Называй.

— Вы хорошо их различаете? Бюст А я несла, бюст Б — с камешками.

— Ясно.

Салли затянулась сигаретой. Ей было нелегко вспоминать, она как будто пробуждалась:

— Да, где мы были?

— Ты идешь на цыпочках через холл.

— Да, конечно. Простите, отупела.

— Не без того, моя дорогая.

— Итак, я взяла бюст Б, поставила бюст А и пошла обратно — зачем задерживаться?

— Незачем. Не просят — не задерживайся.

— Когда я добралась до двери, ведущей в музей, из гостиной вышла леди Босток.

— Какая напряженность действия!

— Вот именно. Эту минуту я буду помнить до смерти. Заснуть не смогу много месяцев.

— Нам всем надо спать поменьше.

— Она сказала: «Кто там?»

— А ты ответила: «Я», — имея в виду, что это ты.

— Я ничего не успела ответить. Она кинулась ко мне, жалобно кудахтая.

— Что?

— Кудахтая, как сердобольная курица. Она хорошая, дядя Фред! Раньше я не понимала. Когда он мне позировал, она была такой сдержанной и светской… Но это манеры. Сердце у нее золотое.

— Прекрасно сказано. Запомню. В чем же это выразилось?

— Она кинулась ко мне, хрипло шепча, что она все понимает, и уговаривала мужа, но он не поддается, так что она пришлет мне чек. Потом она пошла в этот музей, поставила бюст в какой-то шкаф и заперла с такой быстротой, словно прятала мертвое тело. А уж после этого она меня выгнала. Нет, не прямо, но явно. Я ничего не могла поделать.

— Значит, бюст в шкафу?

— Да. А шкаф в музее, а в бюсте — драгоценности. Не повезло нам, дядя Фред.

Пока она говорила, лорд Икенхем оживал, как поникший цветок, который полили водой.

— Не повезло? — удивился он. — В каком смысле? Я в жизни своей не слышал таких хороших вестей. Теперь надо не просто войти в дом, но и обосноваться там, а я очень люблю обосновываться в чужих домах. Итак, ты едешь в Икенхем, там наша база, а я еду с тобой, беру чемодан, поселяюсь в сельской гостинице и плету сети. Жди в самом скором времени сенсационных событий.

— Вы твердо это решили?

— Тверже некуда.

— А мне нельзя сказать «Ой»?

— Не стоит. Предоставь все мне — и я все улажу. Что-то ты грустная, Салли. Надеюсь, ты веришь в успех?

— Я думаю о Мартышке. Что он сделает, когда вас увидит?

— Подскочит, как холмы. Очень полезно. Мартышке ну жен хороший шок.

Они съездили в Икенхем, оставили там Салли, и пятый граф, подъезжая к кабачку, уже жалел, что не попросил ее вернуться и поднести чемодан, когда что-то большое и темно-красное замаячило впереди, и он узнал своего недавнего спутника.

2

Билл Окшот походил на лунатика, который натер ногу. Недавняя беседа и будущая задача потрясли душу, и без того измученную тем, что Гермиона любит другого, а другой целует служанок. Услышав приветствие лорда Икенхема, он посмотрел на него, словно умирающий палтус.

— А, лорд Икенхем, — сказал он. — Здравствуйте.

— Привет, привет, привет! — радостно вскричал пятый граф. За два часа, проведенные с массивным юношей, он горячо его полюбил. — Неужели сам Билл Окшот? В полночный час, при месячном сиянье я гордого Уильяма встречаю.

— А?

— Не важно. Шекспир. Как поживаете, гордый Уильям? Хорошо?

— Вообще-то нет, — ответил не гордый, но честный Билл.

— Значит, плохо?

— Ужасно.

— Дорогой мой, вы меня удивляете. Казалось бы, вы вернулись из абсолютно мерзкой страны в этот рай. У вас неприятности?

Несчастный Билл нуждался в сочувствии и решил излить душу приветливому графу. Еще немного — и он бы зарыдал у него на плече.

— Начнем с того, — сказал он, — что дядя рехнулся.

Лорд Икенхем поджал губы.

— Спятил? — уточнил он.

— Именно, спятил.

— Да, это неприятно. Дом не дом, если в нем живет безумный дядя. Когда же это случилось?

— Сейчас.

— Внезапно?

— Да.

— Почему?

— Из-за Мартышки.

Лорд Икенхем растерялся:

— Неужели мой племянник за один день может свести с ума такого человека? Ну, хоть бы за две недели… Симптомы?

— Говорит какую-то чушь, а теперь поехал к вам за Мартышкиной фотографией.

— Зачем она ему?

— Для проверки. Чтобы узнать, какой он.

— Разве он сам не видел?

— Он думает, это самозванец.

— Почему?

— Не знаю. Да что там — сошел с ума. Сижу на террасе, он меня зовет, я иду, он спрашивает про Мартышку. Давно мы знакомы? Давно. Уверен я, что это тот самый человек? Я-то уверен, а дядя не верит мне. Поехал за фотографией.

Лорд Икенхем покачал головой:

— И зря. Изысканный, тонкий любитель красоты не держит таких фотографий. Венеру — пожалуйста. Да, Билл Окшот, вы правы, Балбес спятил. Видимо, с ним был солнечный удар, когда он держал в страхе Африку. Не удивляюсь, что вы огорчены. Советую спрятать ножи, таблетки и бритвы. А в остальном все хорошо?

Билл засмеялся глухим, безрадостным смехом:

— Вы уж скажете! Да я бы пел, как жаворонок, если б все было хорошо.

— Что же еще случилось, о жертва рока? Билл ответил не сразу, он дрожал.

— Я видел, — сказал он наконец, — как Мартышка целует служанку.

Лорд Икенхем его не понял:

— А что такого?

— Как — что? Он обручен с моей кузиной.

Лицо у графа прояснилось.

— А, так-так-так!.. Вы печетесь о ее счастье. Дорогой мой, не беспокойтесь, у Мартышки это рефлекс. Мы с вами заплачем или сочиним стишок, а он целует служанку. Автоматическое действие.

Билл хмыкнул.

— Уверяю вас, — сказал граф. — Посмотрите в учебниках. Как же это? Комплекс горничной? Нет, забыл. Но уж все прочее в порядке?

— Если бы!

— Значит, нет. Что же еще случилось?

— Младенцы.

— Простите?

— Конкурс детской красоты.

— Разве вы счастливый отец? — осторожно спросил лорд Икенхем.

— Я несчастный судья.

— Не говорите загадками, Билл Окшот. Кого вы судите?

— Младенцев.

— Почему?

— У них конкурс.

— Объяснитесь, — сказал лорд Икенхем. — Помните: я здесь пришелец.

Пока Билл рассказывал о мести сэра Эйлмера, граф сочувственно кивал.

— Ужасно, — подытожил он. — А чего же еще и ждать? Губернаторы — страшные люди. Разят как молния. В общем, вы влипли.

— Если кого-нибудь не найду. А вы не хотите?

Граф покачал головой:

— Я бы рад, но Балбес не согласится. Как-никак, я шесть раз дал ему по задней части битой для крикета.

— Да он забыл!

— Так скоро?

— Сорок лет прошло!

— Сорок два. Но вы недооцениваете силу моего удара.

— Ну, предположим, не забыл. Посмеетесь вместе.

— Я не согласен с вами, Билл Окшот. Не вам считать Балбеса образцом кротости. Разве он не рычит, разве не приносит кровавых жертв? Рычит и приносит. А тут — забыть, мало того — простить!

— Давайте проверим.

— Ни в коем случае. Выгонит из дома, кстати — вашего. А если не выгонит — придется с ним дружить до самой смерти. Ездить друг к другу, посылать подарки… Уф-ф! Нет, даже ради вас я на это не пойду. Вы сказали: «Черт»?

— Сказал.

— Так я и думал. Больно слышать такие слова.

Они помолчали. Билл печально смотрел на прохожую гусеницу.

— Мне конец, — выговорил он.

— Почему? Есть же у вас друзья.

— Здесь нету. Да и вообще я их давно не видел. Связаться я могу только с Планком.

— А кто это? Помню, помню! Начальник экспедиции.

— Да. Майор Брабазон-Планк.

— Брабазон? Поразительно! У нас был такой мальчик, он мне должен два шиллинга. Ваш начальник похож на грушу?

— Да.

— Практически один зад?

— Да.

— Он. Мы его так и звали. Зад. Просто удивительно! Кого вы ни вспомните — я с ним учился. Свяжитесь с Задом.

— Нельзя. Он боится детей.

— Да? Известный комплекс, посмотрите в любом учебнике.

— Он всю дорогу мучился. Надо навестить сестер, а у них дети. Нет, Планк не годится.

— Что ж, — сказал лорд, — значит, остаюсь я.

Билл перевел взгляд с гусеницы на графа.

— А? — осведомился он.

— За неимением лучшего, — пояснил тот, — придется довольствоваться мной. Буду судить младенцев.

— Вы же говорили, это невозможно.

— Говорил?

— Да. Только что.

— А, ясно! Вы меня не поняли. Я говорил, что деликатный человек не придет к тому, кого оскорбил. Но он и не придет. Придет другой.

— Э?

— Что вы удивляетесь? Все очень просто. Я войду в этот дом инкогнито.

— Назоветесь чужим именем?

— Правильно. Я вообще не люблю действовать под своим. Как-то скучно.

Билл смотрел на него, обретая все большее сходство с задремавшей рыбой.

— Вы назоветесь как-то еще? — уточнил он.

— Совершенно верно.

— А…

— Никаких «а».

— Вы запутаетесь.

Лорд Икенхем весело рассмеялся.

— Дорогой мой, — сказал он, — не так давно в предместье Митчинг-Хилл я с полным успехом сыграл не только специалиста по птичьим когтям, но и мистера Роддиса, арендующего коттедж «Кедры», и мистера Булстрода, жителя тех же мест. До сих пор себе не прощу, что не сыграл попугая, он бы мне очень удался. Нет, я не запутаюсь. Введите меня в дом, о прочем не беспокойтесь.

На сей раз Билл понял все, но лучше ему не стало, словно он случайно схватил тигра за хвост.

— Дядя догадается, — предположил он.

— Вы его боитесь?

— Да. Очень.

— Больше, чем младенцев?

Билл окончательно растерялся.

— Что же вы собираетесь делать? — спросил он. — Назоветесь Джонсом или Робинсоном?

— Нет, не Робинсоном. Сейчас это не годится. Судья такого конкурса — это вам не кот начхал. Я буду Брабазоном-Планком. Приятно сыграть старого Зада, и сюжет прекрасный. Ваш бывший начальник путешествует по Англии, вы его случайно встретили и, конечно, пригласили. Он же, услышав о конкурсе, просил о великой чести. Дело в том, что он без памяти любит детей. Нет, Билл Окшот, Балбесу не выкрутиться. Планк не кто-нибудь, Планк — знаменитость. Если вы спросите, что я думаю об этом замысле, я вам отвечу, что он идеален.

Рыбьи глаза страдальца немного посветлели. Конечно, он боялся, как бы его благодетель чего-нибудь не натворил, но еще больше боялся он остаться без помощи. Когда преподобный Обри Другг увидел сорока трех матрон с сорока тремя на редкость мерзкими младенцами, он побледнел, хотя не ведал страха и мог усмирить даже ревностных прихожанок.

— Ладно! — воскликнул Билл. — Пошли. А вообще-то здорово.

— Пошли, — согласился граф. — Возьмите чемодан.

Когда они подходили к воротам (граф — задумчиво, Билл — оживленно), они услышали шум машины. Билл оглянулся и стал буро-лиловым.

— Это дядя, — сказал он. — Может, мы…

— Стыдитесь, Билл Окшот, — прервал его лорд Икенхем, всегда готовый подбодрить в час опасности. — Это слабость. Лучше крикнем ему: «Э-э-э-э-эй!»

3

Сэр Эйлмер провел в Икенхеме четыре минуты, и каждая из них была ему неприятна. Иногда говорят, что человек побывал в огненной печи. Здесь уместней сказать, что он побывал в морозильнике.

Если вы хотите, чтобы дворецкий позволил вам искать фотографии в незнакомом доме, вы непременно сочтете его холодноватым; а Коггз и сам по себе был холоднее среднего. Этот солидный мажордом, похожий отчасти на луну, отчасти на треску, глядел прямо в душу. А всякий, кому глядела в душу треска, останется недоволен.

Коггз не заподозрил пришельца в интересе к ложкам — но как бы и заподозрил. Промолвив: «Нет, сэр, не могу», он отступил в темноту дома и захлопнул дверь.

Когда мы говорим «захлопнул», мы имеем в виду, что она хлопнула, едва не прищемив баронету усы.

Вынести это нелегко, если ты привык к повиновению, и мы не удивимся, что сэр Эйлмер не обрадовался крику «Э-э-э-э-эй!». Если бы в эти мгновения его увидел туземный вождь, он бы воззвал к своему божеству и полез на дерево.

Лорд Икенхем был покрепче вождя. Он вышел на дорогу и воскликнул:

— Балбес!

Сэр Эйлмер больше удивился забытому прозвищу, чем тому странному факту, что кто-то встал перед машиной. Он затормозил, приник к ветровому стеклу, но не узнал незнакомца, хотя понял, что перед ним школьный товарищ, и пожалел, что не решится его переехать.

Собственно, он и не смог бы, ибо таинственный друг детства стал одной ногой на подножку и приветливо похлопал его по плечу.

— Балбес, — с мягким укором сказал он, — ты меня совсем забыл.

Сэр Эйлмер спорить не стал, мучительно гадая, кто же перед ним.

— Да, — сказал незнакомец, — быстротечна юная дружба. Что ж, помогу тебе. Я Планк.

— Планк?

— Брабазон-Планк, — вмешался Билл, ободренный тем изяществом, с каким вел беседу его сообщник. — Начальник нашей экспедиции.

— Не верь ему, Балбес, — возразил пятый граф. — Номинально — да, это так. Но истинный начальник — он сам, Билл Окшот. Душа экспедиции! Кто отдавал больным свою долю воды, презирал кайманов, подбодрял собратьев, когда они страдали, что не переоделись к обеду? Стальной Билл. Можешь гордиться племянником.

— Планк? — задумчиво произнес сэр Эйлмер. — Ерунда!

— Почему?

— У него огромный зад.

— А, понимаю! Да, помню, был какой-то зад. Но я принимал «Грацию». Попробуй, а? Не помешало бы.

Сэр Эйлмер хрюкнул, и не слишком приветливо. Ему не хотелось вспоминать прекраснозадого Планка.

— В жизни бы не узнал!

— И я бы тебя не узнал, если бы не Билл Окшот. Вот, например, были у тебя усы?

— А что ты тут делаешь? — осведомился сэр Эйлмер.

— Путешествую.

— Вот что! Ну, Бог в помощь. До свидания.

Лорд Икенхем мягко улыбнулся.

— Не беспокойся, — сказал он, — я у тебя погощу.

— Что?

— Билл Окшот уговорил. Я все не решался, но тут обнаружилось, что у вас будет конкурс детской красоты. Да я бы ради него прошел пятьдесят миль! Шестьдесят. Чего там — все сто. Буду судьей.

Сэр Эйлмер поджался, словно тигр, у которого из-под носа утащили индийского крестьянина. Лицо его, и так малиновое, налилось царственным пурпуром:

— Судьей?!

— Да. А что?

— Я не позволю!

Лорд Икенхем умел быть и твердым.

— Балбес, — сказал он, — тебе предстоят выборы. Я мог бы на них повлиять, разоблачив две-три тайны. Тебе будет неприятно, если возвышенные души станут спрашивать о том и о сем. Значит, судьей буду я.

Сэр Эйлмер мрачно молчал, шевеля адамовым яблоком, словно проглотил что-то твердое с шипами. Он метал грозные взгляды, но это не помогало. Он жевал усы, тоже без толку.

— Хорошо, — сказал он так, будто этот ответ вытащил щипцами дантист, и покосился на Билла. Тот вздрогнул.

— Ну вот, — успокоился граф. — Теперь пойдем смотреть молочную ферму.

— Какие еще фермы?

— Как, у тебя их нет? Ну, конюшню.

— Не держу лошадей.

— Странно. А я-то думал, что наши землевладельцы подразделяются на два вида: одни тащат гостей смотреть конюшню, другие — ферму. Есть небольшой подвид — те смотрят бегонии. Что ж, пойду в кабачок, у меня там дела. А потом к тебе. Не буду тебя задерживать, ты ведь спешишь отвести мне лучшую комнату. Вы идете со мной, Билл Окшот?

— Я лучше тут покурю.

— Как хотите. До скорой встречи.

И граф упругим, легким шагом направился к «Бычьей голове». Что-что, а кружку пива он заслужил: распространять сладость и свет — нелегкое дело. Позвонив домой и побеседовав с Салли, он уселся за столик, но тут дверь распахнулась, и в ней появился Билл.

Наметанный глаз лорда Икенхема определил с ходу, что он неспокоен. Волосы стояли дыбом, словно он прочесал их пятерней, взгляд стал затравленным. Как и другие его сверстники, Билл всячески стремился вести себя в тяжкую минуту не хуже, чем индеец на костре, но это ему не удалось.

— А, Билл Окшот! — приветливо воскликнул граф. — Прошу, прошу. Я вот наслаждаюсь заслуженным пивом. Слово «заслуженным» подчеркнуто. Видели вы таких растерянных губернаторов? Я не видел, и никто не видел. Однако вы взволнованны. Выпейте пива, помогает.

Граф пошел к стойке, потолковал с пышной блондинкой и принес две пенящиеся кружки.

— Прелестная девушка, — с отеческой нежностью сказал он. — Беседуем о Бразилии. Пейте, Билл Окшот, а потом говорите, что с вами.

Билл, охвативший голову руками, опустил одну руку и взял кружку.

— Вы не можете, — сказал он, — выдавать себя за Планка.

— Вот как? — Лорд Икенхем поднял брови. — Странные слова. Разве наши предки говорили «не можем», когда шли на неверных? Вообще-то говорили, возьмем хоть реляции Львиного Сердца, так что замнем. Но почему я не могу выдавать себя за Планка?

— Не можете, и все. Знаете, что случилось?

— Конечно, нет. Откройте мне это.

— Дядя Эйлмер уехал, я остался с чемоданом…

— Как невежливо!

— Я кричал «Эй!», чемодан тяжелый, но он не остановился. Ну, я пошел, а тут едет Поттер на велосипеде.

— Кто такой Поттер?

— Наш полицейский.

— А, да! Мартышка говорил. Ревностный служака.

— Я говорю: «Поттер», он говорит: «Сэр?», я говорю: «Спешите?», он говорит: «Нет», я говорю: «Тогда подвезите чемодан», а он говорит: «Хорошо».

— Какой диалог! — восхитился лорд Икенхем. — Пьесы не пишете?

— Нет.

— Жаль. Очень выгодно. Но я вас прервал. Поттер говорит: «Хорошо». Что же было дальше?

— Я говорю: «Это чемодан Брабазона-Планка, он к нам приехал». А Поттер… Еще пива можно?

— Он пил пиво?

— Это я спрашиваю. Легче будет рассказывать.

Лорд Икенхем опять потолковал с блондинкой.

— Итак, — напомнил он, вернувшись, — вы сообщили Поттеру, что Брабазон-Планк приехал к вам погостить. А Поттер?…

Билл выпил всю кружку, поохал и проговорил с ледяным спокойствием:

— Поттер, чтоб его черти драли, сказал: «Майор Планк? Ой, а я его знаю. В крикет играли сколько раз. Если можно, мистер Уильям, я попью чайку, а потом с ним поздороваюсь». Что нам делать?

Лорд Икенхем немного подумал.

— Вы обманули меня, Билл Окшот, — сказал он. — Только профессионал расскажет так живо. Этот Поттер просто дышит! Да, вы печатаетесь под псевдонимом. Вероятно, вы кто-то из Ситуэллов. Но вернемся к делу. Оно усложнилось, но, если подумать, решить можно все. Вы не могли бы сказать, что имели в виду Смита или Начбулла Хьютсена?

— Не мог бы.

— Что ж, тогда я скажу, что он играл с моим братом.

— Думаете, он поверит? Вы сможете его убедить?

— Нет пределов тому, что я могу, если постараюсь. Идемте. Где он живет?

— Тут, за углом.

Кроме королевского герба и вывески «Полиция», ничто не свидетельствовало о том, что перед нами — оплот Закона. Как многие участки в английской деревне, этот размещался в веселом домике, крытом черепицей и окруженном небольшим садом, где мирно спал племянник Поттера, девятимесячный Бэзил. Подойдя к ограде, лорд Икенхем кинул взгляд на коляску:

— Он женат?

— Нет. Это сын сестры. Они живут вместе. Ее муж — стюард на океанском корабле, его никогда нет. То есть иногда он есть.

— Да, это видно.

Из открытого окна доносился пронзительный женский голос. Речь шла о носках. Как, спрашивал голос, можно сделать столько дырок? Сам он приписывал это неряшеству, а также невниманию к тем, кому приходится штопать, пока пальцы не облезут. Лорд Икенхем взглянул на Билла:

— Это сестра?

— Да.

— И Поттер?

— Видимо.

— Она его ругает?

— Она его вечно ругает, спросите Элзи.

— Элзи?

— Нашу служанку.

— А, да! Ту, которую… Хм. Забыл.

— Я знаю, что вы хотели сказать.

— Ну, сейчас не до того. Идемте в сад, рассмотрим прекрасного младенца. Все же практика.

Глава 7

1

Констебль Поттер, хранящий покой Эшенден-Окшота, наслаждался чаем в уютной кухоньке.

Слово «наслаждался» тут не очень подходит, ибо чай он пил под надзором сестры, которая была ему если не лучшим другом, то уж точно суровейшим критиком. Она только что посоветовала ему не класть локти на стол, не есть так жадно и не брать масло селедочным ножом, а к приходу Билла и лорда Икенхема перешла к носкам, один из которых как раз и демонстрировала.

Констеблю было двадцать восемь, сестре его — тридцать три. Простейшие подсчеты скажут нам, что, когда ему было семь, ей было двенадцать, а сестра двенадцати лет может подмять семилетнего брата раз и навсегда. В то время, когда человек формируется, Гарольда вела, тащила, бранила будущая мать Джорджа Бэзила Персиваля Стабза, запрещая делать буквально все, что ему хотелось бы делать. Дошло до того, что она утирала ему нос.

Такие вещи оставляют глубокий след. Элзи Бин постоянно твердила, что ее жених — истинный рохля, и, в общем, была права. Неприятно думать, что страж порядка сидит и смотрит, как ему демонстрируют рваный носок, но ничего не попишешь — он сидел, смотрел и, возможно, боялся.

Чтобы стало полегче, он потянулся к маслу, используя на сей раз предназначенный для этого нож, и увидел в окно тот угол садика, в котором отдыхал Джордж Бэзил.

— Смотри-ка, — сказал он сестре, охотно меняя тему, — там кто-то идет.

— Не твое дело. Такую огромную дырку…

— Высокий джентльмен.

— А вокруг! Одно слово — решето.

— С седыми усами. Ткнул Бэзила в живот.

Хитрый констебль нашел ту единственную тему, которая могла отвлечь его сестру. Белла Стабз не жаловала гостей любого роста, которые решались ткнуть в живот ее спящего сына.

— Выгони его!

— Ладно.

К этой минуте констебль съел три копченые селедки, четыре вареных яйца, половину хлеба и собирался откинуться в кресле, как сытый питон. Однако сестру он слушался, да и любопытство выше, чем потребность переварить пищу. Рассмотрев в окно лорда Икенхема, он подумал, что видит его не впервые, и захотел проверить.

Когда он вышел в садик, гость уже щекотал Бэзила под подбородком. Билл, не очень любивший младенцев, особенно настолько похожих на Эдварда Робинсона, отошел в сторону, а потому первый увидел констебля.

— Привет! — сказал он ему. — Вот, зашли к вам.

— Я так много о вас слышал, — прибавил пятый граф.

Констебль удивился.

— Хы! — заметил он. — Не разобрал фамилии.

— Планк, — любезно отвечал гость. — Брабазон-Планк.

Констебль громко икнул, выражая этим недоверие. Мало кто, во всяком случае здесь, ощущал так тонко любую несообразность; и он ее ощутил.

— Брабазон-Планк? — проверил он, испепеляя гостя тем взглядом, каким испепелял бы собаку без ошейника.

— Он самый.

— Ну прям! Мы с ним играли в крикет, когда я жил в Дорсетшире.

— Вы играли с моим братом.

— Каким еще братом?

— Он скрыл от вас, что у него есть брат? Ай-я-яй! А вот Билл Окшот не скрыл. Он сказал мне, что вы знали моего младшего брата.

— Мне он сказал, что это вы.

— Виноват, не понял?

— Что вы — майор Планк. Дал чемодан и говорит: «Вот чемодан майора Планка».

Лорд Икенхем приятно засмеялся.

— Это по латыни, — объяснил он. — «Major» — значит «старший». Билл Окшот сообщил вам, что хозяин чемодана — Брабазон-Планк-major. Окажись тут мой брат, он бы соответственно назвал его Брабазон-Планк-minor. Естественно, вы запутались. — Лорд Икенхем бросил взгляд на констебля, который совсем уже отупел. Три копченые селедки, четыре яйца, полхлеба питают тело, но не способствуют остроте ума.

— Если изъясняться по-латыни, — продолжал граф, — непременно запутаешься. Major — это minor, а уж minor — это major. Значит, вы играли в крикет с моим младшим братом? Как тесен мир! Я часто это повторяю — примерно раз в две недели. Почему вы похожи, Билл Окшот, на чучело свиньи?

Мартышка, хорошо знавший своего дядю, мог бы сообщить другу детства, что общение с пятым графом вгоняет в транс.

— А? — очнулся Билл. — Похож?

— В высшей степени.

— Простите.

— Не за что, не за что! Ах, кто это к нам идет?

Шла к ним миссис Стабз, напоминавшая львицу, у которой обижают детеныша. Недовольная медлительностью брата, она взяла дело в свои руки.

— Здравствуйте, — сказал ей Билл. — А мы вот смотрим на вашего сына.

Лорд Икенхем вздрогнул.

— Как! — воскликнул он. — Это прелестное дитя — ваш сын, мадам?

Манера его была так изысканна, тон так восторжен, что львица обратилась в овечку.

— Да, сэр, — отвечала она, делая при этом книксен. Она его редко делала, но было что-то такое в учтивом, почтенном госте. — Это мой Бэзил.

— Какое имя! А ребенок какой! Участвует?

— Простите, сэр?

— Надеюсь, вы его покажете на конкурсе детской красоты?

— О да, сэр!

— Прекрасно. Никогда не ставьте свечу под сосудом. Вы присмотрелись к этому ребенку, Билл Окшот? Если нет — присмотритесь. Какие стати! А голос!.. — прибавил он, ибо Джордж Бэзил Персиваль проснулся и огласил сад редкостным ревом. — Сила легких. Должен объяснить вам, мадам, что мне доверена честь судить на этом конкурсе.

— Да, сэр?

— Да. Ваш супруг дома? О, как жалко! Я бы посоветовал ему легко и быстро заработать небольшую сумму. Может быть, мистер Поттер, вы поставите на это дивное дитя? Решайтесь. Я не знаю местных обстоятельств, но вообразить не могу, что у него найдется соперник. Так и вижу, как я поднимаю его руку и кричу: «Бэзил!» Что ж, мадам, — он поклонился хозяйке, — нам пора. Много дел. До свидания. До свидания, до свидания.

Он остановился, ибо констебль Поттер вдруг побежал к коттеджу.

— Наверное, что-то забыл, — предположил он.

— Нет, что за манеры! — посетовала хозяйка. — Забыл!..

— Ах, — сказал граф, — что значат манеры, когда есть сердце? Мое почтение, мадам. Пип-пип-пип, дитя мое. — И лорд Икенхем удалился, распространяя сладость и свет.

Выйдя на дорогу, он остановился, чтобы закурить сигару.

— Как все это легко, — сказал он, — если за дело берется человек с переразвитым мозгом! Несколько точных слов — и констебль готов, не хуже Балбеса. Странно, что он вдруг ушел. Может быть, решил смочить виски одеколоном. Мне кажется, он немного устал, когда я обратился к латыни.

— Здорово вы…

— Да, — согласился лорд Икенхем. — Божий дар.

— Интересно, поверил он или нет.

— Наверное.

— Насчет этого ребенка вы перебрали.

— Доброе слово, Билл Окшот, лишним не бывает. Ну, теперь — в Эшенден-Мэнор, к английскому очагу!

Билл колебался.

— Знаете, — сказал он, — я бы выпил еще пива.

— Слабость?

— Да, знаете…

— Ну, возвращайтесь. А я поищу Мартышку. Может, он быть в доме?

— Нет, он при мне ушел.

— Обыщу округу. Очень важно, — объяснил лорд Икенхем, — сообщить ему положение дел, пока он ничего не испортил. Мы не хотим, чтобы он вошел, когда я беседую с Балбесом, и сказал мне: «Дядя Фред». Прежде чем мы соберемся у камелька, он должен знать, что потерял дядю, но обрел бразильского исследователя. Ну, пока! Где я обещал Балбесу с ним встретиться? А, у него дома! Встретимся там и мы, когда напьетесь пива.

2

Если дух наш в смятении, нет ничего лучше хорошего детектива. Расставшись с сэром Эйлмером, Мартышка решил пойти в свою комнату и вынуть «Убийство в тумане», а потом отыскать тихое местечко и утешиться чтением. Нашел он его у дороги, недалеко от ворот, и вскоре забыл обо всем.

Лечение оказалось успешным. Дрожащие нервы утихли, и, в отличие от героини, которую запер в подвале один из Безликих Бесов, приносящих столько беспокойства, Мартышка чувствовал себя неплохо, когда на страницу упала тень, знакомый голос произнес его имя и, взглянув вверх, он увидел дядю.

Казалось бы, что отрадней, чем встреча в сельской местности с любимым дядей, который в свое время держал тебя на руках? Только и остается, что радостно охнуть, поднять глаза к небесам и кинуться к нему в объятия.

Поэтому нам неприятно, что Мартышка не испытал никакой отрады. Вряд ли он бы больше расстроился, если бы прямо из книги выскочил Безликий Бес.

— Дядя!.. — пролепетал он, зная по опыту, что предвещает встреча с пятым графом (а мы с вами припомним, что сказал вдумчивый «трутень»). — Господи, что ты тут делаешь?

В отличие от сэра Эйлмера, лорд Икенхем не любил оглушать людей. Мягкая улыбка осветила его лицо. Он опустился на траву и покрутил усы:

— Гуляю, мой дорогой, хожу туда и сюда. Дорога свободна в этот час, не так ли?

— Ты же был в Икенхеме.

— И плакал, уезжая.

— Ты собирался в Лондон.

— И собрался.

— А не сюда.

— Ты прав. Что ж, думаешь одно, выходит другое.

Какой-то муравей остановился, чтобы изучить Мартышкину руку. Тот отдернул ее, и мелкая тварь, пролетев головой вперед к юго-юго-востоку, побежала предупредить собратьев, что здесь неспокойно.

— Так я и знал! — воскликнул Мартышка. — Ты опять что-то затеял.

— Ну-ну, мой дорогой!

— Тогда в чем дело? Случилось что-нибудь?

Лорд Икенхем подумал.

— Не то чтобы случилось, — ответил он. — Это слишком сильное слово. Возникли небольшие осложнения, но нет таких осложнений, с которыми не справятся спокойные, разумные люди. Начну сначала. Я поехал в Лондон, повел Салли обедать, и она мне сказала, что Отис снова в беде. Просила тебе передать, что ждет помощи.

Слушая повесть об Отисе Пейнтере и сэре Эйлмере Бостоке, Мартышка испытывал несказанное облегчение. До сих пор он стоял — тут снова сел, утратив тревогу. Он даже засмеялся, что бывало редко при встречах с пятым графом.

— Это довольно смешно, — объяснил он.

— В определенной мере, — согласился лорд Икенхем. — Но не забудь: если Балбес выиграет, Салли совершенно разорится.

— Да, правда. Я с ним поговорю. Может, и послушает.

— Ты как-то не уверен. Разве он не полюбил тебя отеческой любовью?

— Не то чтобы отеческой… Понимаешь, я разбил африканскую штуку.

— Вечно ты все бьешь! А он огорчился?

— Скорее да. Сейчас я встретился с ним в холле, он сказал «Хо!» и странно на меня посмотрел. Кажется, я ему не нравлюсь. Может, передумает.

— Конечно. Ты старайся.

— Я стараюсь.

— Молодец. Пусти в ход все свои чары. Помни, как это важно для нее.

— Пущу, пущу. Ты из-за этого приехал?

— Естественно. Хотя… Что же еще такое было? А, припоминаю! Бюст. Который ты у меня взял.

— Бюст? Ну да. Все обошлось. Я его туда поставил. Вообще-то страшно. Крадешься через холл и думаешь: сейчас старый Босток засопит!

— Легко себе представляю. А вот скажи, ты знаешь, как делают эти бюсты? Салли мне объяснила, очень интересно. Сперва их лепят из глины. Потом покрывают жидким гипсом.

— Да?

— Да. Потом ждут, пока гипс не затвердеет, разделяют его на две половинки и выбрасывают глину. А уж после этого заполняют гипсом форму.

— Ничего, занятно, — признал Мартышка. — А Салли хорошо выглядит?

— Сперва она просто сверкала. Потом меньше.

— Из-за Отиса?

— Не только. Дай рассказать про бюсты. Заполняют, но оставляют маленькую полость. А туда, — закончил граф, предположив, что был достаточно мягок, — кладут бриллианты, которые ваша подруга просила провезти в Америку.

Мартышка взвился, образуя вихрь рук и ног. Другой муравей, полезший на руку из скепсиса, свалился и сказал собратьям, что Джордж совершенно прав: землетрясением попахивает.

— Что-о-о?!

— Да, мой дорогой. Сами того не зная, не мысля зла, мы хранили контрабанду. Видимо, Салли это придумала, когда ты отказался ей помочь. Конечно, Гамлет прав, все зависит от оценки, но я бы не назвал хорошим наше положение. Эта подруга отплывает в Нью-Йорк на будущей неделе.

— О Господи!

— Видишь, какая драма? Да? Так я и думал. Надеюсь, ты согласишься, что честь обязывает нас вернуть драгоценности. Нельзя обкрадывать женщин. Дурной тон.

Мартышка кивнул. Он знал, что такое честь, разбирался и в тоне.

— Хорошо, — сказал он. — Съезжу в Икенхем, возьму бюст. Коггз мне поможет?

— Нет, — отвечал пятый граф, — а если бы и помог, толку бы от этого не было. Помнишь, Салли лепила бюст, который Балбес собирался подарить местному клубу? Обидевшись на Отиса, он его вернул, она привезла, подменила тот, с бриллиантами, и в это мгновение ее настигла леди Босток. Теперь этот бюст заперт в шкафу, вместе с экспонатами. Тем самым…

Мартышка его прервал. У всякой чести есть границы.

— Знаю! — закричал он. — Надо взломать шкаф! Не буду.

— Успокойся, мой дорогой, — ответил лорд Икенхем. — Разве можно доверить тебе такое ответственное дело? Шкаф взломаю я.

— Ты?

— Вот именно.

— Ты не можешь попасть в дом.

— Ах, если бы все не гадали, что я могу, чего не могу! Мой молодой друг Билл Окшот пригласил меня погостить. Он хочет, чтобы я был судьей на конкурсе младенцев, почему — сказать не берусь. Видимо, чувствует, что это моя стезя.

Мартышка безумным взором оглядывал пляшущий сад. Лицо его перекосилось, руки и ноги дергались. Лорд Икенхем предположил, что он не совсем доволен.

— Ты войдешь в этот дом? — уточнил страдалец.

— Да, сегодня же, — ответил граф. — Кстати, чуть не забыл! Фамилия моя — Брабазон-Планк. Ну знаешь, прославленный путешественник. Не спутай, пожалуйста.

Мартышка сжал руками голову, чтобы она не раскололась, как гипсовая форма для бюста. Лорд Икенхем сочувственно взглянул на него и ему в утешение запел приятным баритоном любимую шансонетку. Вскоре он обнаружил, что ему вторят, а еще позже понял, что это полицейский на велосипеде почти непрестанно кричит: «Эй!»

3

Лорд Икенхем, сама учтивость, мгновенно обернулся к нему.

— А, это вы! — заметил он. — Хотите со мной побеседовать?

Поттер спешился и посопел. Не так уж легко катить на большой скорости, когда ты набит селедкой, яйцами и хлебом. Заботливый граф заверил его, что спешить некуда, и ждал, пока новоприбывший не заговорил.

— Хо!

— Хо, — ответил вежливый гость. — Сигару?

Констебль ее сурово отверг. Полиция не принимает даров от преступного мира.

Мы уверены, что читатель давно хочет узнать, почему убежал констебль. Пришло время открыть тайну. Он вспомнил, где встречался со странным самозванцем, проверил свои записи, убедился — и сел на велосипед, чтобы его изобличить.

— Брабазон-Планк! — начал он, испепеляя графа взглядом.

— Почему, — осведомился тот, — вы так произносите мою фамилию, словно ругаетесь?

— Хо! — отвечал Поттер.

— Вижу, мы вернулись к началу, — огорчился граф. — Это уже было.

Полицейский решил, что пришло его время. Лицо у него стало таким, каким оно бывает у полицейских, когда они утратят жалость, скажем, поджидая под яблоней юного вора или входя в дом, чьи обитатели привезли без разрешения свинью.

— Брабазон-Планк! — повторил он. — Хо! А не Джордж Робинсон с Настурциум-роуд, четырнадцать?

Лорд Икенхем удивился и вынул изо рта сигару.

— Не может быть! — воскликнул он. — Неужели вы полицейский с собачьих бегов?

Мартышка закричал и забулькал, словно он тонет. Дядя его, напротив, радовался, словно жених, обретший потерянную невесту.

— Нет, какая красота! — ликовал он. — Я бы вас в жизни не узнал. Усы, что ли… Дорогой мой, я счастлив. Что вы делаете в этих краях?

— Лучше я спрошу, что ВЫ делаете, — сурово отвечал констебль. — Вы и ваш сообщник Эдвин Смит.

— И его помните? Какая память! Что делаем? Приехали погостить.

— Вот как?

— Уверяю вас.

— Погостить вы погостите, — сказал Гарольд Поттер, — но не в этом доме.

Лорд Икенхем поднял брови.

— Мартышка, — сказал он.

— Ы?

— Мне кажется, наш новый друг собрался изобличить нас.

— Ы…

— Собрались?

— Хо!

— Я бы еще подумал. Меня прогонят…

— Это уж точно.

— …и судить будет другой, менее расположенный к вашему племяннику, и несчастное дитя лишь упомянут в списке участников. Сестра ваша спросит, в чем дело. Узнав это и убедившись, что виноваты вы, она, вероятно, кое-что скажет. Подумайте, дорогой мой! Стоит ли изобличать нас при таких обстоятельствах?

Иногда полицейских одергивают судьи, и они ощущают то, что ощутит всякий, если мул лягнет его в брюхо. Констеблю показалось, что его одернул весь суд. Челюсть у него отвисла, или, скажем, поникла, и он глухо заурчал.

— Урчите, урчите, — одобрил это граф. — Я мало знаком с миссис Стабз, но она мне показалась сильной натурой. Словом, мой дорогой, я бы не действовал сгоряча.

Поттер и не действовал. Примерно с минуту он пребывал в том особом молчании, которое как бы состоит из клея. Потом забрался на велосипед — и укатил.

Лорд Икенхем всегда был милостив к поверженному врагу.

— Прекрасные у нас полисмены, — заметил он. — Раздавишь — поднимутся, убьешь — а они живы. Однако молчать он будет.

— Откуда ты знаешь? — возразил Мартышка, обретавший все более мрачный взгляд на жизнь. — Он поехал к Бостоку. Наверное, расскажет.

— Ты не видел его сестру, — возразил граф. — Нет, он не расскажет, успокойся.

Мартышка усмехнулся так, что посрамил бы Билла Окшота, специалиста по безрадостному смеху:

— Успокоиться? Ха-ха! Когда ты поселишься под этим… как его…

— Nom de plume[4]?

— Именно. И станешь взламывать шкафы…

— Ах, оставь! Такой пустяк… Ночью взломаем, утром уедем.

— Ночью?

— Да. Я звонил Салли, мы обо всем договорились. Она приведет машину в сад к часу ночи. Буду ждать у музея. Передам ей бюст, и все.

— Все!

— А что такого?

— Да что угодно. Тебя могут поймать.

— Никто еще меня не поймал. Среди коллег я зовусь тенью. Ну что такое! Вечно ты видишь мрачную сторону…

— А что, есть другая? — заинтересовался Мартышка.

4

Приближалось время обеда. Леди Босток, одевшись, стояла у зеркала, мечтая о том, чтобы меньше походить на лошадь. Лошадей она любила, но сходству с ними не радовалась.

В спальню вошел сэр Эйлмер, по-видимому, сердитый.

— Эмили! — сказал он.

— Да, дорогой?

— Приходил Поттер.

— Да, дорогой.

— Идиот.

— Почему, дорогой?

Сэр Эйлмер взял щетку и яростно ею взмахнул.

— Помнишь, — спросил он, — как я играл Дика Диди в «Пинафоре»?

— Да, дорогой. Разве это можно забыть?

— Помнишь, он пошел предупредить капитана, что дочь собралась бежать из дома, и ничего толком не сказал?

— Конечно, дорогой. Ты был особенно хо…

— Вот так и Поттер. Тут какая-то тайна.

— Тайна?

— А что еще? Мычит, намекает. «Берегитесь», «сегодня ночью»… Что ты корчишься?

Леди Босток не корчилась, а дрожала.

— Что же это, дорогой? — выговорила она.

— Откуда мне знать? Только спрошу — молчит, как заколдованный. Спятил, наверное. Будет сторожить в саду.

— Эйлмер!

— Не ори. Я прикусил язык.

— Но Эйлмер!..

— А может, что-то разузнал об этом самозванце. Если он хоть двинется, я ему покажу!

— Покажешь?

— Да.

— Что, дорогой?

— Не важно, — ответил сэр Эйлмер, хотя не ему бы так отвечать, когда он обвинял в уклончивости Поттера. — Я все продумал. Он не отвертится.

Часть третья

Глава 8

1

Спокойный, уютный вечер, к которому стремился лорд Икенхем, уже закончился. На колокольне отзвенел ту-рум / и проводил вечернюю зарю, / покорный скот неспешно вышел в ночь, / в саду уснули невесомым сном / и алые, и белые цветы, / остались лишь ночные существа, / как то: совы, мыши (простые и летучие), комары и констебль. Часы на вышеупомянутой колокольне, пятнадцать минут назад пробившие полночь, печально звякнули, сообщая Мартышке, что еще через сорок пять минут свершится неизбежное.

Шагая по комнате и трясясь, как исследователь Бразилии, подхвативший малярию, он был безупречно элегантен, ибо не подумал раздеться в эту страшную ночь. Когда приезжаешь к родителям невесты и узнаешь, что твой безумный дядя будет их грабить, уже не до сна. Ты шагаешь и трясешься. Мартышка пробовал отвлечься, почитать «Убийство в тумане», но не смог. Есть времена, когда не прельстит и самый Безликий Бес.

В былые дни, одно воспоминание о которых походило на подгнившую устрицу, Мартышка трясся, но все же не так. Сейчас, как героиня «Убийства», запертая в логове бандитов, он ощущал, что нервы торчат вершка на два и еще заворачиваются. Душевная боль совсем бы его прибила, если бы не терзала и жажда, образуя противовес.

Жажда эта, как часто бывает в молодости, начиналась в подошвах и шла кверху, неуклонно обостряясь. Началась она по приезде, а дошла до апогея, когда Джейн принесла в гостиную графин и сифон. Мартышка был сильным человеком, но сидеть и смотреть, как сэр Эйлмер, Билл и дядя пьют, словно лоси у водопоя, не сможет и самый суровый аскет.

Итак, Мартышка шагал, кляня тот порыв, который побудил его сказать Гермионе, что он не пьет, и представляя себе, как напьется, если выживет. Прошагав весь ковер, он повернул было обратно, но застыл, настолько походя при этом на Пробуждение Души, что обманул бы и знатока. Часы прозвенели дважды, обращаясь к нему.

«Неужели ты забыл, — ласково осведомились они, — что в гостиной стоит графин? Мы ничего не говорим — так, напоминаем».

Мартышка предположил, что это, в сущности, ангел-хранитель. Кого-кого, а этих ангелов он почитал.

Через несколько секунд он был в коридоре, через три минуты — в гостиной, через три с четвертью — дрожащей рукой наливал живительную жидкость. А через четыре, откинувшись в кресле, положив ноги на столик, испытывал высшее блаженство. И тут раздался голос.

Сказал он только «Ой», но мог и просто крякнуть. Волосы у Мартышки поднялись дыбом, как иглы на взъяренном дикобразе, сердце с тупым стуком ударилось о передние зубы, и, жалобно крикнув, Мартышка взлетел к потолку.

Дважды коснувшись его и опускаясь на пол, он заметил, что это не сэр Эйлмер, а старый друг Элзи Бин.

Она стояла в дверях, приложив руки к груди, и пыхтела, как пыхтят служанки, если зайдут ночью в гостиную, а там сидит аристократ.

Мартышке стало легче, спокойствие вернулось к нему, а с ним — и млеко милости. Если ты думал увидеть баронета в халате, приятно, убедившись в ошибке, потолковать с одним из лучших умов Боттлтон-Ист. Высвободив язык, зацепившийся за голосовые связки, Мартышка приветливо заметил:

— Пип-пип!

— Пип-пип, сэр.

— Это вы?

— Да, сэр.

— Ну и испугался же я!

— И я, сэр.

— Значит, оба испугались, — подытожил Мартышка, еще со школы питавший склонность к математике. — Вы уж простите, принял вас за хозяина. Помните, вы удачно назвали его титаном? Так и есть; а я их не люблю. Что ж, располагайтесь, побеседуем. Как ваш Гарольд?

Элзи опечалилась.

— Худо, — отвечала она с той искренностью, которую в Боттлтон-Ист впитывают из воздуха. — Сил никаких нет, какой упрямый.

— Не хочет уйти со службы?

— Ага.

Мартышка тоже опечалился. Он не видел в Поттере той бесовской прелести, которая привлекает женщин, — но при чем тут он? Если ты влюблена, ты плачешь и томишься, словно твой возлюбленный — Кларк Гейбл или Грегори Пек.

— Сейчас говорили-говорили, и все зря.

— Какой ужас!

— Сестра совсем его подмяла. Прямо не знаю, что и делать.

Жемчужная слеза появилась в уголке ее глаза, и она шмыгнула носом. Мартышка погладил ее по голове. Хоть это вправе сделать благородный человек!

— Все будет хорошо, — сказал он. — Подождите, он уступит. Как-никак любовь…

— Если бы в нос заехать… — мечтательно сказала Элзи.

— Заехать в нос?

— Ага.

Мысль эта Мартышке понравилась, но скорее абстрактно.

— Стал бы поумней, — продолжала Элзи. — Он у меня нервный.

— Нервный? — удивился Мартышка, не заметивший этой черты.

— Ага. Он из-за этого переехал. В городе как? Схватишь кого — а он в ухо. Дали бы тут — он бы сразу ушел. Предупредил бы за месяц, — уточнила Элзи.

Мартышка понял ее. Как не понять, когда мысль так прекрасно выражена.

— Это верно, — сказал он.

— А вы не дадите ему в нос? — несмело спросила Элзи.

— Не дам.

— Может, по каске стукнете? Когда не смотрит.

Сердечно жалея наивное создание, Мартышка все же не стал скрывать горькую правду:

— Они смотрят всегда. Нет, Элзи, на меня не рассчитывайте. Тут подошел бы ваш брат. Как жаль, что он занят до сентября! За что его покарали?

— Сопротивление при исполнении. Дал полисмену по голове.

— Вот видите! Значит, все в порядке. Подождите до осени. А почему вы здесь?

— Виски взять хотела.

Гостеприимный Мартышка спохватился.

— Простите! — сказал он. — Сейчас налью.

— Для Гарольда, — пояснила Элзи. — Он в саду. Бросил мне камешек в окно и говорит: принеси выпить. В саду! — горестно вскрикнула она. — Приличные люди спят. Ну никаких сил!

Она шмыгнула носом, и Мартышка поспешил ее утешить.

— Все будет хорошо, — заверил он. — Сигарету?

— Ага.

— Ту т — турецкие, тут — виргинские.

Он дал ей прикурить от своей, и, когда лица их соприкоснулись, в комнату вошел Билл.

2

Мы не знаем, можно ли назвать великими умами Билла Окшота и Мартышку, но в эту ночь они проявили свойство, присущее таким умам, а именно — думали в унисон. И тот и другой, вспомнив о графине, пошли выпить.

Со встречи с лордом Икенхемом Билл испытывал то, что испытал бы, если бы фалды его фрака привязали к экспрессу Лондон — Эдинбург. Как многие, кого судьба свела с мятежным графом, когда тот без поводка, молодой путешественник страшился будущего, а потому не мог заснуть. Бессонница располагает к жажде, жажда — к мысли о графинах.

И у Билла, и у Мартышки мысль не расходилась с делом, разница была в мелочах. Мартышка не знал, скрипят ли ступеньки, и шел осторожно, как Агаг, знакомый с местностью, а Билл несся, словно бизон к водопою. Тем больше поразила его трогательная сцена. Элзи Бин проговорила «Ой!», Билл ничего не мог сказать. Он стоял и смотрел, потрясенный до глубины души.

Мартышка нарушил молчание первым.

— Привет, — заметил он.

— А, это вы, сэр! — прибавила Элзи.

— Здравствуйте, — сказал новоприбывший.

Говорил он отрешенно, ибо старался понять — хуже ли, если Мартышка невменяем. Несомненно, Элзи ошиблась, сообщив, что он уехал в Лондон, — он просто покатался, что вполне резонно в теплый летний день. Но хорошо это или плохо? Недавно сгоряча Билл подумал, что нормальный распутник лучше больного, а теперь сомневался. Может быть, вменяемый растлитель особенно страшен?

Одно он знал точно: как только Элзи уйдет, он поговорит с ним как с младшим братом — скажем, как Брабазон-Планк-major с Брабазоном-Планком-minor.

Возможность эта представилась раньше, чем подумали бы люди, хорошо знавшие невесту Поттера. Она была общительна и болтлива, но, нарушая строгий этикет, приличий придерживалась; и чутье подсказало ей, что, оказавшись в бигуди и в халате вместе с молодым хозяином и молодым же гостем, надо уйти как можно скорей. Этим начинаются все книги о достойном поведении.

Поэтому, учтиво промолвив: «Ну, спокойной ночи!», она ушла; а Мартышка ощутил какое-то неудобство, словно подуло из окна, посмотрел и понял, что его испепеляет пламенный взгляд.

Разные люди испепеляют по-разному. Билл, уверенный в том, что пора указать Мартышке, чем поведение его отличается от идеала, стал густо-вишневым, а глаза у него вылезли, как у крупной улитки. Кроме того, он трижды откашлялся.

— Мартышка, — сказал он.

— Да?

Он откашлялся еще раз:

— Мартышка.

— Прошу!

Билл обошел комнату. Трудно придумать хорошее начало, а когда говоришь с распутником как старший брат, такое начало исключительно важно. Он в пятый раз прочистил горло:

— Мартышка.

— Здесь!

Откашлявшись снова и тщательно ответив на вопрос, не проглотил ли он комара, Билл опять пошел по кругу. Наткнувшись на небольшое кресло, он остановился от боли.

— Мартышка, — сказал он твердо, — мы об этом еще не говорили, как-то не приходилось, но я недавно узнал, что ты обручен с Гермионой.

— Это верно.

— Поздравляю.

— Спасибо.

— Желаю счастья.

— Мерси.

— Тебе… х-ха… и ей. Главное — ей.

— Ну естественно!

— Ты сможешь его обеспечить?

— Надеюсь.

— Интересно, как, если ты все время распутничаешь со служанками?

— А?

— Ты слышал.

— Распутничаю?

— Да.

Мало кто вынесет спокойно такие слова. Мартышка налил себе виски и, взмахнув стаканом, как король Артур — Эскалибуром, начал речь в свою защиту.

Нет, сказал он, не распутничает все время, да и вообще не распутничает. Прежде всего уточним термин. Предложить сигарету не распутство. Прикурить — тоже. Оказавшись ночью в гостиной с общительной служанкой, всякий воспитанный человек будет учтив. Он поболтает с ней. Он предложит сигарету. Если она согласится — он поможет закурить. Так по крайней мере думает Мартышка; так думали бы сэр Галахад и шевалье Байяр, которых никто не обвинял в распутстве. Очень жаль, что у некоторых такое грязное воображение, ибо, надо сказать, чистому все чисто.

Речь удалась на славу, и мы не удивимся, что Билл покачнулся, словно дуб под ветром. Однако, прочистив горло, вспомнил все благородство своей миссии и снова обрел ту спокойную мощь, которая его отличала.

— Возможно, — сказал он, — но я видел, как ты целовал Элзи.

Мартышка удивился:

— Я?

— Да.

— Элзи?

— Элзи.

— В жизни я ее не целовал!

— Целовал. На ступеньках.

Мартышка хлопнул себя по лбу:

— И верно! Ты подумай… Целовал — но по-братски.

— Прямо, по-братски!

— Да, — не сдался Мартышка, словно часто видел, как целуют служанок их братья. — Если бы ты все знал…

Билл поднял руку. Он ничего не хотел знать и, подойдя к бывшему другу, посмотрел на него так, словно тот — аллигатор, которого надо укротить взглядом.

— Твистлтон!

— Какой я тебе Твистлтон?

— Как хочу, так и называю. Твистлтон, имей в виду: оторву голову, выпотрошу брюхо…

— Ну что ты, честное слово!

— …голыми руками. Чтобы этого больше не было!

— Чего?

— Сам знаешь. Ты кто, Дон Жуан? Мотылек? В общем, хватит. Сдерживай себя. Брось служанок. Ты женишься на прекраснейшей из девушек. Она любит тебя, доверяет…

— Да постой ты!

Мартышка замялся, поскольку Билл снова поднял руку. Жест этот очень эффективен в исторических пьесах, где мигом успокаивает разъяренные толпы. Однако сейчас он помог и в жизни — видно, тут важен размер руки. Измученному Мартышке показалось, что она не меньше окорока.

— Наверное, — продолжал Билл, — ты думаешь, какое мне дело.

— Нет. Нет. Ничего я не думал.

— Хорошо, я скажу. Я люблю Гермиону всю свою жизнь.

— Правда?

— Правда. Много лет. А ей не говорил.

— Не говорил?

— Конечно. Она ничего не знает.

— Вон что!

— Но я обязан печься о ее счастье как…

— …гувернантка?

— …старший брат. Печься как брат и смотреть за тем, чтобы к ней не относились как к пустой игрушке.

Это Мартышку удивило. Он не думал, что к Гермионе можно так относиться.

— К игрушке, — повторил Билл. — Пусть выходит за другого…

— Молодец!

— Да, мне тяжело, но если хочет — пусть выходит. Я желаю ей счастья.

— Правильно!

— Но помни, Твистлтон, — прибавил Билл, и, взглянув на него, Мартышка вспомнил директора школы, с которым пятнадцать лет назад у него был разговор о том, можно ли носить в класс белых мышей, — помни, если я пойму, что другой видит в ней игрушку, не дает ей счастья, разрывает сердце, я оторву ему голову и удушу его как…

— …собаку? — подсказал Мартышка.

— Нет, не собаку. Кто душит собак? Как змею.

Мартышка мог сказать, что и змей душат редко, но ему не хотелось. Странно оцепенев, смотрел он, как собеседник подходит к столику, наливает виски, добавляет очень мало воды, выпивает все это и направляется к двери. Она закрылась. Он остался один.

То чувство, которое испытал полицейский, которого ударил по каске брат Элзи Бин, уже проходило, когда из музея послышался странный крик, а там и голоса. Сжавшись в кресле, словно заяц в норе, Мартышка не сразу узнал их. Один из них волновался; другой его успокаивал.

Хлопнула дверь, потом вторая, и в гостиную вошел лорд Икенхем.

3

Недавняя беседа не повлияла на него; он был беспечен и спокоен, каким и бывает английский пэр, когда вспомнит, что в гостиной остался графин виски. Другие, послабее, дрожали бы всем телом, но он сохранял ту мягкую невозмутимость, которой отличается рыба на льду. Сердце у Мартышки уже не только прыгало а la Нижинский, но и громыхало а la мотор, но все же ему показалось, что глава их семьи что-то напевает.

— А, ты здесь! — сказал граф, протягивая руку к графину. — Не спится? Где виски, там и ты. — Он налил себе и сел в кресло. — По-моему, — он отхлебнул, — это лучшее время суток. Тишина, бодрящая влага, приятная беседа. Ну, какие новости? Ты чем-то расстроен? Надеюсь, ничего не случилось?

Мартышка зашипел, словно сифон, в котором кончается вода. Вопрос показался ему неуместным.

— В каком смысле «ничего»? — спросил он. — Сейчас мне сказали, что меня выпотрошат.

— Кто это сказал?

— Билл Окшот.

— Прорицал или сам собирался?

— Собирался сам.

— Ты меня удивляешь. Билл Окшот, этот милейший человек?

— Да уж, милейший! Хуже Безликого Беса. Ему самое место в комнате ужасов. Еще он обещал оторвать мне голову и задушить меня как змею.

— Когда человек без головы, душить его трудно. Что ж ты такое сделал?

— Сидел тут с Элзи Бин.

— Не припомню, кто это. Столько встречаешь людей…

— Служанка.

— А, да! Которую ты целовал.

Мартышка обратил лицо к потолку, словно взывал к небесной справедливости:

— Да не целовал я! Ну, чмокнул по-братски, она мне очень помогла. Вас обоих послушать — мы сутками играем в фантики.

— Дорогой мой, не горячись. Я тебя понимаю. Он очень расстроен. Его волнует счастье твоей невесты.

— Он ее любит.

— Вот как? Бедный Билл! Наверное, ему было неприятно, когда я сказал в поезде, что она выходит за тебя. Мне его жаль.

— А мне — нет. Чтоб он лопнул.

— Другое странно: как у Балбеса может быть дочь, чарующая всех до единого? Ему больше подошла бы Горгона со змеями. Ты, часом, не слышал, как он кричал?

— Слышал. Что случилось?

— Обиделся.

— Застал тебя в музее?

— Это я его застал. Он спал там среди своих экспонатов. Нехорошо, по-моему. Или ты экспонат — тогда спи, или не экспонат. — Красивое лицо пятого графа подернулось печалью. — Знаешь, Мартышка, мне претит такая низость. До чего дошел человек, если он привязал веревку к большому пальцу ноги и к ручке двери!

— Что ты говоришь!

— Привязал. Честное слово, это подло. Простились, разошлись по комнатам — казалось бы, спи у себя, как честный землевладелец! Иду в музей, не чуя зла, берусь за ручку, поворачиваю…

— А, черт!

— Не знаю, доводилось ли тебе наступить в темноте на кошку? Со мной это было в Нью-Йорке, на Уэверли-плейс. Абсолютно то же самое.

— Что ты сказал?

— Говорил в основном он.

— Нет, как ты оправдался?

— Ах, оправдался? Очень просто. Я сказал, что хожу во сне.

— Он поверил?

— Вот уж не знаю. Какое мне дело, в сущности?

— Ну, нам конец.

— Чепуха! Опять этот мрачный взгляд на жизнь. Что, собственно, случилось? Кое-что не вышло.

— Кое-что!

— Дорогой мой, обойти такое препятствие легче легкого. Хорошо, Балбес спит в музее. Значит, надо его выкурить. Самый быстрый способ — снотворное, но я ничего не захватил. Очень глупо. Нельзя приезжать в поместья без капель или таблеток. Но вообще я не беспокоюсь. Если я не могу перехитрить губернатора в отставке — зачем я столько лет тренировался в Соединенных Штатах Америки? Волнует меня одно: как там Салли. Она ждет в саду, словно Марианна какая-нибудь…

Мартышка испуганно вскрикнул.

— Там этот чертов Поттер! — сообщил он. — Элзи брала для него виски.

Лорд Икенхем задумчиво помассировал подбородок:

— Не знал, не знал. В саду, э? Это немного осложняет дело. Однако…

Он не договорил. Разрывая ночную тишь, зазвенел звонок, словно кто-то нажал на него большим пальцем и не отпускает. Лорд Икенхем посмотрел на Мартышку, Мартышка — на лорда Икенхема.

— Поттер, — сказал граф.

— А, черт! — сказал его племянник.

Глава 9

1

Многие гордо отмечали (или отметили бы, если бы пришлось), что наши полицейские, закалившись с детства, переносят с отрешенным спокойствием тяготы и огорчения, неизбежные на их стезе, другими словами — не канючат.

Если, скажем, им придется провести в саду летнюю, но не теплую ночь, и попросить, чтобы принесли горячительный напиток, и не дождаться его, они не падут духом, а напомнят себе: «Долг, совести суровое дитя» — и останутся где были.

Так случилось и с Гарольдом Поттером. Проигрывая сызнова сцену Ромео и Джульетты, невеста его побежала за виски, но, видимо, на ее пути возникли препятствия. Минуты шли, она не появлялась, он подумал про эти препятствия и, раза два вздохнув, один — чертыхнувшись, вытеснил виски из сознания.

Человек потоньше утешился бы стихотворством, ибо сад эшенденских владений к тому располагал. Легкие ветерки приносили запах табака и вьющихся роз, одни совы ухали, другие — охали. Прибавьте к этому молчаливое величие дома и сверкание воды, отражающей мерцание звезд, — и вот вам среда, которая легко породит полисмена-поэта.

Однако Гарольд Поттер не очень любил стихи. Даже гуляя при луне со своей Элзи, он рассказывал ей, в лучшем случае, как болят у него мозоли, натертые сапогами. Сейчас он думал о бутербродах с ветчиной и как раз представил себе, какой бутерброд съест дома, когда различил во мраке смутный силуэт. Подобно ему самому, тот притаился.

Полисмен поджал губы. Силуэт ему не понравился. Нет, не смутностью — в такой час трудно ее избежать, а неуместностью. Гарольд Поттер считал, что силуэтам нечего делать ночью в саду Эшендена, и, сильно волнуясь, вышел из-за дерева, увидев перед собой большие буквы:

«БЕССТРАШНЫЙ КОНСТЕБЛЬ ИЗЛОВИЛ ОПАСНОГО ВОРА».

— У-у! — сказал он, хотя мог бы сказать: «Это что такое?», как и рекомендуется в справочниках. — У-уу! Чего вам тут нужно?

Сомнения в том, серьезно ли дело, мгновенно рассеялись. Силуэт подскочил и кинулся бежать. Поттер кинулся за ним, видя шапку:

«НОЧНАЯ ОХОТА В ТЕМНОМ САДУ».

Когда гонишься за кем-то по пересеченной местности, многое зависит от удачи. Беги они по треку, мало кто поставил бы на констебля, ибо он отличался не столько прытью, сколько солидностью. Но в таких погонях прыть еще не все. Силуэт обо что-то споткнулся, чуть не упал — и Поттер настиг его единым скачком, хотя и сам потерял равновесие. Обретя его, он оказался наедине со звездами и совами. Смутный силуэт исчез. Констебль держал что-то вроде неполного платья.

Именно тогда решился он подойти к дверям и позвонить. Вскоре ему открыли. Он вошел в холл.

Народу там было много. Если звонишь ночью в дверь, непременно привлекаешь внимание. Кроме личных друзей — кухарки, невесты, горничной Джейн и мальчика Перси, который чистил обувь и ножи, — констебль заметил сэра Эйлмера, напоминающего Клемансо в плохом настроении, леди Босток, напоминающую лошадь, а также их племянника, напоминающего большой помидор. Мало того, с дрожью ярости он увидел таких подонков, такие отребья Ист-Далиджа, как Джордж Робинсон и Эдвин Смит. Первый из них был благодушен, второй — беспокоен.

Констебль разгладил усы. Пробил его час, тот час, когда они все будут ползать перед ним. По крайней мере он так думал, пока не услышал крика, который издал сэр Эйлмер, уснувший было после беседы с пятым графом.

— Да, сэр? — спросил ревностный констебль, немного испуганный его манерой.

— Это ВЫ трезвонили?

— Простите, сэр?

— КАКОГО ЧЕРТА?! Разбудить меня!.. Переполошить весь дом!..

— Я поймал грабителя, сэр.

— Где же он? Вы что, его отпустили?

— Выпустил, сэр.

— Кретин! Болван! Дурак! Идиот! — сказал сэр Эйлмер.

Констебль огорчился:

— Я не виноват, сэр. Когда я его схватил, порвалась… хм… одежда.

Предъявляя вещественные доказательства, он поднес их сэру Эйлмеру. Сэр Эйлмер всмотрелся.

— Это платье, — сказал он.

— Женская одежда, — уточнил Поттер. — Неизвестная особа пряталась в саду. Когда я ее схватил, она разорвалась.

Слова, несомненно, способные вогнать в дрожь, вызвали крик, точнее — женское восклицание «О-ох!». Зная, что невеста его воскликнет «Ой!», констебль заподозрил Джейн или кухарку, а сэр Эйлмер вообще только что заметил, сколько собралось народу.

— Эмили! — сказал он.

— Да, дорогой?

— Что они тут делают? — спросил он, переводя взгляд с кухарки на Джейн, с Джейн на Элзи. — Пусть идут спать!

— Хорошо, дорогой!

— Титан! — крикнул молодой голос. Элзи собиралась послушать новости, а потом по-дружески обсудить их, и ее независимый дух возмутился. Когда ей исполнилось семь лет, она перевозбудилась, ей стало худо, и ее увели с пантомимы. С тех пор она не знала таких разочарований.

— Кто это сказал? — спросил лорд Эйлмер.

— Я, — спокойно и строго отвечала Элзи Бин. — Титан и есть, можете меня уволить.

— И меня! — сказала кухарка, радуясь удачной мысли.

— Да и меня, — сказала компанейская Джейн.

Сэр Эйлмер вцепился в свой халат, словно хотел его разорвать, как пророк Ветхого Завета:

— Эмили!

— Да, дорогой?

— Ты их разгонишь или нет?

— Да, дорогой, сейчас, дорогой.

Невыразимо страдая — кто-кто, а она знала, как трудно нанять прислугу, — леди Босток отослала женщин. Остался только Перси, закуривший сигарету, радуясь тому, что мужчины могут теперь обсудить все толком.

Сэр Эйлмер перевел дух, словно оратор на собрании, с которого изгнали смутьянов.

— Поттер!

— Сэр?

— Расскажите все снова.

Констебль рассказал, и даже лучше, ибо сумел подыскать слова, а сэр Эйлмер внимательно выслушал.

— Где она была?

— Неизвестная особа, — поправил полицейский, — находилась в саду.

— Где именно?

— Недалеко от окна, сэр. За ним ваши штуки.

— Что-о-о?

— Эспогаты, сэр.

— Экспонаты.

— Да, сэр.

— Что она делала?

— Таилась, сэр.

— Зачем?

— Не знаю, сэр.

Перси стряхнул пепел.

— Сообщника ждала, — сказал он. — Ничего не попишешь — банда.

Лучше бы он этого не говорил. Констебль, вынужденный смиряться перед вышестоящими, ждал случая разрядить обиду с той поры, как сэр Эйлмер назвал его кретином, болваном, идиотом и дураком. Схватив нахала за левое ухо, он ловко вышвырнул его и вернулся, удовлетворенный хорошо выполненным делом.

Однако Перси приоткрыл дверь и сказал:

— И меня увольняйте.

Лорд Икенхем, молчавший до сей поры, тоже взял слово:

— Ловко ты их, Балбес. Единым махом… Жаль, в деревне очень трудно найти прислугу.

Сэр Эйлмер не ответил, он и сам так думал. В беседу вступил констебль.

— Вообще-то мальчишка прав, — заметил он. Перси он не любил, подозревая, что тот кинул в него кирпич, но любил справедливость. — Банда и есть. Сообщники — в доме, — прибавил он, бросив при этом многозначительный взгляд.

Тут заговорил Мартышка, и так живо, словно его укололи в заднее место. Упоминая о многозначительном взгляде, мы забыли сказать, что смотрел констебль на последнего из Твистлтонов, а может, и преуменьшили его силу. Глупо называть многозначительным смертоносный луч.

— Что вы на меня смотрите?

Остроумный констебль заметил, что кошке дозволяется смотреть на короля, и еще радовался своей находчивости, когда сэр Эйлмер решил, что пришла пора говорить без околичностей. Весь вечер он играл радушного хозяина — во всяком случае, не слишком свирепого — перед этим ползучим гадом, и теперь даже мысль о Гермионе не могла его остановить.

— Я вам скажу, почему он смотрит. Он знает, что вы мошенник.

— Кто, я?

— Вы. Думаете, обманули? Не-ет! ПОТТЕР!

— Да, сэр?

— Расскажите, где вы их видели.

— Хорошо, сэр, — отвечал констебль, устремляя взгляд в пустоту. — Забыл! Надо посмотреть, там записано. А в общем, год назад я дежурил на собачьих бегах. Обвиняемый привлек мое внимание, поскольку нарушал порядок, и, отвечая на мой вопрос, назвался Смитом.

— Не Твистлтоном?

— Нет, сэр. Эдвин Смит, адрес — Ист-Далидж, Настурциум-роуд, одиннадцать.

— Ну, что скажете? — спросил сэр Эйлмер.

Тут вмешался лорд Икенхем:

— Балбес, не дури. Ну, назвал чужую фамилию. Ты сам так делал.

— Я? Нет!

Лорд Икенхем пожал плечами:

— Не хочешь — не говори. Кто-кто, а я бы не хотел будить болезненных воспоминаний. Уверяю тебя, это Реджинальд. Вообще-то Билл сказал мне, что ты спятил.

— Вот как?

— Я спросил, в чем это выражается, а он ответил, что ты заподозрил его старого друга. Вы подтверждаете, Билл, что это ваш старый друг?

— Да.

— Пожалуйста!

Сэр Эйлмер подул в усы.

— Уильям его не видел двенадцать лет. Ха! Уильям!

— Да, дядя?

— Спроси его что-нибудь.

— Спросить?

— Про школьные дни.

— Мы не учились вместе. Я познакомился с ним на празднике в Икенхеме.

— Чем не гарантия? — вставил граф. — Исключительно достойный дом. Кстати, как ты туда съездил?

— Не важно, — отвечал баронет. — Что он там делал?

— Гостил.

Сэр Эйлмер подумал и снискал вдохновение:

— Была там собака?

— Э?

— Собака.

— А, собака. Соба…

— Не говори. Спрашивай.

Лорд Икенхем кивнул:

— Очень умно, Балбес. Если он там гостил, он вспомнит, была ли там собака. Мальчики помнят собак. Ну, обвиняемый, помнишь?

— Еще бы. Колли.

— Правильно, Билл Окшот?

— Правильно.

— Как ее звали?

— Рукавица.

— Верно, Билл Окшот?

— Верно. В самую точку. Спросить еще, дядя Эйлмер?

— Не надо.

— Надеюсь, — сказал лорд Икенхем. — Не позорься, Балбес.

— Вот как? — откликнулся уязвленный хозяин. — Сейчас перейдем к вам.

— Ко мне?

— Да. Откуда я знаю, кто вы? Брабазона я помню, вы на него не похожи…

— Я объяснил. «Грация». Банка поменьше — полкроны, побольше — три кроны шесть пенсов. Смешаешь с едой — и зада как не бывало.

— Я не верю, что вы Планк. Может, Уильям подцепил чужого человека, чтобы судить этих детей.

— Смешно! Посмотри на него. Какой чистый взгляд, какой лоб!..

— Тут что-то не так, — твердо сказал сэр Эйлмер, — и я в этом разберусь. Совершенно чужой человек говорит, что он со мной учился. Поттер ловит женщину, которая рыщет в моем саду.

— Не столько рыщет, сколько таится.

— МОЛЧАТЬ!

— Слушаюсь, сэр.

— Рыщет в моем саду, пытаясь связаться с сообщником. Кто он? Не я же.

— Надеюсь, Балбес.

— Не Уильям. Не этот мальчишка, который тут был…

— Откуда ты знаешь? Я бы смотрел за ним и смотрел.

— Видимо, не Реджинальд, поскольку Реджинальд — он. Остаетесь вы.

— Ну что ты, Балбес! Почему ты думаешь, что она пыталась с кем-то связаться? Скорее бедное созданье искало приюта на ночь в каком-нибудь амбаре или стойле, что бы ни значили эти слова.

— Ха-ха, бедное созданье! И шла бы в стойло, а то рыщет…

— Таится, сэр.

— Ма-алчать! Рыщет под окнами музея. Ясно, из шайки. Я их выведу на чистую воду! Вот вы, например, докажите, что вы Планк.

Лорд Икенхем приятно улыбнулся:

— Что ж ты раньше не сказал? Пожалуйста. Тебе недостаточно, что я зову тебя Балбесом?

— Могли откуда-то узнать.

— Тогда вспомним то, чего не узнаешь без постоянного общения. Кто стащил пирожки с джемом в школьной лавке? Кто всунул перо в стул француза? Кто получил шесть раз по заду за измывательства над младшими? Кстати, помнишь хрупкое златовласое дитя, которое смотрело на тебя, словно на небожителя? Ты измывался над ним, Балбес, ты ему угрожал, словно ассириец, ты драл его за волосы, ты выкручивал его нежную ручку. Но тут он вырвал ее и дал тебе в глаз — приятно было посмотреть. Через десять минут, препроводив тебя в постель, мы узнали, что этот мальчик — чемпион в легчайшем весе, которого отец перевел к нам, чтобы он дышал деревенским воздухом. А вот еще…

Он остановился. Речь его прервали странные и страшные звуки, словно закудахтал индюк с больным горлом. Констебль смеялся редко, пытался себя сдержать, но не сумел.

— Ык, ык, ык, — промолвил он, и сэр Эйлмер кинулся на него с яростью златовласого чемпиона, которому выкручивают руку.

— ПОТТЕР!

— Сэр?…

— Вон отсюда! Что вы тут торчите? Искали бы ту женщину, если сдуру упустили.

Укор отрезвил Гарольда Поттера.

— Да, сэр, — сказал он.

— Что «да»?

— То есть нет, сэр. В общем, пойду искать. А чего там? Сразу увижу — она, простите, голая, — вывел он со свойственной ему ясностью мысли.

Учтиво поклонившись, он ушел, и сэр Эйлмер решил последовать его примеру.

— Пойду спать, — сказал он. — Уже часа два.

— Больше, — сообщил лорд Икенхем, взглянув на часы. — Как бежит время! Пойдем и мы, пора.

Он взял под руку племянника, дышавшего так, словно у него поднялась температура, и пошел с ним наверх.

2

Спальня, отведенная лорду Икенхему, выходила окнами в парк, и он усадил Мартышку в шезлонг у самого бал кона.

— Отдохни, — сказал он, подкладывая подушку. — Ты напоминаешь мне моего нью-йоркского друга по имени Брим Рокметеллер, когда ему четвертого июля подложили шутихи под стул. Такой самый вид. Казалось бы, все в порядке, разобрались в этой истории с Эдвином Смитом, а ты горюешь.

Мартышка сел прямо, опять растопырив ноги во всех направлениях.

— Ну-ну! — заметил лорд Икенхем, приводя их в порядок. — Ты человек или осьминог! Просто хоть связывай.

— Дядя Фред, — тихо сказал Мартышка, не внемля упреку, — может быть, ты не знаешь, что от тебя нет никаких сил. Где ты — там разорение и гибель. Жизнь, свобода, счастье исчезают как тени. Словно черная смерть, ты косишь народ тысячами.

Пыл его и слог немного удивили лорда Икенхема.

— Дорогой мой, что же я сделал?

— Объяснил про эти бега.

— Ну, знаешь! Я хотел помочь. Если бы я не вмешался…

— Если бы ты не вмешался, я бы стоял насмерть.

Лорд Икенхем покачал головой:

— Ничего бы не вышло. Видит Бог, я всегда за то, чтобы не сознаваться, тридцать лет так живу, сколько женат, — но тут не подходит. Балбес поверил бы Поттеру. Он бы решил, что ты вор.

— А кто я теперь? Что скажет Гермиона? Узнает — разорвет помолвку.

— Ты думаешь?

— Просто вижу, как она пишет письмо.

— Что ж, и прекрасно. Я бы радовался.

— Чему тут радоваться? Я ее боготворю. До сих пор…

— Знаю-знаю. Не умел любить. На мой взгляд, нельзя связывать судьбу с воспитательницей детского сада, которая будет всю жизнь бить мужа лопатой. Но сейчас не до бесед о браке. Есть дела поважнее.

— Какие это?

— Дорогой мой, тебе безразлично, что Салли мечется по округе в одной рубашке? Где твое рыцарство? Мартышка опустил голову. Ему было очень стыдно.

— Ах ты, и верно! — сказал он. — Она простудится.

— Это в лучшем случае.

— Ее схватит Поттер.

— Вот именно.

— Чтоб он лопнул!

— Да, и я бы этого хотел. Не констебль, а могучая сила природы. Никогда не думал, что такое рвение умещается в полицейской форме. Что ж, до свидания.

— Куда ты идешь?

— Туда, во тьму, — отвечал пэр, перекидывая через руку цветастый халат. — Мы не знаем, где Салли, но уйти далеко она не могла. Сиди здесь, отдыхай, размышляй.

Он вышел, ступая как можно бесшумней, а Мартышка откинулся в шезлонге и закрыл глаза.

«Размышляй!..» — горько подумал он и безрадостно засмеялся.

Но разум наш способен на многое. Казалось бы, какие размышления, когда мозг похож скорее на вихрь, чем на скопище серых клеток? Однако Мартышка заметил, что он и впрямь размышляет.

В сознании его, словно огненный образ, вставал графин, оставшийся на круглом столике и полный наполовину. Разум услужливо подсказал, что виски приносит пользу именно в таком состоянии. Любой врач, продолжал разум, порекомендует, нет — просто пропишет стаканчик-другой.

Через полминуты Мартышка отправился в обетованную землю, еще через полторы — сидел, задрав ноги, в своем любимом кресле. Спокойствие вернулось к нему.

В гостиной было очень тихо и очень хорошо, точнее — тихо и хорошо минут пятнадцать. К концу их вошел сэр Эйлмер и стало хуже. Поскольку сон его дважды прервали, он тоже вспомнил о графине и потянулся к нему душой. Опыт подсказывал, что самая жестокая бессонница — ничто перед стаканчиком-другим.

Мартышке он не обрадовался. Хотя ему и пришлось отказаться от прежних воззрений, он все же считал его гадом и ничуть не намеревался выпивать с ним в третьем часу. Жизнь, думал он, трудна и так, когда не натыкаешься повсюду на этого субъекта. Если бы после двух дней общения с будущим зятем сэра Эйлмера спросили, каким он хотел бы видеть мир, он бы сказал, что не привередлив и просит только об одном: чтобы в мире не было Твистлтонов.

— Уфф! — сказал он. — Ф-фуф! Опять вы!

Очень трудно на это ответить. Мартышка не придумал ничего, только подпрыгнул сидя, что уже вошло в привычку, а приземлившись, нервно хихикнул.

И зря. Мы знаем, как относился к этому сэр Эйлмер. Да, он не рвал людей на части, но лишь потому, что не хотел связываться с судом. Он посмотрел на Мартышку — и увидел, что тот держит бокал.

— Эй! — вскричал он. — Я думал, вы не пьете.

— А?

— Не пьете!!!

— Именно, не пью.

— Тогда чего ж вы хлещете виски?

— Прописали.

— Что?!

— Врачи рекомендуют. Для здоровья.

Бывают минуты, когда, объяснив все, мы ждем, что из этого выйдет. Такая минута настала. Мартышка искал детского доверия в суровом лице будущего тестя — и тут во шла леди Босток.

Некоторым покажется, что таких совпадений не бывает. Шестеро обитателей Эшенден-Мэнор независимо друг от друга вспомнили о графине, который оставила Джейн! Однако другие увидят в этом ту неотвратимость, которая страшит и пленяет нас в греческой трагедии. Эсхил говаривал Еврипиду: «Неотвратимость — это вещь!», и тот с ним соглашался.

Как бы то ни было, леди Босток тоже привлек графин. Не в силах уснуть после недавней передряги, она подумала, не выпить ли виски, разбавив его водой. Увидев единомышленников, она удивилась.

— Эйлмер! — сказала она. — Реджинальд! Я думала, вы не пьете.

Сэр Эйлмер издал исключительно противный звук, как бы выговаривая носом «Еще чего!».

— Прописали для здоровья, — объяснил он.

— Да?

— Да. Врачи.

Тон его был так глумлив, что Мартышка, расплескавший почти все во время прыжка, не решился налить снова. Теперь ему хотелось не столько выпить на дорогу, сколько оказаться там, где нет ни сэра Эйлмера, ни его жены.

— Э… а… спокойной ночи, — сказал он.

— Уходите? — мрачно прогремел сэр Эйлмер.

— Э… да… спокойной… э…

Супруги тоже пожелали ему спать спокойно. Когда дверь закрылась, леди Босток напоминала лошадь, не очень довольную овсом.

— Ах Господи! — сказала она. — Надеюсь, Реджинальд не пьяница. — Тут она вспомнила: — Слава Богу! Он ведь не Реджинальд. Он мошенник.

— Реджинальд, — сообщил сэр Эйлмер. — Мы тут разобрались, все выяснили. На этих собачьих бегах он дал чужое имя и чужой адрес.

— Это нехорошо.

— Что уж хорошего! Подло, я сказал бы. Мерзко. А пить он пьет. Ты посмотри, как у него бегают глаза. Я сразу понял. Хихикает! Пьяница, тут и думать нечего. Алкоголик. Ты уж поверь, он и здесь пил как губка. Что будет делать Гермиона, ума не приложу. Алкоголики видят зеленых змей, — сэр Эйлмер отпустил воображение на волю, — желтых жаб, синих слонов. Лиловых пингвинов…

Материнское сердце не камень. Леди Босток жалобно заржала:

— Надо ее предупредить!

— Именно. Вот и напиши.

— Я к ней поеду!

— Езжай.

— Прямо с утра!

— Чем раньше, тем лучше. А сейчас ложись, не выспишься. Почему ты вообще пришла?

— Не могла уснуть. Решила немного выпить.

— А я — много. Тоже не спал. Какой сон, если в доме кишат лунатики и констебли! Легли эти бабы?

— Да, дорогой. Все уходят.

— Черт с ними.

— О Господи! О Господи! О Господи!

— Что еще?

— Я думаю о Реджинальде. Знаешь, их лечат золотом. Может, попробовать?

Не ведая об этих суждениях, но их подозревая, Мартышка взобрался на второй этаж. Нельзя сказать, что он обрел покой; однако его приятно удивляло, что рядом никого нет, ибо недавние события породили в нем нелюбовь к роду человеческому. «Один, один, в конце концов один!» — думал он, открывая дверь спальни.

На кровати сидел дядя Фредерик, куря некрепкую сигару, а в кресле — окутанная цветастым халатом девушка, при виде которой сердце его снова подпрыгнуло, перекрыв прежние рекорды.

— А, Мартышка, — сказал лорд Икенхем, — заходи, заходи. Тут Салли. Мы влезли по водосточной трубе.

3

Мартышка не сразу обрел дар речи. Голосовые связки завязываются узлом от сильных чувств, а у него этих чувств было два.

Конечно, он боялся дядиных действий, он не доверял им, но, кроме того, он смутился, как смутится всякий, неожиданно встретив невесту, с которой расстался после бурной ссоры.

К счастью, невесты в таких ситуациях смущаются меньше. Салли, если судить по виду, не смутилась вообще. Глаза ее, по-прежнему сияющие, сияли приветливо. Когда она заговорила, приветливым оказался и голос, а уж об улыбке не стоит и говорить.

— Здравствуй, — сказала она.

— Здравствуй.

— Рада тебя видеть.

— О-о-о-о…

— Хорошо выглядишь.

— Э… да.

Мартышка говорил рассеянно, ибо думал о другом. За всеми хлопотами — Нью-Йорк, наследство, помолвка — он забыл, как улыбается Салли, и теперь испытывал примерно то, что испытал 4 июля Брим Рокметеллер.

Да, он забыл, как действует эта улыбка, когда засияет, словно огни кабачка после долгого пути, перенося в уютный, веселый, радостный мир. Великая любовь и та не помогла: Мартышка испытал неприятные чувства вины и утраты.

Но они ушли. Собравшись с силами, он подумал о Гермионе — и пожалуйста! Твердый, стальной Реджинальд без единой щелочки в латах задал вопрос, который мог задать и пораньше.

— Что это значит? — спросил он холодно и ровно, как Поттер, обращающийся к подозрительному субъекту. — Что это значит, дядя Фред?

— Ты о чем?

— Что тут делает Салли?

— Скрывается.

— В моей комнате?

— Ничего, это временно.

Мартышка сжал голову руками, чувствуя, как обычно, что она сейчас треснет.

— Господи! — сказал он.

— В чем дело? У тебя неприятности?

— Да не может она тут быть!

— Не беспокойся, ты уйдешь ко мне. Кровать не предоставлю, но вспомни этот шезлонг!

— Я не о том. А вдруг кто-нибудь придет?

— Куда?

— Сюда.

— Когда?

— Утром.

— Никто не придет, кроме горничной, а днем я уведу Салли. Она поставила машину в здешний гараж. Съезжу в Икенхем, привезу ей платье, и пусть едет, куда ее душе угодно. Кстати, — задумчиво прибавил он, — почему именно «душе»? Очень возвышенно. В общем, утром придет служанка, надо ее уломать. Ты никогда не думал, что, если бы гости умели уламывать служанок, те смело пускали бы постояльцев?

— Как ты ее уломаешь?

— Странное слово… Как будто забытый, старинный спорт. Наверное, Вильгельм Завоеватель был просто чемпионом. Дорогой мой, не беспокойся. Собственно, я ее уже уломал. Расскажу по порядку. Можно, Салли?

— Пожалуйста, дядя Фред.

— Прекрасно. Итак, когда мы расстались, я обыскал местность со всей доступной мне скрупулезностью. Трудно без пса, всегда бери его в гости, но я и сам обнаружил ее в оранжерее, где она поливала слезами цветы.

— Ничего подобного! — вскричала Салли, и лорд Икенхем, поднявшись с места, поцеловал ее в макушку.

— Это для красоты, — объяснил он. — Ты вела себя как герой, я просто гордился. Когда Салли услышала мой голос, она засмеялась.

— Хотел бы я засмеяться!

— А ты не можешь? Несмотря на счастливый конец?

— Какой еще конец?

— Счастливый. Ведь Салли спаслась, словно корабль в бурю. На чем я остановился?

— На оранжерее.

— Правильно. Обнаружил, закутал в халат, и мы стали красться сквозь тьму. Ты слышал о Чингачгуке?

— Нет.

— Индеец, известный в мое время. Видимо, теперь не читают Фенимора Купера.

— При чем он тут?

— Я хотел объяснить, как мы крались. Тихо, бесшумно, словно индейцы в мокасинах. И тут мы услышали голоса.

— Я так и подпрыгнула!

— Как и я. Взвились в воздух. Дело в том, что один голос принадлежал констеблю, другой — Элзи Бин. Что приятно в этой усадьбе — всегда можно встретить ночью служанку.

Говорила в основном она. Видимо, попрекала констебля его службой. Она сообщила, что через месяц уходит и должна узнать, уходит ли он. Оказалось, что у них совершенно разные взгляды, мало того — идеалы. Поэтому я решил, что она сочувствует нам, и не ошибся. Вскоре констебль ушел, а наша подруга, негромко фыркнув, направилась к дому. Тут мы и вступили с ней в контакт.

— Игриво крикнув: «Эй!»

— Игриво, как ты заметила, крикнув «Эй!». После этого все пошло как по маслу. Позже она сказала, что дикие звуки из тьмы ее напугали, но она сумела с собой совладать и приветливо нам ответила. Именно она указала нам эту трубу, а когда я подсадил Салли, подсадила меня, иначе по трубе не влезешь. Удивительно приятная девушка! Теперь я понимаю, почему ты…

— Что — я? Ну что — я?

— Ах, ничего! Итак, она помогла нам и обещала помогать в будущем. Скоро она зайдет. Видимо, она считает, что есть о чем потолковать.

— О еде! — воскликнула Салли.

— Можно и о еде.

— Я сейчас умру.

— Хорошо, через несколько минут отведу тебя в кладовую. Я бы и сам съел два-три вареных яйца. Ночью всегда хочется есть. А вот и мисс Бин! Заходите, заходите! Надеюсь, вы знакомы. Сигарету?

— Спасибо, сэр.

— Мартышка, дай нашей гостье сигарету. Присаживайтесь, мисс Бин. Скамеечку под ноги? Прекрасно. А теперь поведайте нам, что вас гнетет. Вероятно, вы хотите подсказать, как мы вознаградим вас за вашу доброту. Пять фунтов, на мой взгляд… вернее, десять.

Элзи Бин затрясла головой. Папильотки запрыгали, как усы у сэра Эйлмера.

— Не надо мне денег, — сказала она, не называя их презренным сором, но как бы и называя. — Лучше дайте в нос Гарольду.

Голос был звонок и строг, лицо — сурово, голубые глаза неумолимо сверкали. По-видимому, беседа в саду исчерпала ее терпение. Вот горничная, подумали бы вы, которая больше не уступит, — и не ошиблись бы. Дочери Боттлтон-Ист славятся своим пылом, а манера констебля отвечать «Да нет…» на самые пылкие мольбы довела бы и более кротких служанок.

Лорд Икенхем учтиво склонил голову:

— Гарольду?

— Это Поттер.

— А, ваш полицейский друг! Что надо с ним сделать?

— Дать в нос.

— То есть ударить? Стукнуть? Заехать?

— Ага.

— Почему же? Я не навязчив, но это любопытно.

— Чтобы он ушел из полиции. Я говорила мистеру Твистлтону. Гарольд очень нервный. Чуть что — обижается.

— А, так-так!.. Я вас прекрасно понимаю. Психологически это безупречно. Если бы я служил в полиции и меня ударили по носу, я бы тут же ушел. Что ж, мы согласны. Мартышка…

Мартышка дернулся.

— Дядя Фред, — сообщил он, — мы с Элзи уже все решили. Сделает это ее брат. Надо тебе сказать, бить полицейских — его хобби.

— Да он не выйдет до сентября!

Лорд Икенхем очень огорчился.

— Неужели ты хочешь, — спросил он, — чтобы наша бедная подруга ждала до сентября? Мы должны помочь ей немедленно. К несчастью, я уже не тот, плохо даю в нос, хотя был бы счастлив осуществить такую прекрасную мечту. Следовательно, это сделаешь ты, и как можно скорее.

— Ах ты черт!..

— Не говори таких слов. Ты напоминаешь мне нашего предка, сэра Джервиса, который позорил свой род в давние дни. Зовут его под Яппу — он свернется в постели и скажет: «Как-нибудь позже». Ты выполнишь свой долг, обсудив все сперва с мисс Бин. А мы, пока ты обсуждаешь, сходим в кладовую. Лучше — по черной лестнице. Вы не подскажете нам, где она? В конце коридора? Спасибо, мисс Бин. Наверное, кладовую найти нетрудно. Есть в кухне газ, чтобы сварить яйца? Прекрасно. Все удобства. Идем, Салли. Обещаю тебе прекрасную трапезу. Есть тут умеют. Вероятно, кроме яиц, мы найдем ветчину, а может, и сосиски.

Со старинной учтивостью поклонившись Элзи Бин, лорд Икенхем вывел Салли из комнаты, рассказывая ей о том, как он жарил сосиски на кончике пера, а Мартышка увидел, что собеседница его уже не так сурова.

— Симпатичный старичок, — сказал она.

Такое неточное описание человека, похожего на анчар, который губит все, к чему прикоснется, поразило Мартышку, и он воскликнул:

— Ха!

— Что?

— Ха, — повторил страдалец и хотел это объяснить, когда услышал негромкий стук, а потом слово «Мартышка». Судя по голосу, стучался Билл Окшот.

4

В словесности, дошедшей до нас сквозь века, есть много выразительнейших описаний того, как откликаются люди на неожиданную неприятность. Вспомним короля Клавдия, когда он смотрит «Мышеловку», а у более поздних писателей — мужа, когда он находит в кармане письмо, которое жена просила послать за две недели до этого.

Однако для сравнения с Мартышкой мы выберем только Макбета, увидевшего дух Банко. Волосы у него зашевелились, словно под легким бризом, глаза совершенно вылезли, с побелевших губ сорвался бессмысленный крик — не «Ой!», излюбленный служанкой, и не «Хр-р!», как сказал бы сэр Эйлмер, а нечто среднее. Наблюдательный и умный шотландец, взглянув на Макбета, заметил: «Идемте, лорды, — государю худо». Нет сомнений, что, взглянув на Мартышку, он произнес бы эти же слова.

Мы понимаем, в чем тут дело. Если молодому человеку тонкого и нежного склада молодой человек покрупнее, да и склонный к буйству, скажет, что задушит его за ночные беседы со служанкой в гостиной, первый из этих молодых людей полагает, что служанка в его спальне вызовет еще большие нарекания. Вот почему мы не будем к нему строги, когда он со словами «Ой!» или «Хр-р!» смотрит на старого друга, как смотрел бы на гостя, который зашел к обеду, хотя он сам его убил. Глазами души он видел огромные руки Билла Окшота.

Однако он быстро обрел былую прыть. Чутье не молчит в час беды, а Мартышка принадлежал к роду, где непрестанный опыт выработал умение вести себя в таких ситуациях. В XVIII и XIX веках, да и в других, хотя пореже, Твистлтоны только и делали, что быстро прятались в шкаф. Ведомый наследственным чутьем, Мартышка направил Элзи к шкафу.

— Сидите тихо! — прошипел он. — Ни звука, ни хрипа, ни стона. А то меня убьют.

После чего закрыл шкаф, поправил галстук, набрал в легкие воздуха и произнес:

— Войдите!

Когда он, приглаживая волосы, препоручал душу Богу, вошел Билл Окшот.

— Привет, — сказал Мартышка.

— Привет, — откликнулся Билл. — Нам надо… э… поговорить.

Иногда эта фраза звучала зловеще — иногда, но не сейчас. Билл произнес ее мягко, мало того — робко, и Мартышка не без радости понял, что при своих размерах настроен он мирно. Кто-нибудь наблюдательный, вроде Росса, сказал бы, что Билл растерян, — и не ошибся бы.

Дело в том, что, вспоминая беседу в гостиной, Билл задумался, не был ли он грубоват. Какие-то фразы, быть может, напоминали об анатомии. Словом, он пришел к Мартышке, чтобы попросить прощения, и как раз собирался к этому приступить.

Мартышке было бы приятней, если бы тот каялся в письменной форме, но слушал он вежливо, хотя и рассеянно, ибо в шкафу что-то шуршало, и ему казалось, что у него по спине бегают пауки. Так уже было в годы Регентства с одним Твистлтоном.

Видимо, и Билл что-то слышал, поскольку спросил:

— Что это?

— Э?

— Шуршание какое-то.

Мартышка вытер пот со лба и ответил:

— Мышь.

— А, мышь! Так и кишат…

— Да, в этом году их много, — согласился Мартышка. — Ну, спокойной ночи, старик.

Но Билл, как многие в молодости, страдал избытком чувств. Если уж он мирился с другом, так мирился. Он сел, и кровать заскрипела под его весом.

— Хорошо, что мы помирились, — заметил он. — Значит, ты не обиделся?

— Что ты, что ты, что…

— А то я думал, ты обиделся.

— Нет-нет-нет.

— Прости, что я орал.

— Я тебя не задерживаю?

— Куда мне спешить? Понимаешь, увидел я тебя с Элзи — и подумал…

— Ясно, ясно.

— Сам знаешь.

— Еще бы!

— Я бы эту мышь прогнал.

— Прогоню утром. Не пожалею.

— Понимаешь, ты к ней придвинулся… К Элзи, не к мыши.

— Она прикуривала.

— Конечно, конечно. Теперь я знаю. Теперь я тебе доверяю.

— Ну, ладно…

— Я верю, что Гермиона будет с тобой счастлива.

— А то!..

— Здорово! — подытожил Билл, вкладывая в это слово всю душу. — Понимаешь, Мартышка, я люблю Гермиону.

— Да, ты говорил.

— Гермиона…

— Может, утром обсудим?

— Почему?

— Поздновато, а?

— Хочешь лечь? Ну, я только скажу, что Гермиона… Ну, это…

— Что?

— Путеводная звезда. Гермиона — моя путеводная звезда. Как она прекрасна, Мартышка!

— Ужас.

— Таких больше нет.

— Куда там!

— А сердце?

— О-о!

— А ум?

— О-о-о!

— Как тебе нравятся ее книги?

Мартышка вздрогнул. «Убийству в тумане» он посвятил именно те часы, которые надо было потратить на них.

— Знаешь, — сказал он, — все руки не доходят. Она мне одну оставила, сразу видно — жуть. Новое слово.

— Какую?

— Забыл. Такое название.

— Когда вышла?

— Прямо сейчас.

— А, значит, я еще не видел! Здорово. Буду читать. Ты подумай, она пишет замечательные книги…

— О-о-о!

— …и остается простой, скромной, неприхотливой. Встает в шесть утра, идет на…

Мартышка подпрыгнул.

— В шесть утра? — произнес он тонким и сдавленным голосом. — Нет, не в шесть!

— Летом — в шесть.

— А зимой?

— В семь. Потом она играет в гольф или гуляет в полях. Таких, как она, нет на свете. Что ж, ложись. — С этими словами Билл Окшот поднялся и ушел.

Мартышка послушал, как он уходит, прежде чем выпустить из шкафа Элзи. Мы не скажем, что любовь его ослабела, он все так же почитал Гермиону, но мысль о том, что она, возможно, заставит вставать и его, показалась неприятной. Вот почему, освобождая пленницу, он был рассеян и на ее восклицания отвечал «О» или «Э».

— Чего я тут сидела? — спрашивала она. — Это же мистер Уильям!

— У, — сказал Мартышка и развил свою мысль: — Если б он вас нашел, он бы оторвал мне голову.

— Ну-у!

— И выпотрошил.

— Вот это да!

— Именно. Если его довести, он очень опасен. Ах ты черт! Может, он ударит вашего Гарольда?

— Так вы же ударите.

— Я ему уступлю. Столько дел!.. Он будет очень рад.

Элзи покачала головой:

— Не будет. Я его просила.

— Когда это?

— Когда я подсадила старика на трубу.

— И он отказался?

— Да. Сказал — это не поможет.

Мартышка тоже так думал, но все-таки рассердился. Горько, когда человек не использует своих дарований. Так и вспоминается притча о талантах.

— Чего вы все от меня ждете? — жалобно воскликнул он. — Как будто это легче легкого! Я просто не знаю, что надо делать. Хоть бы кто научил! Да и тогда…

Элзи поняла его сомнения.

— Да, — сказала она, — лучше толкните его в пруд.

— Какой еще пруд?

— Где утки. У самых ворот в парк.

— А если он туда не пойдет?

— Пойдет. Он всегда туда ходит. Встанет на берегу и плюет в воду.

Мартышка оживился. Мы не станем утверждать, что замысел ему понравился, но все же больше, чем прежний.

— Подползти сзади?

— Ага.

— И толкнуть?

— Ага.

— Понимаю… В этом что-то есть. Может быть, вы нашли выход. А пока посмотрите, нет ли кого в коридоре. Если нет, бегите к себе.

Однако прежде чем она вышла, вернулись граф и Салли, очень довольные, особенно граф, вдоволь наевшийся яиц.

— Давно так не ел, — сказал он. — Какой стол у Балбеса! Что ж, пора и лечь. Вечер кончается. А ты собирайся, мой дорогой.

Мартышка не ответил, ибо смотрел на Салли. Лорд Икенхем деликатно ткнул его в бок.

— Ой!

— Собирайся. Уложи чемодан.

— А? Да-да-да.

— Самое необходимое. Я одолжу тебе бритву и любимую губку. — Он обернулся к Элзи: — Вы все обсудили?

— Да, сэр. Мистер Твистлтон толкает Гарольда в пруд.

Мартышка, отрешенно укладывавший вещи, снова промолчал. Не глядя на Салли, он ее видел. Когда она вошла, он испытал такой верный удар, словно в него попала молния, ибо глаза ее после чая и яиц сияли еще ярче, а улыбка — что и говорить. Пытаясь думать о Гермионе, он вспоминал только эти «в шесть утра», «зимой — в семь». Закрыв чемодан, он постоял. Сердце опять прыгало.

— Что ж, Салли, — сказал лорд Икенхем. — Иди ложись.

— Спокойной ночи, дядя Фред. Спокойной ночи. Мартышка.

— А? О, спокойной ночи.

— Спасибо, что приютил.

— А? Что ты, что ты…

— Спокойной ночи, мисс Бин.

— Спокойной ночи, сэр.

— Спасибо вам большое. Нет, какая мысль! Толкнуть в пруд. Блестяще, поистине блестяще. Пошли, Мартышка.

В коридоре Мартышка замешкался. Граф взглянул на него:

— Забыл что-нибудь?

— А? Нет-нет. Думаю о Салли.

— Что именно?

— Ей очень идет халат.

— Да, идет. Кстати, она просила помаду. Достань где-нибудь, а?

— Хорошо, — сказал Мартышка, — достану. И задумчиво двинулся дальше.

Часть четвертая

Глава 10

1

Если вы после раннего завтрака поедете на станцию Уокли, вы попадете на экспресс, который в 12.43 доставит вас к вокзалу Ватерлоо. Бег времени не убедил леди Босток отменить свою поездку; она хотела объяснить дочери, почему нельзя, надев фату, идти к алтарю под руку с Реджинальдом. До станции ее довез Билл, а лондонской квартиры она достигла в самом начале второго, когда Гермиона садилась в двухместную машину.

Увидев эту девушку во всем великолепии новой шляпы, лучшего платья и тщательно выбранных туфель, самый заунывный человек признал бы ее ослепительной. Отец походил на моржа, мать — на участницу скачек, но дочь — высокая, темноволосая, с большими глазами и античным профилем — воплощала самые дерзкие мечты восточного властелина.

Когда леди Босток негромко заржала, она обернулась и поглядела на нее с тем естественным огорчением, которое испытает всякий, если прожил вместе с матерью неделю, расстался с ней, а через двое суток видит, что она вернулась.

— Мама! — вскричала она глубоким, низким голосом, который столько лет будоражил душу Билла, как сбивалка для яиц. — Что…

— Ах Господи! — сказала леди Босток. — Ты уходишь? Мне надо с тобой поговорить.

— Никак не могу остаться. Уже опоздала. А в чем дело?

— О Господи! О-о-о-о! Реджинальд…

— Реджинальд?

— Да. Папа…

Глаза у Гермионы мрачно сверкнули. Упомянуть вместе этих мужчин, думала она, можно лишь в том случае, если сэр Эйлмер нарушил ее строгий приказ. Когда она сказала «лелеять», надо лелеять.

— Что он сделал с Реджинальдом? — спросила она. — Лаял?

— Нет-нет! Папа никогда не лает. Он повышает голос.

— Повышал?

— В сущности, нет. Дело не в этом. О Господи! Если начать сначала…

— Тогда отложим. Я спешу. Издатель пригласил в ресторан.

— Мистер Попгуд?

Гермиона коротко, сухо засмеялась. За три года Огастес Попгуд не предложил ей и сырной палочки. Равно как и Сирил Грули, его партнер.

— Нет, — отвечала она, — новый. Я получила на днях письмо. Кажется, деловой человек, не то что Попгуд и Грули. Мистер Понтер, или Пеентер, глава издательства «Радость жизни». До свидания, мама. Постараюсь вернуться поскорей.

— Я тебя подожду.

— Важное дело?

— Очень важное, очень.

— Связано с Реджинальдом?

— Да, дорогая. Мы узнали…

— Прости, не могу, — сказала Гермиона. Как всякая девушка, она была любопытна, как писательница — честолюбива, а потому предпочла делового человека, который, судя по всему, обладал свойствами, очень важными для писательницы.

Машина отъехала. Сидя за рулем, Гермиона с удовольствием думала о Понтере. Или Пентере. А может — Пейнтере.

2

Пейнтером он и был, братом Салли. Да, в вестибюле гостиницы Гермиону ждал Отис, и, когда машина влилась в поток других машин, он нетерпеливо вскочил, чтобы шагать взад-вперед, поглядывая на часы. Предстоящая трапеза очень его беспокоила.

Письмо он написал не случайно. Он все продумал. С самого начала понимая, что сэра Эйлмера надо урезонить, он попросил сестру поговорить с Мартышкой; и, терзаясь теми чувствами, какими терзался бы всякий, препоручив Мартышке свою судьбу, случайно увидел в «Тайм» женскую фотографию.

Подпись гласила: «Мисс Гермиона Босток, дочь сэра Эйлмера и леди Босток из Эшенден-Мэнор. Занимая высокое положение в свете, мисс Босток написала несколько книг под псевдонимом “Гвиннет Гульд”».

Тут его и осенило. Такие мысли делают честь человеку, который занимался прежде антиквариатом, интерьером и марионетками. Изложим.

Вопрос: Кто уломает старого хрыча, который подает в суд на издателя?

Ответ: О чем тут говорить? Его дочь.

Вопрос: Значит, ее и ловим?

Ответ: Вот именно.

Вопрос: А как?

Ответ: Проще простого! Она пишет книги. Предложим ей договор. Тогда ее интересы совпадут с нашими и она, не жалея сил, будет за нас бороться. Для верности пригласим в ресторан.

Вопрос: Молодец. Куда?

Ответ: К «Баррибо».

Вопрос: Что? А ты там был, цены видел?

Ответ: Не мелочись. Такое дело не провернешь на пиве с сосисками.

Итак, Отис ходил по вестибюлю, гадая, почему Гермионы все нет и сколько с него слупят, если она не придет.

Несколько продуманных слов отвратят ее от шампанского — желудочный сок, то-се; но здесь кусается и рейнвейн.

Заметив, что рот у Отиса открыт, ибо он страдает аденоидами, а колени стучат друг о друга, словно кимвалы, наблюдатель удивился бы, что он в близком родстве с такой девушкой, как Салли. Что ж, дочери бывают красивей родителей, сестры — красивее братьев. Мистер Пейнтер — толстый, красноносый, в роговых очках и с бакенбардами — напоминал об американских поселенцах на восточном берегу Сены.

Собственно, там он и жил после колледжа, а душу и бакенбарды стал взращивать еще на втором курсе. Rive Gauche[5] он покинул ради Лондона, где перепробовал многое (без успеха), и вот через пять лет ждал Гермиону как глава издательства «Радость жизни», в прошлом — «Задор».

Стрелки его часов показывали 1.27, когда он увидел сквозь стеклянную дверь, что швейцар подтянулся, судорожно подкрутил ус, приложил руку к фуражке, после чего двери завращались, и с ними в вестибюль въехала молодая дама, при виде которой Отис пожалел, что прыщ на носу еще не поддался лечению.

Сделав шаг вперед, он учтиво спросил:

— Мисс Гульд?

— О, мистер Понтер!

— Пейнтер.

— Ах, Пейнтер! Я не опоздала?

— Нет-нет. Коктейль?

— Спасибо, не пью.

— Не пьете?

— Только лимонад.

Бумажник в заднем кармане весело подпрыгнул, и Отис повел даму в малый зал, случайно зная, что лимонад стоит всего полкроны.

Может быть, из-за этой верной ноты все и пошло так хорошо. Самый строгий критик не стал бы отрицать, что, начиная с семги, воцарился дух вавилонских пиршеств или тех конференций, которые проходят в атмосфере полного доброжелательства.

Как часто встреча издателя с писателем бывает печальной! Издатель горько вздыхает, ссылаясь на времена, дороговизну бумаги и книжный рынок. Когда писатель, стремясь его ободрить, намекнет, что все эти беды побеждает разумная политика и своевременная реклама, он вздохнет еще раз и скажет, что расхваливать авторов в печати не только накладно, но и бесполезно, а вот… как бы это назвать… реклама слухов действительно приносит плоды.

Сейчас ничего этого не было. Отис ничуть не считал, что времена чем-то плохи. Напротив, он ими восхищался, равно как и книжным рынком. Что до бумаги, он, судя по тону, был за нее спокоен.

Лично он, сообщил он, верит в рекламу. Когда он находит настоящего автора — например, вас, мисс Гульд, — для него нет пределов. Статейка здесь, заметка там. Дорого? Ничего, окупится. Девиз его, сообщил он, приближаясь к единственной фразе, которую привез из Парижа, кроме «О la la!» — «L’audace, l’audace et toujours l’audace»[6].

После таких слов молодая писательница непременно ощутит, что попала на розовое облако; ощутила и Гермиона. Ощущение это усилилось, когда Отис сказал, что со следующих трех книг будет платить ей двадцать процентов, если же разойдется более трех тысяч экземпляров — то и двадцать пять. Даже аденоиды не приглушат таких слов.

Возможно, доверившись Биллу Окшоту, читатель неверно представляет себе, какое место в литературе заняла Гермиона Босток. У Попгуда с Грули она издала три книги, и разошлись они так: первая — 1104 экз., вторая — 1608. Третья, по выражению Попгуда, шла туго, хотя оптимист Грули надеялся продать тысячи две.

Но даже если вы с ним согласны, вы не скажете, что такие цифры вознаграждают за тяжкий труд. Гермиона же полагала, что причина не в качестве книг, а в недостатке рекламы. Однажды она завела об этом речь, и Попгуд заметил, что расхваливать авторов в печати накладно и бесплодно. Плоды приносит… как бы это назвать?

— Реклама слухов? — подсказал Грули.

— Она самая, — согласился его собрат, благодарно глядя на мастера слова.

Поэтому мы не удивимся, что Гермиона опьянялась вином прельстительных слов, и даже глава издательства «Радость жизни» казался ей довольно красивым. Но вдруг после долгих похвал он произнес:

— Однако…

И помолчал; а Гермиона, спускаясь с облака, посмотрела на него. Когда тебе предлагают двадцать процентов, а дальше — двадцать пять, такие слова неуместны.

— Однако? — повторила она.

Отис снял, протер и надел роговые очки (нос его к этому времени стал темно-малиновым). Кроме того, он потрогал прыщ и погладил бакенбарды.

— Понимаете, — начал он, — не все у меня так гладко. Может быть, денег не будет. Я разорюсь.

— Что!

— Да. На меня подают в суд. Адвокат говорит, что убытки огромны.

— Вы можете выиграть.

— Если дойдет до суда — не могу. Просто не знаю, что и делать. Этот Босток…

— БОСТОК?

— Сэр Эйлмер Босток. Он был губернатором одной африканской колонии, написал мемуары, отдал мне…

— Нет! В «Задор».

— Мы переменили название. Теперь оно как-то острее. Но вы-то откуда об этом знаете? Удивительно, как расходятся слухи… Ну, если знаете, объяснять не буду. Босток мстит мне, он недобрый человек. Поверьте, судебная тяжба меня разорит.

— Ах так! — сказала Гермиона.

Лорд Икенхем, глядя на ее фото, решил, что она может испепелить взглядом, — и не ошибся. Простое «Ах так!» звучало зловеще, как «Хо!» у констебля Поттера.

Мы упоминали в нашей летописи о волке, который не нашел в санях русского крестьянина, и тигре, который не получил к завтраку неимущего индуса. Что их чувства перед чувствами молодой писательницы, которая узнала, что ее отец пытается разорить сказочно-прекрасного главу издательства «Радость жизни»!

Гермиона встала. Лицо ее было мрачным и решительным.

— Не беспокойтесь, мистер Поттер, — сказала она. — Дело до суда не дойдет.

— Что?…

— Я не сказала вам, что Гвиннет Гульд — мой псевдоним. Я Гермиона Босток, дочь сэра Эйлмера.

— Дочь? — проговорил ошеломленный Отис. — Это поразительно! Это удивительно! Это невероятно!

— С отцом я поговорю. Сейчас же поеду к ним.

— Может быть, и мне поехать на всякий случай?

— Что ж, я вас подвезу. Пока мы беседуем, посидите в кабачке. Если вы готовы, идемте. Машина у входа.

Подъезжая к Гилфорду, Гермиона ощутила, что мысль, которая тыкалась в ее сознание, словно пьяный жилец, когда он не может попасть ключом в скважину, туда вошла. Она глотнула воздуха.

— Простите? — сказал Отис, вздыхавший все время, ибо ее манера водить машину была для него внове.

— Ничего, — отвечала Гермиона. — Так, вспомнила.

Вспомнила она, что кроткая леди Босток сидит уже три часа в лондонской квартире, намереваясь поговорить про Реджинальда. Легкий укол совести погасила мысль об удобных креслах и новых журналах. Гермиона нажала на акселератор, и Отис, закрыв глаза, препоручил свою душу Богу.

Глава 11

1

Послеполуденное солнце, освещавшее сквозь сплошное окно бывшую спальню Мартышки, осветило тем самым и его бывшую невесту, прерывая ее недолгий сон. Она встала, зевнула и потянулась.

Окно выходило на балкон. В летний день приятно посидеть на балконе, но, если ты хотя бы немного известен полиции, этого делать не следует. Пришлось стоять за гардиной, глядя оттуда на зелено-золотой мир.

Насмотревшись на кусок дорожки и часть цветущего куста, Салли собралась сесть в шезлонг, когда увидела высокого изысканного человека с небольшим чемоданом. Он скрылся, а через секунду-другую на балкон что-то шмякнулось.

Сердце у нее подпрыгнуло. Со свойственным ей умом она поняла, что это платье. У пятого графа бывали приступы легкомыслия, но он не стал бы бросать чемоданы просто так. Осторожно, на четвереньках, Салли подкралась к бесценному дару и схватила его.

Белое платье и алый жакет леди Икенхем она надела с той быстротой, какую проявит всякая девушка, располагавшая какое-то время только цветастым халатом. Лорд Икенхем вошел, когда она смотрелась в зеркало.

— Все в порядке? — осведомился он. — Неплохой бросок, а? Заметь, я с давних пор ничего не швырял вверх, но, если продаешь газированную воду, рука не ослабеет. Хороший жакет. Элегантный.

Салли его поцеловала.

— Спасибо, дядя Фред, — сказала она. — Вы просто ангел. А вас никто не видел?

— Никто. Хозяйка уехала в Лондон, Балбес в деревне, продает кому-то корову, если я не спутал.

— Почему же сейчас не поставить бюст? — удивилась Салли.

— Неужели ты думаешь, что мне не пришло это в голову? Я сразу устремился в музей и обнаружил, что Балбес его запер, а ключ увез. Как я говорил Мартышке, есть в Балбесе какая-то грубость души. Но не волнуйся. Вскоре я все устрою самым лучшим образом.

— О, если бы!

— Салли! Неужели и ты мне не доверяешь?

— Доверяю, доверяю! Дядя, миленький, забудьте эти глупые слова!

— Я их уже забыл. Да, ты прелестна в этом платье. Видение, иначе не скажешь. Не удивляюсь, что Мартышка тебя любит.

— Любил.

— Любит, и сильнее, чем прежде. Вчера он так и вылупился. Видела ты креветку в брачный сезон? Вылитый Мартышка. А напоследок он мне сказал: «Как она хороша!» Это любовь.

— Если я ему понравилась в таком халате…

— Любовь, ты уж мне поверь. Он тебя боготворит. Обожает. Умрет за розу из твоих волос. А ты как?

— Я-то не меняюсь.

— Любишь его?

— Обожаю.

— Похвально, хотя и странно. Я и сам его люблю. Собственно, кроме жены, тебя и собаки, я никого так не люблю, как Мартышку. А вот обожать — не обожаю. С чего бы?

— Очень просто. Он ягненок.

— Ты его так видишь?

— Конечно. Мягкий, беленький ягненок, которого хочется погладить.

— Может, ты и права. Я плохо разбираюсь в ягнятах. А вот что ты его любишь, это хорошо. Скоро понадобится. На мой взгляд, этому браку не бывать.

— Что-что, а сладость и свет вы распространять умеете!

— Стараюсь, как могу.

— Поговорите еще! Почему вы так думаете?

— Ну скажи, зачем Гермионе выходить за Мартышку?

— Наверное, тоже любит ягнят.

— Ерунда. Я видел только фото, но знаю, что ей нужен большой, надежный муж охотничье-рыболовного типа. Они с Биллом Окшотом созданы друг для друга. Но он слишком робок, так нельзя. Надо мне с ним поговорить. Пойду-ка поищу.

— Не ходите! Поговорим о Мартышке. Он измучился, смотреть больно. Сидел и стонал.

— А не пел?

— Скорее нет. Он закрыл лицо руками.

— Да, поет он иначе. Закинет голову, испускает ноты под углом в сорок пять градусов. Очень неприятно, особенно если это «О Долорес, королева дальних морей!». Итак, он стонал. Почему?

— Не хочет толкать полисмена в пруд.

— Не хочет? Даже ради божественной Элзи?

— Да.

— Что же ему дорого — он сам? — опечалился лорд Икенхем. — Ах, Салли, мужчины уже не те. Где Галахады? Помню, дева в беде только знак подаст — и я бегу, хлопая ушами. Ничего не поделаешь, долг чести! Мы обязаны Элзи Бин. Не понимаю, чего он волнуется. Пруд рядом, под рукой.

Салли посмотрела на графа так, как редко смотрела сама Жанна д'Арк.

— Где именно? — спросила она.

— Прямо у ворот. Элзи Бин сообщила мне, что Поттер часто стоит там, плюет и, будем надеяться, думает о ней. Что может быть приятней, чем толкнуть его в эти минуты? Ради прекрасной Элзи я бы толкнул двадцать констеблей.

— У Мартышки тонкая, ранимая душа.

— А у меня? В Нью-Йорке все удивлялись. Что там разговаривать! По донесениям, Поттер приезжает именно в это время. Где Мартышка?

— Не знаю.

— Пойду поищу.

— Минуточку, — сказала Салли, обретая сходство еще и с Иаилью, женой Хеверовой.

— В чем дело? Беспокоишься за своего Мартышку?

— Да.

— Сказано тебе, это легко и приятно.

— Не для него. Он ягненок.

— Почему ягненок не может толкнуть полисмена?

— Не может, и все. Тут нужна женщина.

— Господи, Салли! Ты не соби…

— Собираюсь. Все решено. Давно не творила добра. До свидания, дядя Фред.

Салли юркнула на балкон и, судя по звуку, перелезла на трубу. Выглянув из двери, граф увидел, как она исчезает. Он вздохнул — безрассудная юность исторгала из него такие вздохи — и вернулся в комнату, а оттуда направился в холл, где Билл Окшот балансировал палкой, держа ее на кончике носа.

2

Молодой хозяин Эшендена занимался эквилибристикой не из легкомыслия; как многие в этом доме, он пытался отвлечь разум от печальных предметов. Что все обстоит именно так, доказывала его глубокая серьезность. Мало кто глубоко серьезен, когда балансирует палкой, но ему это удавалось.

Увидев графа, он немного оживился. Ему хотелось посоветоваться с верным человеком, но случая не было.

— Вот здорово! — сказал он. — Это вы.

Лорд Икенхем на время отложил беспокойство о Салли.

— Слова «вот здорово», — заметил он, — выбраны очень удачно. Я тоже хотел вас видеть.

— А я — вас. Мне надо с вами посоветоваться.

— Что ж, выйдет дуэт. Я бы вас переговорил, но вы хозяин, уступаю вам трибуну. Просим.

Билл собрался с мыслями.

— Значит, так, — начал он. — Повез я тетю на станцию, ей нужно в Лондон. Сам я не выспался, молчу, смотрю на дорогу…

Лорд Икенхем его перебил:

— Прочитаю в вашей биографии, глава «На станцию с тетей». Переходите к главному.

— Молчу, а она говорит: «Алкоголик».

— За что ж она вас?

— Не меня. Мартышку.

— Вот как? Ну, знаете!

— Говорит: «Алкоголик». А я говорю: «Что?» А она говорит: «Алкоголик». А я говорю: «Кто?» А она говорит: «Реджинальд».

Лорд Икенхем его похвалил:

— Да, это мастерство. У вас редкий слог, Билл Окшот. Вы, часом, не Синклер Льюис? Нет? Значит, кто-то другой. Итак, ваша тетя говорила: «Алкоголик», пока не вышли на Мартышку. Она не сообщила, на чем основаны эти обвинения?

— Как же! Он пил виски в гостиной.

— Я бы не волновался. Лучшие люди пьют в гостиных — скажем, я.

— Вы пьете днем, а он — ночью. Я его застал в час, тетя с дядей — в полтретьего. Полтора часа! Прикинем еще полчасика до меня, получится два. Когда они ушли, он остался. После завтрака лыка не вязал.

— Нельзя напиться за завтраком.

— Именно! Напился он ночью и еще не прочухался, когда это случилось.

— Что вы имеете в виду?

— Тетя меня ждала. Дядя Эйлмер… нехорошо отозвался о ее шляпе, она пошла надеть другую, а в комнате кто-то шуршит. Открыла дверь — никого, открыла шкаф — там Мартышка.

— Не туфля и не розовый шарф?

— Нет. Он ей улыбнулся и сказал, что ему нужна помада. Ясное дело, напился. Разве трезвый подумает, что тетя Эмили мажется? Так вот, я не знаю, предупредить ли Гермиону. Нельзя, чтобы она вышла замуж за пьяницу.

— Может огорчиться? Но вы ошиблись, Билл Окшот, Мартышка пьет очень мало. Сейчас он страдает.

— Почему?

— Он всегда страдает, когда мы вместе. Это трудно объяснить.

— Значит, не говорить Гермионе?

— Я подумаю. А вот о другом, — лорд Икенхем строго посмотрел на Билла, — с ней поговорить надо.

— А?

— О том, что вы ее любите.

— О!

— Боритесь со своей склонностью к междометиям. Любите или нет?

Билл Окшот обрел приятный густо-малиновый оттенок.

— Люблю, чего там, — отвечал он, — но сказать не могу.

— Почему?

— Нельзя. Она выходит за Мартышку.

— Что вы, можно! Вспомните Лохинвара. Вспомнили?

— Еще бы! Декламировал в детстве.

— Представляю восторг публики! Мне лучше удавалась «Шхуна «Геспер». А насчет Мартышки не беспокойтесь — он любит другую. Помните, я говорил, что ему бы лучше жениться на одной моей знакомой? Когда-то к этому шло, но они поссорились. Так вот, ожидается рецидив, симптомы верные. Насколько я понял, мисс Босток в Лондоне. Поезжайте туда и вы.

— Ым…

— Что значит «Ым»?

Билл снова принялся копать ногой пол, производя тот самый звук, какой производят волны, биясь о каменистый берег.

— Трудно…

— Что, объясниться в любви? Ерунда!

— Я девять лет пытался. Не могу.

Лорд Икенхем подумал.

— Кажется, — сказал он, — я понял, в чем дело. Вы сперва размышляете, а тут нужен порыв. Р-раз — и готово! Подошел. Поразил. Словом — быстрота и натиск.

— Да? — без особого пыла откликнулся Билл Окшот, и граф его снова понял.

— Вы нервничаете, — заметил он, кладя ему руку на плечо. — Когда я увидел фотографию, меня поразила та величавая неприступность, которая отпугивала пастухов от наиболее строгих богинь. Таких красавиц в мое время называли царственными. Что ж, тем более нужен натиск. Этих красавиц нужно подчинять.

— Мартышка не подчиняет!

— Конечно. Он ягненок, у них другие методы.

— А я не ягненок?

— Ну что вы! Вы велики для этого, сильны, багровы, можете съесть за обедом целый пирог. Мартышка берет хрупкостью и лепетом, а вы — только натиском. Вам придется вести себя, как вели герои романов, популярных в мое время. Ходят в бриджах, с хлыстом — на всякий пожарный случай, мало ли что. Как же ее звали? А, вот! Этель М. Делл. Ведите себя, как герои Этель М. Делл. Купите, изучите.

— Я не буду бить Гермиону никаким хлыстом, — твердо сказал Билл.

— А зря, помогло бы.

— Нет и нет.

— Что же, дело ваше. Тогда схватите ее за обе руки.

— Ну что вы!

— Как бы она ни отбивалась, прижмите к груди и покройте лицо поцелуями. Говорить не надо. Разве что «Ты моя!» или что-нибудь в этом духе. В общем, обдумайте, Билл Окшот. Метод верный. Провалов не было. Однако мне пора. Пойду найду Мартышку. Вы не знаете, где он?

— Полчаса назад ходил по корту.

— Опустив голову?

— Да, кажется.

— Так я и думал. Бедный он, бедный!.. Ничего, у меня хорошая новость. Пока! Да, кстати, — лорд Икенхем опять появился, словно Чеширский кот, — за руки хватайте крепко. Можно немного встряхнуть.

Он снова исчез, и Билл услышал, как, направляясь к корту, он поет любовную песню времен своей молодости.

3

Застенчивый, робкий человек, который год за годом копает землю ногой и таращит глаза в присутствии своей дамы, ощутит после таких бесед точно то же, что ощутил бы, прыгнув в ледяную воду. Сперва он потрясен и ничего не видит, потом — приходит в экстаз.

Когда наставник его ушел, Билл довольно долго стоял в оцепенении. От самой мысли о таких действиях хребет у него извивался, как змея в серпентарии. Примерно это чувствовал он в школе, съев на пари шесть эскимо подряд.

Вдруг, к его большому удивлению, страх сменился восторгом. Он понял и оценил всю прелесть нового метода. Особенно понравилось ему, что объяснение сводится к чисто физическим действиям. Их он не боялся. Действовать руками он умел.

Пленила его и простота. Никаких изысков, никаких сложностей. Он решил проверить, все ли помнит.

Схватить за руки?

Легко.

Встряхнуть?

Чепуха!

Прижать и осыпать?

О чем разговор!

Сказать: «Ты — моя!»…

Тут он задумался. Ему казалось, что лорд Икенхем, блистательный режиссер, не слишком силен в диалоге. Все ж как-то глупо. Лучше попыхтеть. Да, именно. Хватаем, трясем, прижимаем, осыпаем, пыхтим. Замечательно!

Гонимый напряженной мыслью, он ходил по холлу, склонив голову, загибая палец за пальцем. Когда вдохновение подсказало ему, что хорошо бы попыхтеть, он услышал глухой удар, а потом жалобный рев.

Решив, что за окном разбилась машина, он присмотрелся, разглядел неподалеку что-то весомое и, приглядевшись еще, опознал своего дядю; но только начал перед ним извиняться, как сердце его подпрыгнуло, словно балерина, репетирующая новое па. За сэром Эйлмером, невыразимо прекрасная, стояла Гермиона.

Она ему улыбнулась; она вообще сияла. Сгрузив издателя у кабачка, она подъехала к дому, когда сэр Эйлмер из него выходил, и так сильна была ее личность, что убедить его удалось за две минуты с четвертью. Издательство могло спать спокойно.

Тем самым она сияла. По-своему, как сестра, она любила старого друга и обрадовалась ему.

— Здравствуй, Билл, — сказала она, и он обрел дар речи, откликнувшись:

— Здравствуй.

Обрел этот дар и сэр Эйлмер.

— Какого черта ты тут торчишь? — спросил он, стоя на одной ноге, массируя другую. — Ходит как носорог! Смотри под ноги.

Однако Билл смотрел на Гермиону. Он что-то такое слышал, но сосредоточиться не мог.

— Конечно, конечно, — сказал он.

— Что «конечно»?

— Да, правда? — откликнулся Билл.

Мастеру фырканья оставалось одно, и он фыркнул, после чего прошел в музей, решив разобраться во всем попозже. Стоит ли тратить силы на человека, который вообще идиот, а сейчас — в особенности?

Гермиона все сияла.

— Вот ты и вернулся, — сказала она. — Я очень рада. Как там, в Бразилии?

— Здорово.

— Хорошо?

— О, а, э, спасибо.

— Ты загорел. Много было приключений?

— Э, да, а.

— Наверное, много змей?

— О, о!

— Непременно все расскажи, а то я спешу. Надо повидать одного знакомого.

Билл откашлялся.

— Э… постой… — сказал он.

Сейчас или никогда, думал он. Они одни. Шагнешь — и схватишь. Пыхтит он и так. Лучших условий ждать нечего.

Но двинуться он не мог. Его сковала та слабость, которая сковывает стольких в наше время, а исцеляется только бодрящей микстурой доктора Смита. Будь у него бутылка, что там — ложка микстуры, он бы пришел в себя. Но ее не было; и он копал ногой, таращил глаза, как все эти девять лет.

— Да? — сказала Гермиона.

(«Хватаем, трясем, прижимаем, осыпаем, пыхтим», — подсказало его суперэго, но тело не послушалось.)

— Да?

— Гермиона!

— Да?

— Гермиона…

— Да?

— Так, ничего, — сказал Билл.

И оказался один. За окнами, судя по звукам, отъехала машина. Гермиону он не винил. Вспомнив, как он мерзко блеял, словно диктор Би-би-си, он задрожал и удивился такой нечеловеческой трусости.

С горя он собрался было биться головой об стену, но передумал и решил пойти к себе и зарыться лицом в подушку.

4

Стремясь поскорее сообщить Отису благую весть, Гермиона решила не мешкать. Задержись она хоть на минуту, то увидела бы молодого человека без шляпы, но с выпученными глазами, который мчался от корта к дому. Кажется, Реджинальда Твистлтона уже сравнивали с кошкой на раскаленных кирпичах. Именно это сравнение пришло бы сейчас в голову стороннему наблюдателю.

Пронесясь над террасой, он влетел в дом; пронесясь над холлом, взлетел по лестнице; пронесясь над коридором, ворвался в свою бывшую комнату, и Салли, отдыхавшая в шезлонге, как амазонка после битвы, поднялась ему навстречу. Точнее, она тоже взлетела, словно снизу, сквозь подушки, быстро вылез большой гвоздь. Она умела владеть собой, но, когда столкнешь в пруд констебля, это как-то возбуждает, и она подумала было, что ворвался Поттер.

Распознав свою ошибку, она стала спокойней, но ненамного.

— Мартышка! — сказала она.

— Салли! — сказал Мартышка.

Если мы сообщим, что его очень тронул разговор с лордом Икенхемом, направившимся позже в кабачок потолковать о Бразилии, вы вправе обвинить нас в сдержанности. Чувства бушевали в его груди, и среди них выделялись благодарность, стыд, любовь, какой он еще не испытывал, хотя влюблялся регулярно с самых юных лет.

Он совершенно забыл о Гермионе. Он помнил только о Салли. Примерно так же, как Билл, собирался он хватать, трясти, целовать и пыхтеть, с той лишь разницей, что Билл представлял себя в роли костоправа, а Мартышка — скорее паломника, приближающегося к святыне. Да, мы не точны: слова «хватать» и «трясти» тут не подходят. Оставим «пыхтеть» и «целовать».

Пыхтел он и так; что же до поцелуев, Билл Окшот, окажись он рядом, получил бы наглядный урок.

— О Салли! — говорил Мартышка.

— О! — говорила и Салли.

Время не двигалось. Во внешнем мире люди чем-то занимались. Констебль переодевался. Лорд Икенхем шел по деревне. Гермиона ехала в том же направлении, на полмили дальше. Сэр Эйлмер поправлял экспонаты. Билл Окшот лежал лицом в подушку. А в Лондоне леди Босток, пересмотрев журналы, впала в легкую дремоту.

Мартышка же и Салли в благоухании фиалок и роз слушали нежную музыку, которую исполнял на редкость умелый оркестр, состоявший в основном из арф и скрипок. Констеблем, лордом Икенхемом, сэром Эйлмером, леди Босток, Биллом и Гермионой они не интересовались. Обняв Салли поудобней (они сидели в шезлонге), Мартышка удивлялся, что бывают такие идиоты, такие редкие кретины, как этот полный дурак, расставшийся с единственной девушкой на свете.

— Нет, какой болван!

— А я?

— Я хуже, никакого сравнения.

— Это я виновата.

— Нет!

— Я.

— Нет!

— Я!

Спор разгорался, и Мартышка уже произнес было: «Нет», но лицо его перекосилось, как за четырнадцать часов до того, когда в гостиную вошел Билл Окшот.

— Что такое? — забеспокоилась Салли. Мартышка нервно глотнул.

— Ничего, — отвечал он. — Просто вспомнил про Гермиону.

Салли задрожала. Многое — в сущности, все — зависело от того, считают ли Твистлтоны, что слово — это слово.

— А я? — спросила она. — Может быть, честь не позволяет тебе расторгнуть помолвку?

Мартышка глотнул еще раз.

— Не то чтобы честь… — ответил он. — Ты ее не видела? То-то и оно. Если бы видела, сама поняла бы. Как к ней подступиться?

— Очень просто. Пойди и скажи, что ты ошибся.

— М-да…

— Или напиши.

Мартышка дернулся, как сильный пловец, который стал тонуть и вдруг увидел, что кто-то бросает ему спасательный круг.

— Написать?

— Все же легче.

— Верно! — обрадовался Мартышка, в порыве благодарности прижимая Салли к груди и покрывая ее лицо поцелуями. Однако ему помешала Элзи Бин, которая, тихо постучавшись, внесла поднос, а на нем чайник, чашку, тосты и кусок пирога.

— Чай, — объяснила она.

Мартышка рассердился.

— Почему вы не трубите в рог? — спросил он.

Элзи не испугалась ни этих слов, ни нежной сцены. В Боттлстон-Ист такого не пугаются.

— Чай, тосты, пирожок, — сказала она. — Толкнули вы Гарольда, мистер Твистлтон?

Салли взяла власть в свои руки:

— Конечно, толкнул. Он ведь обещал? Вот! Разве он обманет?

— Значит, плюхнулся?

— Еще как! Слышала вся округа.

— Красота! Спасибо вам, мистер Твистлтон. Мисс Гермиону видели?

Мартышка подскочил вершка на два:

— Разве она здесь?

— А то! На машине приехала.

Мартышка не ответил, зато сжал голову руками.

— Пойду похожу по корту, — сказал он. — Тут надо подумать.

Глухо застонав, он вышел, обретя былое сходство со злополучной кошкой, а Элзи критическим взглядом проводила его.

— Хороший человек, — признала она. — Только не в своем уме.

— Есть немного, — согласилась Салли. — Это очень приятно.

5

Когда Гермиона подъехала к кабачку, кабачок на месте был, Отиса в нем не было. Ей сообщили, что он куда-то ушел; и, огорчившись, как огорчится всякий, если он принес добрую весть из Аахена в Гент, а Гент исчез, она поехала обратно. В конце концов, подумала она, если уж ты здесь, можно повидаться и с женихом. Вспомнила она о нем только теперь.

Однако и огорчение, и мысль о Мартышке исчезли подобно Генту. У первого же камня, отмечающего милю, что-то ударило ее меж глаз. То был замысел первого из трех романов (двадцать процентов, а после трех тысяч экз. — двадцать пять), которые Отис сможет теперь выпустить. С писателями всегда так. Едут, или идут, или просто спят в кресле, ни о чем особом не думают, и вдруг — бамц!

Твердо зная, что загонять идею в анналы памяти нельзя ни в коем случае, писатели эти немедленно делают заметки. Остановив машину, Гермиона отыскала старый конверт и принялась строчить, напряженно дыша носом.

Примерно в это же время лорд Икенхем достиг кабачка.

6

Шел он легко, как ходят те, кто уверен в хорошем приеме, ибо в прошлый раз имел здесь оглушительный успех. Блондинка, ее дядя (хозяин) и несколько посетителей слушали его затаив дыхание. Жителям Хемпшира нечасто доводится слушать человека, который знает Бразилию вдоль и поперек, укрощал взором аллигаторов и может рассказать об этом просто и доходчиво.

На сей раз аудитория была поменьше. Собственно, осталась только блондинка. В конце концов, при всем желании английские сельчане не могут пить непрерывно. Видимо, именно сейчас они разрешили себе отдохнуть.

Но истинный артист играет во всю силу перед любой аудиторией. Опершись на стойку и заказав пива, лорд Икенхем продолжил свой рассказ о низовьях Амазонки так, словно зал набит битком, и блондинка стала слушать.

— Ах ты, как жаль! — сказала она, когда он отвлекся, подняв кружку.

— Жаль? — немного обиделся граф, поскольку говорил о чудесном спасении от пумы. — А, понимаю! Вы огорчились, что пума осталась голодной. Да, огорчилась и она: я заметил, что глаза ее полны невыплаканных слез.

— Нет, — возразила блондинка, — мне жаль, что вы разошлись с тем джентльменом. Зашел он выпить и говорит: «А я прямо из Бразилии». Наверное, он бы хотел вас по видать.

Лорд Икенхем заметил, что желание это чрезвычайно распространено, хотя на самом деле не обрадовался.

— И впрямь, какая жалость, — сказал он. — Я был бы очень…

— Да вот и он, — сказала блондинка.

Дверь открылась, и взорам явился немолодой человек с довольно хмурым и очень загорелым лицом. Местное пиво было так прекрасно, что многие, отведав его, вскоре возвращались.

— Простите, сэр, — сказала блондинка, когда новоприбывший подошел к стойке, нетерпеливо облизываясь. — Этот джентльмен тоже из Бразилии. Да вы про него слыхали, он очень знаменитый. Майор Брабазон-Планк.

В это мгновение раздался крик «Ми-и-иртл!», и блондинка, которую родители нарекли именно этим именем, убежала, бросив: «Простите». Видимо, суровый опыт научил ее, что дядя ждать не любит.

— Расскажите про эту пуму! — кинула она на бегу. Пятый граф и сам рассказал бы, но пришелец как-то странно и пристально смотрел на него. В нашей хронике мы упоминали суровые, невидящие взгляды — вспомним Коггза, дворецкого из Икенхем-Холла, — но этот их превзошел.

— Брабазон-Планк? — проверил новоприбывший. — Я не ослышался?

— Нет, — отвечал лорд Икенхем. — Я майор Брабазон.

— Исследователь Южной Америки?

— Он самый.

— Вот и я тоже, — сказал пришелец, взволнованный таким совпадением.

Глава 12

1

Когда два сильных человека называют себя Брабазонами, возникает некоторое напряжение. Поначалу они молчат. Так случилось и теперь. Первым заговорил лорд Икенхем.

— Да? — сказал он. — Тогда отдавай два шиллинга.

— Два шиллинга?

— Если нет мелочи, дам сдачи.

Краснодеревое лицо майора немного потемнело:

— Что вы порете?

— Гони деньги.

— Вы в себе?

— Тут мнения расходятся. Одни говорят — да, другие — нет, — отвечал терпеливый граф. — Но сейчас не до этого. Зад, гони деньги. Помню, идем мы с тобой по крикетному полю дивным летним вечером, и ты говоришь: «Зараза, ты не хочешь дать мне два шиллинга?» А я отвечаю: «Нет, не хочу, но все равно придется». И дал.

Майор Брабазон-Планк схватился за стойку.

— Зад? — повторил он. — Зараза? Крикетное поле? Господи! Ты — Зараза Твистлтон!

— Как давно это было! — сказал ему друг детства. — Перед тобою, любезный Зад, — Фредерик Алтамонт Корнуоллис, пятый граф Икенхемский.

Майор Брабазон-Планк мечтательно глотнул из кружки.

— Зараза! — проговорил он, явственно и глубоко растроганный. — Да, а почему ты сказал, что ты — это я?

— Так, к слову, — отвечал граф.

— Зараза… А, чтоб меня черти драли! В жизни бы не узнал.

— Как и Балбес. Ты помнишь Балбеса? Знаешь, что он тут живет?

— Я приехал к его племяннику.

— В Эшенден-Мэнор?

— Да.

— Уезжай, Зад, — посоветовал лорд Икенхем. — Тебе нельзя туда ехать.

— Почему?

— Потому что там я — под твоим именем. Балбес забеспокоится, если нас будет двое. Казалось бы, чем больше Брабазонов, тем лучше, но ему этого не понять.

Майор еще раз отхлебнул пива.

— Под моим именем? — переспросил он.

— Совершенно верно.

— Он думает, что ты — это я?

— Естественно.

— Почему? — спросил Брабазон-Планк, хватая быка за рога. — Зачем тебе это нужно?

— Долго рассказывать, Зад, устанешь. Ты не волнуйся. Просто прикинь: «Станет добрый старый Зараза делать это без причины?» и «Если причина есть, благородна ли она?» Ответы будут: «Нет» и «Да», по ходу вопросов.

Майор оторопело помолчал. Мозги у него трещали от напряжения.

— Господи! — сказал он наконец.

По-видимому, нырнув в прошлое, он вспомнил юного Твистлтона. Заразой зря не назовут. Он припал к кружке; глаза над ней внезапно налились кровью.

— Какого черта! — вскричал он. — Нет, под моим именем!

— Оно красивое, Зад, — сказал лорд Икенхем. — Через черточку. Очень красивое.

— Ты меня позоришь.

— Ну что ты! Я тебя прославляю. Жители этих мест в восторге. Скажи спасибо, что такой человек, как я…

— Не скажу. Возвращайся к Балбесу, складывай вещи. Допью это пиво — выдам тебя.

— Выдашь? Старого друга?

— К черту!..

— В которого ты бросал бумажные дротики?

— Они тут ни при чем.

— Кто тебе дал два шиллинга?

— Шут с ними.

— Ты суровый человек, Зад.

— Нет, я не суровый. Я берегу свою репутацию.

— Сказано тебе, она в надежных руках.

— Да уж, в надежных! Слушай, — майор посмотрел на часы, — выдам я тебя в пять ноль-ноль. Остается двадцать три минуты. Поторопись.

Но граф торопиться не стал. Он смотрел на друга детских лет с той же нежной жалостью, с какою смотрел недавно на констебля Поттера. Он был добр и не хотел обижать примитивных людей, собиравшихся его выдать. Поэтому он вздохнул, приступая к делу.

— Оставь надежды, юный Зад, — сказал он, — ничего у тебя не получится. Билл Окшот рассказал мне разные вещи.

— Какие именно?

— У тебя есть ахиллесова пята, или, если хочешь, щель в доспехах. Назовем ее острой неприязнью к младенцам. Что же, если ты выдашь меня Балбесу, ты немедленно окажешься на их лежбище. Вскоре тут будет праздник, а среди развлечений — конкурс детской красоты. Я согласился быть там судьей. Видишь, где опасность? Нет меня — механически берут тебя.

— Почему?

— Потому что, дорогой мой Зад, какой-то Брабазон им нужен. Все его ждут, о нем объявили. Если я уеду, ты станешь единственным носителем этого имени. Быть может, ты думаешь, что Балбес, человек крутой, и его жена, еще круче, выпустят тебя с миром? Не думай, не обольщай себя. Надежды нет.

Загар несчастного Планка был слишком густ, чтобы мы могли определить, побледнел ли он; но он задрожал, а в глазах его появилось то, что появляется в них, когда человек посмотрит в пропасть.

— Почему бы им не позвать священника? — спросил он. — У нас в Лауэр-Шегли этих чертовых младенцев судит настоятель. Для чего же еще его держать?

— Священник заболел корью.

— Идиот!

— Жестоко говорить так про страдальца, который лежит в постели весь в алую крапинку. Но я понимаю твои чувства. Тяжело не выдавать кого-то, когда уже решил выдать. С удовольствием помог бы, но как — не знаю. Скажу хотя бы, что через сотню лет тебе будет все равно. Что ж, приятно было увидеться. Рад бы поболтать, да не могу, дела. Мы, Брабазон-Планки, — деловые люди. Загляни как-нибудь — я тут, рядом. Вспомним былое: школу, Бразилию… Достанешь два шиллинга — захвати с собой.

Снова похлопав друга по плечу, он удалился; а несчастный друг, тяжело дыша, допил свою кружку.

2

У Гермионы работа спорилась. Как и бывает обычно, главная мысль вызвала к жизни много второстепенных, одна другой лучше. Вскоре конверт уже не мог вместить их, и она перешла к водительским правам, но, случайно подняв глаза, увидела, что к ней приближается немолодой человек исключительно изысканного вида.

— Добрый день, — сказал он, приподняв шляпу с учтивостью былых времен.

В наше время, когда распущенность давно заместила учтивость, пожилые незнакомцы нередко подходят к очень красивым девушкам. Кто как, а Гермиона в этих случаях бывала резка, и настолько, что незнакомцу казалось, что он рассердил дикую кошку. Однако пятый граф был так приличен с виду, что она немного растерялась. Брови у нее дрогнули, словно вот-вот поднимутся, и все.

— Если не ошибаюсь, — продолжал незнакомец, — передо мною мисс Босток? Разрешите представиться — Брабазон-Планк. Гощу у вашего отца.

Гермиона успокоилась и даже выказала радушие.

— О! — сказала она. — Добрый день.

— Добрый, — согласился граф. — Не уделите ли мне минутку?

— Конечно, с удовольствием. Как странно, что вы меня узнали!

— Ничуть. Такие лица забыть нельзя. Мне посчастливилось увидеть ваш портрет…

— А, да, в «Тэтлере»!

— Нет, не в «Тэтлере». Мне показывал его ваш кузен, который с ним не расстается. Дело в том, — пояснил граф, — что я возглавлял экспедицию, в которой такую огромную роль играл Уильям Окшот. Всякий раз, как у него начиналась лихорадка, другими словами — температура, он вынимал вашу фотографию и еле слышно шептал: «О ты! О ты!» Я чуть не плакал, как, впрочем, и другие. Мы становились лучше, тоньше.

Гермиона глядела на него. Будь она менее красива, мы бы сказали, что она вылупилась. Чувства у нее были такие, словно она прожила много лет у подножия тихого холма и вдруг обнаружила, что это действующий вулкан.

— Не думайте, — продолжал граф, — что Уильям Окшот бредил. Нет, каждые полчаса он вынимал и целовал вашу фотографию. Как видите, он не забывал вас, он верен, в отличие от многих молодых людей. Когда он шептал: «О ты!», я думал о том, что слова эти однозначны: «О» — это «о», «ты» — это вы. Разрешите заметить, — прибавил он, отечески улыбнувшись, — что он не ошибся. Ваш союз исключительно удачен.

— Но я…

— Ему повезло. Но и вам повезло, мисс Босток! Мало на свете людей, которых я уважаю, как Уильяма Окшота. Только ему доверюсь я, если встречу аллигатора. Вы скажете, что в семейной жизни аллигаторы не так уж важны, и все же… Человек, который способен вставить ему в пасть палку и, увернувшись от могучего хвоста, разрубить его топором, в доме пригодится. Надеюсь, теперь, когда Уильям Окшот вернулся, свадьбу откладывать не станут?

Гермиона, неоднократно пытавшаяся вставить слово, растерянно проговорила:

— Я за Билла не выхожу.

— Ну что вы! — возразил граф. — Выходите, как не выйти!

— Я выхожу за другого человека. Он тоже тут гостит.

Лорд Икенхем перепугался.

— Помилуйте, не за Твистлтона же! — воскликнул он. — Истинный остолоп…

Манера у Гермионы стала наконец такой, какой могла стать изначально.

— Мне очень странно, — заметила она, грозно сверкнув глазами, — что вы считаете его остолопом.

— При чем тут «считаю»? — возразил граф. — Это объективная истина. Спросите любого человека: «Вы знаете Твистлтона?», и он ответит вам: «А, остолопа?!» Бог с вами, моя дорогая, за него нельзя выходить! Разве станет хорошим мужем тот, кого непрестанно арестовывают на собачьих бегах?

— Что?!

— Поверьте мне. А он называет чужое имя.

— Какая чушь!

— Дорогая моя, это не чушь, а факт. Не верите — крикните ему сзади: «Эй, Эдвин Смит!» Подпрыгнет до неба. Не знаю, как вы, а я отношусь с подозрительностью к собачьим бегам. Там очень смешанное общество. Ну хорошо, допустим, ходи — но веди себя прилично! Что надо сделать, чтобы тебя арестовали? Вы скажете, он выпил. Выпил, конечно, — но что с того? Кстати, вы примирились с тем, что он алкоголик?

— Кто?!

— Алкоголик.

— Реджинальд вообще не пьет.

— При вас — возможно. В прочее время он сосет как пылесос. Ах, жаль, вас не было прошлой ночью! Спустился в гостиную и тако-ое устроил!..

Гермиона все время порывалась уйти, но тут порываться перестала. Когда узнаешь, что твой снежно-белый жених скорее похож на рубашку портового грузчика, трудно проронить: «Вот как? Ну, мне пора». Ты застываешь. Ты тяжко дышишь. Ты говоришь:

— Не скрывайте от меня ничего.

Пока граф рассказывал, прекрасное лицо Гермионы становилось все мрачнее. Девушке с идеалами неприятно узнать, что она вскормила змею — а змеиные свойства Твистлтона открывались ей с каждым словом.

— О! — сказала она.

— Господи! — сказала она.

— Боже мой! — сказала она.

Рассказ подходил к концу. Гермиона смотрела вдаль окаменевшим взглядом. Что-то делала она и зубами; вероятно, именно то, что называют в книгах «скрежетать».

— Может быть, — завершил свою повесть граф, никогда не терявший милосердия, — может быть, он просто болен. Душевнобольной. Говорят, он в родстве с лордом Икенхемом. Тут призадумаешься. Вы знаете графа?

— Только по слухам.

— Но по каким! Многие полагают, что место ему — в сумасшедшем доме. Мне известно, что он получал самые лестные предложения. Безумие наследственно. Когда я увидел этого Твистлтона, мне было ясно, что он сбежал из лечебницы. Когда же я услышал то, что случилось сегодня…

— А что такое?

Гермиона дрожала. Она не думала, что будет и акт II.

— Вскоре после завтрака леди Босток зашла в свою спальню, открыла гардероб и обнаружила там на полу Реджинальда Твистлтона. Он сообщил ей, что хочет взять помаду.

Гермиона вцепилась в водительские права. Акт I достаточно тронул ее, но II его превзошел.

Рассуждая о девушках, идеалах и змеях, мы забыли сказать, что особенно неприятно, если змеи эти употребляют помаду. Люди и сейчас беседуют о кризисе 1929 года, спрашивая друг друга: «Помните, как упали такие-то акции?» — но рейтинг Реджинальда Твистлтона упал гораздо быстрее.

Гермиона щелкнула зубами.

— Я бы с ним поговорил, — продолжил граф. — Я бы потребовал объяснений. Иногда задаешься вопросом, различает ли он добро и зло.

— Ничего, различит, — пообещала Гермиона.

Граф смотрел ей вслед, когда она уезжала, довольный тем, как нетерпеливо нажимает она на педаль. Потом он перелез через ворота, сел на душистую траву и, глядя в чистое небо, подумал о том, как приятно распространять сладость и свет. Если сердце его и кольнула жалость к Мартышке, он ее подавил; после чего впал в легкую дремоту.

Гермиона тем временем затормозила у входа и собиралась войти в дом, когда услышала голос отца:

— ВОН!

Сразу вслед за этим выбежал Поттер, похожий на констебля, побывавшего в плавильной речи. Гермиона подошла к окну.

— Отец, — спросила она, — ты знаешь, где Реджинальд?

— Нет.

— Я бы хотела его повидать.

— Зачем? — с удивлением спросил сэр Эйлмер.

— Чтобы разорвать помолвку, — отвечала Гермиона, еще раз скрипнув зубами.

Завидев в этот самый миг изящный силуэт, движущийся по корту, она ринулась туда. Из ноздрей ее вылетали небольшие язычки пламени.

3

Юная Миртл, побеседовав с дядей, вернулась в зал и увидела, что новый посетитель еще стоит у стойки, глядя в пустую кружку, но с ним никого нет.

— У? — сказала она, ибо надеялась послушать про Бразилию, где сильный всегда прав, а мужчина — это мужчина. — Майор Планк сбежал?

Новый посетитель мрачно хмыкнул. Более наблюдательный человек заметил бы, что тема ему неприятна.

— Он вам про пуму говорил? — спросила Миртл. — Нет? Значит, так: идет он по джунглям, рвет орехи, а тут откуда ни возьмись здоровая пума. Что?

Новый посетитель, тихо проклявший пуму, повторяться не стал, но зато спросил еще пива.

— Я бы испугалась, — продолжила Миртл. — Да уж, прямо насмерть. Пумы — они как? Прыгнут на шею и грызут. Хорошего мало. А майор Планк — человек смелый, так и скажу. Идет это он с ружьем и с верным туземцем…

Новый посетитель повторил свой заказ привлекающим внимание голосом. Миртл обиделась, но пива дала. Он погрузился в кружку, говоря «X-х!»; она промолчала.

Однако девицы у стойки не могут долго молчать. Подчеркнуто протерев бокал, Миртл возобновила беседу, правда на менее опасные темы:

— Чего-то дядя разошелся.

— Чей дядя?

— Мой. Здешний хозяин. Слышите, как орет?

Посетитель, смягчившийся от пива, сообщил, что слышит.

— То-то и оно, — поддержала разговор племянница. — Вот я вам скажу, у нас тут праздник. Называется «ежегодный». Значит, каждый год устраивают. Там будет конкурс младенцев. Что?

Посетитель дал понять, что ей показалось.

— Называется детской красоты. Значит, кто красивый, а кто — нет. Вот у вас есть младенец, судья и скажет — он красивей всех. Премию дадут. Понятно, а?

Посетитель сказал, что это понятно.

— Ну вот. Дядя Джон записал своего Уилфреда и еще бился об заклад, сто бутылок против восьми. А теперь что?

Посетитель этого не знал.

— Викарий наш корью заболел, микробы эти расплодились, так что конкурса не будет. Детям опасно.

Она помолчала, довольная произведенным эффектом. Видимо, посетитель интересовался не пумами, а простыми историями из сельской жизни. Странно только, что он смеялся, хотя история очень печальная. Даже глаза у него засияли, будто он избавился от какой-то тяжести.

— Отменили, — сказала для ясности Миртл. — Значит, нечего было и записывать. Проиграл дядя Джон свои бутылки.

— Ай-я-яй! — ответил посетитель. — Не скажете ли вы, как пройти в Эшенден-Мэнор?

— Прямо, а потом направо.

— Спасибо вам большое.

Глава 13

1

Мы ничуть не удивимся, что полицейский Поттер, сбегав домой и переодевшись, направился к сэру Эйлмеру — у кого же просить защиты, как не у главы местного суда? Не успели воды сомкнуться над ним, как он об этом подумал.

Однако он не знал, что именно в это время искать аудиенции — еще безумней, чем дразнить желчного тигра. Голос не прошептал ему: «Берегись!» — и не прибавил для ясности, что, отказавшись от иска, баронет кипит злобой, а потому — скорее укусит, чем выслушает.

Открыл он это сам, когда на второй минуте услышал нежданный вопрос:

— Вы что, надрались?

Тут полисмен увидел, что собеседник смотрит на него без особой приязни. Когда человек пришел в свой музей, чтобы побыть наедине с горем, ему не хватает только полисменов, бормочущих какую-то дичь. Где покорные дочери, которые в прежнее время только и знали слова «Как вам угодно, папенька…»? Их нет, а полисмены — есть.

Тем не менее Поттер удивился. Он не знал, что рассказ его непонятен, и подумал было, что глаза у сэра Эйлмера наливаются кровью от того возмущения, какое испытывает порядочный человек, когда обидят другого человека, тоже порядочного. Теперь он понял, что ошибся.

— Я насчет нападения, сэр. С отягчающими обстоятельствами.

— Какое нападение?

— Вот это, сэр. Меня толкнули в пруд.

— В пруд?

— Да, сэр. Где утки, сэр.

Баронет утвердился в своих подозрениях. Сам Реджинальд в разгаре оргии не порол такой чепухи.

— Какие тут могут быть утки?

Констебль догадался, что сэр Эйлмер принял утверждение за вопрос.

— Когда я сказал «Где утки, сэр», я имел в виду «Где утки, сэр», а не «Где утки?», сэр. Констатировал факт. Неопознанное лицо толкнуло меня в пруд, в котором находятся утки.

— Толкнуло?

— Толкнуло, сэр.

— Кто же это?

— Женщина в красном, сэр, — отвечал констебль, приближаясь к стилю ранних детективов. — Особа женского пола в красном жакете и с красной штукой на голове. Как бы шарф.

— Так шарф или что?

— Шарф, сэр.

— Тогда и говорите «шарф». Нет, что ж это такое? Давно пора сказать в суде, чтобы вы все, трам-та-ра-рам, поумнее выражались. Ладно. Вы ее видели?

— Не совсем, сэр.

Баронет закрыл глаза, вероятно, молясь о ниспослании силы.

— Что — это — значит?

— Я ее видел, сэр, и в то же время не видел. Такое как бы меркание… Мельцание…

— Если вы еще раз скажете «как бы», я за себя не отвечаю! Вы сможете ее узнать?

— Опознать, — ненавязчиво поправил Поттер. — Конечно, сэр. Только ее нету.

— Вот именно. Чего же вы ко мне лезете?

Собственно говоря, полицейский лез к баронету, чтобы тот запер все выходы и обыскал округу; но, прежде чем он об этом сказал, баронет переменил тему:

— А что вы делали у пруда?

— Плевал, сэр. Я всегда там стою и плюю. Стою, значит, и слышу как бы шаги…

— ВОН!

Констебль повиновался. Дойдя до кустов, он закурил трубку и, в своей манере, стал задумчиво плевать. Мы не скроем, что думы его были нелегки.

Как известно, лучший друг сына — мама, а лучший друг полисмена — глава местных судей. Когда сгущаются тучи, сама мысль об этих судьях придает силу; что уж говорить о главе! Кто погладит, приголубит? Он, и только он.

Всякий, кто бежал когда-то к маме, чтобы рассказать о своих обидах, и получал от нее под дых, поймет состояние Поттера. Если так принимают полисменов те, кто обязан утешать их, думал он, Элзи права. Чем раньше уйти, тем лучше.

Если бы в эти минуты вы подошли к кустам и спросили: «Ну как, констебль Поттер?», он бы ответил вам, что с него довольно. Мы не сомневаемся, что горькие мысли стали бы еще горше; но тут их отодвинуло на задний план неожиданное зрелище.

Констебль увидел сквозь ветки, что на балкон вышла женщина в красном со штукой на голове (как бы шарф).

Она посмотрела направо, посмотрела налево и вернулась в комнату.

Гарольд Поттер охнул и задрожал от каски до ботинок. Он сказал бы «Хо!», но слово это примерзло к его усам.

Что-что, а думать он умел. Женщина в красном толкнула его в пруд. Женщина в красном находится в доме. Можно предположить, что это одно и то же лицо.

Хорошо, предположить. Но как же в этом убедиться?

Перед ним открывались два пути: 1) доложить сэру Эйлмеру; 2) прихватив стремянку из сарая, взобраться на балкон, заглянуть в комнату и опознать — или не опознать — особу в красном.

Колебался он недолго. Отбросив вариант 1, он выбил трубку и направился к сараю.

2

Салли давно выпила чай, съела тосты, и ей становилось одиноко. Мартышки все не было и не было. Полулежа в шезлонге, она думала, как хочется ей погладить его по голове и сказать о своей любви.

Странная штука эта любовь. Если А видит в Б то, чего другие не видят, другие смиряются, хоть и страдают, подобно тому как смирились они с болезнью викария.

Если бы эти другие увидели Салли, когда, стиснув руки и сияя взором, она изнывает от любви к Мартышке, они бы ошиблись, намекнув ей, что Реджинальд Твистлтон не может вызвать таких чувств. Ее не тронула бы картина, увиденная их глазами. Она любила, ничего не попишешь.

Одно мешало ей, одно пугало: такая умная девица, как Гермиона Босток, навряд ли уступит свою драгоценную добычу. Да, это пугало ее — и зря; в этот самый момент Гермиона добычу уступала. Когда через двадцать минут Мартышка вошел в комнату, могло показаться, что он только что расстался с тайфуном или иным бичом Божьим, если бы глаза его не сияли тем светом, каким сияют они у людей, изловивших Синюю птицу.

Салли не сразу заметила свет, и впрямь прикрытый платком, которым страдалец вытирал пот, а потому начала с упрека:

— Как ты долго!

— Прости.

— Я выходила на балкон, тебя все нет и нет. Да, я понимаю, тебе надо подумать, но не столько же!

Мартышка опустил платок.

— Я не думал, — сказал он. — Я разговаривал с Гермионой.

Салли подскочила:

— Значит, ты ее нашел?

— Она меня нашла.

— И что?

Мартышка подошел к зеркалу и разглядел себя — видимо, в поисках седины.

— Трудно сказать. Как-то все смещается. Ты не попадала в автомобильную катастрофу? Атомный взрыв? Тоже нет? Тогда объяснить не могу. Одно хорошо, мы с ней не поженимся.

— Мартышка!

— Салли!

— Мартышка, дорогой! Значит, мы будем счастливы!

Мартышка снова вытер лоб.

— Да, — согласился он, — будем, когда я приду в себя. Как-то ослабел…

— Бедненький! Так было страшно?

— Ужас.

— Что ты ей сказал?

— Ничего. Ну, вначале: «А, вот и ты». Беседу вела она.

— Неужели она и помолвку разорвала?

— Еще как! Знаешь, дяде Фреду место в лечебнице.

— Почему?

— Он с ней поговорил. Удивительно, как она все запомнила!

— Что именно?

— Про собачьи бега, и про вчерашнюю ночь, и про гардероб. Многое.

— Какой гардероб?

— Я пошел за помадой к леди Босток и залез…

— Мартышка! Ты просто герой! Ради меня?

— Ради тебя я что угодно сделаю. Ты же толкнула Поттера в пруд.

— Вот это у нас с тобой и хорошо. Помогаем друг другу. Идеальный брак. Какой молодец твой дядя Фред!

— Ты думаешь?

— Он спас тебя от девицы, с которой ты не был бы счастлив.

— Я ни с кем не был бы счастлив, кроме тебя. А вообще-то, правда, молодец.

— Себя не жалеет. Сладость и свет, сладость и свет.

— Да, многие жалуются. Конечно, место ему в лечебнице, но нам он помог.

— Вот именно.

— Теперь все в порядке.

— Все как есть.

— Салли!

— Мартышка!

Обнимались они достаточно долго, чтобы голливудский цензор покачал головой и велел вырезать метров двести, но все же окно Мартышка видел; и Салли с удивлением заметила, что он цепенеет.

— Что такое? — спросила она.

— Не смотри, — отвечал Мартышка. — Поттер влез на балкон.

3

Примерно тогда, когда Поттер прислонил лестницу к дому, а Мартышка начал рассказ о недавней беседе, майор Брабазон-Планк достиг ворот Эшенден-Мэнор и поехал по аллее.

Ехал он быстро. Он вообще ездил быстро, но теперь его подгоняли слова старого друга. Он только сейчас понял как следует, что Твистлтон — тот самый Икенхем, о котором он немало слышал. Были в Лондоне круги, где любили потолковать про пятого графа, и майор вращался именно в них, когда оставлял аллигаторов. Тем самым он прекрасно знал нравы, привычки и чудачества своего соученика, а значит, представлял себе, что будет, если он выступил под твоим именем.

Кое-чего он, правда, не знал, а именно — давно ли гостит Зараза у Балбеса; но предполагал, что и часа хватит, чтобы древнее имя Брабазонов было надолго опозорено.

Никто не ездит быстрее, чем исследователь Бразилии, который хочет спасти свое имя. Гермиона и та не развивала такой скорости. Большая плоская ступня, словно для того и созданная, не отрывалась от акселератора.

Майор слишком спешил, чтобы позвонить у входа и ждать. Услышав голоса за стеклянной дверью, он толкнул ее, вошел — и увидел своего подчиненного, который беседовал с мужчиной постарше, пыхтящим в седые усы. Судя по выражению лиц, оба были чем-то расстроены. И впрямь, Билла Окшота и сэра Эйлмера мы вправе сравнить с двумя пороховыми погребами. Ни чай, ни пончики, ни бутерброды не успокоили их, ибо несчастный баронет, не в силах сдержаться, упомянул о том, что вечер его жизни не скрасит Реджинальд Твистлтон в роли зятя. Билл воскликнул: «Вот это да!», объяснив свое волнение тем, что Гермиона, обретя свободу, может снизойти к тому, кто любил ее всю жизнь. Сэру Эйлмеру это не понравилось.

— Ха! — сказал он, хотя ел пончик, и прибавил, что совершенно незачем улыбаться, как гиена, шансов нет и не будет.

— На что ты ей? — спросил баронет. — Она относится к тебе как…

— Знаю, — сказал загрустивший Билл. — К брату.

— Нет, — поправил его сэр Эйлмер. — К овце. Несмотря на твои размеры.

Билл задрожал как лист.

— К овце? — уточнил он.

— Да.

— К овце?

— Именно. К идиотской овце, которая гуся на место не поставит.

Более опытный полемист использовал бы этот образ, попросив оппонента назвать хотя бы трех овец, ставивших на место гуся, но Билл только пыхтел, сжимая кулаки, раздувая ноздри, краснея от гнева и стыда и сожалея о том, что родство и возраст не позволяют дать противнику в глаз, на что он просто напрашивается.

— К овце, — повторил сэр Эйлмер. — Она мне сама сказала.

Именно в этот щекотливый миг и появился майор.

— Привет! — заметил он с той спокойной твердостью, которую обретаешь, годами входя без приглашения в туземные хижины. — Здрасьте, Билл.

Смятение духа довело Билла до того, что он не испугался, но тупо взглянул на майора, думая об овце. Может быть, думал он, Гермиона их любит? Ягнят она вроде терпела, но вот овца…

Здороваться пришлось сэру Эйлмеру.

— Эт-то кто такой? — спросил он, скорее радуясь, что можно сорвать злобу еще на одном несчастном.

Майор Планк привык к неприветливым хозяевам. Многие в былые дни встречали его с копьем.

— А это кто? — радушно парировал он. — Мне нужен Балбес Босток.

— Я сэр Эйлмер Босток, — сказал баронет.

Майор на него посмотрел.

— Да? — недоверчиво протянул он. — Интересно! Балбес моложе меня, а вы… что и говорить. Билл, где ваш дядя?

Именно в эту минуту вошла Джейн с вазой крупных ягод. В Эшенден-Мэнор себя не обижали — бутерброды с огурцом, пончики, кекс и еще клубника.

— ДЖЕЙН! — вскричал сэр Эйлмер.

Другая бы выронила вазу, но Джейн только вздрогнула:

— Да, сэр.

— Скажите этому… джентльмену, кто я такой.

— Сэр Эйлмер Босток, сэр.

— Правильно, — подтвердил он, словно судья на конкурсе знаний, которые вошли в моду.

Майор Планк выразил желание, чтобы его (майора) побрал черт.

— Усы, — прибавил он. — Если человек прикрывается целым кустом седых усов, всякий примет его за старика. Что ж, Балбес, рад тебя видеть. Вообще-то я по делу. Не узнал? Я Планк.

— Планк!

— Брабазон-Планк. Только что я обнаружил, что Зараза — теперь он лорд Икенхем — живет здесь под моим именем. Не знаю, зачем ему это нужно, но я не потерплю…

После слова «Планк» сэр Эйлмер удачно изобразил загарпуненного кита, однако сейчас смог ответить:

— А я знаю. У нас тут конкурс треклятых младенцев, он будет судьей. Вместо Билла. Тот его уломал.

— Очень умно, Билл, — одобрил майор. — Опасная штука. Они и сами хороши, а уж матери… Смотрите. — Он поднял штанину и показал шрам на икре. — Это в Перу. Гналась за мной с кинжалом, потому что ее сынок попал в «отметим также…».

— Ввести Икенхема в мой дом, — продолжал сэр Эйлмер, — не так уж легко. Он знал, что я его не приму, есть причины. Поэтому он назвался Брабазоном-Планком, а мой племянник это подтвердил. Какого черта, — обратился он к Биллу, — ты вводишь в мой дом…

Он продолжил бы и эту речь, ему было что сказать, но тут Билл взорвался. С ранних лет относился он к дяде, как относится к вождю племени доисторический человек нервного типа. Он трепетал, он покорно слушал, он всячески его умасливал. Если бы сцена эта разыгралась пораньше, он, несомненно, сложился бы как аккордеон.

Но сейчас душа его напоминала бензиновый бак, в который ударила молния. Встреча с Гермионой огорчила его. Сообщение об овце растравило раны. А теперь, и не один раз, старый Балбес с моржовыми усами сказал «мой дом». Слова эти и сыграли роль последней капли.

Пока дядя бушевал, племянник машинально ел, и поначалу выражению чувств помешал пончик. Он его проглотил, а потом осведомился:

— «Мой»? Вы подумайте! Это почему же он ваш?

Сэр Эйлмер попытался ответить, что не в том дело, но не преуспел.

— «Мой»! — воскликнул его племянник, давясь этим местоимением, словно пончиком. — Нет, какая наглость! Какая подлость! Пора наконец разобраться, чей это дом!

— И впрямь, — одобрил майор, — разберитесь. Так чей же это дом?

(Заметим, что у него было семь теток, пять сестер и семейных ссор он не боялся.)

— Мой! — заорал Билл. — Мой, мой, мой, мой!

— А, ясно! — сказал Планк. — Ваш. При чем же тут Балбес?

— Втерся сюда. А что я мог? Мне было шестнадцать лет.

— Но потом вы стали старше?

— Навряд ли. Разве его выкуришь?

— А что, невозможно?

— Духу не хватало.

— Это не мягкость, Билл, — это слабость.

— Ничего, сейчас и выгоню. Сколько можно быть… как это?

— Дураком?

— Ничтожеством. Сил моих нет. Убирайтесь отсюда, дядя Эйлмер. Куда хотите. В Челтнем. Или в Бекс-Хилл.

— Или в Богнор-Риджис, — предложил майор.

— Можно и туда. В общем, я вас не держу. Ясно?

— Вполне, — одобрил Планк. — Какая сила слова!

— Вот так, — подытожил Билл, выходя прямо в сад.

Майор Брабазон-Планк взял пончик.

— Хороший у тебя племянник, — сказал он. — И пончики прекрасные. Съем-ка еще один.

4

Билл Окшот быстро прошел и террасу, и аллею. Глаза у него сверкали. Он тяжело дышал. Так бывает с тихими людьми, когда они ощутят вкус крови.

Он с удовольствием встретил бы Джо Луиса и затеял с ним ссору. Почти это и случилось. В конце аллеи стоял не Джо Луис, а толстый, хотя и молодой человек в роговых очках; и в ту самую минуту, когда Билл его увидел, он пылко обнял Гермиону.

Билл поскакал к ним, дыша еще тяжелее и совершенно уподобившись коню, который при трубном звуке издает голос, издалека чуя битву.

Глава 14

1

Человеку тонкой души, чья деловая судьба решается в усадьбе, нелегко сидеть за две мили, терпеливо ожидая вестей. Беспокойство его возрастает с каждой минутой. Руки и ноги дрожат; глаза — вращаются; чувство, что в брюках кишат муравьи, набирает силу. Наконец, не в силах терпеть, он решает перебраться к центру событий.

Все это произошло с Отисом Пейнтером. Словно Эдит Лебединая Шея после битвы при Гастингсе, он решил узнать, как там что.

Правда, пошел он не в ту сторону, перепутав направления, и только через 1,3 мили обнаружил, что при всех медицинских и эстетических достоинствах прогулки от Эшенден-Мэнор он удаляется. Тогда, вернувшись в кабачок, он одолжил велосипед у любезного чистильщика обуви и с нескольких попыток покатил к усадьбе. Опасаясь сэра Эйлмера, он поставил свой транспорт за деревом, а сам притаился в кустах, где и ждал появления Гермионы.

Когда она появилась и подошла поближе, сердце у него упало, ибо вид у нее был грозный, словно отца уломать не удалось. На самом деле именно такой вид бывает у девушек, разделавшихся с пригретой по неразумию змеей. Губы сжимаются, грудь вздымается, глаза сверкают. Но Отис этого не знал и, выходя из кустов, думал: «Конец мечтам».

— Ну как? — спросил он слишком громко, что естественно в его состоянии.

Гермиона, с маху проскочившая мимо, услышала голос и резко вздрогнула.

— Откуда вы взялись? — сурово спросила она. — Нельзя же так!

— А что?…

— Язык прикусила.

— Нет, — сказал Отис, забывший с горя все тонкости этикета, — что сэр Эйлмер? Вы его видели?

Гермиона совладала с собой. Язык болел, но именно этот издатель верил в хорошую рекламу.

— О да! — отвечала она.

Ответ издателю не понравился. Он хотел большей ясности, или, как выразилась бы реклама, чистоты слога.

— Что это значит? — спросил он. — Что он сказал?

Гермиона приятно улыбнулась.

— Все в порядке, — отвечала она. — В суд он не подаст. Точнее, он попросил аннулировать его иск.

Отис покачнулся:

— Попросил?

— Да.

— О-о-о!

Тут он и обнял собеседницу, мало того — стал ее целовать.

Поскольку мы ни в коей мере не хотим клеветать на издателей, людей поистине дивных, скажем сразу, что такие поступки им не свойственны. Статистика говорит, что процент авторов, обнятых и расцелованных издателем, практически равен нулю. Завидев Отиса с Гермионой, Ходдер и Стафтен поджали бы губы, не говоря о Джонатане Кейпе, Хейнемане, Макмиллане, Голланце и Херберте Дженкинсе Ltd. Они бы просто захворали.

Что же касается Отиса, понять его можно. В конце концов, от радости надо кого-нибудь расцеловать. Кроме того, Гермиона была очень красива (хотя Фейбер и Фейбер чихать на это хотели) и, добавим, приветливо улыбнулась. Наконец, вправе ли мы судить человека, прожившего какое-то время на левом берегу, по нашим лондонским меркам? Если бы Эйре и Спотсвид сняли квартирку на Rue Jacob, в двух шагах от Boul'Mich, они сами бы удивились, как быстро убывают добрые правила юности.

Очень жаль, что ни один из этих доводов не пришел в голову Биллу, когда он огибал угол. В Отисе он увидел распутника и повесу, порхающего с цветка на цветок, а нам известно, как он относился к этому роду существ. Ему представлялось, что надежней всего — оторвать у них голову, к чему он и собирался приступить, когда схватил Отиса за шкирку, дернул — но услышал пронзительный вопль:

— Не убивай его! Это мой издатель!

Билл растерялся, Гермиона прибавила:

— Издает три следующих романа. Двадцать процентов, свыше трех тысяч — двадцать пять.

Билл все понял. Даже в ярости он мог рассуждать и рассудил, что у таких издателей головы отрывать не надо. Успехи Гермионы были дороже ему, чем ей. Словом, Отиса он выпустил. Тот попятился, прислонился к дереву и, отдуваясь, стал протирать очки.

Отдувался и Билл. Тяжело дыша, он схватил Гермиону за руку. Новый Уильям Окшот, гроза тиранов, походил на Джеймса Кэгни и на Аттилу. Глядя на него сквозь протертые очки, Отис припомнил парижского ажана, арестовавшего его на публичном балу.

Нельзя сказать, что Гермиона осталась холодной. Ее трясло; и этот неприятный процесс вызывал дрожь восторга. Как все красавицы, она привыкла к поклонникам. Годами вращалась она среди людей, сворачивавшихся как копирка от одного неласкового слова, и это ей приелось. Даже от Мартышки она втайне ждала бурных страстей, на какие способен разве что второй помощник грузового судна. И вот она нашла, где не искала. К своему кузену она относилась хорошо, но свысока — скажем, как к овце. Но эта овца, сбросив шкуру, оказалась заправским волком.

Так удивимся ли мы, что в мужчине, осыпающем ее поцелуями, Гермиона Босток узнала героя своих мечтаний?!

— Гермиона! — сквозь стиснутые зубы выговорил Билл.

— Да, дорогой?

— Ты выйдешь за меня замуж?

— Да, дорогой.

— И никаких Мартышек?

— Конечно, дорогой.

— Здорово! — сказал Билл Окшот и обернулся к издателю, который с тоской припоминал счастливые парижские дни. — Значит, издаете книги?

— Да, — с готовностью ответил Отис. — Все до единой.

— И дадите двадцать процентов, а там — и двадцать пять?

— Да.

— А может, сразу двадцать пять?

Отис это одобрил — собственно, он и сам собирался это предложить.

— Здорово, — сказал Билл. — Пошли выпьем чаю. Гермиона покачала головой:

— Я не могу, дорогой. Надо ехать в Лондон. Мама сидит там очень давно, наверное, удивляется. Подвезти вас, мистер Пейнтер?

Отис вздрогнул:

— Поеду поездом.

— Он очень медленно идет.

— Ничего, я не спешу.

— Что ж, дело ваше. До свидания, дорогой.

— До свидания, — сказал Билл. — Я завтра приеду.

— А сейчас проводи меня до машины. Хорошо, дорогой?

Отис остался у дерева — слабый, но счастливый. Вскоре мимо него пронеслась машина, он закрыл глаза, а когда снова открыл, увидел Билла.

— А может, тридцать? — спросил тот.

— Pardon?

— Процентов. За ее книги.

— А, да, конечно! Что ж, это лучше.

— Зачем мелочиться?

— Вот именно.

— И реклама, да?

— Конечно.

— Здорово! Она очень страдала, что те издатели не рекламируют ее книги.

— Жалкие люди.

— Предпочитают рекламу слухов.

— Ха-ха!

— Значит, будут статьи?

— Еще как! Во всех воскресных газетах.

— А в будничных?

— Да, и в них. Хорошо бы плакаты…

Билл не думал, что этот человек вызовет в нем такие чувства. Может, и повеса — но какой ум, какое сердце!

— Здорово, — сказал он. — Такие плакаты на стенах. Да, здорово.

— Конечно, — заметил Отис, — это стоит денег. Нет-нет, я не колеблюсь, но мне бы небольшую… дотацию. Вы бы не вложили тысячу фунтов?

— Это мысль. А может, две?

— Или три? Или все пять? Такое круглое число.

— Оно круглое?

— В высшей степени.

— Здорово! Значит, пять.

Отис опять закрыл глаза, на сей раз — в экстазе. Он давно подозревал, что есть ангелы, но не надеялся их встретить, а уж тем более не надеялся, что ангел согласится на пять тысяч.

Открыв глаза, он увидел, что Билла нет — то ли вернулся на небо, то ли ушел на террасу. Выведя велосипед и птицей взлетев в седло, он покатил по аллее. Когда-то в Париже ему удалось взлелеять в себе солидный пессимизм, но теперь он был оптимистом, от бакенбард до подошв.

Пройди тут случайно Пиппа и скажи, что Бог на небе и все хорошо на свете, он бы пожал ей руку и вскричал: «Как я вас понимаю!»

2

Билл не вознесся на небо — он пошел на террасу, куда через некоторое время явился и пятый граф, заметно посвежевший. Увидев молодого друга, он кинулся к нему, крича:

— Поздравляю!

Билл удивился такой прозорливости, но граф объяснил, что сходство с серафимом или херувимом, поющим «Осанна!», могло бы и само по себе обо всем рассказать.

— Хотя вообще-то, — прибавил он, — рассказал мне один знакомый, который ехал на велосипеде. Точнее, он уже не ехал, а лежал, мягко хихикая, порассказать — рассказал. Насколько я понял, он видел все от начала до конца. О технике вашей он самого высокого мнения. Схватили за руку?

— Да.

— Трясли?

— Да.

— Прижали, осыпали?

— Да.

— Чего же вы хотите! Метод Икенхема. Самая гордая красавица сдается в тот же миг. Наверное, жалеете, что потратили впустую столько лет?

— Не без этого.

— Робкое поклонение ничего не дает. Сегодня я беседовал с прекрасной Элзи, и она мне сообщила, что раскачать констебля было нелегко. Он жевал усы и говорил о положении в Китае, пока однажды вечером она не сказала: «Ну, хватит!» С тех пор все у них в порядке.

— Здорово, — откликнулся Билл, думая о Гермионе. — Констебль? А, да! У вас нет свежей вырезки?

— Простите, нету. Зачем она вам?

— Элзи сейчас просила, как раз для Поттера. Кто-то дал ему в глаз.

— Вот как! Кто же?

— Не знаю. Я плохо понял. Что-то про Мартышку, но он никогда не ударит полисмена.

— Да, вряд ли.

— Наверное, я не расслышал. В общем, кто-то дал в глаз. Он хочет уходить со службы. Сегодня его толкнули в пруд, теперь это. Собирается купить кабачок.

Лорд Икенхем со вкусом вздохнул. Он был доволен собой, и мы его не осудим. Человек, считающий своей целью счастье любящих сердец, имеет право похвалить себя, когда счастливые развязки так и хлопают, словно шутихи.

— Это приятная новость, Билл Окшот, — признал он. — Как вы говорите? Да, «здорово». Вы счастливы. Мартышка счастлив, теперь — и прекрасная Элзи. Просто финал оперетты. — Он посмотрел на Билла. — Вы носите шерстяное белье?

— Я? Нет. А что такое?

— Как-то вы ежитесь, чешетесь, что ли…

Билл стал темно-малиновым.

— Я места себе не нахожу, — объяснил он. — Ну, сами знаете.

— Знаю. И я жил в Аркадии. Тут хороша долгая прогулка. Идите спустите пары.

— Ничего, что я вас брошу?

— Тяжело вас терять, но иначе вы лопнете. Au revoir, мой дорогой. Будьте счастливы.

Билл бросился в парк, словно пес, спущенный с поводка, и набрал такую скорость, что только на дороге вспомнил: надо было сказать про Планка. Он остановился, подумал, решил, что уже поздно, — и все графы и майоры сменились сладостным звоном свадебных колоколов.

3

Он оказался прав — было поздно, ибо не успел он уйти, как на террасе появился Планк, вытирая губы.

— Привет, Зараза, — сказал он графу. — Пончиков нету, я все съел. Красота, а не пончики. — Он сунул платок в карман. — Не ждал меня встретить? Думал, твоя взяла? Понимаешь, та откормленная дева сообщила, что конкурс отменен.

Лорд Икенхем удивился, но вида не подал.

— Вот как? — спросил он. — Отменен? Почему же?

— Эпидемия. Корь косит народ.

— Значит, ты меня выдал?

— Еще как!

— Балбес расстроился?

— О да!

— Представляю… Все тебе неймется, Зад! Казалось бы, старый хрыч…

— Неймется! — вскричал майор. — Я охраняю свою честь. Почему «старый»? Я на год моложе тебя. Вот Балбес — старый хрыч, и никто иной. Прямо Мафусаил какой-то, осталось есть траву…

— Мафусаил траву не ел.

— Ел.

— Никогда в жизни. Это Навуходоносор.

— Да? Ну, не важно, суть одна. Тебе еще повезло, ты не был в этой комнате. Балбес открыл там трибунал.

— Что он открыл?

— Военный суд. Когда я доедал пончики, пришел констебль с подбитым глазом. В одной руке он держал молодого человека с бледно-желтыми волосами, в другой — исключительно хорошенькую девушку. Насколько я понял, она толкнула его в пруд, а молодой человек дал ему в глаз. Балбес разбирает дело. Кажется, он местный судья. Мне лично их жаль, особенно девушку в красном.

Лорд Икенхем покрутил ус.

— Оставь меня, Зад, — сказал он. — Я должен подумать.

— Подумать? Ладно, думай, — согласился майор. — Надо мне доесть клубнику.

Он ушел обратно, а лорд Икенхем принялся шагать взад-вперед. Судя по выражению лица, проворный мозг работал как машина.

Вскоре это дало результаты. Лицо прояснилось, граф улыбнулся довольной улыбкой, пересек террасу и вошел в музей.

4

Сэр Эйлмер сидел один в музее и тоже улыбался. Впервые за этот вечер он был доволен — так доволен, как лев в Колизее, которому дали отборных христиан. Нельзя сказать, что он посмотрел на гостя приветливо, но он его не укусил.

— Ха! — воскликнул он. — Это ты?

— А, Балбес!.. — кротко откликнулся пятый граф. — Значит, ты видел нашего Зада. Ну, как он тебе? Он говорит, ты сильно постарел. Где Салли?

— Кто?

— Я слышал, она была здесь.

— Ты знаешь эту девушку?

— Как собственную племянницу.

Баронет ощутил то мягкое тепло, которое дарует нам тонизирующий эликсир доктора Смита. Все получалось еще лучше, чем он предполагал.

— Ах, вон что? — осведомился он. — Тогда тебе будет интересно, что я ей припаял тридцать суток без обжалования.

— Суровый приговор.

— Что поделаешь! Злодейство, каких мало. Толкают полицейских в пруд, а потом…

— Зачем же он вводит в искушение? Девушки — это девушки.

— Я им покажу!

— А как же милость? Она, понимаешь, нисходит с высоты на тех…

— К черту!

— Слышал бы тебя Шекспир! Значит, приговор не отменишь?

— Ни в коем случае. А теперь поговорим о тебе. Лорд Икенхем кивнул:

— Да, я надеялся, что ты уделишь мне минутку. Только постой, вызову свидетеля.

Подойдя к двери, он позвал: «Зад!» — и появился майор, не доевший клубнику.

— Зайди-ка сюда, ты мне нужен. Наверное, мой рассказ тебя шокирует…

— Не про типа из Калькутты? Это я слышал.

— Нет, он в другом роде, но тоже потрясет твое нравственное чувство. Начать сначала?

— Вроде бы так лучше.

— Да, лучше. Жила-была американка по имени Элис. Приехала она в Лондон, купила кой-какие камешки, намереваясь отвезти их в Америку и там носить…

— Что вы тут… — начал сэр Эйлмер, но граф на него посмотрел.

— Балбес, — сказал он, — если ты еще раз меня прервешь, всыплю шесть горячих. Зад с удовольствием тебя подержит.

— Как в старое время… — умилился Планк.

— Великолепно. Итак, продолжаю. На чем мы остановились?

— Американка купила драгоценности.

— Так. Но ей пришло в голову, что на нью-йоркской таможне придется много платить. Она платить не хотела.

— Что ж, естественно.

— И вот по своей девичьей простоте она решилась на контрабанду.

— Молодец. Я всегда говорю — нечего платить этим гадам. У них и без того слишком много денег.

— Именно это ощущала мисс Ванситтер. Но контрабанда нелегка.

— Что верно, то верно. Помню, хотел я провезти сигары…

— Она поразмыслила, — поспешил сказать лорд Икенхем, — и ей пришел в голову замечательный способ. У нее была подруга, молодой скульптор. Она пошла к ней, и они положили камни в новый бюст. Наша американка решила, что эти гады скажут: «А, бюст!» — и больше ничего.

— Очень тонко.

— Да. Но… держись за кресло, Зад, — скульпторша лепила в это время самого Балбеса.

— Зачем? — удивился майор.

— Для местного клуба.

— Вот это да!

— Во время сеансов она ему сказала, что оставляет тот, первый бюст у меня, недалеко отсюда, чтобы забрать потом. А Балбес… Нет, не могу! Не надо тебе знать такие вещи.

— Ничего, ничего.

— Ты не поверишь, но вчера Балбес проник ко мне и украл бюст.

— В котором камни?

— Да.

Перспективы, описанные графом, не удержали сэра Эйлмера:

— Это ложь!

Лорд Икенхем поднял брови:

— Помилуй, к чему этот пыл? Неужели ты думаешь, что я выдвину такое обвинение без солидных доказательств? Да, Зад, он проник ко мне, охмурил дворецкого…

— Неправда! Он меня не пустил.

— Коггз говорит иначе. Он признался, что впустил тебя и оставил без присмотра. Мало того, он видел, что у тебя под пиджаком что-то есть. Не надо, Балбес, не стоит. Лучше, я бы так сказал — мужественней признаться во всем и положиться на нашу милость.

— Да, — согласился майор, — гораздо мужественней.

— Перейду к доказательствам. У тебя, Зад, хорошая, большая нога. Подойди, будь любезен, вон к тому шкафу и вышиби дверь.

— С удовольствием! — сказал майор.

Лорд Икенхем не переоценил его ногу. Хрупкая дверца только крякнула.

— Видишь бюст? — спросил граф.

— Вижу.

— Тащи сюда.

Баронет смотрел на бюст, как смотрят на змею. Он ничего не понимал. Жена бы ему объяснила, но ее не было.

— Как он сюда попал?

Граф изящно улыбнулся:

— Ну, Балбес, нельзя же так! Правда, Зад?

— Конечно.

— Разбей ему голову.

— Бюсту? Сейчас! — отвечал майор и разбил ее. Лорд Икенхем поднял из обломков замшевый мешочек, развязал завязки и высыпал сверкающие камни прямо перед сэром Эйлмером. Майор с нескрываемым восторгом глядел на баронета.

Третий друг собрал драгоценности и положил мешочек в карман.

— Ну вот, — сказал он. — Ты спрашивал, Балбес, почему я явился под чужим именем. Я хотел уладить все тихо. Скоро выборы, скандал тебе не нужен, а что до самого дела — человек слаб… Мы понимаем — соблазны. Понимаем, Зад?

— Как не понять!

— Замнем это все?

— О чем речь!

— Ты никому не проговоришься?

— Ну, в клубе кому-нибудь, а вообще — конечно.

— Итак, все забыто. Естественно, свой беспощадный приговор ты отменяешь. Отменяешь, Балбес? — проверил он, заметив, что хозяин как-то сник.

Сэр Эйлмер снова уподобился загарпуненному киту.

— Что? — проговорил он. — Да, отменяю.

— Молодец, — похвалил его граф. — Так я и думал. А то — тридцать суток за детскую шалость! Какая-то Звездная Палата. Вы, большие начальники, привыкаете помыкать своими ближними. Ну что ж, пойдем к Поттеру, пусть освободит узников. Насколько я понял, они в кладовке.

И он повел друга под руку, мягко увещевая начать новую жизнь. В конце концов, прибавил лорд Икенхем, подняться может всяк, поправ дурное «я», отмерший пласт.

Уже не слыша его голоса, майор Брабазон-Планк постоял, отрешенно глядя на экспонаты. Разум его отдыхал. Но тут, как бывало в лесах Бразилии, он вспомнил, что недоделано какое-то важное дело.

Подумав немного, он повернулся и пошел доедать клубнику.

© Перевод. Н.Л. Трауберг, наследники, 2011

Перелетные свиньи

Глава 1

1

Дворецкий Бидж вошел в библиотеку Бландингского замка, немного пыхтя после лестницы, поскольку он уже не был стройным лакеем, как тридцать лет назад. В руках он держал поднос, на подносе лежали письма.

— Дневная почта, милорд, — объявил он, и лорд Эмсворт, оторвавшись от книги (Уиффл, «Уход за свиньей»), сказал: «Почта, а? Э… то есть почта? Угу, угу». Сестра его, леди Констанс Кибл, нередко сетовала на его отрешенность («О Господи, Кларенс, чего ты вылупился!»), но и он мог при случае проявить быстроту ума.

— Да-да, почта, — продолжал он. — Это хорошо. Спасибо, Бидж. Положите ее на стол.

— Слушаюсь, милорд. Простите, милорд, можете вы побеседовать с сэром Грегори Парслоу?

— Нет, — сказал лорд Эмсворт, оглядев комнату. — Он же не здесь.

— Сэр Грегори только что звонил и просил, чтобы вы его приняли. Он идет в замок.

Лорд Эмсворт заморгал:

— Идет? Пешком?

— Видимо, да, милорд.

— А почему не едет?

— Он не объяснил, милорд.

— Целых три мили, — сказал лорд Эмсворт, — и жара какая! Он глупый человек.

На такие замечания, как бы он им ни сочувствовал, дворецкий не отвечает: «Золотые слова!» или «В точку!». Бидж чуть-чуть скривил губы, показывая тем самым, что лишен чувств, а лорд Эмсворт стал думать. Думал он о сэре Грегори Парслоу — Парслоу из Матчингем-Холла.

Многие из нас склонны завидовать графу, который живет в замке, среди вассалов и слуг. «Везет же людям», — говорим мы, отъезжая в шарабане от его покоев; и большей частью мы правы.

Но как мы не правы, если речь идет о девятом графе Эмсворте! В его раю был змий, на ложе из цветов — острый шип. Да, он получил от судьбы богатство, здоровье, замок, прекраснейший парк, но все эти дары превращались в прах, ибо чистый воздух отравлял такой человек, как сэр Грегори Парслоу, лелеявший темные замыслы против свиньи по имени Императрица.

Лорд Эмсворт не чаял в ней души. Дважды получив первое место по классу жирных свиней, она собиралась получить его в третий раз, если бы не Парслоу, все тот же Парслоу, владевший ее соперницей, Красой Матчингема.

Два года назад зловещий баронет подкупил и увел от нее одареннейшего Джорджа Сирила, и младший брат девятого графа утверждал, что это — только начало. В конце концов, чего и ждать от человека, который, еще не унаследовав титула, жил в Лондоне без гроша, только и бегая от закона? Хочет он протащить свою свинью — ни перед чем не остановится. Так говорил высокородный Галахад.

— Парслоу! — сказал он. — Я его знаю лет с двадцати. Опасный тип. Когда его ждали в гости, сильные мужчины трепетали и прятали все ценное. Таким он был и навряд ли изменился. Смотри за ней, Кларенс, а то этот враг рода человеческого подложит бомбу ей в корыто.

Слова эти проникли глубоко и внушили лорду Эмсворту примерно те же самые чувства, какие испытывал Шерлок Холмс к профессору Мориарти. Вот он и думал о сэре Грегори и не очнулся бы от дум, если бы Бидж не кашлянул.

— Э? — сказал лорд Эмсворт, выходя из транса.

— Вы что-нибудь прикажете, милорд?

— Прикажу? А, понятно! Прикажу. Нет, Бидж, мне ничего не надо.

— Спасибо, милорд.

Бидж величаво удалился, напоминая при этом слона, проходящего сквозь джунгли; его хозяин снова стал читать. Дворецкий прервал его посередине той замечательной главы, в которой рассказывается, что свинья должна съедать в день не меньше 57 800 калорий, содержатся они в картофеле и обезжиренном молоке.

Однако ему не везло. Не успел он прочитать и фразы, как дверь открылась и впустила на сей раз прекрасную, надменную даму, в которой, немного поморгав, он узнал свою сестру.

2

Горький опыт научил графа, что визиты леди Констанс — не к добру, а потому он, как обычно, решил отрицать все, в чем бы она его ни обвинила. Отрицал он мастерски и в способ этот верил.

На сей раз, однако, она вела себя мирно, даже приветливо.

— О, Кларенс! — сказала она. — Ты не видел Пенелопу?

— Э?

— Пенелопу Доналдсон.

— Кто такая, — осведомился лорд Эмсворт, — Пенелопа Доналдсон?

Леди Констанс вздохнула. Не будь она дочерью восьми графов, она бы гавкнула. Отерев лоб рукой, на которой сверкали кольца, она подняла глаза к потолку.

— Пенелопа Доналдсон, — отвечала она с той мягкостью, с какой говорит терпеливая женщина, когда перед ней один из самых отсталых представителей выродившейся семьи, — это младшая дочь мистера Доналдсона из Соединенных Штатов Америки, чья старшая дочь вышла замуж за твоего сына. Напомню, что сына у тебя два — твой наследник, Бошем, и младший сын, Фредерик. Фредерик женился на старшей мисс Доналдсон. Младшая мисс Доналдсон — ее зовут Пенелопа — гостит в Бландингском замке, это здесь. Тебя я спрашиваю, не видел ли ты ее. Кроме того, я прошу, чтобы ты не разевал рот. Ты похож на золотую рыбку.

Мы уже говорили, что иногда лорд Эмсворт понимал все с ходу.

— А! — воскликнул он. — Ты хочешь сказать, Пенелопу Доналдсон. Видел, видел. Они там с Галахадом. Я выглянул из окна, а они идут. Гуляют, — пояснил лорд Эмсворт.

Леди Констанс издала такой звук, словно ткнула мокрым пальцем в раскаленную плиту.

— Галахад ее не отпускает, — сказала она. — Где его ум? Ему прекрасно известно, что она здесь из-за Орло Воспера.

— Кто?…

— О, Кларенс!

— В чем дело?

— Если ты спросишь: «Кто такой Орло Воспер?» — я тебя чем-нибудь ударю. Ты это нарочно, назло! Сам знаешь, кто он такой.

Лорд Эмсворт вдумчиво кивнул.

— Знаю, — сказал он. — Вроде актера. Он живет у нас.

— Я догадываюсь. А Пенелопа его избегает.

— Какая умная девушка! Он очень скучный.

— Ничего подобного. Очень занятный.

— Кого он занимает, меня?

— Наверное, нет. Ведь он не говорит день и ночь о свиньях.

— Куда там! Когда я повел его к Императрице, он зевнул.

— Ему очень нравится Пенелопа.

— Закрылся рукой, но я увидел. Стоит и зевает.

— Для нее это прекрасная партия.

— Что?

— Это.

— Партия?

— О, Кларенс!

— Как же я тебя пойму, если ты крутишь и… да… вертишь? Говори просто. Говори прямо. Какая такая партия?

Леди Констанс снова ткнула пальцем в печку.

— Я говорю тебе, — устало ответила она, — что Орло Восперу нравится Пенелопа, а мистер Доналдсон будет очень доволен таким браком. Одно из самых старых семейств, и денег куча. Но что может выйти, если она все время с Галахадом? Одна надежда — завтра мы с ней едем в Лондон, везет нас Орло. Слушай ты, Господи!

— Я и слушаю. Пенелопа едет в Лондон с мистером Доналдсоном.

— О, Кларенс!

— Или с твоим Воспером. Зачем куда-то ехать в такую жару? Очень глупо.

— У нее примерка. Платье для здешнего бала. А Орло должен повидать своего поверенного, насчет налогов.

— Налогов! — вскричал лорд Эмсворт, уподобляясь коню при звуке боевой трубы. Свиньи и налоги действительно трогали его. — Вот, я тебе скажу…

— Мне пора, — оборвала его леди Констанс, выбегая из комнаты. Беседы с главой семьи всегда этим кончались, разве что, когда они проходили на воздухе, она просто убегала.

Оставшись один, лорд Эмсворт некоторое время наслаждался тем покоем, который приходит к неприхотливым людям, когда женские члены их семьи уйдут куда-нибудь. Тут взгляд его упал на письма, он стал их просматривать. Просмотрев и отложив с полдюжины самых скучных писем, какие только бывают, он наткнулся на что-то иное и вскрикнул:

— Ой, Боже мой!

То была открытка, одна из тех пестрых открыток, которых мы, интеллигенты, не выносим, хотя прочим людям они даруют чистую радость. Изображала она обнаженную красотку, по-видимому — Венеру, которая выходит из пенистых волн, произнося при этом (если верить пузырю, вылетающему изо рта): «Ах, как прекрасна жизнь!» Внизу, в волнах, можно было прочитать: «Ку-ку! Ну как, дорогой? Поздравляю и целую! Твоя Моди».

Открытка озадачила лорда Эмсворта, как озадачила бы любого мыслителя. Он не знал никаких Моди, тем более — столь нежных. В отличие от своего брата, который в свое время просто утопал в барменшах и балеринах, девятый граф всячески избегал Моди мира сего.

Поправив слетевшее было пенсне, он сунул открытку в карман и взял книгу, но поздно! Все эти Биджи и Конни, Пенелопы и Моди совсем расстроили его, он ничего не понимал.

Оставалось одно. Утвердив пенсне, он пошел к своей Императрице.

3

Императрица жила в игрушечном домике, недалеко от огорода. Когда лорд Эмсворт приблизился к ее будуару, она, как почти всегда, набивала утробу теми 57 800 калориями, о которых печется Уиффл. Моника Симмонс снабдила ее картофелем, ячменной болтанкой, маисовой мукой и сепарированным молоком, а она их ела с приятной жадностью, которой восхитился бы любой ее друг и почитатель.

Когда лорд Эмсворт приблизился, у перилец стояла эта самая Моника, массивная девица в брюках, очень похожая на дочь многодетного викария, играющую, как и сестры, в летний хоккей (собственно говоря, ею она и была). Девятый граф не очень ее любил, подозревая в том, что она фамильярна с Императрицей; и получил особенно мерзкое подтверждение этого порока.

— Привет, лорд Эмсворт, — сказала она. — Жара какая! Пришли к нашей свинке-спинке? Ну, я пойду попью. Жутко пить хочется. Пока.

И удалилась, попирая большими ногами траву и сено, а лорд Эмсворт, дрожа как осиновый лист, ухватился за перильца, печально вспоминая прежних хранителей Свиньи — Джорджа Сирила, перешедшего к врагу; Перси Пербрайта, вести о котором доносились из Канады; Эдвина Потта, который ушел в частную жизнь, выиграв в лотерею. Ни один из них не назвал бы ее «свинкой-спинкой». Эдвин Потт, говоря строго, и не мог бы, поскольку у него не было нёба.

«Хуже некуда», — думал лорд Эмсворт, и его беспокойство не могла утешить даже сладчайшая из песен — хрюканье Императрицы, когда рядом с ним у перилец оказался невысокий, изящный джентльмен лет пятидесяти восьми, которому он и сказал:

— А, Галахад!

— Пип-пип! — радушно откликнулся новоприбывший.

Галахад Трипвуд был единственным членом семьи, к которому мы применили бы слово «выдающийся». Мир, как известно, не знает самых великих, но тесный мирок клубов, ресторанов, баров, бегов знал Галахада хотя бы понаслышке. Позор и беда своих сестер (Констанс, Джулии, Доры и т. п.), он пользовался уважением в менее суровых сферах, ибо сердце у него было золотое, душа — просто изливала млеко незлобивости.

Сейчас, когда он глядел на свинью Императрицу, его отвлекло то ли рыдание, то ли стон и, обернувшись к брату, он увидел, что любимые черты искажены горем, словно глава семьи съел что-то кислое.

— Здравствуй, Кларенс! — продолжал Галахад. — Что-то ты грустишь! В чем дело? Думаешь об этом прискорбном инциденте в «Гербе Эмсвортов»?

— Э? — удивился граф. — Об инциденте? А что такое случилось?

— Неужели не слышал? Мне говорил Бидж, ему — судомойка, а уже ей — шофер. Насколько я понял, дворецкий сэра Грегори, Бинстед, ставил вчера на его свинью один к пяти.

Лорд Эмсворт был поражен.

— На Красу Матчингема? Он спятил? Что она перед Императрицей?

— Вот и я удивляюсь. Скорее всего Бинстед напился и порол бог весть что. Хорошо, ты не слышал. Почему же ты так похож на глисту в отчаянии?

Девятый граф охотно поведал брату свою печаль.

— Это Моника меня расстроила, — сказал он. — Не поверишь — она назвала ее «свинка-спинка».

— Так и назвала?

— Честное слово! «Привет, — говорит, — л орд Эмсворт. Пришли к нашей свинке-спинке?»

Галахад помрачнел.

— Прискорбно, — сказал он. — Очень плохой тон. Остается предположить, что несчастное дитя не понимает всей своей ответственности. Так думает и Бидж. Он поставил на Императрицу солидную сумму и, естественно, беспокоится. «Готова ли La Simmons к своей роли?» — думает он. И я его понимаю. Заметь, Кларенс: сегодня — «спинка-свинка», а завтра? Такая девушка, страшно сказать, забудет покормить ее! Почему ты поручил столь ответственное дело лупоглазой дочери сельского викария?

Лорд Эмсворт, говоря строго, не ломал рук, но был к этому близок.

— Это не я, — возразил он. — Это Конни. Она им покровительствует. Ее и вини, Галахад.

— Конни! — воскликнул Галахад. — Я все больше думаю, что Бландинг не станет раем, пока в нем есть наши сестры. Зачем они, Кларенс? Их надо ставить на место.

— Именно, — сказал лорд Эмсворт. — Да, вот именно.

Воцарилась тишина, если она может царить, когда обедает Императрица. Нарушил ее лорд Эмсворт.

— Где Элис? — спросил он.

— Кто?

— Ну, Пенелопа! Пенелопа Доналдсон. Вы вроде гуляли.

— А, Пенни? Да, гуляли, болтали. Какая милая девушка!

— Очаровательная!..

— Красивая, умная, мало того — добрая. Я случайно заметил, что выпил бы виски с содовой, и что же? Побежала, сказала Биджу, чтобы мне не пришлось заходить в дом.

— Ты будешь сейчас пить виски с содовой?

— Да. Оно вернет мне румянец, а главное — я подниму бокал за Биджа. Сегодня у него день рождения.

— У Биджа?

— Да.

— Ой Господи!

Лорд Эмсворт полез в карман.

— Понимаешь, Галахад, с дневной почтой я получил очень странную открытку. Совершенно непонятную. Всякие слова, а подписано «Моди». Может быть, это не мне, а Биджу?… Наверное, написали ему, а принесли мне. Посмотри.

Галахад рассмотрел открытку в монокль и на оборотной стороне увидел надпись:

«М-ру Себастьяну Биджу,

Бландингский замок,

Шропшир».

Лицо его стало серьезным.

— Разберемся, — сказал он. — Сколько лет он в замке? Восемнадцать? Или девятнадцать? Точность тут не важна, важно то, что я привык к нему, как к сыну, а если сын получает голых Венер от каких-то Моди, мы должны объясниться. Иначе секс поднимет здесь, у нас, свою мерзкую голову. Эй, Бидж!

Себастьян Бидж приближался еще величавей, чем всегда, ибо нес высокий бокал, наполненный янтарной влагой. Рядом поспешала тоненькая белокурая девушка, наводившая на мысль, что дворецкий прихватил по пути местную русалку. На самом же деле она была младшей дочерью американского миллионера, производящего корм для собак.

— Вот и мы, Галли, — сказала она. — Идем на выручку.

Галахад взял животворящий напиток и возгласил:

— С днем рождения, Бидж!

— Спасибо, мистер Галахад, — отвечал дворецкий.

— Хлебнете, Пенни?

— Спасибо, нет.

— Кларенс?

— Э? А? Нет, спасибо.

— Прекрасно, — резюмировал Галли, допивая бокал, — а теперь перейдем к неприятному. Бидж!

— Да, сэр?

— Посмотрите на эту открытку.

Бидж взял открытку, и лицо его странно задвигалось, словно он улыбнулся бы, если бы не жесткий кодекс дворецких.

— Итак, Бидж? Мы ждем. Кто такая Моди?

— Моя племянница, мистер Галахад.

— Да?

— Дочка брата. Можно сказать, непокорная овца. Убежала в юности из дому, стала служить в баре.

Галахад насторожился — что-что, а бары он знал. Упомяните при месье Жиллетте безопасные бритвы!

— В баре? В каком?

— В «Крайтириен», мистер Галахад.

— Я должен ее знать. Что-то не помню никакой Моди Бидж…

— Она взяла псевдоним — Монтроз.

Галли запрыгал от радости.

— Моди Монтроз! Конечно, знал. Дивная девица, с синими глазами. Волосы — как золотое гнездо. Сколько рома я принял из ее рук! Что с ней стало?

— Она вышла замуж, мистер Галахад.

— Надеюсь, муж ценит ее несравненные достоинства?

— Его уже нет, сэр. Он подхватил двухстороннее воспаление легких. Стоял под дождем на улице.

— Зачем?

— По службе, сэр. Он был сыщик. Такое бюро, «Детективы Дигби». Теперь его ведет племянница, говорят — неплохо.

Пенни с интересом взвизгнула.

— Она сыщица? С лупой и отпечатками пальцев?

— В определенном смысле, мисс. Грубую работу выполняют подчиненные.

— Ну, все равно сыщица. Чего только не бывает!

— По всей вероятности, мисс, — согласился дворецкий и обернулся к лорду Эмсворту, который почесывал Императрицу прутиком: — Я еще не сообщил вам, милорд, что пришел сэр Грегори.

— Ах ты, Господи! Где он?

— В утренней зале, милорд.

— Зачем он пришел? Он знает, что я отношусь к нему с глубочайшей подозрительностью. Но вообще-то надо к нему выйти, а то Конни накричит. Она всегда говорит, чтобы я был гостеприимным.

— Спасибо, что я тут не хозяин, — заметил Галли. — Поставлю его на место в одну минуту. Знаешь, Кларенс, Бидж дал нам ценнейшие сведения.

— Э?

— Про Моди.

— Кто такая Моди?

— Ладно, замнем. Иди к этому гаду.

Лорд Эмсворт ушел. За ним на должном расстоянии следовал верный Бидж, а Галли глядел им вслед задумчивым взором.

— Смотрите-ка! — сказал он. — Сколько я знаю Биджа? Восемнадцать лет, а то и все девятнадцать. В общем, лет с сорока, чуть ли не с детства. И только сегодня мне открылось, что имя ему — Себастьян. Это было и с Рожей Биффеном. Наверное, вы его не встречали? Еще недавно он жил тут, рядом, но уехал до вашего приезда. В старое доброе время он подписывался Джордж Дж. Биффен, и только через много лет, когда мы ужинали у Романо, он утратил сдержанность под влиянием creme de menthe[7] и старого бренди (он смешивал их опыта ради). Тогда он и открыл, что второе «Дж» означает…

— Галли, — сказала Пенни, довольно давно выводившая по дерну вензеля носком туфельки, — вы не одолжите мне две тысячи фунтов?

4

Никому еще не удавалось ошеломить достопочтенного Галахада. Няни, бонны, гувернантки, учителя (домашние и школьные), профессора, шулеры, букмекеры, продавцы заливных угрей и столичные полисмены стремились к этому лет пятьдесят — и терпели поражение. Клуб «Пеликан» знал и повторял, что превратности судьбы не отнимут у Галли Трипвуда спокойной беспечности, которой обладает, к примеру, свинья на льду. Однако сейчас он так дернулся, что монокль упал, как падало обычно пенсне у брата его, Кларенса.

— Две тысячи? — переспросил он, не веря своим ушам.

— Они мне очень нужны.

Галли вздохнул и погладил ее маленькую ручку.

— Дитя мое, я — нищий, я — младший сын. Здесь, в Англии, все получает старший, а прочие подбирают крошки с его стола. Дать вам две тысячи не легче, чем балансировать этой свиньей.

— Ну хорошо. Я думала, у вас есть. Забудем об этом.

Галли глядел на нее, размышляя о том, может ли она думать, что человек, прославленный своим любопытством, так это и оставит. Он, Галахад Трипвуд, хотел бы получать по фунту, нет — по шиллингу за всякий раз, когда ему скажут: «Не твое дело!»

— Неужели, — спросил он наконец, — вы так и не объясните?

— Не знаю. Смотря по тому, умеете ли вы хранить тайну.

— Конечно, умею! Да если б я открыл все, что мне рассказали, мир пошатнулся бы, вся цивилизация! Не бойтесь, рассказывайте.

— Да, так будет легче. Правда, тяжело молчать?

— Мерзко и гнусно. Ну-ну! Что за две тысячи фунтов? На что вам они?

— Не совсем мне… Ах, Галли, я влюбилась!

— Вот оно что!

— Чему тут удивляться? Все влюбляются.

— Бывает, бывает.

— Ну, и я влюбилась в Джерри.

— В какого именно?

— В Джерри Вейла.

— В жизни своей не слышал!

— Что ж, и он не слышал о вас.

Галли пришел в негодование:

— То есть как не слышал? Слышал. Англия звенит моей славой уже лет тридцать. Если бы вы не были янки, вы бы знали меня как миленькая и относились ко мне с должным почтением. Хорошо, вернемся к Джерри. Судя по вашей просьбе, он не очень богат. Как говорится, плохая партия, бедный воздыхатель?

— Не такой он бедный. Зарабатывает.

— Чем?

— Пишет книги.

— О Господи! Конечно, и писателя создал Бог…

— Он пишет про всякие ужасы. Но вы же помните поговорку: «Преступление не окупается»?

— А ваш отец-миллионер?

— Если я ему напишу, он меня тут же отвезет в Америку, а там — пошлет к тете, в Огайо.

— Суровый отец? Я думал, это отменили в прошлом веке.

— Да, но ему не сказали. Да и вообще, Джерри гордый, он не станет жить на чужие деньги.

— Ничего, переучите!

— Нет, я его за это люблю. Видели бы вы, сколько мерзавцев охотится за моим приданым! Как хорошо встретить джентльмена. Он — истинный рыцарь, Галли, таких просто нет. Ему бы две тысячи фунтов…

— Зачем? Он любит фунты или есть другая причина?

— Один его друг, врач, хочет основать курорт. Вы слышали о Малдуне?

— Конечно. Я бывал у вас в Америке.

— Вот примерно такой, только…

— Пошикарней?

— Ну, скажем, поизящней, это же в Англии. Для усталых лордов и обессиленных миллионеров. Плата — огромная. Такой курорт уже есть в Уэлсе, они просто гребут деньги. А этот — еще и удобней, он в Сассексе или в Сарри, ближе к Лондону. Джерри находит две тысячи фунтов и становится младшим партнером. Друг щупает пульс, прописывает диету, а Джерри играет с ними в гольф, ездит верхом, вообще — развлекает их. Ему это нравится, и выйдет у него прекрасно. Мало того — он сможет писать свою книгу.

— Он пишет книгу?

— Пока что нет, ему некогда. Но у него все в голове. Ему бы несколько часов в день посидеть спокойно, и он такое напишет… Почему вы похожи на лягушачье чучело?

— Вы хотите сказать, на роденовского «Мыслителя»? Потому что я гадаю, как вы с ним познакомились. Конни встретила вас в порту и повезла сюда.

— Подумайте, Галли. Ну, ну!

— Нет, не понимаю!

— Да на пароходе. Джерри очень умный. Он решил изучить американский рынок и побывал в Америке.

— А как изучают рынок?

— Наверное… ну, изучают.

— А, вон что! Изучают.

— Именно. Он изучил и поплыл домой.

— И естественно, встретил вас?

— Да. На второй день. Мы больше не разлучались. Какая луна!

— Там есть луна?

— А то как же!

Галли почесал подбородок, снял монокль и тщательно его протер.

— Прямо не знаю, что и сказать. Да. Удивили вы седого друга… Значит, вы влюблены?

— Рассказать еще раз?

— Но вы же недавно знакомы!

— Ну и что?

— Так, размышляю… Не мне говорить о благоразумии. Сам я хотел жениться на певичке в розовом трико. Однако…

— Да?

— Я бы на вашем месте был осторожен. Разные бывают люди. Одно дело — пароход, луна, другое — жизнь. На суше, среди всяких блондинок, человек меняется.

— Галли, мне противно вас слушать.

— Простите. А все ж надо намекнуть — суровая реальность, то да се.

— Если бы я узнала, что Джерри — плохой, я бы бросила его, Доналдсоны горды.

— Еще бы!

— Но он хороший. Он — просто тюпочка. Это же очень хорошо!

— Куда уж лучше!

— Ну вот!

Императрица жалобно захрюкала — картошка, источник калорий, откатилась за изгородь. Галли учтиво ее вернул, и благородная свинья хрюкнула благодарно.

— Если он тюпочка, дело плохо. Нелегко расстаться с таким сокровищем! Вы — здесь, он — в Лондоне. Томитесь, а?

— Томилась до сегодняшнего дня.

— Почему это?

— Сквозь тучи пробился свет. Леди Констанс едет завтра на примерку. Нас повезет лорд Воспер.

— Как он вам?

— Ничего, нравится.

— Вы ему тоже нравитесь.

— Да, я заметила.

— Красивый такой.

— Ничего, красивый. Да, так вот, мы едем в Лондон, и я обедаю с Джерри.

Галли приятно поразил этот детский оптимизм.

— Под надзором Конни? Ничего не выйдет!

— Выйдет, выйдет. Понимаете, у папы есть в Лондоне старый друг. Папа мне не простит, если я к нему не зайду. К ней, это дама. Вот мы и пойдем обедать.

— И с Джерри?

— Между нами говоря, ее нет. Я — как поэт у Шекспира, дала небытию и дом, и имя. Вы видели «Как важно быть серьезным»?

— Не отвлекайтесь.

— Я и не отвлекаюсь. Помните Бенбери? Герой его выдумал. Вот, а у нас — его мама, миссис Бенбери. Немного такта — и все устроится. Ну, я пошла. Надо написать Джерри.

— Вы же его завтра увидите!

— Нет, правда, Галли, вы плохо знаете жизнь! Письмо я прочитаю за столиком, а он прочитает мне свое, он его сейчас и пишет. Утром я послала телеграмму, что остановлюсь у леди Гарленд. Если вы помните, это ваша сестра Дора. Встретимся мы с ним в «Савое», ровно в восемь.

И Пенни убежала легкой поступью любви, а Галли, чья молодость прошла среди менее предприимчивых девиц (если не считать танцовщиц или барменш), погрузился в размышления о современных нравах. Бесспорно, думал он, нынешняя девица умеет решать свои проблемы, тем более если она духовно сформировалась в Северной Америке.

Придя к выводу, что благоразумные советы седых друзей не годятся там, где действует младшая дочь Доналдсона, Галахад стал смотреть на свинью, когда сзади раздалось блеяние. Он обернулся. Лорд Эмсворт напоминал умирающую утку, и брат его понял, что с ним что-то случилось.

5

Он не ошибся. Глядя на него, Галахад вспомнил Рожу Биффена, который приклеил ассирийскую бороду, чтобы спастись от букмекеров, а она упала. Такой самый вид.

— Ну, Кларенс, — воскликнул он, — ты прямо из русского романа! Что случилось? Что ты сделал с Парслоу? Гадаешь, куда деть тело?

Лорд Эмсворт обрел дар речи.

— Галахад, — начал он, — не знаю, как тебе и сказать. Во-первых, — лорд Эмсворт повис на перильцах, как мокрый носок, — этот Парслоу истинный мерзавец.

— Ничего нового. И что же?

— Не перебивай!..

— Ты говори, в чем дело. Значит, так: ты пошел к безнравственному баронету. Входишь в замок, он сидит босой. Холодно на него взглянув, ты сухо спросил: «Чем обязан чести?» — а он, шевеля пальцами ног, ответил… Чему ты обязан? Что он ответил?

Лорд Эмсворт немного успокоился, словно черпал силы из созерцания весомой красоты.

— Галахад, — спросил он, — у тебя бывают предчувствия?

— Не юли, Кларенс.

— Я не юлю. Я рассказываю. Когда я вошел, мне что-то подсказало: он принес дурную весть. Он был какой-то зловещий. Знаешь, я не ошибся. Он говорит: «Добрый день, Эмсворт», — а сам вынимает из кармана фотографию.

— Чью?

Бросив для подкрепления сил еще один взгляд на Императрицу, подступившую к пятидесятичетырехтысячной калории, лорд Эмсворт проговорил, понизив голос:

— Огромной свиньи, Галахад! И еще говорит: «Прошу! Победительница будущей выставки». Прямо так и сказал.

Галли его не понял. Ему показалось, что старший брат говорит загадками.

— Это была фотография Красы Матчингема? — уточнил он.

— Нет, нет, нет. Что ты, что ты. Она в два раза больше. Новая. Только что привез из Кента. Зовут Королева. Галахад, — голос девятого графа задрожал от страданий, — Императрице будет очень трудно победить.

— Неужели та свинья толще? — удивился Галли, бросая искоса взгляд на Свинью свиней.

Лорд Эмсворт был неприятно поражен.

— Я бы не сказал. Нет-нет, не сказал бы. Но разница — в каких-то унциях. Соревноваться теперь труднее.

Галли присвистнул. Кроме любви к брату в дело входили и финансовые соображения — как и Бидж, он поставил на Императрицу.

— Вот почему Бинстед ходил такой гордый! А можно прикупать свиней? Я думал, надо растить своих собственных, какие есть.

— Неписаный закон был всегда, а правила — нет. Никому и в голову не приходила такая низость! Прямо поразительно!..

— Чудовищно, — согласился Галли.

— А ужасней всего, что ее готовит к борьбе не Моника.

Галли стал суровым. Увидев его, продавец заливных угрей бежал бы со всеми угрями, словно от грозы.

— Долой Монику! — сказал он.

Лорд Эмсворт заморгал.

— Конни…

— Долой Конни! Нам не до ее прихотей. С ней управлюсь я. Кроме того, я предупрежу Парслоу, что мы таких штук не потерпим. Не забывай, Кларенс, он на этом не остановится. Если его не предупредить, он не оставит камня на камне, только бы унизить Императрицу.

— Господи!

— Да. Но ты не волнуйся. Я владею ситуацией. Главное — вдохнуть страх божий в Конни. Где она? Отравляет нервы чаем? Ничего, я с ней поговорю, как строгий дядюшка!

— Галахад, — сказал лорд Эмсворт, глубоко вздохнув, — ты мне очень помогаешь!

— Стараюсь, Кларенс, стараюсь, — откликнулся Галли, установил покрепче монокль и, дыша решительностью, направился к замку. Лорд Эмсворт восторженно глядел ему вслед, не понимая, как может так держаться человек, который сейчас увидит Конни.

Что ж, Галахад — это Галахад.

Глава 2

1

А в замке, кое-как обувшись, сэр Грегори стоял у окна и глядел в парк.

Если вам нравятся тонкие, извилистые баронеты, вы не оцените сэра Грегори. То был высокий и толстый человек за сорок, похожий на тех вельмож, которые так расцвели во времена принца-регента (1811–1820). Как и Бидж, он утратил стройность, но вы могли бы сделать из него не двух вполне солидных дворецких, а двух солидных аристократов; утратил же он ее потому, что получил наследство и замок, которых у него не было в те дни, когда он слонялся по Лондону без гроша в кармане.

Если вы неравнодушны к яствам и винам, то, получив после тощих лет много денег и обширный погреб, вы станете лицом к лицу с тяжкими соблазнами. В земле, текущей молоком и медом, естественно сесть поудобней и есть, пока не лопнешь. Так и случилось с сэром Грегори. Лишь железная воля спасла бы его от излишнего веса, а железной воли у него не было. День ото дня, долю кляня, он становился все то-о-ол-ще.

Терраса за окном сверкала в солнечном свете, но у балюстрады была тень от раскидистого дерева, а в этой тени — накрытый к чаю стол, за которым сидела леди Констанс Кибл, читая письмо. Сэру Грегори захотелось выйти к ней. После такого пути чашка чаю не помешала бы.

Когда он вышел на террасу, слегка ковыляя, ибо натер ногу, всякий подумал бы, что он размышляет о чае, но это было не так. Недели две назад он обручился, и размышлял о своей невесте Глории Солт. Если кто-нибудь умилится, мы заметим, что мысли его были горьки. Он едва ли не жалел, что, сраженный ее сверкающей красотой, произнес: «Вот что, как вы насчет, а?» Мы бы не сказали, что за эти дни он прозрел, но кое-какие стороны ее характера заметно охладили его чувства.

Завидев его, леди Констанс опустила одно из писем, которые пришли к ней с дневной почтой, и приветливо улыбнулась. В отличие от своих братьев, Кларенса и Галахада, она любила сэра Грегори.

— Как я рада вас видеть! — сказала она. — Что-то я не слышала машины.

Сэр Грегори объяснил, что пришел пешком, и леди Констанс удивилась:

— Боже мой! Вы очень устали?

— Отдохнул бы, ничего не скажу. Натер ногу, там пузырь.

— Ах Господи! Придете домой, проткните.

— Хорошо.

— Раскаленной иглой.

— Спасибо.

— Только не булавкой! А пока — выпейте чаю. Пончик?

Сэр Грегори посмотрел на пончик странным, печальным взглядом и положил его на блюдо. Леди Констанс снова взяла письмо.

— От Глории, — сообщила она.

— А! — сдержанно отозвался сэр Грегори.

— Послезавтра она сюда заедет. С секретарем все улажено.

— Э?

— Для Кларенса. Помните, вы собирались позвонить ей, чтобы она подыскала ему секретаря?

— О! Значит, подыскала? Прекрасно.

Если бы с ними был лорд Эмсворт, он бы этого не сказал. Конни вечно приманивала в замок жутких людей в очках, истинное мучение, но сейчас их давно не было, и он надеялся, что опасность миновала.

— Она его знает. Самый подходящий человек.

И это бы сразило несчастного графа, который именно и не хотел, чтобы им управляли подходящие люди.

— Кларенс такой беспомощный, за ним надо присматривать. Как мило, что Глория это вспомнила. Прелестная девушка!

— А? — снова сказал сэр Грегори с прежней сдержанностью.

— Такая спортивная, такая цельная. Я просто восхищаюсь. Как эти теннисные соревнования?

Сэр Грегори молчал. Он смотрел на пончик, тяжело вздыхая. Проследив за его взглядом, леди Констанс обратилась в удивленную хозяйку.

— Вы ничего не едите! Вам не нравятся пончики?

Звук, который вырвался из самых глубин баронета, нельзя назвать вздохом. То был стон, примерно такой, какой издает на костре индеец.

— Нравятся, — глубоким, дрожащим голосом сказал он. — Глория не разрешает.

— Глория? Не понимаю!..

Как спартанский мальчик с лисой, сэр Грегори скрывал свою боль от мира, опасаясь насмешек. Изнурять себя в угоду женской прихоти и впрямь смешно. Но сейчас он больше не мог — он просто бы лопнул, если бы не доверился доброму другу.

— Глория, — сказал он, — считает, что я толстый. Если я не похудею, она расторгнет помолвку. Она говорит, что не будет стоять у алтаря с таким… ну, в общем, с полным человеком. Вы же знаете этих спортивных девушек! Им подавай тренированных. Очень глупо. Я ей говорю: «Да что вы, я же не спортсмен!» — и все впустую. Пока я похож на воздушный шар — это ее слова, — она за меня не выйдет. Посмеяться она любит, но всему есть предел. Так и сказала.

— О Господи!

Изливать душу приятно. Сэру Грегори стало легче. Хозяйка в ужасе смотрела на него, как бы приговаривая «Ах!» или «О!», и на него снизошла та легкость речи, которая так помогла Отелло в похожей ситуации.

— Ни масла, — продолжал он, — ни сахара, ни хлеба, ни супа, ни соуса, ни спиртного, что там — картошку есть нельзя. Это не все. Она составила список ужасных упражнений. Утром — быстро встать. Глубоко вздохнуть. Коснуться ножных пальцев. Легкий завтрак. Прогулка. Легкий полдник. Опять прогулка — сейчас я ее и совершаю, ногу натер… Зачем вас утомлять? — спохватился сэр Грегори, собрав все свое мужество. — Да, я в аду, что поделаешь… Нет-нет, вторую чашку нельзя!

Тяжело поднявшись, он заковылял по террасе, вспоминая о новой свинье. Какая ирония судьбы! — думал он; ему надо худеть, ей — толстеть. Почему у свиней — один закон, у людей — другой?

Так шел он и размышлял, радуясь тому, что теперь идти не в гору, а под гору, когда услышал властный, звонкий оклик и, обернувшись, увидел Галли Трипвуда.

2

Галли был серьезен и суров.

— Минутку, Парслоу! — сказал он.

Сэр Грегори выпрямился во все свои шесть футов с лишним. Даже в буйные дни прошлого он не любил Галли Трипвуда, а более поздний опыт никак не способствовал прекрасной дружбе.

— Мне не о чем с вами говорить, — ответил он. Из монокля вырвалось пламя.

— Ах не о чем? А мне есть о чем. Именно такие, как вы, довели до ручки и Содом с Гоморрой, и Римскую империю. Что это за штуки с новой свиньей?

— В чем дело?

— Кларенс говорит, вы ее привезли из Кента.

— Ну и что?

— Это нечестно.

— Это законно. Покажите мне, где это запретили.

— Есть кое-что повыше закона, юный Парслоу. Есть нравственность.

— Что?

— Так я и думал, не слышали. Хорошо, замнем. Значит, вы хотите послать вашу Королеву на выставку?

— Уже записал.

— Понятно, понятно… А теперь ваш утлый разум измышляет козни. Готовы на подлость, как в былые дни.

— О чем вы говорите?

— Вот как, о чем? — Галли горько и коротко засмеялся. — Не могли бы вы, Парслоу, припомнить один вечер на Госситер-стрит? Мы были молоды, и по глупости я согласился, чтобы мой пес Кнут вступил в бой с вашим Банджо. Когда все было готово, пошли за Кнутом — и что же? Он спал в углу, набитый едой, как олдермен. Я звал его и свистал: «Кнут! Кнутик!» — но нет. Никакого ответа. А почему? Потому что вы отозвали его в сторонку и накормили бифштексами выше уровня моря.

— Ничего подобного!

— Доказать я не могу, но знаю точно. Я его понюхал. Одно слово — небольшой ресторан в летнюю ночь. Приговор истории ясен. Кому же еще, как не вам? Вы шли на все ради своих низких целей, шли — и сейчас идете. Вот мы стоим, а вы думаете: «Как мне устранить Императрицу?» Да-да, так и думаете! Помню, я сказал Кларенсу: «Кларенс, я знаю этого Парслоу лет тридцать и торжественно заявляю, что если бы его бабушка собиралась участвовать в соревнованиях по классу жирных свиней, но не под его флагом, он бы не колеблясь подмешал ей в корм что угодно». Что ж, разрешите напомнить: в игре участвуют двое. Вы травите нашу свинью — мы травим вашу. На одну отравленную картофелину для Императрицы мы ответим шестью для Королевы. Доброго пути, юный Парслоу. — И Галли пошел к замку.

Сэр Грегори, хватавший ртом воздух, обрел дар речи:

— Эй!

— Да?

— Вернитесь!

— Кто, я? Абсолютно незачем, дорогой мой, — отвечал Галли, продвигаясь к террасе.

Увидев его, леди Констанс подняла от чашки свой аристократический нос.

— А, это ты? — сказала она, ничуть не скрывая, что по-прежнему видит в этом брате пятно на их гербе. — Я думала, это сэр Грегори. Ты его видел?

— Парслоу? Да. Отковылял к себе.

— Что значит «отковылял»?

— Ну, отковылял.

— Вероятно, ты хочешь сказать, что сэр Грегори хромает? Он натер ногу. Мне надо с ним поговорить. Что ж, позвоню. Хочешь чаю?

— Не пью, спасибо.

— Чего же ты тогда хочешь?

— Поговорить с тобой, Констанс. Серьезно поговорить об этой твоей Монике. Нечего сказать, навязала Кларенсу какую-то хоккеистку! Мы с ним потолковали и пришли к выводу, что ее придется уволить. Самое время взять за сиденье штанов и выбросить во тьму внешнюю. Да просто быть не может, чтобы ты решилась предстать перед судом истории как женщина, ради всяких Моник помешавшая Императрице достичь небывалого триумфа. Подумай сама, третий раз — премия на этой выставке! Тут нужен свинарь из свинарей, высочайшее искусство. Не спорь. Я сказал.

3

Неприятно, когда тебя пугают. У Джерри Вейла есть сцена, где к герою посреди улицы подходит некий субъект и шипит ему в ухо: «Эй, вы! Сматывайтесь, а то хуже будет», — а герой выводит из этого, что Луи Черный Ус со своей шайкой прознал про его разыскания, связанные с убийством человека в зеленой шляпе, и, при всем мужестве, пугается, точнее — «по его спинному хребту пробежал холодок страха».

Именно это случилось со спинным хребтом сэра Грегори. Встреча с Галли его потрясла. Да, тот говорил лишь об ответных мерах, первым он не начнет, но несчастный баронет был не так прост. «Ответные меры, ха-ха-ха!» — думал он, прекрасно зная, что Галли Трипвуд не станет дожидаться противника.

Вернувшись домой, сэр Грегори сел в кресло и разулся, а потом позвонил и попросил дворецкого вызвать к нему Джорджа Сирила Бурбона. Через некоторое время в комнату вплыл нелегкий запах, а за ним и свинарь.

Джордж Сирил был тощ, высок, рыж, а главное — косоглаз; и мы поймем сэра Грегори, который не смотрел на него.

Но что такое красота? Правильно, суета сует. Ко всему прочему Джорджу Сирилу перебили нос во время политической дискуссии; но когда нанимаешь свинаря, не это важно. То, чего Бурбон не знал о свиньях, уместилось бы на открытке от Моди Монтроз.

Напряженно и нервно сэр Грегори пересказал беседу с Галли, немного выделив отравленную картошку, а свинарь выслушал его с благородной важностью.

— Вот, — закончил сэр Грегори. — Что будем делать?

Джордж Сирил любил иногда прибегнуть к правильной речи.

— Собственно говоря, сэр, — сказал он, — этот… обдурит нас в два счета.

Вероятно, тут бы надо заметить: «Осторожней в выражениях!» — но существительное показалось баронету исключительно точным. В мыслях он заходил и дальше — да,…, но еще и ***, и даже!!!

— Я и сам так думаю, — согласился он. — Остается одно, Бурбон, — крайняя осторожность.

— Ясно, сэр.

— Ни минуты отдыха!

— То-то и оно, сэр. Гунны у ворот.

— Кто?

— Гунны, сэр. У ворот, — отвечал Джордж Сирил, ходивший когда-то в воскресную школу. — Или мидяне. Те рыщут.

Сэр Грегори это обдумал.

— Так. Понятно. Мидяне, вы говорите?

— Да, сэр. Мидяне. Орды мидян, сэр. Круши их, гони из Святой земли!

— Ага, ага. Я как раз хотел предложить. Есть у вас ружье?

— Нету, сэр.

— Я вам дам. Не расставайтесь с ним, а в случае чего… Нет, убивать никого не надо. Увидите ночью… я не называю имен… что вам мешает выстрелить ему в зад?

— Ничего не мешает, сэр, — добродушно согласился Джордж Сирил.

— Сам напросился, в конце концов.

— То-то и оно, сэр. Из двух стволов сразу.

Беседа шла так успешно, сеньор и вассал были так едины, что внезапная мысль посетила его, и он ее выразил, как может выразить человек, которого невеста посадила на диету. Страдать легче вдвоем.

— Да, — сказал он, — и еще одно. С этой минуты — никаких напитков.

— Сэр!

— Вы не расслышали? Никаких кабаков, никаких пьянок. Держите себя в руках.

Джордж Сирил Бурбон дернулся, как устрица, проглотившая дверную ручку.

— Напитки — это не пиво?

— Почему же?

— Значит, пива не пить?

— Да.

— Пива?

— Ни капли.

Джордж Сирил Бурбон открыл рот, словно собирался изрыгнуть пламя; но закрыл его.

— Хорошо, сэр, — кротко ответил он.

Сэр Грегори остро на него посмотрел.

— Да, — сказал он, — я знаю, о чем вы думаете. Вы думаете о том, что сумеете от меня ускользнуть. Нет, не сумеете. Я строго-настрого прикажу владельцам местных кабачков не обслуживать вас. Одного я не понимаю, — продолжал он, — почему вас всех тянет выпить. Вот я — ни капли в рот не беру. Хорошо, идите.

Печально и с укором поглядев на хозяина, обездоленный Бурбон вышел, а за ним — и свиной запах (не весь). Через несколько минут позвонила леди Констанс.

— Матчингем, восемь тридцать?

— Да.

— Сэр Грегори?

— Да.

— Вы дома?

— Да.

— Нога болит?

— Да.

— Я вам сказала, чтобы прокололи?

— Да.

— Иголкой. Не булавкой. Видимо, они медные, хотя вообще и не скажешь. Но я звоню не поэтому. Понимаете, Глория… Понимаете, этот режим… Понимаете, упражнения…

Сэр Грегори ответил, что понимает.

— Это вредно в ваши годы.

Сэр Грегори собирался спросить, на что она намекает, но не успел. Как многих женщин, говорящих по телефону, леди Констанс не мог перебить никто.

— Думать больно, как вы все это терпите. В ваши годы нужно много есть, а то заболеете. Один наш родственник, из хемпширских Уилберфорсов, делал утром гимнастику, трогал эти пальцы, и — пожалуйста, приступ. Не знаю, как я забыла, — во вчерашней газете есть реклама нового средства. Вы не слышали? Врачи рекомендуют, такие пилюльки, сбавляют вес. Называются «Грация». Да, Руперт Уилберфорс, троюродный брат или четвероюродный, жена из девонширских Фэрбенксов. Немолодой человек, ваших лет примерно. Начал толстеть, понимаете, а какой-то друг уговорил его трогать эти пальцы. Пятьдесят раз. На третье утро — завтрак, а его нет и нет. Пошли к нему, он лежит на ковре и страшно стонет. Сердце зацепилось за печень. Значит, «Грация». Есть в маленьких склянках, есть — в больших. Попробуйте, очень вас прошу. Я видела эти склянки у Булстрода, в Маркет-Бландинге. Такое совпадение, тоже вчера. Как это часто бывает! Вы не заметили? То есть что-нибудь увидишь — и сразу опять увидишь. О, Кларенс! Это я Кларенсу, сэр Грегори. Он как раз вошел, что-то блеет. Что тебе нужно, Кларенс? Что-что? Телефон, сэр Грегори, я прощаюсь. До свидания. Значит, «Грация». Не забудете? Лучше купите большую. Это экономней.

Оторвав трубку от измученного уха, сэр Грегори повесил ее. Когда тишина, словно компресс, подлечила увечья, он стал думать о том, как ужасны женщины, особенно у телефона. По-видимому, он действует на них как наркотик. Возьмем, к примеру, Конни Кибл. Приятная, разумная женщина, вполне прилично разговаривает, но пусти ее к телефону — гыр-гыр-гыр, гыр-гыр-гыр, и все зря.

Однако он тут же подумал: так ли бессмысленна была ее речь? Почти все мужчины в таких ситуациях разрешают себе отвлечься, но подсознание что-то впитало. Из его глубин всплыло слово «Грация», а там — и занимательные вести об этом снадобье.

Сэр Грегори не додумался до того, чтобы обойти диету; но сейчас такой выход все больше нравился ему. Подумать только: сидишь, принимаешь эту «Грацию» и ешь что хочешь!

Однако прежде чем ее принять, ее надо иметь, а чувствительному сэру Грегори не хотелось идти в аптеку. Он боялся удивленного взгляда и подавленного (а то и не подавленного) смешка.

Что же делать?

— Ха! — воскликнул сэр Грегори во внезапном озарении и вызвал Бинстеда.

О дворецком мы уже слышали — именно он воспламенил посетителей «Герба», предложив пять против одного, когда речь зашла о свиньях. Мы слышали о нем, и тем интересней будет его увидеть.

Однако, взглянув на него, мы разочаруемся. Бинстед был из тех незрелых, но дерзких людей, которые, в сущности, и не дворецкие, а увенчанные славой лакеи. Размеренную величавость Биджа он заменял прытью и наглостью. Если мы скажем, что он нередко перекидывался в карты с Джорджем Сирилом, мало того — позволял таким отбросам называть себя «Бинс», вам станет ясно все.

— Сэр? — сказал этот дерзкий выскочка.

Хозяин его покашлял. Даже сейчас ему было нелегко.

— Э, Бинстед… — начал он. — Вы слышали про «Грацию»?

— Нет, сэр.

— Такое лекарство. Врачи рекомендуют. Моя троюродная сестра… из хемпширских Уилберфорсов… просила ей купить. Позвоните Булстроду, закажите полдюжины банок.

— Слушаюсь, сэр.

— Больших, — прибавил сэр Грегори.

4

Достопочтенный Галахад Трипвуд был озабочен, вставая из-за чайного стола, и не повеселел, когда шел по коридору к комнате Биджа. Борьба воль кончилась вничью. Если говорить с сестрой, как строгий дядюшка, всегда может случиться, что она заговорит, как строгая тетушка. Так и случилось, а потому Галли решил потолковать с самым умным из дворецких Шропшира.

Однако он нашел только Пенни. Написав письмо, она шла к своему лучшему другу. Младшая дочь Доналдсона Собачья Радость сразу по приезде нашла родственную душу в Себастьяне Бидже.

Поджидая его, она пыталась подружиться со снегирем, который жил в клетке на столе. Пока что это ей не удалось.

— А, Галли! — сказала она. — Что говорят снегирям?

— «Здравствуй, снегирь», должно быть.

— Нет, чтобы он засвиристел.

— Чего не знаю, того не знаю. Но мне не до снегирей, хоть бы они и свиристели. Где Бидж?

— Уехал на станцию. Шофер его подвез.

— А, тьфу! Что ему там нужно?

— Почему вы сердитесь? Имеет он право развлечься!

— Нет, он на посту.

— А что такое?

— Свинья.

— При чем тут свинья?

— Да, вы же не слышали. Ушли писать это ваше письмо… Дейлу? Хейлу? Гейлу?

— Вейлу!

— Вот именно.

— Из ломширских Вейлов. Для вас он Джерри. Так что же?

— Явился Кларенс, разбитый, как шхуна «Геспер». Он только что беседовал с этим извергом — с сэром Грегори.

— А, который ходит босой! Кто он, кстати?

— Неужели вы не знаете?

— Я иностранка.

— Лучше я начну сначала.

— Пожалуйста.

Рассказывал Галли хорошо и подробно. Когда он дошел до Королевы и начал повесть о том, как, словно партизаны, будут они защищать не только упования лорда Эмсворта, но и денежные интересы Биджа, Пенни возмутилась:

— Ничего себе фрукт, этот Парслоу.

— Фрукт и овощ. Всегда таким был. Напомните, чтобы я вам рассказал про мою собаку Кнута. Но это еще не самое худшее. Вы знаете Монику?

— Простите?

— Гуляя по садам и угодьям, не встречали ли вы девицу в штанах, похожую на боксера? Моника Симмонс. Кларенс доверил ей высокую честь, уход за Императрицей. До недавней поры этим занимался гномовидный, но умелый тип по фамилии Потт. Однако он выиграл в спортивную лотерею и ушел в отставку, а моя сестра Конни заставила Кларенса взять эту Монику. Когда появилась свинья Королева, мы решили, что нельзя вручать судьбу Императрицы какой-то дилетантке. Кларенс боится говорить с Конни, пошел я.

— И что же?

— Ничего. Уперлась, замкнула слух — одно слово, глухой аспид.

— Почему?

— А потому, что Конни держит эту Монику, чтобы кое-кому угодить.

— Не Парслоу?

— Именно Парслоу. Моника — его кузина.

— Ой!

— Иначе не скажешь, «ой!». Казалось бы, хватит того, что Парслоу плетет интриги. Но уж его кузина в нашей цитадели… Резидент врага кормит Императрицу! Дальше некуда, понимаете?

— Еще как!

— Кошмар какой-то.

— Страшный сон. Что же вы собираетесь делать?

— За этим я и пришел к Биджу. Посовещаемся. А вот и он!

Услышав тяжкую поступь любимых ног, снегирь засвиристел.

5

Однако Бидж, войдя, не стал вторить ему басом. Его округлое лицо скривилось от душевной боли. Поистине, именно такой же всадник, слабый, павший духом, смертельно бледный и т. п., во тьме ночной отдернул полог ложа царя Приама. Пенни очень испугалась. Жила она замкнуто и еще не видела дворецких во взвинченном состоянии.

— Бидж! — воскликнула она, искренне огорчаясь. — Что с вами? Ну-ну, расскажите!

— Бидж! — воскликнул и Галли. — Значит, вы слышали?

— Сэр?

— Что Моника — родственница Парслоу.

Лицо у Биджа дернулось вне программы.

— Сэра Грегори, мистер Галахад?

— А вы не знали?

— Даже не подозревал.

— Почему же вы пляшете свой скорбный танец?

Словно премьер-министр, объявляющий закрытое заседание, Бидж дрожащей рукой надел на клетку чехол из зеленой бязи.

— Мистер Галахад, просто боюсь сказать.

— Что именно?

— Не могу, боюсь.

— Валяйте, Бидж, — вмешалась Пенни. — Отложите свой припадок.

Бидж неверными шагами направился к шкафу.

— Простите, мистер Галахад, мне лучше немного выпить.

— И мне, — заметил Галли.

— Равно как и мне, — сказала Пенни. — Наливайте полнее, Бидж.

Бидж налил до самых краев все три бокала и до того пал духом, что выпил свой сразу, хотя обычно смаковал драгоценную влагу, сколько мог.

Портвейн сделал свое дело — дворецкий заговорил:

— Сэр… И вы, мисс…

— Еще один, — предложила Пенни.

— Спасибо, мисс. Выпейте и вы, мистер Галахад, а то вы очень испугаетесь.

— Один человек, Джерри Вейл, — снова вмешалась Пенни, — начинает так романы. До двадцатой страницы не поймешь, в чем дело. Называется «нагнать напряжения».

— Пейте, Бидж, и говорите. Ясно? Мне бы не хотелось дать вам в глаз.

— Хорошо, мистер Галахад.

Собрав все свои силы, дворецкий начал:

— Сейчас я был на станции, ездил за покупками. Может быть, вы заметили, что я немного потолстел. Сидячая жизнь…

— Бидж!

— Ничего, — еще раз вмешалась Пенни. — Метод Вейла. Нам же будет интересней. Ну-ну! Вы прекрасно рассказываете.

— Спасибо, мисс. Так вот, излишний вес немного беспокоил меня, а тут я увидел в газете рекламу нового средства. Его рекомендуют самые лучшие врачи. Естественно, я решил зайти в аптеку и купить скляночку. Не совсем приятно, да, помощник Булстрода на меня посмотрел и хмыкнул, но я приготовился к испытаниям. Тот же помощник вручил мне склянку, предварительно обернув ее бумагой, и заклеил розовым сургучом.

— Бидж, я вас предупреждал!

— Спокойно, Галли. Ну и что тут такого?

Бидж снова дернулся.

— Простите за выражение, мисс, вы еще ни черта не знаете.

— Что ж, Бидж, обращаюсь в слух.

— Спасибо, мисс.

Бидж закрыл на секунду глаза, словно молил о силе.

— Не успел я заплатить и получить сдачу, как зазвонил телефон. Помощник взял трубку.

— А из нее выпало мертвое тело?

— Простите, мисс?

— Это вы простите. Цитирую Джерри Вейла. Сейчас на сцене — вы. Что случилось?

— Помощник сказал, если не ошибаюсь, «Алло» и «Да-да», из чего я вывел, что он беседует с представителем среднего класса, который иногда называют «мещанством». Повесив трубку, он обернулся ко мне и заметил: «Вот совпадение, мистер Бидж! Одно к одному, это Херберт Бинстед. А что ему нужно? Шесть бутылок «Грации». Больших, заметьте».

Теперь дернулся Галли, словно его укусил за ногу какой-нибудь баронет.

— Что?!

— Вот так, мистер Галахад.

— Бинстед заказал ваше средство?

— Да, мистер Галахад.

— Господи!

Пенни растерянно смотрела то на одного, то на другого.

— Ну и что? Может быть, он — самый лучший врач.

— Херберт Бинстед — дворецкий сэра Грегори, — могильным голосом проговорил Галли. — Если вы думаете, что он решил похудеть, пересмотрите свои взгляды. Он тощ, как селедка. Все ясно. Парслоу ему поручил передать эту «Грацию», скажем так, сообщнице Симмонс, которая и всыпет ее в корм Императрице. Правильно, Бидж?

— Видимо, да, мистер Галахад. Я и сам так подумал.

Воцарилось то тяжкое молчание, которое воцаряется, когда хорошие люди видят, что пора перейти к делу, и не знают к какому.

Но Галахад Трипвуд долго бездействовать не мог. Разум, отточенный годами общения с членами клуба «Пеликан», не пребывает долго в растерянности.

— Что ж, — сказал Галли, — первый ход сделан. Обдумаем следующие.

— Какие? — спросила Пенни. — Наверное, надо следить за этой Моникой, но как? Не поселиться же там!

— Вот именно. Значит, надо нанять человека, который по роду занятий следит за преступниками. Вы слышали о сыскном бюро Дигби?

Бидж встрепенулся, оба подбородка задрожали.

— Моди, мистер Галахад?

— Она самая, миссис Дигби.

— Миссис Стаббз, сэр. Дигби — прежний владелец. Но…

— Да?

— Разве можно пригласить ее в замок? Она… такая… Насколько я помню, она — вылитая Мэй Уэст.

— Именно, сэр. Я об этом и говорю.

— Не понял, Бидж.

— Подумайте о леди Констанс, сэр. Понравится ли ей, что вы пригласили частного сыщика, который похож на кинозвезду?

— Я и не приглашу.

— Как же так, сэр? Вроде бы вы говорили…

— Когда к нам в замок гостья прибывает, и рыцари подъемный мост опустят, и слуги распахнут пред ней ворота… Это не сыщица, а миссис Бенбери, давний друг вашего отца, Пенни. Конечно, вы ее не забыли?

— Вы — гений, Галли!

— Приходится, когда всякие Парслоу ищут, кого бы сожрать. Кстати, Бидж, ни слова лорду Эмсворту. Мы не хотим его огорчить. Кроме того, мы не хотим, чтобы он все выдал за десять минут. Прекрасный человек мой брат, но плохой конспиратор. Вы меня поняли?

— Конечно, мистер Галахад.

— Еще бы!

— Молодец. Рисковать нельзя, слишком много поставлено на карту. Мой брат, да и вы сами, Бидж, зависите от Императрицы. Звоните ей немедленно.

— У нее есть телефон? — удивилась Пенни, хотя ждала многого от Свиньи свиней.

Галли нахмурился.

— Я имею в виду Моди Бидж Монтроз Дигби Стаббз Бенбери. Свяжитесь-ка с ней немедленно. Пусть берет зубную щетку, увеличительное стекло и едет.

— Хорошо, мистер Галахад.

— Подчеркните достоинства наших мест и заметьте к слову, что ждет ее не только любящий дядя, но и давний почитатель.

— Да, мистер Галахад.

— А я пока что сообщу леди Констанс, что по настоянию мисс Пенни пригласил к нам миссис Бенбери. Возражений я не предвижу, но если они будут, я раздавлю сестру, как гусеницу.

— Вы давите гусениц? — заинтересовалась Пенни.

— Непрерывно, — отвечал Галли и вышел, а через несколько минут вернулся.

— Все в порядке, — сказал он. — Кивала, как овечка. По-видимому, Пенни, она очень уважает вашего отца за его неправедное богатство. Что ж, предварительные работы закончены, пора выпить портвейна. Как вы, Пенни?

— С превеликой охотой.

— Вы, Бидж?

— Спасибо, мистер Галахад. Капелька вина меня поддержит.

— Тогда — наливайте. А если вы подумаете при этом, что ни тучи, ни ветер, ни грозы, ни гром абсолютно ничего не могут, когда вы вручили свою судьбу Галахаду Трипвуду, вы не ошибетесь.

Глава 3

1

Хотя в нашем двадцатом веке принято презирать технику со всеми ее штуками и трюками, сохраняющими время и силы, а вздыхать — по тем временам, когда жизнь была проще, в штуках и трюках тоже что-то есть.

Если бы Пенни Доналдсон была дочерью фараона и при этом захотела связаться с возлюбленным, ей бы пришлось исписать длинный папирус всякими зверюшками и послать его с нубийским невольником, а уж через сколько времени Джерри Вейл его получил бы, сказать нельзя, ибо невольники эти спешили лишь в тех случаях, когда за ними кто-нибудь бежал и колол их острой палочкой. В двадцатом же веке она послала телеграмму, и через два часа в скромной квартире на Баттерси-Парк-роуд оказалась весть о том, что Пенни приедет завтра.

Внезапная радость действует на разных людей по-разному. Одни смеются и поют; другие скачут; третьи делают добро собакам. Джерри Вейл сел к столу и стал писать детектив о нью-йоркском сыщике, который пил виски, пленял женщин и имел дело с существами по имени Билли Бык, Орел Орло или Красотка Кэрри.

Через сутки, когда он его кончал — ибо детективные рассказы мыслей не требуют и пишутся быстро, — телефонный звонок прервал его посередине фразы.

В телефонных звонках всегда есть и вызов, и тайна. Она это, думаем мы, или какой-нибудь Эд, который, стремясь к Чарли, ошибся номером? Джерри любил поболтать с чужими людьми, но все же надеялся, что на сей раз это Пенни.

— Алло, — сказал он, на всякий случай — с чувством.

— Алло, Джерри. Это Глория.

— Хм?

— Глория Солт, кретин, — сказал женский голос.

Было время, когда сердце его подпрыгнуло бы при звуках этого имени. Когда-то Глорию и Джерри связывала нежная дружба, которая стала бы еще нежней, если бы прекрасная дама не обладала здравомыслием, удерживающим от союза с молодыми людьми, богатыми одним лишь очарованием. При всем различии между мисс Солт и мистером Доналдсоном они одинаково относились к неимущим поклонникам.

Подобно Королеве фей в «Иоланте», Глория здравым смыслом погасила золотой огонь любви. У Джерри от этого огня остались только угли, но дружба не угасла, и время от времени молодые люди играли в гольф или ходили в ресторан. Знаете, такие простые, приятельские отношения, без всяких этих сантиментов.

— Привет! — сердечно откликнулся Джерри. — Давно тебя не слышал. Что делаешь?

— То и се. Теннис там, гольф, бассейн, лошади… Вот, замуж выхожу.

Джерри это понравилось.

— Молодец, молодец. Люблю, когда люди остепеняются. Кто же он? Орел Орло?

— Прости?

— Ты прости. Оговорка. Я хотел сказать, лорд Воспер?

Глория Солт секунды две помолчала, потом заговорила неприятным, металлическим голосом:

— Нет уж, спасибо, не лорд Воспер. Я не выйду ни за какого Воспера ради умирающей бабушки. Если я окажусь с ним в церкви и священник спросит: «Ну как, Глория? Согласна?» — я отвечу: «Ты что! На похороны — приду, а если ты говоришь о браке, то запомни, дорогой пастырь, что я охотней умру в болоте». За Орло Воспера! Ну, знаешь!

Джерри почуял трагедию. Почуял он и тайну. Как и весь их круг, он полагал, что свадьба этих двоих — дело времени. Орло и Глорию вечно «видели вместе» то в Каннах, то в Аскоте, то на каком-нибудь турнире. Слышать такое от Глории Солт было так же странно, как если бы Орест бранил Пилада или Макс — Морица.

— Вот тебе и на! А я думал…

— Возможно. Тем не менее дела обстоят именно так. Никакого Воспера я не знаю, а скоро выхожу за сэра Грегори Парслоу. Матчингем-Холл, Матчингем, графство Шропшир.

— Что же случилось?

— Долго рассказывать. Увидимся — узнаешь. Кстати, увидимся сегодня, будем ужинать у Марио.

— Ужинать? Сегодня?

— Вот именно. Ты что, глохнешь от старости?

Джерри не глох, но растерялся, как растерялся бы на его месте самый заправский ягненок. Сегодня он ужинал с Пенни и считал минуты, изучал рубашки, выбирал белый галстук, заботился о том, чтобы башмаки и цилиндр блестели, как им положено, — словом, готовился к неожиданной встрече, думая о том, что будет сидеть в «Савое» с единственной на свете девушкой, смотреть ей в глаза, держать ее маленькую ручку. Как же не растеряться, если совсем другая девушка приглашает тебя к Марио?

— Нет, послушай, — сказал Джерри. — Сегодня я не могу. Давай завтра.

— Завтра я не могу. Уезжаю. Думаешь, я тебя позвала для удовольствия? Я помочь хочу. Ты мне как-то говорил, что тебе нужны две тысячи фунтов, чтобы основать сумасшедший дом. Так?

Джерри не назвал бы свой санаторий сумасшедшим домом, но сейчас было не до объяснений. Он охнул, комната перед ним медленно поплыла.

— Неужели ты…

— Да, я помогу тебе их раздобыть.

— Глория, ты просто чудо! О, женщина, ангел-хранитель! Да… Расскажи подробней.

— Вечером. По телефону все не расскажешь. Ровно в восемь — у Марио. А я пока что оденусь. Если не одеться, посадят на балкон, а я для этого слишком горда. Есть у тебя манишка и манжеты?

— Глория, постой…

— Все, пока, спешу. Надо тут встретиться насчет ракетки.

Наблюдатель, проникший в квартиру двадцать три, увидел бы, как выглядит человек на распутье. Повесив трубку, Джерри Анструтер Вейл долго боролся с собой, совершенно не понимая, что же ему делать.

Мысль о том, чтобы не ужинать с Пенни, не держать ее маленькую ручку, не смотреть ей в глаза, была ему отвратительна. Но если Глория подскажет, как раздобыть эти две тысячи, не безумно ли упускать такой шанс?

Прошли века, прежде чем он решил, что это безумно, и, тяжко поднявшись, стал перелистывать телефонную книгу. Пенни сказала, что остановится у какой-то леди Гарленд, и она тут была, на букву «Г». Подошел, видимо, дворецкий.

— Вы не могли бы попросить мисс Доналдсон?

Дворецкий не мог. Пенни, по всей вероятности, ушла на пример. На что? А, на примерку! Да-да, понятно. Вы не могли бы сказать, когда она будет? Не могли бы? Тогда не передадите ли ей, что мистер Вейл очень огорчен. Он никак не может с ней встретиться, важные дела.

— Дела, сэр?

— Именно. Важное деловое свидание.

— Хорошо, сэр.

Опустив трубку, Джерри сел в кресло, живо ощущая, как бесы рвут его душу в клочья раскаленными щипцами.

А на Гросвенор-сквер, где жила леди Дора, вдова сэра Эверарда Гарленда, сестра ее, леди Констанс, тоже не радовалась. Джерри позвонил как раз тогда, когда Риггз, дворецкий, принес им с лордом Воспером чай.

Ответы его ей не понравились. «Сэр», говорил дворецкий, указывая на то, что таинственный незнакомец — мужчина, а никто не мог узнать, что Пенни в Лондоне, кроме как от нее самой. Если же она ему сообщила, что же это такое?

— Что это такое, Риггз?

— Некий мистер Вейл, миледи. Не может встретиться с мисс Доналдсон.

«Воспитание» — не пустое слово. «Леди не выдают своих чувств», — говорила гувернантка; и максима эта вела леди Констанс через всю жизнь. Там, где невоспитанная женщина просто перевернулась бы, возможно, вскрикнув при этом: «А черт!» — настоящая леди едва заметно дрожит.

— Ах вон что! Спасибо, Риггз.

Она взяла пирожок с вареньем, выпавший из ее пальцев, и съела его в забытьи. Открытие ошеломило ее. Итак, Пенелопа Доналдсон — отпетый мошенник, как выразился бы Галли, а если верить ему, это самый худший род мошенников. Леди Констанс с облегчением вспомнила, что завтра вечером они будут в Бландингском замке, далеко от всяких Вейлов, — и ощутила, какая это тихая заводь, какая обитель покоя. Чего там только нет! Дивный пейзаж, дух старины, а главное — ни единого Вейла на много миль вокруг.

2

Когда такие девушки, как Глория Солт, говорят, что оденутся к ужину, они употребляют слово «одеться» в самом глубоком и полном смысле, предуведомляя тех, кто окажется в salle a manger[8], чтобы они припасли темные очки. Джерри, поджидавший в вестибюле, просто оторопел, когда в восемь часов двадцать минут вращающиеся двери впустили блистательное видение. Поскольку он встречался с Глорией за завтраком (вторым) и на поле для гольфа, он не знал, как она сверкнет за ужином.

Глория Солт была высокой, стройной и умопомрачительно модной. Хотя она прекрасно играла и в гольф, и в теннис, походила она скорей всего на нильскую змейку. Мы бы поняли нервного джентльмена, если бы перед ужином он не знал, что ей предложить — аспида или коктейль.

И в том и в другом случае он бы ошибся. Аспида она бы отклонила, как отклонила коктейль, предложенный Джерри.

— Никогда не пью. Не пойму, как вы все это пьете. Так я и сказала моему будущему повелителю: «Ни джина, ни виски». Кроме того, диета и упражнения. А то кажется, что я выхожу за двоих сразу.

— А он что?

— Юмор — признал, сатиру — не очень.

— Солидный.

Джерри умел приступить прямо к делу, но если угощаешь леди, надо быть вежливым. Нельзя говорить о делах за семгой. Кроме того, ему хотелось узнать, что случилось, почему Глория поссорилась с Орло, лордом Воспером. Джерри знал его с детства, любил, а потому — огорчался.

— Не то что Оспа.

— Какая оспа?

— Это от «Воспер». Я учился с ним в школе.

— Да? А ты его бил?

— Конечно, нет. Я любил его, как брата.

— Большая потеря, — заметила Глория. — Если бы Орло Воспера били по два раза в день, когда формировалась его личность, он бы не стал такой гнидой.

— Ты можешь назвать его гнидой?

— Назвала, прямо в лицо.

— Когда?

— На корте, и еще раз, когда мы входили в клуб. Да, и в раздевалке, уже без него. Там мужчины отдельно. Гнида из гнид, сказала я, абсолютный чемпион. И вернула кольцо.

— О, вы были помолвлены?

— Все ошибаются.

— Я ничего не видел в газетах.

— Мы собирались объявить перед турниром.

— Чем же он заслужил твою немилость?

— Сейчас расскажу. Мы играли смешанными парами. Да, я была немного не в форме, но это не причина после первого сета врываться на мою часть корта и играть за меня, словно я — старушка с артритом, которая научилась теннису на прошлой неделе по почте. Играет и кричит: «Мяч, мяч!» А где же я? Сжалась в уголке? Шепчу ему: «Мой Герой?» Нет уж, прости. Я ему сказала, чтобы немедленно убрался, а то мозги вышибу, если они у него есть. Он немного поутих, играл за себя, но всякий раз как я промажу — разве можно не мазать после таких испытаний? — он поднимал брови и говорил: «Ах, ах». Когда все кончилось и мы проиграли со счетом два — шесть, три — шесть, он пожалел, что я ему не уступила. Вот тут я и взорвалась. Потом обручилась с Грегори Парслоу.

Джерри пощелкал языком, а когда Глория спросила, не подгоняет ли он лошадь таким неприятным звуком, ответил, что ее повесть очень огорчила его. Так оно и было. Никто не любит, когда его старые друзья ссорятся. Он привязался к Орло Восперу еще тогда, когда они метали друг в друга бумажные дротики, обмоченные в чернила, а к Глории Солт испытывал ту нежность, с которой мы относимся к женщинам, не вышедшим за нас замуж.

— Оспа об этом слышал?

— Вероятно. Это было в «Таймс».

— Страдал, наверное.

— Надеюсь.

— Где он сейчас?

— Кто его знает. И ради Бога, хватит о нем! Я думала, тебе интересно, что я хочу предложить. А ты ни о чем не спрашиваешь.

Джерри опять огорчился, теперь — от того, что она превратно истолковала его благородную сдержанность.

— Мне интересно. Я не хотел тебя торопить. А то бы ты подумала, я из-за этого с тобой ужинаю.

— Из-за чего-то еще?

— Конечно.

— С виду не скажешь.

— Понимаешь, я собирался встретиться с… другим человеком. Пришлось отменить, неудобно как-то.

— Точнее, с девушкой.

Слово это не очень подходило к прекраснейшей из смертных, но Джерри перетерпел.

— Ну да.

Участливо глядя на него, Глория перегнулась через столик и погладила его по щеке.

— Прости, Джерри. Не знала. Значит, ты влюбился. Да-да, сама вижу, ты так таращишься. Когда же это случилось?

— Недавно. Я был в Нью-Йорке, а с ней мы плыли сюда.

— Когда вы поженитесь?

— Никогда, если я не раздобуду две тысячи.

— Вот как? А книги денег не приносят?

— Не так много.

— Ага… Прости, что я тебе помешала, но завтра я уезжаю в Шропшир. Буду гостить в Бландингском замке.

— В Бландингском замке?!

— Ты там бывал?

Джерри заколебался. Надо ли называть Пенни? Скорее, нет, решил он. Чем меньше народу знает, тем лучше.

— Я о нем слышал, — сказал он. — Красивые места.

— Да, говорят. Совсем недалеко живет мой Грегори, мили две, так что будем с ним видеться. Наверное, потому леди Констанс меня и пригласила. Ладно, заучи слова «Бландингский замок», в них — вся суть. Подхожу к ней.

Официант принес ростбиф, и Глория отрезала себе прозрачный кусочек. Джерри взял два куска с картошкой, на что Глория заметила, что давняя любовь к этому гарниру сделала сэра Грегори таким, каков он сейчас, если о нем вообще можно говорить в единственном числе.

— На чем мы остановились? — спросила она, когда официант ушел.

— Ты подходила к самой сути.

— Правильно. Подходила. Ну вот и суть, слушай получше, она тебе очень понравится.

Глория съела брюссельскую капустку, тем и хорошую, что от нее не потолстеешь, сколько ее ни ешь, а значит — не уподобишься сэру Грегори Парслоу.

— Не знаю, какая флора в этом замке, — сказала Глория. — Наверное, прекрасная, а фауна состоит, среди прочих, из Кларенса, девятого графа Эмсвортского, и сестры его, леди Констанс. Какие отношения у графа с моим женихом, я тоже не знаю, но с леди Констанс они друзья, так что, когда лорду Эмсворту понадобился новый секретарь, она спросила соседа. Он позвонил мне, справившись, конечно, не причинит ли мне это хлопот. «Что вы, мой повелитель! — сказала я. — Собственно, я знаю подходящего человека». Это ты, Джерри.

Ростбиф поплыл перед изумленным писателем.

— Ты мне хочешь сказать?…

— Хочу и говорю: работа — твоя, бери ее. Сейчас ты гордо ответишь, что Вейлы не служат секретарями.

Джерри засмеялся. Какая гордость, когда можно проникнуть в замок, где живет Пенни, в парк, просто набитый всякими уголками, где они будут гулять и говорить! Он бы согласился стать там чистильщиком ножей.

— Согласен, — сказал он. — Это мне очень подходит.

— Вот и хорошо. Теперь — о том, что не все просто. Примерно год назад я встретила одного знакомого, с которым танцевала еще при Эдуарде Исповеднике. Его зовут Хьюго Кармоди. Он повел меня в кафе и рассказал про этот замок много интересного. Насколько я поняла, он был у лорда Эмсворта секретарем. Ты слушаешь?

— Еще как.

— Я это все забыла — и Хьюго, и его сагу, пока Грег не связал слова «секретарь» и «Бландинг». Тогда я решила сделать доброе дело, как герлскаут. По рассказам Хьюго, старый хрыч — я имею в виду графа — помешался на свиньях. У него премированная свинья Императрица, и он ее очень любит. В сущности, он ни о чем другом не думает. Когда Хьюго там служил, у него было много треволнений, но он буквально все мог уладить, заговорив об этой свинье. Иногда он говорил с таким блеском, что лорд Эмсворт готов был отдать ему что угодно, полцарства за свинью. Вот я и подумала: если ты подготовишься как следует, хозяин даст тебе две тысячи. Нет, ручаться тут нельзя. Старые люди очень часто привязываются к нам ровно до той поры, пока мы не попросим денег. Но сейчас дело другое, ты просто одолжишь, риска нет, твой курорт принесет кучу золота. Скажи ему по-деловому: «Лорд Эмсворт, хотите подработать? А то я могу вам помочь». Предложи проценты. У таких старичков все деньги — в государственных бумагах, по три процента, а ты эти бумаги презри и спроси: «Не хотите верных десять?» Я думаю, клюнет. Нет, я не говорю, что ты получишь чек в день приезда, к вечеру, — подожди недельку, а то и месяц, умягчи его своими познаниями. Обдумай, Джерри. Редко бывает такой шанс.

Джерри это и делал, обдумывал, а потому возразил:

— Я же ничего не знаю о свиньях!

— Можешь почитать, есть миллионы книг. Да пойди ты в Британский музей, спроси, тебе скажут. Я бы на твоем месте стала свиноведом за два дня. Неужели ты думаешь, что Хьюго что-то знал? Свиней он видел только на блюде. Когда ему грозила отставка, едва он слышал шелест ее крыльев, он бежал в библиотеку и сидел там ночь напролет. Иногда он засыпал над книгой, но о свиньях узнал все. Что может он, можешь и ты, неужели не сделаешь усилия?

По-видимому, Клеопатра, столь похожая на нее, обращалась именно так к своим воинам перед битвой при Акциуме. И, как воин, Джерри Вейл вскочил на ноги, сверкая глазами.

— Хочешь потанцевать? — спросила Глория.

Джерри задрожал.

— Хочу тебя расцеловать! — воскликнул он.

— Здесь нельзя. И вообще, мы обручены с другими.

— Ты не поняла. Это поцелуи благодарности. Так целует брат любящую сестру. Просто не знаю, что и сказать! Ты говоришь, доброе дело, как эти скауты. Сегодняшнего хватит не на день, а на два года. В общем, спасибо.

Она погладила его по щеке.

— Не за что, — сказала она. — Пойдем потанцуем.

3

В маленьком чистеньком домике лондонского пригорода Моди Стаббз, урожденная Бидж, курила перед сном сигарету.

К завтрашнему отъезду готово было все — вещи и волосы она уложила, кота Фредди отнесла к соседке и думала теперь о том, что сказал дядя Себастьян.

Говорил он сбивчиво, она не все поняла, хотя о замке много слышала, но главное — среди опасностей дядя упомянул некоего Парслоу.

И вот она думала, не тот ли это Табби Парслоу, которого так хорошо знала Моди Монтроз.

Глава 4

1

За исключением (и то сомнительным) миссис Эмили Пост, самых надменных герцогинь и покойной Корнелии, матери Гракхов, английская барменша, наученная держаться с королевским достоинством в любых обстоятельствах, поистине несравненна, когда речь идет об осанке.

Назавтра из вагона вышла не робкая Моди Стаббз, а блистательная миссис Бенбери. Иной представитель того, что называют мещанством, дрожал бы от одной мысли о лежбище аристократов, она же не утратила спокойствия и сдержанности, как не утратила бы их во львином рву или в огненной печи. Благодаря своей профессии она видела столько пэров, выброшенных за дверь ее королевства, что голубая кровь ничего для нее не значила.

Радуясь возможности возобновить былую дружбу, Галли встретил ее, и они обнялись на перроне. Потом он повел ее в «Герб Эмсвортов», не только по доброте, но и для того, чтобы подготовить получше, пока не поднялся занавес.

Когда встречаются старые друзья, они начинают с расспросов. Первый друг спрашивает второго, как там Джимми такой-то, а второй спрашивает первого — как там Билли сякой-то. Не забыты и Том — ну, этот, и Дик — ну, знаешь, и Гарри — тот самый, и, наконец, Джо — как его, который замечательно изображал дерущихся котов после третьей рюмки.

Все это уложилось в путь от станции, а теперь, в саду, попивая прославленное пиво, они перешли к главному. Такой галантный человек, как Галахад, начал, естественно, с комплимента.

— Ну, знаешь, — сказал он, глядя на Моди с искренним восхищением, — ты ни на день не постарела. Поразительно!

Да, годы и впрямь почти не коснулись прекрасной сыщицы. Возможно, она была чуть величавей, чем подобие песочных часов, которое являлось взору в «Крайтириен», он и в «Гербе Эмсвортов» хозяин, его подрастающий сын и полдюжины посетителей глядели на нее в изумлении. Когда она вышла, они только что не зааплодировали.

— Спасибо, милый, — сказала она. — Ты и сам неплохо выглядишь.

В голосе ее сквозило то удивление, которое всегда сквозило в голосах людей, встретивших Галли после долгого перерыва. Явление это входит в число извечных тайн. Летописец Бландингского замка написал когда-то, что совершенно неправедная жизнь, против всякой справедливости, сохранила Галахада в удивительной форме. Как удавалось так выглядеть человеку, чья печень должна бы находиться в кунсткамере, понять не мог никто.

Суровые слова, но оправданные. Галахад Трипвуд походил не на позор семьи, каким его считали сестры (Констанс, Дора, Гермиона и т. п.), а молодым трезвенником, который в жизни не пил ничего, кроме йогурта, пивных дрожжей и мелиссы. Сам он объяснял такой вид прилежным курением, питием и твердой верой в то, что нельзя ложиться раньше трех часов ночи.

— Да, не жалуюсь, — отвечал Галли. — Сельская жизнь…

— Наверное, ты скучаешь?

— Нет, не скажи. Дело вкуса. Бедный Рожа Биффен совершенно здесь не прижился. Помнишь Рожу? Он недавно уехал, не выдержал. Жаль, он бы нам помог. Твоему дяде, при всех его добродетелях, чего-то не хватает. Я бы его не поставил в авангарде. В таких переделках нужны дворецкие иного рода — наглые, молодые, готовые на все.

— Как поживает дядя Себастьян?

— В общем, ничего. Страдает, конечно. Темные круги под глазами — из-за тревог об Императрице. Приближается выставка, он вложил в это почти все деньги. Кстати, я тоже. Одна надежда на тебя, ты уж постарайся! Следи за девицей Симмонс, опасность сгустилась там. Дядя все тебе объяснил?

— Не очень подробно. Но главное я поняла.

— Соревнование свиней? Опасность? Род защиты?

— Да, примерно. Только кто такая миссис Бенбери? Что это значит?

— Она давний друг отца мисс Пенелопы. Мисс Пенелопа гостит в замке, отец — мистер Доналдсон, король рынка, снабжающий американских собак галетой насущной. Поэтому не подражай Кларенсу, не спрашивай: «А кто такой Доналдсон?» Кларенс. Мой брат, девятый граф Эмсвортский. Конни. Моя сестра. Леди Констанс Кибл. Главная угроза.

— Я думала, главная угроза — Парслоу.

— Под опекой Конни. Конечно, такой интриган, как Табби Парслоу, хорош и без поддержки, но…

— Табби? — вскричала Моди.

— Странно, — сказал Галахад, — сколько лет я его так не называл! Видимо, ты перевела часы в обратную сторону. Ты его знала, там, у нас?

Моди отрешенно дышала. Странный свет засветился в ее синих глазах.

— Знала! Я замуж за него чуть не вышла.

— О!

— Только он не пришел.

— Не пришел?

— Не пришел в церковь. Полтора часа я ждала с букетом ландышей, а его нет и нет. Ну, я и ушла.

Галахад вынул монокль и протер его, хотя был не из тех, кто делает это часто. С полминуты он молчал, водя носовым платком по стеклышку, тогда как его гостья тихо вздыхала и обреченно прихлебывала пиво.

— Нехорошо, — наконец сказал он.

— Да, я очень горевала.

— Не удивляюсь. Любой сковырнется. Примерно то же самое приключилось с небезызвестной Марианной, и она была сама не своя. Так и не пришел?

— Нет. Я думаю, он потратил на бегах деньги, отложенные на путешествие, а сказать духу не хватило. Тогда он жил еще не здесь, и я получила от него письмо, каждое слово помню. Вот так: «Жди меня у Спасителя в Пимлико, ровно в два, седьмого июня». Казалось бы, ясно? Потом там было, что мы поедем в Париж на медовый месяц. Все-таки как-то невежливо просить, чтобы тебя ждали в церкви, — и не прийти… Помнишь, Веста Виктория пела?

Галли кивнул.

— «Когда в соборе я ждала…»

— «…Ждала, ждала…»

— «…Ждала, ждала…»

— «Не чуя зла, не чуя зла…»

— «…Не чу-у-я зла…»

— Да, — закончила дуэт Моди. — В мюзик-холле это смешно, а в жизни — не очень. Как-то глупо себя чувствуешь. Значит, теперь он сэр?

— Как же, баронет! Ты больше его не видела?

— Никогда.

— И не написал ни разу?

— Куда там!

— Вылитый Парслоу, — философски заметил Галли. — Чего и ждать от человека, который обкормил Кнута? Наверное, ты расстроилась. Да и как иначе? Бросить доверчивую девушку… Хорошенькое у тебя представление о мужчинах! Была ты счастлива со Стаббзом?

— Да, вполне.

— Ну и слава Богу, — обрадовался Галли. — Все хорошо, что хорошо кончается. Пусть мертвые… и так далее. Что ж, теперь даже лучше, что Парслоу тебя обидел. Ты ничего не пожалеешь, чтобы обидеть его. Именно это нам и нужно, такой самый дух. Еще пива?

— Спасибо, нет.

— Тогда берем такси. Держись, когда увидишь Конни. С дядей — снисходительное высокомерие типа: «Вот что, любезный…» или, скажем: «Любезнейший Бидж…» Единство стиля, что поделаешь.

2

Промежуток между чаем и обедом заполняется во всех достойных сельских домах писанием писем. Отяжелевшие от пончиков обитатели усадеб идут к себе и пишут друзьям. Те, кто все же заснул, пытаются снова, на следующий день.

Леди Констанс удалилась в свой будуар, расположенный рядом со спальней, чтобы перечитать письмо на Лонг-Айленд. Перечитав его, она закурила, но тут пришел брат ее, Галахад.

— Да? — спросила она тем самым голосом, которым сестры ее рода спрашивают «Да?» у братьев его рода. Кроме того, она подняла брови.

Но Галли этим не проняла.

— Вылезай из рамы, Мона Лиза, — сказал он. — Что ты думаешь о миссис Бенбери?

Здесь ему требовались сведения из первых рук. Когда он знакомил этих женщин, хозяйка замка дважды моргнула, словно ее шлепнули мокрой рыбой; и это ему не понравилось. Он и без Биджа знал, как высоки стандарты у его сестры, а в Моди многое было только для взрослых. Он и сам не был уверен, что она удержалась в рамках.

Однако после первого шока все, как ему показалось, шло хорошо — и он не ошибся. Конечно, леди Констанс дрогнула, но тут же напомнила себе, что гостья ее — американка. Даже от самых светских женщин, если они из Америки, нельзя требовать особой, изысканной неприметности. Сделав эту поправку, она легко поддалась приветливости и прелести Моди, которые ничуть не уменьшились, а потому письмо, лежавшее сейчас на столике, стало таким восторженным. Леди Констанс думала о прекрасной сыщице точно то же самое, что шропширский народ, хозяин «Герба» и несовершеннолетний Перси.

— Прелестная женщина, по-моему.

— Да. Я как раз написала мистеру Доналдсону, что она мне понравилась.

— Замечательно. Превосходно. Мало того, великолепно.

— Почему тебе это так важно?

Галли укоризненно взглянул на нее.

— Дорогая Конни, — сказал он, — мне это важно потому, что я искренне привязан к Пенни Доналдсон. Миссис Бенбери — близкий друг ее отца. Представь себе, что испытает бедная девочка, если ты будешь себя вести в стиле grand-dame[9]. Это вполне могло случиться. Сколько раз, у меня на глазах, ты бывала высокомерной аристократкой! Потому тебя и не любят.

— Успокойся, — бестрепетно ответила леди Констанс. — Миссис Бенбери немного экстравагантна, но очень мила.

— И я так думаю.

— При чем тут ты? Хорошо, я тебя не задерживаю.

— Что я — Кларенс! Честное слово, никогда не видел, чтобы он так восхищался женщиной. Обычно заставишь его поздороваться — и все, бежит, как последний кролик. А сейчас — ел из рук. Идут к Императрице, как два моряка в марсельском порту, сам видел. Поразительно!

— Галахад, я занята.

— Э?

— Я занята.

— Ничего подобного. Когда я вошел, ты курила, задрав ноги.

— Я не задираю ног.

— И захрапела бы, если бы я…

— Как ты смеешь? Я не храплю.

— Это не важно. Важно то, как ты себя ведешь. Если уж брат не может зайти, чтобы ты не окатила его холодом, плохи дела в английской семье.

Беседа приближалась к потасовке, оба были пылкими людьми, но тут вошел лорд Эмсворт, немедленно заговоривший тем высоким тенором, какой он употреблял, когда его обижали.

— Марки! — сказал он. — Пишу письмо, а марок нет. Конни, ты их взяла?

— Я не брала никаких марок, — устало ответила сестра. — Сам забываешь напомнить Биджу, чтобы положил тебе в коробочку. Пожалуйста, бери.

— Спасибо, — сказал умиротворенный граф. — Славно, славно, славно. Пишу в Шропширское, Херфордширское и Южноуэльское общество.

— День рождения? — осведомился Галли.

— А? Кажется, нет. Вчера пришло от них письмо, очень лестное. Просят выступить. Ой Господи! — вдруг всполошился он. — Цилиндр надеть придется?

— Конечно.

— А воротничок?

— Помилуй, Кларенс, не в пижаме же выступать! Лорд Эмсворт об этом подумал.

— Да, ты права, не в пижаме. Воротничок в такую погоду!

— Noblesse oblige, — заметил Галли.

— A?

— Галахад хочет сказать, что положение налагает определенные обязанности.

— Именно, — сказал Галли. — Порази этих свиноводов. Фрак, цилиндр, воротничок — и они подумают: «Да, графы — это тебе не кот начхал!» Если же они увидят тебя в обычном обличье, они скорее всего восстанут. Порази их, плени, ослепи, как Соломон царицу Савскую. Разве это выполнимо в куртке с продранными локтями?

— И в брюках, которые очень давно не гладили, — прибавила леди Констанс. — Вылитый бродяга. Что о тебе подумала миссис Бенбери?

— Она подумала, что я вылитый бродяга?

— Сказала она, чтобы ты не пил?

— Нет. Нет. Не припомню.

— Тогда еще ничего. Прелестная женщина, Кларенс.

— Очень красивая.

— Вы с ней подружились вроде бы.

— Да, да, да!

— Прекрасно, — сказал Галли, подходя к окну. — Я вот говорил Конни, что вы мне напомнили двух… Эй, что это?

— В чем дело, Галахад?

— Какой-то человек на террасе.

— Человек?

— Посмотри.

Лорд Эмсворт тоже подошел к окну.

— Где? Я не вижу… А, я не туда смотрел. Это не какой-то человек. Это мой секретарь.

— Не знал, что у тебя есть секретарь.

— И я не знал.

— Пойди поговори с ним.

— Я с ним говорил. Знаешь, как я боюсь секретарей, а этот мне понравился. Ты подумай, какая удача! Не успели мы познакомиться, а он говорит: «Лорд Эмсворт, вас, часом, не интересуют свиньи?» Я говорю: «Интересуют. А вас?» — «Это просто страсть. Я, — говорит, — всем надоедаю» — и как стал рассказывать! Многого и я не знал. Особенно про свиней в Древнем Египте. Они умножали урожай и усмиряли злых духов.

— Большего и ждать незачем!

— А во времена Колумба…

Леди Констанс ударила ладонью по столику:

— Кларенс!

— А?

— Уходи!

— Э?

— Я пришла отдохнуть. Что, одной побыть нельзя?

— Идем, Кларенс, — сказал Галли. — Конни беспокоится. Мы ей неприятны. Побеседуем лучше с твоим одаренным секретарем. Как его зовут?

— Кого?

— Одаренного секретаря.

— Какого?

— Кларенс, — сказал терпеливый Галли, — у тебя новый секретарь. Правильно?

— Да, да, да, да!

— Так вот я хочу узнать, как его зовут.

— А, зовут! Зовут. Да, да… Забыл.

— Смит? Джонс? Браун? Чомли-Марджори-бенкс? Вавасур-Далримпл? Планкет-Дрэгз-Планкет?

Девятый граф задумался.

— Нет… А, вот! Джералд Вейл.

— Вейл?

— Да. Джералд. Он просил, чтобы я называл его Джерри.

Дверь как раз закрывалась, и пронзительный женский крик они сочли ее скрипом.

3

Дойдя до конца коридора в приятной беседе о цилиндрах, секретарях и недостатках Конни, братья разошлись, старший — в библиотеку, к книге о свиньях, младший — в парк, отдышаться.

Отдышаться ему было нелегко. Конечно, на свете может быть несколько Джералдов Вейлов, но скорее всего это не так. По-видимому, Пенни каким-то коварством заполучила его сюда, восхищая Галли своей предприимчивостью. Да, в новом поколении что-то есть, думал он. Там, где Эмелины и Эрментруды его юности уронили бы в разлуке слезу и вышли в конце концов за угодного семье человека, современные Пенелопы берут дело в свои руки.

Именно те черты, которые побуждали Констанс, Дору, Джулию или Гермиону поджимать губы при его имени, были причиной тому, что он все еще восхищался, гордясь, что такая девушка почтила его своей дружбой, когда наткнулся на что-то твердое.

— Простите, — сказал Джерри.

— Не за что, — ответил Галли. — Совершенно не за что.

На близком расстоянии герой мечтаний ему понравился. Для писателя Джерри был просто мил; писатель, как правило, похож на рыбу, а иногда — на птицу, причем непременно хищную. Тут и говорить не о чем; а вот у Джерри лицо было вполне приятное. Мы не скажем, что его краса послала в море сотни кораблей, но в сумерках он бы мог воздействовать на один кораблик. Словом, Галахад понял, почему Пенни назвала его тюпочкой. Да, его можно было отнести к этому многочисленному сообществу.

— О, здравствуйте, мистер Трипвуд! — сказал тем временем Джерри. — Вы меня не помните? Нас познакомил адмирал Биффен.

Галли действительно его не помнил, но звук благородного имени пробудил его от раздумий, словно боевая труба.

— Вы знаете Рожу Биффена?

— Всю свою жизнь. Они очень дружат с моим дядей, майором Бэшемом.

Это имя Галахад почитал не меньше, чем имя адмирала.

— Пробка Бэшем — ваш дядя? Ой Господи, как сказал бы мой брат Кларенс. Мы с ним тоже дружны.

— Да, он часто о вас говорил.

— Просто Дамон и… ну, этот. Я как-то привел ему свинью в спальню.

— Вот как? Зачем?

— Так, пришло в голову. Мы с Булкой Бенджером привели эту свинью. Не знаю, что дальше было, наутро я уехал. Пробка Бэшем! Помню, он бросил бифштекс в одного типа. Тот так и лег. Все гадали, встанет ли. Ну, как он?

— В полном порядке.

— Мы с Рожей говорили о нем две недели назад. Рожа тут был. Не в замке — он не выносит мою сестру Констанс. Я снял для него домик. Он как-то подпортился, и я подумал, ему нужен сельский воздух. Но ничего не вышло. Много шума. Какие-то насекомые в саду пируют до утра. В общем, уехал в Лондон. Говорит, там хоть отдохну. Я без него скучаю. Он вам не рассказывал, как мы…

Галли остановился. История была хороша, но и он — добр, а потому пожалел молодого человека.

— Но я вас задерживаю. Вы хотите найти Пенни. Да, я все про вас знаю, — сказал Галли, заметив, что его новый друг подскочил, словно его припекли сзади утюгом. — Она мне рассказала.

Джерри немного успокоился. Он не был уверен, вынесет ли он мысль о том, что кто-то посвящен в их тайну, но приятный незнакомец держался уж очень благожелательно.

— Когда мы с вами встретились, — продолжал Галли, — я как раз думал, какая она замечательная девушка, если ей удалось обойти мою сестру Констанс. Устроила вас секретарем, а та ничего и не подозревает! Редкий ум.

— Пенни не знает, что я здесь.

— То есть как?

— Меня устроила одна знакомая, Глория Солт.

— Глория Солт? А, помню! Она скоро приедет.

— Она приехала. Она меня и подвезла. Мы старые друзья. — Джерри не знал, открыть ли все, но решил открыть. — Она подумала, что, если я буду служить у лорда Эмсворта… Пенни вам говорила о моих планах?

— Говорила. Она даже просила у меня две тысячи.

— О Господи, не надо было…

— Надо. Никто никогда не предполагал, что у меня есть такие деньги. Очень приятно. Да, я знаю про курорт, идея мне нравится. Вопрос, как всегда, в деньгах. Есть у вас планы?

— Я как раз хотел сказать. Глория…

— А то, если совсем некого попросить, обратитесь к моему брату Кларенсу.

— Так Глория как раз…

— Брат мой Кларенс — человек удивительный. У него одна страсть, одна мечта — свиньи. Только что он говорил, что вы очень много о них знаете. Вы его просто поразили своей эрудицией…

— Понимаете, как раз…

— И вот я подумал: когда вы с ним подружитесь, раскошельте его, не бойтесь. Конечно, — прибавил Галли, заметив, что глаза у его собеседника почти совсем вылезли, — вам это кажется странным. Причудливым. Необычным. Поверьте, я знаю Кларенса! Да, при обычных обстоятельствах разговаривать с ним нелегко, но ради собрата-свинофила он очнется. Сами увидите.

Джерри лопался от всяких чувств, как Пробуждающаяся Душа.

— Какое совпадение! — сказал он. — Именно это посоветовала мне Глория.

— Раскошелить Кларенса?

— Она для того и устроила меня в замок.

— Неглупая девушка.

— О да! Очень умная. Глория…

Джерри замолчал. Лицо его озарилось, словно кто-то повернул выключатель. Обернувшись, чтобы понять причину, Галли увидел, что идет Пенни.

— А! — глубокомысленно сказал он.

Беспримесной радости мешало только то, что она была не одна. Рядом с ней шел высокий, поразительно стройный человек, такой красивый, что лишь небрежность киношаек уберегла его от экрана. Галли встречался с ним две недели за столом и потому знал, что это — Орло, лорд Воспер.

Пенни глядела невесело, да и то в землю, и Галли заподозрил, что дело не в девичьей задумчивости. Он радушно окликнул ее, она подняла взор и побледнела, напомнив достопочтенному Галахаду, как некая Мэйбл, гуляя с ним в саду, на приеме, лет тридцать назад, внезапно ощутила, что по спине у нее ползет гусеница.

— А, Пенни, — сказал он с обычной своей тонкостью. — Разрешите представить, новый секретарь Кларенса… Простите?

— Вейл, — хрипло ответил Джерри.

— Вейл, — сказал Галли. — Прекрасный человек. Вот, говорим о свиньях. Он большой знаток. Мистер Вейл — лорд Воспер.

Лорд, как и дочь миллионера, был чем-то огорчен и хмуро кивнул:

— Да, мы знакомы. По школе. Привет, Джер.

— Привет, Оспа. И ты здесь?

— Ага. И ты?

— Ага.

— Так я и подумал, — заключил лорд Воспер, переходя к печальным мыслям.

Молчали все до тех пор, пока не появился Себастьян Бидж.

— Прошу прощения, милорд, — сказал он. — Вас просит к телефону мистер Уопшот.

Лорд Воспер очнулся:

— Уопшот?

— Да, милорд. По его словам, он представляет агентство «Уопшот, Уопшот, Уопшот и Уопшот».

Галли таких возможностей не упускал.

— Это напоминает мне, — сказал он, — историю про одного американца. Звонит он в контору «Шапиро, Шапиро, Шапиро и Шапиро». «Алло! Попросите, пожалуйста, Шапиро». — «Мистер Шапиро в суде». — «Тогда Шапиро». — «Он беседует с клиентом». — «Тогда Шапиро». — «Простите, уехал играть в гольф». — «Ну, тогда хотя бы Шапиро!» — «У телефона». Кто это Уопшот?

— По налогам, — ответил лорд Воспер. — Такой человек, следит за моими налогами, — пояснил он. — Пойду узнаю, чего он хочет.

Он ушел в сопровождении Биджа. Галли смотрел им вслед. Ему показалось, что и Бидж плохо выглядит, и он забеспокоился. Есть времена, когда сообщник должен выглядеть хорошо. Обернувшись к Пенни, он увидел, что она как-то странно смотрит на Джерри.

— Простите! — встрепенулся он. — Не бойтесь, сейчас уйду. Понимаю, как не понять! Всей душой вы стремитесь в его объятия, но скромность не велит. Сейчас, сейчас, ухожу.

Есть короткий, горький, резкий смешок, похожий на всхлипывание. Леди Констанс иногда прибегала к нему, услышав похвалы своему брату Галахаду. Именно такой звук издала теперь Пенни, впервые породив у Джерри мысль, что нынешний день — не самый лучший в году, а мир — не лучший из возможных миров.

— Пожалуйста, не беспокойтесь, — проговорила она. — У меня нет ни малейшего желания обнимать мистера Вейла. Вот я думаю, рассказать вам одну историю?

— Историю? Конечно, конечно. Но что это за «мистеры»?

— Помните, я вам говорила, что собираюсь с ним в ресторан?

— Да, но…

— Мы решили встретиться в восемь в «Савое», — продолжала Пенни тем металлическим голосом, которым Глория Солт выражала недавно свое мнение о лорде Воспере. — В шесть часов, когда я вернулась к леди Доре, меня ждала записка. Звонил некий мистер Вейл, что не может прийти, у него важные дела. Я, конечно, расстроилась…

Слеза поползла по ее щеке. Джерри живо ощутил, что испытывает мягкосердечный палач султана, задушивший тетивой одалиску.

— Пенни…

— Минуточку! — Она взглянула на него, как глядит добрая женщина на червяка в салате. — Я расстроилась, но все поняла, бывает…

Галли кивнул:

— Испытание.

— Вот именно.

— Видимо, чтобы мы стали чище.

— Я говорю, — громче сказала Пенни, бросая на Галахада червиво-салатный взгляд, — если у человека дела, не отменять же их ради…

— Пенни!

— Поэтому, когда лорд Воспер зашел к нам и пригласил пообедать, я решила, что надо как-то занять вечер. Лорду Восперу очень нравится ресторан Марио. Туда он меня и повел.

Пока она молчала, Джерри издавал звук, похожий на вой волка в ловушке.

— Мы не переоделись, — продолжила она, — и нас отвели на балкон. Вы там бывали?

— Сколько раз!

— На балконе очень мило. Смотришь в зал, все видишь. Вот я и увидела в зале мистера Вейла с его делом. Оно похоже на змею с бедрами. Гладило его по щеке.

Монокль уставился на Джерри, как глаз дракона.

— Ну, зачем вы так, Галли! — мягко возразила Пенелопа. — Я уверена, у мистера Вейла есть прекрасные оправдания. Вероятно, это издатель какого-то журнала. Они всегда гладят авторов по щеке. Легче договариваться.

Джерри было нелегко набычить плечи и выпятить подбородок, но он все это сделал. Чистая совесть сильнее спинного хребта.

— Я все могу объяснить.

— Почему, — обратилась Пенни к бабочке, — мужчины всегда так говорят?

— Потому, — отвечал Джерри, — что это правда. Я обедал с Глорией Солт.

— Красивое имя. Это ваш друг?

— Да, и очень хороший.

— Мне так и показалось.

— Гладила она два раза.

— Я бы сказала, чаще. Конечно, я плохо считаю.

— Два раза, — повторил Джерри, — и вот почему: во-первых, от умиления, когда я ей рассказал, как тебя люблю; во-вторых, чтобы меня успокоить, когда я радовался из-за двух тысяч. Ясно? А если вы, — и он обернулся на Галахада, — будете называть меня подлецом, я не посмотрю на ваши седины и дам в глаз. Подлец, еще чего! Глория Солт позвонила мне днем и пригласила пообедать. Она обещала рассказать свой план, насчет денег, — по телефону слишком долго. Я боролся, как мог, — нет, иначе нельзя. Потом я ужасно мучился. Позвонил отменить нашу встречу. Пошел с ней в ресторан. Она все рассказала, я стал ее благодарить, она меня погладила, как сестра. Так что очень буду обязан, если вы оба перестанете на меня смотреть, будто я украл гроши у слепого.

Пенни перестала и без просьбы. Она приоткрыла рот, а во взгляде ее сияли совсем другие чувства.

— Если вам этого мало, — говорил, если не громыхал, Джерри, — замечу, что мисс Солт выходит замуж за вашего соседа, сэра Грегори Парслоу.

Монокль у Галли упал.

— За Парслоу!

— Именно.

Галли вернул монокль на место. Рука его дрожала. Со всей британской стойкостью он был готов встретить подкупленную свинарку и низкого клеврета, покупающего большие банки «Грации», но если с ними еще и невеста, это уж слишком. Неудивительно, думал он, что Бидж плохо выглядит. Должно быть, верный сообщник подслушал, как эта Глория беседует с леди Констанс.

Воззвав к своему Создателю, он кинулся в комнатку дворецкого.

— Вот так, — сказал Джерри. — Теперь я тебя поцелую.

— Какой кошмар! — возопила Пенни.

Джерри удивился:

— Кошмар? Ты мне не веришь?

— Что ты, верю.

— Ты меня любишь?

— Конечно, люблю.

— Ну и все. Чего же ты хочешь?

Пенни отступила на шаг.

— Джерри, миленький, все так запуталось! Понимаешь, когда я увидела, что она тебя гладит…

— Как сестра.

— Да, да, но я же не знала! А Орло Воспер как раз сделал мне предложение…

— Ой!

— …предложение, — тонким голосом продолжила Пенни, — и я согласилась.

Глава 5

1

Но что же, спросите вы, с Джорджем Сирилом Бурбоном, которого мы оставили, когда, высунув иссохший язык, он видел в будущем угрюмую Сахару? Почему, взывают к нам миллионы гневных голосов, ничего не известно об этом трезвеннике и страдальце?

Сейчас объясним. Ответственному летописцу приходится оставлять на время в тени тех, кого он охотно поставил бы в центр повествования. Он должен представить панораму, где много персонажей, и не волен сосредоточиться ни на ком из них, как бы ни трогали его чьи-либо злоключения. Когда Эдвард Гиббон, дописав до половины свой труд, жаловался доктору Джонсону, что участи ответственного историка не пожелает и собаке, он имел в виду именно это.

В той причудливой смеси трагических происшествий, которая призвана очистить читательскую душу жалостью и страхом, пришлось отвести столько места Джерри, Пенни, Конни или лорду Эмсворту, что Джордж Сирил Бурбон совершенно исчез. Если бы не одна, и то короткая, сцена, он мог бы с таким же успехом быть частью задника.

Тем острее радость, с какою менестрель настраивает лютню, чтобы запеть о несчастливом свинаре.

Никто не страдает так, как жаждущий, который не может выпить. После беседы с сэром Грегори он страдал все больше и больше. Нельзя сказать, что он прошел всю гамму чувств, ибо чувство у него было одно — мрачное отчаяние. Хотя он ни в чем не походил на Китса, просто поражает, насколько согласна их мысль. Китc, облизывая губы, стремился к Иппокрене, Джордж Сирил — к пиву, лучше бы с капелькой джина. За этим эликсиром и приходил он в «Герб Эмсвортов», «Гуся и Гусыню» и прочие заведения, которыми так гордился Маркет-Бландинг.

Однако всюду его поджидала беда. Ему предлагали лимонад, оранжад, сарсапариллу, фруктовый сок и даже молоко, но не напиток, столь успешно смывающий былую боль, грядущий страх. Никто и ни за что не давал субстанций, которые заинтересовали бы Омара Хайяма.

Но свинари, как известно, не сдаются. Вам кажется, что вы обошли их, обхитрили, сломили, а их живой разум не спит и находит выход. Именно это случилось с Джорджем Сирилом. Он бы и сам не сказал, когда пришла мысль о достопочтенном Галахаде, но она пришла, словно свет засиял в ночи. Мрачное отчаяние сменилось пламенной надеждой. Вдали замерцал счастливый конец.

Хотя в Бландингском замке Бурбон и Трипвуд почти не встречались, свинарь знал многое о младшем сыне. Он знал, что Галахад — человек добрый и терпимый, а главное — с мало-мальски пристойных лет следящий за тем, чтобы ближний не страдал от жажды. Откажет ли он другому, пусть незнакомому, если у того почернел язык? Навряд ли; во всяком случае, думал Джордж Сирил, попробовать надо.

Что свинарь думает, то он и делает. Пообедав и оставив хозяина в кабинете с чашкой кофе, он сел на велосипед и выехал в благоуханный сумрак.

Приняли его плохо. Бидж, никогда его не любивший, был подчеркнуто сух, словно к нему явились воинства мидян.

В отличие от него Джордж Сирил сиял и лучился. В отличие почти от всех он не боялся дворецкого. Много раз в «Гербе Эмсвортов» он сравнивал его с чучелом в манишке.

— Эй, друг, — сказал он, хотя в это и трудно поверить, — где мистер Галахад?

На высокогорных склонах у Биджа образовался лед.

— Мистер Галахад в янтарной комнате, — сурово вымолвил он, — со своим семейством.

— Ну, а ты его вытащи, — сказал несломленный Джордж Сирил. — Поговорить надо.

2

Однако Бидж знал не все. Галли побывал в янтарной комнате, но ушел оттуда на террасу, где и сидел с Моди. Наблюдатель, попади он туда, заметил бы, что они неспокойны. Казалось бы, вспоминай старые добрые дни, а они молчали и думали.

Возможно, есть на свете кроткие, ангельские женщины, которые скажут о человеке, бросившем их прямо в церкви: «Ну что поделаешь, молодость!..» — но Моди была иной. Обида сжигала до сих пор ее пылкую и гордую душу. Годами копила она то, что надо бы сообщить вероломному Табби, и сейчас горевала, что он так близко, а встретиться с ним нельзя. Попросить, чтобы ее отвезли на машине в Матчингем-Холл, — неудобно; тащиться туда в такую жару — невозможно.

Как всегда, замок был битком набит страждущими душами, но и среди них душа Моди Стаббз занимала не последнее место. Можем мы объяснить и настроение Галли. Когда невеста Парслоу — в доме, кузина — у Императрицы, а свинарь, потирая руки, распевает: «Ио-хо-хо, и бутылка «Грации»!», — никто не сохранит веселья. Прибавьте трагедию Пенни Доналдсон и симпатичного Вейла, и вы поймете, почему Галахад был сам не свой.

Долго ли они молчали, мы сказать не беремся. Чары разрушил лорд Эмсворт, вышедший на террасу с таким видом, словно он кого-то ищет. Так оно и было — высмотрев Моди, он решил поговорить с ней без присмотра. Казалось бы, чего лучше? Спокойно восходила луна, благоухали ночные цветы, лорд Воспер, не только игравший в теннис, но и любивший при случае спеть, оглашал окрестности чувствительной песней, а лорд Эмсворт ощущал, что самое время потолковать с Моди.

С тех пор как брат на этой самой террасе представил его вдове покойного Стаббза, странные чувства шевелились в его сердце. Двадцать лет он только и делал, что избегал женщин. Конечно, совсем не избежишь, они вечно откуда-то берутся, но прыть он обрел и с большим успехом исчезал, как нырнувшая утка. Близкие давно смирились с тем, что девятый граф — не дамский угодник, а если дама захочет от него вежливости, пусть пеняет на себя.

Однако к Моди его просто тянуло. Ему нравилась ее внешность; нравилась и душа — так и просится слово «влечение». Поймав ее взгляд, он чувствовал, что она говорит: «Подойди ко мне», — и мысль эта, как ни странно, казалась ему на редкость удачной. И вот он вышел на террасу, чтобы немного потолковать.

Но разве дождешься совершенства? Терраса была, мало того — в лунном свете; была и Моди в нем же, но был и Галахад, увидев которого, граф проблеял: «О… а… э…»

— А, Кларенс! — сказал Галли. — Как дела?

— Славно, славно, — отвечал лорд Эмсворт, исчезая в замке, словно фамильный призрак, которому не понравилось отведенное ему место.

Прекрасная Моди очнулась.

— Это был лорд Эмсворт? — спросила она, ибо заметила какое-то слабое мерцание.

— Да, вылез, — ответил Галли. — И исчез, что-то бормоча. Ходит во сне, как ты думаешь?

— Он рассеянный, да?

— Можно сказать и так. Я тебе не рассказывал про Кларенса и Аркрайтов?

— Кажется, нет.

— Странно. Это случилось как раз тогда, и я всем рассказывал. У Аркрайтов выходила замуж дочь, Амелия, и Кларенс завязал на платке узелок, чтобы послать к свадьбе телеграмму.

— И забыл?

— О нет! Послал. «Поздравляю радостным событием».

— А что ж тут такого?

— То, что послал он ее Картрайтам, а мистер Картрайт только что умер от диабета. Прискорбно, да, но телеграмма их, наверное, подбодрила. А про салат рассказывал?

— Нет.

— Ну что же это такое! Лучшие истории. Итак, Кларенс был моложе, и мне удавалось вытащить его в Лондон. Конечно, он и тогда не становился душой общества, но один талант у него был — он делал замечательный салат. Я его рекламировал при всяком удобном случае. Придут ко мне, спросят: «Галли, верно ли я заметил, что твой этот брат туп, как кирпич?» — а я отвечаю: «В определенном смысле ты прав, Кларенс — не огненный шар, он не очень вписан в общество, но когда дойдет до салатов…» Слава его росла. На него показывали пальцем, поясняя: «Вот — Эмсворт, этот, с салатами». Наконец я взял его в наш клуб, словно импресарио дрессированной блохи. Там ему дали латук, овощи, масло, уксус, и он приступил к делу.

— Ничего не вышло?

— Что ты, еще как вышло! Успех был оглушительный. Дома он порезал палец и налепил пластырь. Я боялся, что это ему помешает, но нет, ничуть. Он резал, смешивал, смешивал, резал, подливал масла, подливал уксуса, и в свое время салат подали на стол в великолепной миске, а народ набросился на него, как голодный волк.

— Понравилось?

— Не то слово. Съели и вылизали. Не оставили ни листочка, ни кружочка лука. А когда все хлопали Кларенса по спине, хваля и прославляя, кто-то заметил, что он растерян. «В чем дело? — спросил я. — Что-нибудь не так?» «Нет-нет, — отвечал он, — все славно, славно, превосходно… только пластырь куда-то делся». Вот тебе весь Кларенс. Прекраснейший человек, но созерцательного типа. Я люблю его как брата — собственно, он брат и есть, однако… Помню, мой племянник Фредди сказал, что пошлешь его за яблоками, а он приведет слона. Очень верно. Спит на ходу. Впадает в транс. А сейчас он вообще не в форме, у него много забот. Завтра ему говорить речь, а это — цилиндр и воротничок. Свинья, всякие козни… Тень твоего Табби витает над ним, как лондонский туман. Видела ты эту змеевидную девицу?

— Мисс Солт?

— Да. Его невеста, то есть — сэра Грегори. Тут задумаешься, а? Окружают нас, старушка, окружают. Кольцо смыкается. Ждать недолго… Ах ты, еще кто-то идет! — Он щелкнул языком. — Проклятие Бландинга, вечно мешают. А нет, все в порядке! Кажется, это Пенни.

Это Пенни и была. В Янтарной комнате лорд Воспер начал новую песню, где было еще больше сантиментов на квадратный дюйм, и тут несчастная девушка не выдержала. Поднявшись и подавив рыдание, она ускользнула в балконную дверь и направилась к собеседникам, походя при этом на Офелию.

— А, Пенни! — сказал Галахад. — Идите к нам. Какой вечер!

Пенни опустилась в кресло.

— Да? — равнодушно откликнулась она.

— Ну, ну! — пристыдил ее Галли. — Что за пораженчество? Я и с тобой, Моди, хотел поговорить. Когда я рассказывал тебе про Кларенса и про салат, ты не улыбнулась. В чем дело? Тебе тут не нравится?

Моди вздохнула. Бландингский замок напоминал ей волшебную сказку.

— Очень нравится. Только я ничего не делаю. От меня проку, как от насморка.

— Что ты!

— Не спорь. Дядя Себастьян…

— Не так громко. Замки имеют уши.

— Дядя Себастьян, — продолжала Моди, понизив голос, — все вам неправильно рассказал. Получилось, что я Шерлок Холмс какой-то, а я после смерти Седрика просто присматриваю за агентством — отвечаю на письма, посылаю счета, за всем слежу. Я не сыщик. Сыщики у нас — Коннар, Норт, Фонтлерой. Клиенты идут ко мне, я им говорю: «Хорошо, пожалуйста, это — столько-то, это — столько» — и передаю все сыщикам. Здесь мне дела нет.

Галли погладил ее по руке:

— Есть, дорогая, есть. Ты нас морально поддерживаешь. А скоро ты придумаешь выход. Ты же очень умна. Я не удивлюсь, если уже сейчас…

— Вообще-то…

— Что я говорил?

— Я как раз хотела предложить, когда пришла мисс Доналдсон…

— Говори, не стесняйся. Мы с Пенни — старые сообщники.

Моди боязливо огляделась. Кругом никого не было. Лорд Воспер в гостиной пел что-то такое печальное, что им повезло, что они не слышали слов. Одна мелодия и та подействовала на Пенни.

— Почему не украсть у Табби свинью? — сказала Моли.

— Что?!

Моди испугалась на мгновение, не погрешила ли она против приличий, но отмела такие мысли. Слишком долго она знала Галли, чтобы бояться, не будет ли он шокирован.

— Ну, — продолжала она, — он из кожи лезет, чтобы повредить вашей свинье, а мы что? Нападение… как это говорится?

— Нападение — лучшая защита.

— Вот-вот. На твоем месте я бы пробралась к нему, подождала, пока никого не будет…

Галли снова погладил ее по руке.

— Дорогая Моди, — сказал он, — это было бы лучше всего, и твоему уму я удивляюсь, но есть препятствия. Там всегда кто-то крутится.

— Откуда ты знаешь?

— Из достоверных источников. Перед обедом меня позвали к телефону. Звонил твой Парслоу, чтобы предупредить: прежде чем что-нибудь затевать, мне стоит дважды подумать, так как он дал Бурбону ружье и приказал стрелять. Вот так. Не знаю, метко ли стреляет этот мерзавец, но проверять не стану. Я всецело согласен украсть у Парслоу свинью, однако обедать потом стоя не хотел бы. Ах, если бы мы ее украли, отвели бы в домик егеря и держали сколько нужно! А сейчас…

Моди кивнула.

— Значит, ничего нельзя сделать?

— Ничего, пока Джордж Сирил Бурбон…

Остановился он потому, что голос Себастьяна Биджа прозвучал у его локтя. Он подпрыгнул. Погруженный в беседу, он и не подозревал, что рядом — дворецкий.

— Я чуть язык не прикусил, — укоризненно сказал он.

— Простите, мистер Галахад. Надо было кашлянуть.

— Или протрубить в рог. Что случилось?

— Вас спрашивают. Некий Бурбон, мистер Галахад.

— Бурбон?! — воскликнул Галли, цепенея. — Этот подлый предатель, современный Иуда, представитель низших форм жизни — здесь?

— В буфетной, сэр. Выражает желание побеседовать с вами. По срочному делу.

— Господи! — Галли стукнул себя по лбу. — Да он же пришел, чтобы предать Парслоу! Как Джон Сильвер. Вы читали «Остров сокровищ», любезный Бидж?

— Не доводилось, сэр.

— Жаль! А может, он пришел на разведку? Нет, тогда бы он меня не звал. Придет шпион Бонапарта к Веллингтону, да еще в канун Ватерлоо? Навряд ли. Что ж, ведите меня, Бидж, ведите.

— Вот сюда, мистер Галахад.

По уходе лучшего собеседника воцарилось молчание. Моди редко начинала разговор. Пенни — начала бы, если бы тенор лорда Воспера не рыдал в ночи. Слова долетали и были такими: «Я потерял тебя, хотя и ждал любя, я так и знал, и знал, и знал, и знал…» Естественно, всякая девушка, выходящая замуж не за того, за кого нужно, очень расстроится.

Чары снова рассеял лорд Эмсворт. Надеясь, что Галахада уже нет, он попытался еще раз, увидел, что терраса кишит всякими Пенни, и сказал: «А-а…»

Никто не отозвался.

— Луна, — сообщил граф, указывая для верности.

— Да, — согласилась Моди.

— Светит, — пояснил он.

Моди опять согласилась.

— Ярко, — завершил свой рассказ лорд Эмсворт. — Ярко, ярко, ярко.

Тут вдохновение угасло, и, прибавив «Да-да-да», он снова удалился.

Пенни беспокойно посмотрела ему вслед.

— Выпил, как вы думаете? — спросила она.

Моди думала именно так. Тогда, в баре, многие вели себя очень похоже, и ее наметанный глаз не находил особой разницы между хозяином замка и теми, кого швейцар бережно выводил из зала. Однако милосердие победило.

— Конечно, — сказала она, — он очень рассеянный.

— Да, вроде бы.

— Галли мне только что говорил.

— Вот как?

Моди решилась не сразу.

— Кстати, о Галли, — выговорила она. — Он мне вчера сказал, что вы…

— Да?

— Ну, про вас. Вы не с тем обручились.

— Именно.

Моди стало легче. Как все женщины, она пылко интересовалась любовными делами своих сестер, а потому — мечтала потолковать с Пенни, но боялась ее обидеть.

— Да, да, — начала она. — Было это и со мной. Звонит мне кто-то и говорит: «Моди?», а я говорю: «Да?», а он говорит: «Моди, выходи за меня замуж!» Я очень обрадовалась, я была в него влюблена. Ну, соглашаюсь, обсуждаем все. И тут смотрю, это совсем не мой Табби, это Таппи. Все, влипла. Потом я часто смеялась.

— А что ж вы тогда сделали?

— Отшила, что еще!

— Везет же людям…

— Девушка всегда может порвать.

— Только не я.

— А что?

— Если я с ним порву, леди Констанс напишет папе, он меня вытребует в Америку, и мы с Джерри больше не увидимся. Он не может кататься взад-вперед на океанских лайнерах.

— Ага, ага… Вас разделит бурное море.

— Как миленьких.

— Хорошенький компот, а?

Пенни признала, что описание это как нельзя лучше подходит к ситуации, когда снова появился лорд Эмсворт. Век за веком Эмсворты славились упорством и смелостью.

— Э… — сказал он. — Э, миссис Бенбери… Э, миссис Бенбери, я… э-э-э… как раз иду к Императрице. Вы не хотите со мной пойти?

— Спасибо, пойду.

— Прекрасно, — сказал лорд Эмсворт. — Славно, славно, славно.

Не успели они уйти, как появился Галли. Даже в неверном лунном свете было видно, что он сияет. Глаза — те просто сверкали, словно он нашел синюю птицу. Встреча с Джорджем Сирилом явно удалась.

Первые его слова это подтвердили.

— Верю в фей! — воскликнул он. — И в Санта-Клауса. Пенни, знаете, что случилось?

— Нет. Скажите.

— Слушайте внимательно. Этот мордоворот излил мне душу. Получается, что Парслоу приказал ему стать трезвенником, а на всякий случай разослал инструкции во все кабачки, чтобы ему ничего не давали. Огорчило это Бурбона, спросите вы? Да, огорчило. Что там, он впал в отчаяние; но тут вспомнил, что есть добрый человек, и пришел ко мне.

— Вы думаете уговорить Парслоу?

— Нет, нет и нет. Таких не уговоришь. Ему неведомо сострадание. Джордж Сирил Бурбон просил у меня напитков. Понимаете, что это значит?

— Не совсем.

— Я разочарован. Я думал, вы схватите на лету. Да Господи, это значит, что опасности нет! Ружье нам не угрожает. Я велел Биджу повести Бурбона к себе и поить до тех пор, пока из ушей не польется. Я же тем временем устремлюсь к лежбищу врага, возьму его свинью и уведу в лес. Есть вопросы?

— Да, — сказала Пенни. — Разве эта свинья не очень большая?

— Она огромная. Колосс.

— Как же вы ее передвинете?

— Дорогая моя, у свиней в носу кольцо.

— Все равно не сможете.

— То есть как не смогу? Конечно, смогу. Когда мы с Булкой Бенджером увели свинью у старого Уайвенхоу, мы тащили ее по лестнице в три пролета. Это очень легко. Ребенок и тот сумеет. Да что там — Роналд, мой племянник, однажды увел Императрицу. Неужели я хуже этого юного кретина? Не смогу! Слушать стыдно! — воскликнул Галли в праведном гневе. — Да поставьте меня вверх ногами, привяжите одну руку, завяжите глаза! В общем, если вы, Пенни, хотите мне помочь, идемте. Ватсон, за мной! Игра началась.

3

Несколько минут спустя Глория Солт, молча и задумчиво сидевшая в янтарной комнате, встала и сказала, что, если леди Констанс не возражает, она попрощается. Еще надо кое-что сделать, прежде чем лечь; и она ушла.

Лорд Воспер, галантно открывший перед ней дверь, постоял еще, держась за ручку. Странный свет светился в его глазах. Запах ее духов, звук голоса совсем разволновали его. Сидела она так близко, что он мог бы хлопнуть ее по спине. Правда, как раз этого ему не хотелось. Зато хотелось побежать за ней, обнять и попросить, чтобы она забыла все плохое. Вот так всегда. Наша богиня называет нас гнидой, и любовь умирает. Мы удивляемся, что находили в такой особе, — и вдруг, откуда ни возьмись, она возникает там, где мы гостим, и, не успеем мы охнуть, любовь оживает с невиданной быстротой.

Лорд Воспер немного успокоился. То, что автор радиопьес назвал бы моментом безумия, прошло, разум вернулся на свой престол. Учился лорд Воспер в Харроу, и сейчас напомнил себе, что ученики этой школы, обручившись с А, не обнимают В. Из Итона — да, из Регби — пожалуй, но не из Харроу. Покорно вздохнув, он закрыл дверь и вернулся к роялю. Там он сел на вращающийся стул и снова запел.

— «Померкло небо (ту-лю-лю, ту-лю-лю), грустен я (ту-лю-лю-у), когда ушла (бум!) любовь моя», — пел Орло Воспер, а Глория Солт наверху, в спальне, ломала руки и глядела вдаль невидящим взором.

Обычно считают, что молодость — пора счастливая, но, только взглянув на Глорию, вы бы поняли, что она так не считает. Прекрасное лицо исказила мука, темные глаза блестели от слез. Если бы в таком виде она появилась на экране во времена немого кино, мы бы прочитали:

НО ПРИШЕЛ ДЕНЬ, КОГДА ПРОСНУЛИСЬ УГРЫЗЕНИЯ. ГОРДОЕ СЕРДЦЕ СЖИМАЛОСЬ ПРИ МЫСЛИ О ТОМ, ЧТО МОГЛО БЫТЬ.

Глория Солт, как и лорд Воспер, едва выдержала эти несколько дней, превратившие первоклассную теннисистку во что-то вроде вулкана. Обнаружив в Бландинге того самого человека, которого, как только что выяснилось, она любит еще сильней, чем прежде, несчастная испытала истинное потрясение, и оно не улеглось, когда она узнала о его помолвке с желтоволосой пигалицей, отзывающейся на кличку Пенни.

Они играли вчетвером в теннис (она и Джерри, он и Пенни), причем оказалось, что пигалицу голыми руками не возьмешь. А сегодня она слушала, как поет Орло.

Словом, именно в эти мгновения человеку с четырьмя подбородками было бы лучше не попадаться ей на глаза. Но сэр Грегори именно это и сделал — когда туман рассеялся, Глория увидела на туалете его фотографию.

Пробираясь сквозь бразильские джунгли, путешественник видит порой, как туземец застывает от ужаса, если не считать подрагивания пальцев (ножных). Он заметил на тропинке скорпиона. Так глядела Глория Солт на фотографию сэра Грегори. По неосмотрительности снялся он в профиль, и, увидев подбородки, она закрыла глаза. Потом открыла, проверила — и решилась. Раньше она думала, что сделать это можно; теперь увидела, что нельзя.

Резким рывком схватила она фотографию, вырвав из рамки, и быстро вышвырнула в окно, а затем, подбежав к столу, начала писать.

Через полчаса Себастьян Бидж услышал в холле свое имя и, обернувшись, увидел что-то извилистое, в ниспадающих одеждах.

— Мисс? — спросил он.

Он знал, что это невеста профессора Мориарти, но двадцать лет службы отдрессировали его, и никто бы не подметил, что он чувствует себя как нервный герой Джерри Вейла, которого одноглазый китаец заманил на пустующую мельницу.

— Передайте эту записку сэру Грегори Парслоу, — сказала Глория. — Вы можете послать кого-нибудь с утра?

Нехорошо, подумал Бидж, нехорошо; донесения, видимо, шифр. Но ответил с обычной учтивостью:

— Отнесем сегодня, мисс. Свинарь сэра Грегори в моей комнате. Я вручу ему ваше послание.

— Спасибо, Бидж.

— Не за что, мисс. Вскоре он уедет на велосипеде.

Если сможет, подумал Бидж, и величаво удалился. Шел он в погреб, за бутылкой бургундского. Мистер Галахад приказал угождать свинарю, а он захотел именно этого вина. Как-то его упоминал дворецкий сэра Грегори, Бинстед, и он давно мечтал попробовать.

4

Визит к Императрице, если идете вы с лордом Эмсвортом, бывает обычно долгим, и Моди вернулась минут через сорок.

Минуты эти девятый граф использовал умно и умело. Играя на женской чувствительности, он рассказал спутнице о том, как страдает перед завтрашней речью, и вырвал у нее обещание поехать с ним. Он объяснил ей, что гораздо легче, если есть на кого опереться. Выехать, сообщил он, придется рано, ибо свиноводы соберутся не ближе чем в Уолверхемтоне, и Моди заверила, что любит рано вставать, а увидеть Уолверхемтон давно мечтает. Словом, когда они вернулись на террасу, отношения у них были практические, как у Тристана с Изольдой.

Террасу они застали пустой. Пенни уехала с Галли. Разбито сердце, не разбито, а свинью красть интересно. Кроме крылатых созданий, кишащих во тьме над террасами английских поместий, не было ничего, разве что бумажка, похожая на фотографию. Лорд Эмсворт поднял ее и увидел, что это фотография и есть.

— Ой Господи! — сказал он.

— А, что? — отозвалась Моди.

— Фотография моего соседа, сэра Грегори. Кто-то уронил из окна. Не пойму, кому нужна его фотография!

Моди взяла ее и молча на нее посмотрела. Впервые за много лет она увидела знакомые черты; и, подобно Глории Солт, стала вулканом.

Единственная связная мысль подсказывала ей: три мили туда, три мили сюда — не так уж много. Надо пойти в Матчингем как можно раньше и сказать Табби все, что о нем думаешь.

5

Бидж сомневался зря: Джордж Сирил Бурбон даже и в таком состоянии не свалился с велосипеда. Возможно, он и двигался зигзагами, как ласточка, преследующая муху, но сноровка его не подвела, в седле он усидел. В свое время он подъехал к двери Матчингем-Холла, распевая приятным баритоном «Когда глаза смеются», и прошел в кабинет хозяина, чтобы передать письмо. Было бы разумней вручить его Бинстеду, который бы и отнес его на серебряном подносе, но Джордж Сирил разрезвился и был рад случаю поболтать с хорошим человеком.

Когда он вошел, человек этот читал поваренную книгу. Некоторые полагают, что самая тяжкая скорбь — воспоминание о былом счастье, но сэру Грегори было приятно — в особом, меланхолическом духе — читать рецепты разных блюд. «Берете дюжину яиц, побольше печеночного жира…» Сейчас он дошел до главы о шоколадных кремах и как раз читал о том, как берут две ложки масла и три унции специального состава, именуемого «Тихий закат», когда ощутил, что стало душновато, поднял глаза и увидел гостя.

— Какие черти вас принесли? — осведомился он, и Джордж Сирил Бурбон, нежно улыбаясь, ответил, что привез письмо, едва не назвав — но все же не назвав — сэра Грегори другом.

— Вы что-то пили! — сказал хозяин, хороший диагност.

Джордж Сирил удивился:

— Я, сэр? Пил, сэр? Нет, сэр, где же я возьму?

— Вы пьяны в стельку.

Свинарь опустился в кресло и отер слезу.

— Сэр, — проговорил он, — будете умирать, пожалеете, что так сказали. Я что, я ничего, только обидно…

— Не нойте. Какое письмо? Откуда?

— Вот уж не знаю, сэр. Бланд дал, из Биджинга. Нет, Блидж, из Бландинга, — поправился дотошный Бурбон, — этот, Биджинг…

— А что вы делали в Бландингском замке?

Джордж Сирил, хоть и пьяный, ответить сумел:

— Родные места, сэр. Тосковал. Может, читали такие стихи: «Ах, дороги сердцу родные места, где жил я ребенком…», ик? В воскресной школе учили, там еще про дубовые балки.

Что-то было в тоне, каким сэр Грегори отозвался о воскресных школах и дубовых балках, и нежный свинарь обиделся. Он горестно замолчал. Сэр Грегори взял письмо, открыв же его, испустил пронзительный вопль.

— Плохие новости? — сочувственно спросил Джордж Сирил, вставая и небрежно опираясь на ручку хозяйского кресла.

Сэр Грегори кинулся к телефону и набрал номер замка.

— Бидж?… Это сэр Грегори Парслоу… Черт с ним, с вечером… Попросите мисс Солт… А?… Ну и что? А вы ее вытащите. Скажите, я насчет письма…

— Давайте-ка я погляжу, — предложил Джордж Сирил. Вырвав письмо, он не без труда (что-то с глазами) его прочитал, приговаривая: «Ну и ну» или «Вот это да», в то время как хозяин бился у телефона.

— Да сказано вам… А черт! — заорал сэр Грегори и бросил трубку.

Джордж Сирил Бурбон положил письмо.

— Ну вот что, — сказал он. — Отшили вас. Чем уж вы ее довели, не знаю, только — все. Точка. Свадьбе не бывать, так-то, друг.

Звериный вопль был ему ответом.

— Какого черта вы читаете мои письма? Убирайтесь! Совсем, совсем, из дома!

Джордж Сирил поднял брови:

— Это вы как, выгоняете меня?

— Да, да, да! Чтоб духу вашего не было!

В такие минуты и проявляют себя свинари. Ничто не сравнится с достоинством, с которым Джордж Сирил произнес:

— Ладно. Дело ваше.

Он чуть не сказал «мне что», но передумал.

— Выставка эта на носу. Губите свинью, чего там. Куда ей без меня!

И Джордж Сирил двинулся к выходу.

Теперь, когда перемена вкусов лишила нас мелодрамы, нечасто увидишь ошеломленного баронета. Но всякий, кто заглянул бы в окно, его бы увидел. В мелодраме такой баронет крутит усы. За неимением усов сэр Грегори этого не делал, но во всем остальном был точно таким, как положено.

Он понимал, что свинарь прав. Свиньи чувствительны. Забери от них привычного стража, дай им чужого, и они перестанут есть. Трудно поверить, что разумная свинья отыщет прелесть в Джордже Сириле, но это так; и сэр Грегори отнял платок от носа, словно взмахнул белым флагом.

— Завтра поговорим, — сказал он. — Идите проспитесь.

И Джордж Сирил Бурбон зигзагом пошел к двери. То ли в нем взыграло что-то цыганское, маня на простор, то ли ему захотелось освежить голову, совсем уж плывшую, но, все тем же зигзагом выйдя из дома, он направился к стойлу Королевы. После неприятного разговора хорошо побеседовать со свиньей.

Привалившись к перилам, он закурлыкал. Обычно на первый же звук свинья выскакивала и неслась к нему, уповая на общение душ и пир разума. Но сейчас никто не вышел. Он закурлыкал снова. Тишина. Немного обиженный невниманием, он перелез через перила, хотя и не без труда, и заглянул в домик. И тут же издал вопль, который, если положить его на слова, звучал так: «Ушла! Без слова, без взгляда — ушла!»

Ничто не отрезвляет лучше, чем внезапное потрясение. Только что Джордж Сирил Бурбон пел и веселился, налитый бургундским, увенчанный виноградом. Мгновение — и все стало так, словно он пил лимонад, безуспешно предлагаемый ему в «Гусе и Гусыне», или молоко, которым его оскорбили в «Гербе Эмсвортов».

Он не мог бы сказать, сколько простоял перед пустым свинарником. Жизнь постепенно вернулась к нему, и — бледный, поникший — он побрел к другому дворецкому. Иногда человеку нужен истинный друг, а здесь, в Матчингеме, им был Херберт Бинстед.

6

Когда человек ходит по селению, предлагая пять против одного, а потом, заключив немало сделок, узнает, что самый предмет их исчез не хуже Чеширского кота, ему простительно выказать чувства. Бинстед, читавший газету, разорвал ее пополам и подскочил в кресле, словно сиденье пронзили раскаленным вертелом.

— Сперли?

— Ыр! — отвечал Джордж Сирил и прибавил, уснащая речь прискорбными определениями, что сделал это достопочтенный Галахад Трипвуд. Кроме того, обратившись к хирургии, он сообщил, что хотел бы сотворить с изобретательным аристократом.

Облегчив душу, он помолчал, глядя на Бинстеда не то чтобы с доверием, но с какой-то надеждой. Дворецкий был из тех лисьих, хитрых людей, которые что-нибудь да придумают.

И он не обманулся. Рано или поздно сообщник его произнес:

— Вот что. Ты знаешь, где хрюшка этого вашего графа?

Джордж Сирил резонно ответил, что Императрица — в Бландингском замке, а Бинстед пощелкал языком.

— А где она там?

— За огородом.

— Она тебя знает?

— Еще как! Я за ней столько ходил.

— Значит, она с тобой пойдет?

— У-ух! — воскликнул Джордж Сирил, потрясенный блеском идеи.

— Пойдет, а?

— Как овца, — ответил Джордж Сирил. — И не хрюкнет.

— Тогда поехали, — сказал решительный Бинстед. — Машину берем в гараже. Хрюшу грузим в багажник.

Джордж Сирил глубоко вздохнул. Главное он понял — сэр Грегори, придя с утренней инспекцией, увидит в свинарнике свинью.

Глава 6

1

Следующее утро предвещало ясный день — небо голубое, птицы щебечут, природа ликует. Природа, но не лорд Эмсворт. Мало того что ему надлежало надеть цилиндр и встать на заре, он еще и простудился и за столом перемежал чиханьем недостойные жалобы, смущавшие сотрапезников. Даже мысль о Моди не могла разогнать его тоску.

Кое-как несчастного графа выпроводили, хотя леди Констанс пришлось собрать все силы своей сильной личности, чтобы удержать его от прощания с Императрицей, и Галахад отдыхал на террасе, куря сигару, когда увидел лорда Воспера. Судя по всему, тот хотел с ним поговорить.

Это было странно, они почти не общались, слишком уж были разные. Орло Воспер, серьезный молодой человек не без политического честолюбия, в свободное от тенниса время читал газеты поприличней, изучал социальные условия и считал Галли легкомысленным; Галли считал же его глуповатым — как, впрочем, почти всю мужскую часть этого поколения — и ни за что не принял бы в клуб «Пеликан».

Он трижды подумал бы, представить ли его Роже Биффену или Пробке Бэшему, но считал человеком, а люди, все до единого, были для него потенциальной публикой. Вполне возможно, подумал он, что этот Воспер еще не слышал о герцоге, акробатке и шампанском, — и приветливо помахал сигарой.

— Какая погода! — заметил он. — Будет очень жарко. Ну, Кларенса мы проводили.

— Это хорошо.

— Но нелегко. Труднее, чем спустить на воду броненосец. Иногда мне кажется, что стоит разбивать бутылку шампанского над его головой. Кстати, вы слышали историю про герцога, акробатку и шампанское?

— Нет, — сказал лорд Воспер. — Не одолжите ли мне нашатыря?

— Нашатыря?

— Да.

— Простите, не захватил, — ответил Галли. — А на что он вам?

— Кажется, его дают, когда женщине плохо.

— Плохо?

— Да.

— Это кому?

— Девице в брюках. Ну при свинье.

— Монике?

— Ее так зовут?

— Моника Симмонс, краса женских колледжей. Ей плохо?

— Да.

— Почему?

Лорд Воспер явно обрадовался этому вопросу.

— Сам не знаю, — сказал он. — И она не говорит. Прохожу мимо свинарника, а эта девица кричит, хохочет, ломает руки. Я ее прямо спросил: «Что-то случилось?»

— Прямее некуда! И как, случилось?

— Видимо, да. Сперва она отвечала как-то странно, скорее, булькала и взывала к Богу, но потом стало понятней. Видимо, она горюет по свинье лорда Эмсворта.

Галли уже собрался как-нибудь пошутить, он любил освежиться с утра шуткой, но страшные слова положили этому конец. Чувствуя себя так, словно его стукнули по голове, он заболботал, и лорд Воспер подумал, что такое волнение благородно.

— Сами понимаете, — сказал он, — нужен нашатырь.

Галли тихо, с трудом проговорил:

— Вы хотите сказать, что Императрицы нет? Она исчезла?

— Именно. Исчезла, как дым. Во всяком случае, так думает эта Моника. По ее словам, домик пустой, на постели никто не спал. То есть у свиньи на постели, а не у Моники. Она-то спала. Я хочу сказать…

Он и дальше приспосабливал бы рассказ к самому несовершенному разуму, но это уже был монолог. Галли ушел, побежал куда-то.

«Странно, — подумал лорд Воспер. — Я бы сказал, необычно».

После чего пошел к леди Констанс, просить нашатыря.

2

А в Матчингем-Холле, в своем кабинете, сэр Грегори решал кроссворд, тщетно отыскивая слово из трех букв, первая буква «э», большая австралийская птица. Кроссворды он любил, но что-нибудь посложнее, чем солнечный бог Ра, плохо ему давалось.

Те, кто помнит его вчерашнее горе, удивятся столь легкомысленному занятию. Отвергнутый жених вспоминает австралийскую птицу? Невозможно! Но британские баронеты не слабее британских свинарей. Беды ведут их ввысь; они видят, что у каждой тучи, как говорится, есть серебряная кайма. Мы оставили сломленного человека. И что же? Вот он — как новенький.

Особую роль сыграло здесь то, что с помолвкой отпадала и диета. Теперь он сам себе хозяин, властелин своей судьбы: хочет толстеть — пожалуйста, никто ничего не скажет. Долго мечтал он о пиве, не меньше, чем Бурбон, а сейчас перед ним стояла кружка, и он с особой, веселой удалью подносил ее к губам. Женщина — просто женщина, как бы говорил он, а пенистая пинта — это дар богов.

Тем более две пенистые пинты. Он нажал звонок, явился дворецкий.

— Еще одну! — воскликнул сэр Грегори.

— Слушаюсь, сэр.

Через пять минут, когда Бинстед принес животворящий напиток, хозяин его спросил:

— А где эта мерзость? Ну, чтобы худеть.

— Я поставил ее в буфетной, сэр. Принести вам склянку?

— Нет, что вы!.. Этот родственник передумал. Вылейте ее в раковину.

— Может быть, вернуть в аптеку? Вероятно, деньги тоже вернут.

— Ладно. Как хотите. Вытянете деньги — берите себе.

— Спасибо вам большое, сэр, — сказал Бинстед. Не такая уж выгодная сделка, но и то хлеб.

Приближался час, когда сэр Грегори навещал Королеву. Пиво выпил, птицу не вспомнил, а потому встал и, беззаботно помахивая новой сигарой, направился к свинарнику.

Первым, кого он увидел, был Джордж Сирил Бурбон в том тяжком похмелье, о котором рассказывают внукам. Походил он на предмет из помойки, на который не посмотрит бродячий кот, и был так гнусен, что хозяин, едва процедив: «Здрасссь» — смотреть на него не стал, обратив взоры к свинье.

— Что? — выговорил он, каменея, моргая и хватая ртом воздух. — Что-что-что?

Джорджу Сирилу показалось, что наступил Судный день, но то был голос хозяина, выкликающий его имя.

— Сэр? — прошептал он, сжимая лоб, в который какой-то шутник втыкал раскаленные шипы.

— Идите сюда! — ревел сэр Грегори.

Джордж Сирил послушно, но неохотно отошел от дерева. Он видел, что хозяин не только пожелтел и весь дрожит, но и совершенно уподобился обидчивому богу, который недоволен жертвами и намерен взяться за молнии.

— Эт-то что такое? — гремело божество.

— Сэр?

— Что тут такое?

— Сэр?

— Да не блейте вы, тьфу, та-ра-рам! Где Королева? Что тут делает эта тварь? Вы подменили мою свинью!

Кроме лорда Эмсворта, о чьих способностях мы уже говорили, во всех здешних графствах не было такого даровитого и стойкого противника признаний, как Джордж Сирил Бурбон. Казалось бы, сейчас он себя и покажет; но для того чтобы стоять насмерть, тоже надо быть в форме, а он в ней не был. Быстрый разум обратился в кучу каши.

— Ну?

Джордж Сирил Бурбон сломился. Попытавшись еще раз найти пристойное объяснение, он рассказал все, ничего не упустил.

Результат был лучше, чем он думал. Да, публика вторила ему непотребными именованиями, но его не разорвали на части. Подбодрившись, он обрел беглость речи, и пошло совсем хорошо. Когда он повествовал о самой краже, на лице хозяина мелькнула улыбка.

И впрямь, сэр Грегори уже не сердился. Ситуация напоминала ему те случаи, когда два ковбоя одновременно всаживают друг в друга пулю. Открывались возможности для компромиссов и переговоров. Мало того — можно послать этого типа в Бландинг, чтобы он разведал, где же Королева. Тогда легче легкого послать ей на выручку особый отряд.

Через несколько минут Джордж Сирил ехал по знакомой дороге, а сэр Грегори шел к гаражу, чтобы взять машину. Он собирался настигнуть зловещих братьев в их логове и кое-что им сказать.

— Дома лорд Эмсворт? — спросил он, достигнув цели странствий.

Бидж был учтив, но сдержан.

— Его милость уехал в Уолверхемтон, сэр.

— Где мистер Трипвуд?

— Мистера Галахада сейчас нет дома.

Сэр Грегори было растерялся, но тут вышла леди Констанс.

— О, сэр Грегори! — сказала она. — Доброе утро. Вы к Кларенсу?

— А? Доброе утро! Да вот, хотел потолковать…

— Он вернется поздно. Уехал в Уолверхемтон.

— Да, Бидж мне сказал.

— Говорит там речь каким-то свиноводам. Не останетесь ли к ленчу?

Сэр Грегори поразмыслил. Ленч? Это неплохо. Здешнего повара он уважал, а теперь, когда Глория ему отказала, можно есть что хочешь.

— Спасибо, — сказал он, радуясь тому, что разгуляется вовсю у Глории на глазах — пускай знает!

3

Когда Галли внезапно покинул лорда Воспера, он кинулся в Матчингем и так волновался, что только на полдороге понял, насколько лучше было бы поехать на машине.

Но возвращаться он не хотел и — наискосок, полем — достиг своей цели, хотя и сильно вспотел.

Тон Бинстеда, отвечавшего, что сэр Грегори вышел, мог бы его и остудить. Конечно, молодым дворецким недоступна ледяная величавость Биджа, но все, что мог, Бинстед сделал. Однако Галли слишком устал, чтобы сопоставлять дворецких и даже определять, холодны они или горячи.

— Пойду подожду, — сказал он, и Бинстед, при всем своем возмущении, помешать ему не посмел. Нехотя проводил он гостя в хозяйский кабинет, где тот со вздохом облегчения прилег на тахту, а потом, оскорбив Бинстеда в его лучших чувствах, спросил виски с водой.

— Покрепче, — прибавил он, и таковы были его чары, что окаменевший Бинстед ответил:

— Слушаюсь, сэр.

Когда он принес виски, Галли решал кроссворд.

— Спасибо, — сказал он. — Вы, часом, не знаете, какая австралийская птица начинается на «э»?

— Не знаю, сэр, — ответил Бинстед и ушел.

Какое-то время после его ухода Галли решал кроссворд, но кроссворды — всего лишь паллиатив. Мысли его вернулись к сегодняшней беде, и он, со вздохом отложив газету, стал думать.

Казалось бы, человек, только что укравший свинью, будет снисходителен к другим свинокрадам, но с Галли этого не случилось. Низость сэра Грегори возмущала его. Но не в том дело; прежде всего он хотел понять, что тот теперь предпримет.

Негибкий мыслитель решил бы, что они квиты. Императрицу украли, думал бы он, и Королеву украли. Крест-накрест. Ничья.

Но Галли взглянул глубже и содрогнулся. Негибкий мыслитель упустил, что Императрица у лорда Эмсворта — одна, а Парслоу может в любой момент предъявить другую свинью. В вихре событий Краса Матчингема отошла на второй план, она была, и он мог ее выставить.

Что там выставить! Победа ей обеспечена. Два года соревновалась она за первое место и, не будь Императрицы, непременно бы его получила. Другими словами, Парслоу достаточно держать Императрицу, и его Краса расцветет, как клевер на Ливане. Если бывают мысли печальнее, Галли их не знал.

Зазвонил телефон. Галахад взял трубку. Какой-то голос, хриплый, как из могилы, произнес:

— Сэр…

— Кто это?

— Это я, сэр Грегори, Бурбон.

— Где вы?

— В «Гусе и Гусыне», сэр Грегори. День очень жаркий. Устал я для вас стараться. Можно, я пива выпью?

— Конечно, — от всего сердца ответил Галли. — Пейте что хотите.

Наступила тишина, словно Джордж Сирил лишился чувств. Когда он заговорил, стало ясно, что мнение его о хозяине резко повысилось. Наконец, как бы говорил он себе, сладость и свет.

— Вот что, сэр, — сказал он, — я ее нашел.

— Э?

— Королеву, сэр.

Галли почувствовал, что его ударили в нос. Помолчав с полминуты, он выговорил:

— Господи милостивый!

— Да, сэр, попотел, скажу вам, а нашел. Как вы велели, отправился я в ихний замок… А можно каплю джина в пиво?

— Да, да, да.

— Спасибо, сэр, это для вкуса. Значит, пошел я в замок. Я так подумал: если она под стражей (это такое выражение, наверное, не знаете), если под стражей, ее кормит скорей всего кто-нибудь из персонала, тоже такое выражение. Ну, пошел я, где черный ход, спрятался, смотрю — Бидж. Несет ведро, а сам весь трясется. Ну, сэр, пошел он в такой лес, называется Западная роща — роща, значит, и на западе, — а уж там в такой домик, раньше ружья держали. Ну, заходит, то есть входит, а я подполз, в окно посмотрел, глянь — Королева, чтобы мне треснуть. Ну, я пошел сюда, вам позвонить, чтобы вы предприняли эти… шаги. Разрешите, сэр, я пойду насчет пива. Спасибо, сэр.

— Эй! — заорал Галли.

— Сэр?

— Где Императрица?

— Там, куда мы ее отвезли, сэр, — ответил удивленный Джордж Сирил и повесил трубку.

Галли онемел, удивляясь при этом, что таким, как Бурбон, разрешают жить в приличной стране. Если бы он узнал, что тот провалился сквозь дыру в линолеуме, он был бы рад, рад, рад, как Поллиана.

Однако такие люди, как Галахад Трипвуд, скоро приходят в себя. Еще мгновение — и он звонил в Бландинг, а там услышал знакомый голос:

— Алло? Замок лорда Эмсворта. Дворецкий Бидж у телефона.

— Бидж, — сказал Галли без всяких там предисловий, — берите ноги в руки, скачите в лес и уводите оттуда свинью. Когда вы ходили ее кормить, вас выследил Бурбон. Он звонил, принял меня за Парслоу. Придется найти другое убежище. К счастью, я одно знаю, лучше некуда. Помните Рожу Биффена? Наверное, он снимал коттедж, по дороге в Шрусбери. Такой, с красной крышей. Называется «Солнечный склон». Да, да. Отвезите туда свинью, поместите в кухне. То есть как, что скажет адмирал? Его нет, он уехал в Лондон. Значит, вы отвозите… Что? В тачке, мой дорогой, в тачке.

4

Мистер Доналдсон диктовал секретарше:

— «Леди Констанс Кибл, Бландинг, Шропшир, Англия». Есть?

— Да, мистер Доналдсон.

Он немного подумал, дождался вдохновения и быстро заговорил:

— «Не понимаю последнем письме похвалы миссис Бенбери, точка. Какая Бенбери, вопросительный знак. Не знаю никаких Бенбери, точка. Настоятельно советую выгнать самозванку…» Куда, мисс Хорвит?

— Ко всем чертям, мистер Доналдсон.

— Спасибо. «… выгнать всем чертям или вызвать полицию, точка. Старый друг, запятая, ну, запятая, знаете, восклицательный знак. Жизни не слышал такого бреда, точка».

— Не прибавить ли «Пока», мистер Доналдсон?

— Нет. Просто: «Уважением» — и подпись.

— Готово, мистер Доналдсон.

— Молодец. Посылай немедленно.

Глава 7

1

Собрание, съезд, или, если хотите, слет шропширских, хертфордширских и южноуэльских свиноводов длится долго. Свиноводы привязчивы, им нелегко расстаться. Когда дебаты кончились, они не уходят, а курят и спрашивают друг друга, знакома ли тому или иному участнику история о молодом человеке из Калькутты. По этим причинам автомобиль, отвозивший в Уолверхемтон графа и сыщицу, отправился обратно на склоне дня.

Мы уже говорили, что летописец не вправе отвлекаться, но подчеркнем это снова, иначе читатель не поймет, почему от него скрывают речь лорда Эмсворта. Передать ее трудно, летописцу пришлось бы собрать все свои силы — но, к счастью, утрата восполнима. Вы найдете полный отчет в приложениях к «Сельскохозяйственной газете», которые есть в каждом доме.

Летописец не откроет вам и разговора в машине, поскольку путники молчали. Лорд Эмсворт обычно спал в дороге. Быть может, нежная страсть удержала бы его, но он был простужен, ослабел, да и целый день следил за тем, чтобы цилиндр не свалился. Словом, природа взяла свое, а Моди была только рада — нелегко сбежать, когда с тобой беседуют.

Замок был уже совсем близко, и мысли Ваулза, шофера, поплыли, как упавший в воду цветок, к ужину и пиву, когда он услышал, что стеклянная перегородка отодвинулась и тихий голос произнес: «Эй!»

— Слушайте! — зашептала Моди. — Вы знаете Матчингем? Не кричите, лорд Эмсворт проснется!

Матчингем он знал и прохрипел, что это в двух шагах.

— Остановитесь там, а? — сказала сыщица. — Мне надо повидать сэра Грегори.

— Подождать вас, мэм?

— Нет, спасибо. Я не знаю, сколько пробуду, — ответила Моди, чувствуя, что пройдут часы, если не дни, пока она выскажет Табби Парслоу все. Как вы помните, ад не знает той ярости, какую в оскорблении испытывает женщина. Не смотреть же такой женщине на часы!

Машина подъехала к тяжелым воротам, железной решетке меж двух каменных столбов, увенчанных геральдическими животными. За воротами простирались лужайки, а за ними виднелась такая величавая усадьба, что Моди благоговейно вскрикнула: «Ух!» Табби явственно прошел большой путь с тех дней, когда он просил ее покормить его в кредит, поясняя, что именно кредит — двигатель торговли.

— Ладно, — сказала она, — высадите меня здесь.

2

Сэр Грегори Парслоу сел обедать, когда зазвенел звонок. Обед он заказал с утра, вложив в него много выдумки. Некоторые пьют с горя; он с горя ел. Освободившись от опеки, он собирался вознаградить себя за былые лишения.

Обед был такой:

СемгаСуп из шампиньоновФиле камбалыВенгерский гуляшСпаржа под майонезомВоздушный пирог «Амброзия» СырФруктыКофеПирожные «Птифур»

Пирог «Амброзия» — это вещество, которое состоит из взбитых сливок, взбитого белка, сахарной пудры, бисквитного теста, очищенного винограда, тертого кокоса и апельсинового желе, а означает (во всяком случае, для падшего баронета) высшую свободу.

Сэр Грегори расстегнул нижние пуговицы жилета и стал выдавливать лимон на семгу, когда у парадных дверей поднялся шум. То была Моди, прорывавшаяся в дом, и Бинстед, вежливо, а там и злобно объяснявший, что хозяин обедает, беспокоить его нельзя. Вышеупомянутый хозяин только собрался сурово спросить: «Что за черт?» — как дверь отворилась и ворвалась Моди, за которой поспешал Бинстед, потерпевший поражение в неравной борьбе.

— Миссис Стаббз, — отчужденно возгласил он и умыл руки, предоставляя хозяину выпутываться самому.

Сэр Грегори застыл, как и семга на вилке. Всегда неприятно, если к обеду явится непрошеный гость, а уж тем более — призрак прошлого. Вспомнив, как подскочил Макбет, когда к нему зашел дух Банко, мы лучше поймем сэра Грегори.

— Что? Что? Что? Что? Что? — выговорил он, как бывало с ним в минуты волнения.

Синие глаза гостьи опасно сверкнули.

— Та-ак! — сказала она, легко щелкнув зубами. — Удивляюсь, что ты можешь смотреть мне в лицо, Табби Парслоу.

Сэр Грегори заморгал:

— Я?

— Да, ты.

Сэр Грегори схватил кусок семги, чтоб укрепить мозги; он слышал, что это очень помогает. Он схватил его и съел, но ничего не вышло. Видимо, тут нужна какая-то другая рыба.

Моди, дождавшись встречи, о которой она мечтала столько лет, приступила к делу немедленно.

— Красиво ты со мной поступил! — сказала она, как сама совесть.

— Э?

— Я ждала, ждала в церкви!..

Сэру Грегори опять показалось, что мозги ему не нужны.

— Ты? О чем ты говоришь?

— Не финти. Просил ты меня прийти в церковь седьмого июня в два ноль-ноль?

— Какого июня?

— Сам знаешь.

— Ничего я не знаю. Ты в себе?

Моди горько и коротко засмеялась. Примерно этого она и ждала. К счастью, она вооружилась до зубов.

— Не знаешь? — сказала она, вынимая что-то из сумочки. — Пожалуйста, вот письмо. Смотри, смотри.

Сэр Грегори проштудировал документ.

— Ты писал?

— Да, я.

— Ну, читай.

— «Дорогая Моди…»

— Нет, на другой стороне.

Сэр Грегори перевернул листок.

— Вот, ровно в два, седьмого.

Сэр Грегори вскрикнул:

— Это не семерка!

— То есть как не семерка?

— Так. Это четверка. Четвертого июня, яснее ясного. Только… странному человеку покажется, что это — семерка. О Господи! Неужели ты пришла в церковь седьмого июня?

— Конечно.

Глухо застонав, сэр Грегори схватил еще один кусок семги. Ослепительный свет вспыхнул перед ним. Сколько лет он думал, что произошло одно из тех печальных недоразумений, о которых любил писать Томас Харди.

— А я пришел четвертого, — сказал он.

— Не может быть!

Сэр Грегори не отличался тонкостью, но все же мог оценить глубину этой драмы.

— В цилиндре, — сказал он, и голос его дрогнул. — Мало того, я отдал его надеть на болванку, ну, выгладить, или что это с ним делают, и протер пивом, чтобы блестел. А когда я прождал два часа и решил, что ты не придешь, я снял его и на нем прыгал. Да, прыгал, а потом уехал в Париж, билеты я купил для нашего путешествия. В Париже хорошо. Конечно, страдал без тебя.

Моди смотрела на него, поводя кончиком носа.

— А ты не врешь?

— Конечно, не вру. Да Господи, разве я могу с ходу такое выдумать! Что я, писатель какой-нибудь?

Мысль его была так разумна, что рассеяла последние страхи. Моди всхлипнула, отвела рукой кусочек семги и едва выговорила из-за слез:

— Табби, какой ужас!

— Да. Нехорошо вышло.

— Я думала, ты спустил деньги на бегах.

— Вообще-то на бегах я был, но мне повезло, я выиграл. Шрапнель пришел первым, ставка один к двадцати. Выиграл сто фунтов. Потому я и смог купить цилиндр. Деньги мне вообще пригодились. Знаешь, как в Париже все дорого? Если тебе скажут, что там дешево, — не верь. Грабят на каждом шагу. Хотя еда этого стоит, готовят они…

Наступило молчание. Моди, как Глория Солт, думала о несбывшемся, сэр Грегори вспоминал название ресторанчика за Святой Магдалиной (Мадлен), где его особенно хорошо покормили. Именно там он впервые попробовал буйябез.

Бинстед, передышавшийся в буфетной, ибо Промысел не врывался еще так прямо в его тихую жизнь, обрел былой апломб и решился нести суп. Увидев его с суповой миской, сэр Грегори гостеприимно вскочил.

— Ура, суп! — сказал он, радостно улыбаясь. — Вот что, раз уж ты здесь, перекуси, а? Ну, не дури! Столько лет не виделись, а ты сбежишь, как кролик собачий. Поедим, поговорим. Мой шофер тебя отвезет. Кстати, где ты живешь? Как очутилась в наших краях? Я чуть не треснул, когда ты пришла. Р-раз — и здесь! Мы с миссис Стаббз — старые друзья, Бинстед.

— Неужели, сэр Грегори?

— Были знакомы бог знает когда.

— Вот как, сэр Грегори?

— Так где ж ты гостишь, Моди?

— В Бландингском замке.

— Как тебя туда занесло?

— Галли Трипвуд пригласил.

Сэр Грегори сурово надулся.

— Ну и нахал!

— Он очень милый.

— Милый, еще чего! Вошь в человеческом образе. В общем, присаживайся. А я жду не дождусь этой «Амброзии». Взбитые сливки, взбитые белки, сахарная пудра, виноград, кокос, бисквитное тесто, апельсиновое желе. Тает во рту, чтоб мне лопнуть.

При Бинстеде, насторожившем большие уши, нелегко было говорить о прошлом. Когда он подал кофе и ушел, сэр Грегори произнес с чувствительным вздохом:

— Хороший гуляш! Не всякий его приготовит в такой глуши. Тонкая работа. Кстати, старушка, помнишь, я повел тебя обедать в Сохо? Собственно, платила ты, но не в том дело. Какой там был гуляш!

— Помню. Весной.

— Да. Такой это весенний вечер, сумерки всякие, туманы. А мы пошли с ресторан и ели гуляш.

— Ты съел три порции.

— Да и ты не одну. А потом — омлет с вареньем. Вот чем я всегда в тебе восхищался — никаких диет! Ела и ела. Сейчас девицы просто свихнулись на диетах, и, я тебе скажу, это опасней, чем сап, чахотка или там ящур. Тут не захочешь, а вспомнишь мою бывшую невесту. Стройность и спорт — вот ее кумиры. И что же? Где ни пройдет — беда, просто сеятель какой-то.

— Разве ты не женишься на мисс Солт?

— Ни в коем случае. Она как раз прислала мне письмо, гонит ко всем чертям. Очень удачно. Не надо было к ней свататься. Все по оплошности, по глупости…

— Ты ее не любишь?

— Да не дури ты, старушка. Конечно, не люблю. Так, понравилась, стройная такая, но уж любить… Я люблю только тебя.

— О, Табби!

— Могла бы знать, сколько раз говорил!

— Это же было давно.

— Какая разница? Люблю, чтоб мне треснуть. Боролся, заметь. Пытался все забыть, если ты меня понимаешь. Но когда ты пришла, такая же красивая… Все. Как будто стою у бара, смотрю на тебя, ты наливаешь виски, открываешь содовую…

— О, Табби!

— А как ты ела пирог! Не клевала, как эти дуры, входила в самую суть. Ну, тут я себе сказал: «Она, и только она!» Мы с тобой близнецы. Родственные души. Вот так-то, старушка.

— О, Табби!

Сэр Грегори задумчиво пожевал сонную миндалину.

— Ну что ты заладила: «О, Табби»! Хорошо, близнецы, а что толку? Ничего не попишешь, ты замужем.

— Нет.

— Прости, ты забыла. Я совершенно ясно слышал, «миссис Стаббз».

— Да Седрик же умер.

— Сочувствую, сочувствую, — сказал вежливый Табби. — Сегодня — здесь, завтра — там… А кто такой Седрик?

— Мой муж.

Сэр Грегори застыл, другой миндаль повис в воздухе.

— Муж?

— Да.

— Умер?

— Пять лет назад.

От волнения сэр Грегори положил миндаль обратно. Голос его и подбородки дрожали, когда он сказал:

— Нет, давай разберемся. Давай спокойно разберемся. Твой муж умер? Скончался? Приказал долго жить? Так мы же оба свободны!

— Д-да.

— Мы можем сейчас пожениться! Помешает нам что-нибудь?

— Н-нет.

Сэр Грегори схватил ее руку, словно кусок «Амброзии».

— Ну как, старушка? — спросил он.

— О, Табби! — ответила Моди.

3

Увидев, что дама, с которой ты ехал, куда-то исчезла, почти все мужчины хотя бы зададут несколько вопросов. Но когда Альфред Ваулз почтительно ткнул лорда Эмсворта в бок, тот ничуть не удивился. Что уж удивляться! Если дама исчезла, ничего не поделаешь, а в свое время все объяснится. Поэтому он просто поморгал, проговорил: «Э? А? Что? Славно, славно» — и, мягко чихая, вошел в замок. Галли, проходивший по вестибюлю вместе с Джерри, озабоченно на него посмотрел.

— Что-то ты простудился, Кларенс, — сказал он.

— Что-то вы простудились, лорд Эмсворт, — поддержал его Джерри.

Появился Бидж, взглянул на хозяина и мигом поставил диагноз:

— Вы простудились, милорд.

Лорд Эмсворт, опустившийся тем временем в кресло, чихал, не отвечая, и они посмотрели друг на друга.

— При простуде, — сказал Галли, — надо пропарить ноги и положить лук в носки.

— Я бы посоветовал уксусный чай и сахар в керосине, — прибавил Джерри.

— Разрешите, мистер Галахад, — сказал Бидж. — Сегодня утром я прочитал в газете о новом американском средстве. Изготовляется оно из злаков. Содержит шестьдесят два процента нитроглутина. Насколько я понял, одна столовая ложка равна по питательности бифштексу. Очень полезно.

— Вот что, — вмешался Джерри, — может, я сбегаю на станцию?

— Прекрасная мысль. К Булстроду. Сейчас там закрыто, но вы постучитесь, он спустится. Куда ты, Кларенс? — строго спросил Галли, поскольку больной пошел за Джерри.

— Надо бы взглянуть на нее.

Галли и Бидж переглянулись. «Ни слова!» — говорил взгляд Галли; «Конечно, сэр», — говорил взгляд Биджа.

— Ты с ума сошел, — сказал Галли вслух. — Хочешь свалиться с пневмонией? Иди ложись. Бидж принесет тебе поесть. Принесете, Бидж?

— Конечно, мистер Галахад.

— И ни слова леди Констанс! При простуде надо избегать женской заботы.

— Миледи вышла, сэр. Она отправилась к викарию, на еженедельное собрание литературного общества.

— Очень хорошо. Безопасней будет. Ну, Кларенс, хоп!

— А как же Императрица?

— В каком смысле?

— Я бы хотел посмотреть, как она там.

Галли и Бидж снова обменялись многозначительными взглядами.

— Не беспокойся. Я к ней заходил, все в порядке. Глаза блестят, цвет лица — прекрасный. Иди-ка ложись.

Через некоторое время девятый граф лежал в постели с грелкой. Бидж принес ему еду и на всякий случай два-три детектива. Уезжая в Америку, младший сын лорда Эмсворта оставил дворецкому свое богатейшее собрание всяких «Дел», и тот охотно давал их почитать.

Но лорду Эмсворту было не до таинственных злодеев. Открыв первую книгу, он узнал, что горилла, взобравшись по трубе, обижает сероглазых и златокудрых девиц; но что ему гориллы! Тихо чихая, он предался мыслям о Моди. Ему было жаль, что он заснул и упустил редкий случай прошептать ей слова любви. В замке это было очень трудно, вечно все лезли, как будто им делать нечего.

Додумав до этого места, он посмотрел вдаль и увидел письменный стол. Тут он понял, что беседа — не единственный способ. В столе, в особом ящике, лежали открытки, конверты, бумага, на столе были перья, чернила, резинки, сургуч и какая-то штука, которой скорее всего вынимают камешки из подков. Лорд Эмсворт презрел сургуч, резинки и камневыниматель, но взял перо и бумагу и стал сочинять письмо.

Получилось просто прекрасно. Вообще он писем писать не умел, но с двух-трех попыток разогнался, и пламенная проза полилась из-под его пера. Перечитав письмо, он даже удивился. Именно то, что нужно, — почтительный пыл. Теперь он был рад, что заснул в машине, ему бы в жизни так не сказать. Автор Песни Песней и тот похвалил бы его.

Когда он лизал конверт, вошел Джерри, напоминающий мула с поклажей.

— Корица, аспирин, глицерин, тимол, черносмородиновый чай, камфарное масло, вата, льняное семя для припарок, — сказал Джерри. — Лучше, когда есть из чего выбрать, как по-вашему? Папаша Булсторд советует горячее молоко и фланелевую фуфайку.

Лорд Эмсворт кивнул, но думал он о другом.

— Э! — сказал он.

— Да? — бодро отозвался Джерри, верный своей политике.

— Вот я хотел вас попросить, — продолжал граф.

— Пожалуйста-пожалуйста! — воскликнул Джерри. — Что же именно?

— Я тут написал письмо… ну, такое письмо… в общем, письмо.

— Понимаю, — сказал Джерри. — Письмо.

— Вот именно. Миссис… э… Бенбери. Вы не могли бы его передать?

— Конечно-конечно. Какая мысль! Поразительная. Увижу — и передам.

— Нет, не надо. Тут всегда кто-то ходит. Лучше положите ей в комнату.

— А где ее комната?

— Вторая справа. Справа — и вторая. По коридору.

— Бегу, — сказал Джерри.

И он убежал, радуясь, что дело его продвигается. Конечно, ему очень хотелось узнать, что это старый хрыч пишет гостье, но подержать письмо над паром — нет, никогда! Как и лорд Воспер, он учился в Харроу.

Глава 8

1

Лорд Эмсворт лежал в постели и, как все авторы, думал о том, что надо бы подправить письмо в некоторых местах. Однако — опять же как все авторы — он знал, что оно прекрасно; а потому снова взялся за детектив.

Он как раз подумал о том, что неплохо быть наемной гориллой — никакого распорядка, лазай себе где хочешь, — когда услышал: «Хвост трубой!» — и увидел своего брата.

— Привет, Кларенс, — сказал Галли. — Как, получше? Я вот что придумал: вдохни воздух и держи сколько сможешь. Микробы перемрут. Выдохнешь — они вывалятся, то есть их тела. Хотя что микроб, когда к тебе сейчас явится Конни.

— Э?

— Да, я пришел предупредить.

— Ой Господи!

— Я тебя понимаю.

— Значит, вернулась?

— То-то и оно. Говорят, сердится. Я ее не видел, но Бидж с ней беседовал. По его описанию, похожа на разъяренную гориллу.

Такое совпадение поразило несчастного графа.

— Я вот как раз читаю про гориллу, — сообщил он. — Странный зверь…

— А что она делала?

— Ну, лазала по трубам, крала девушек.

Галли пренебрежительно фыркнул.

— Чепуха! Видимо, любительница. Подожди Конни!

— Что с ней такое?

— Хорошо, что ты спросил, — сказал Галли. — Я бы давно сказал, да все не к слову.

Присев на кровать, он поправил монокль и начал:

— Опустим рождение, детство и ранние годы. Начнем с того, как она вернулась после этого литературного собрания. Видимо, там было хорошо, она сияла, она почти летала, и я бы не удивился, если бы она спела песню. Словом, дитя могло бы играть с ней, и ничего.

Лорд Эмсворт не совсем понял.

— А ты говорил, она сердится, — сказал он.

— Она и сердилась, через две минуты. И вот почему: в передней, на столе, лежала телеграмма из Америки, от собачьего деспота. Говорилось там о миссис Бенбери.

— Они старые друзья.

— Она — быть может, но не он. Самая соль телеграммы в том, что он о ней в жизни не слышал.

— А черт!

— Именно это сказала наша сестра и побежала искать миссис Бенбери. Нашла у буфетной, в объятиях Биджа. Он обнимал ее и целовал в обе щеки.

Лорд Эмсворт чихнул.

— Бидж?

— Понимаю твое удивление. Это не принято, думаешь ты. Дворецкие гостей не целуют. Шоферы — может быть. Егеря — бывает. Но не дворецкие. Чтобы стало яснее, скажу, что он — ее дядя.

— Дядя?

— Да. Дядя Себастьян. Надо было раньше сказать, но как-то не довелось. Миссис Бенбери, в сущности, не миссис Бенбери. Она — вдова Стаббз. Девичья фамилия — Бидж, хотя я ее знал под псевдонимом Монтроз. В баре.

— Где?

— В баре. Она там служила. Потом вышла замуж за сыщика, который теперь — на небе. Потому я ее и пригласил, чтобы смотрела за Парслоу. Я думал, у нее острый, сыщицкий ум. Это не так, ничего не попишешь, но я не расстроился. Приятно с ней поболтать, вспоминаешь старые дни… Однако я отвлекся. Потрясенная и телеграммой, и объятиями, Конни спросила себя: что это, Бландингский замок или «Фоли Бержер», побежала в свою комнату и вызвала Биджа.

Галли учтиво подождал, пока его брат отстонет свое, и начал снова:

— Именно тогда Бидж подметил сходство с разъяренной гориллой, у которой приступ язвы, и мы не станем его осуждать. Себастьян Бидж — вернейший из людей, но у каждого есть пределы. Когда Конни идет, как на стадо — волки, это не всякий выдержит. Словом, он сдался. Прости?

Лорд Эмсворт ничего не говорил, он стонал.

— В общем, Конни узнала, что глава заговора — я. Может быть, она подозревает и тебя, с нее станется. Вот я и решил предупредить. Подготовь хорошую историю. Будь тверд. Цеди сквозь зубы. Ради Бога, Кларенс, не стенай! Она тебя не съест. Ну, хвост трубой! — И он удалился, бросив для ясности, что сам он ее не боится, но есть минуты, когда женщин лучше не видеть, пусть откипятится. — Не люблю грубых свар, — добавил он.

Брат же его лежал, словно Лотова жена мужского пола. Однако он не чихал. Медикам будет интересно, что из всех рекомендованных средств помог ему только этот удар. Он выздоровел, словно, напившись уксусного чаю, заел его полезным злаком и еще задержал дыхание, моря всех микробов без разбора.

Телом он исцелился, телом — но не духом. Как ни печально, любовь его умерла, и с такой скоростью, будто ее завели в темную аллею и стукнули по голове. Думал он только о том, что скажет Конни, когда узнает о его письме.

Мало того! Когда она остановится (если это будет вообще), перед ним выбор: судебное дело или тесное свойство с Биджем. Придется называть его «дядя Себастьян».

Тут вошел сияющий Джерри. Он встретил Пенни, и она заверила его в своей нетленной любви. Да, обручена она с другим, но обняла — его; он же улыбнулся хозяину.

— Письмо положил, — отчитался он, как бойскаут.

Из соляного столпа лорд Эмсворт превратился в семафор.

— Заберите его! — крикнул он, размахивая руками.

Джерри растерялся, не в силах уследить за его мыслью.

— Забрать?

— Да!

— Из комнаты?

— Да, да, да! Объяснить не могу, надо спешить.

Если Джерри и хотел ответить, это ему не удалось, ибо вошла леди Констанс. Кажется, она окинула его холодным взором, но что ему взоры, когда он только что целовался с Пенни? Мило ей улыбнувшись, он сказал, что спешит за письмом.

— Какое письмо?

— Лорд Эмсворт просил передать.

— Почему ты просишь мистера Вейла принести его обратно?

— Ах ты Господи! — вскричал озверевший от горя лорд Эмсворт. — А почему мне не просить? Это его работа, да? Он мой секретарь, да?

Проводив Джерри очень мрачным взглядом, леди Констанс заметила:

— Пока что секретарь.

Лорд Эмсворт обрадовался, что разговор уходит от дворецких с племянницами.

— Почему? — спросил он.

— Потому что он хочет увести Пенелопу от Орло Воспера.

— Воспера? — заволновался граф. — Воспера? Воспер? А, Воспер! Почему ты так думаешь?

— Сейчас скажу. Когда мы были в Лондоне, позвонил как-то человек, спросил Пенелопу. Назвался он Вейлом. Потом он приехал сюда и нанялся к тебе. А только что, в коридоре, я их видела вместе, — многозначительно закончила она.

— Что, он ее обнимал?

— Не то чтобы обнимал, — холодно ответила леди Констанс, — но она раскраснелась. Словом, я их подозреваю. Если я найду предлог, я рассчитаю его немедленно. Это не замок, а сумасшедший дом. Секретари обнимают девушек, оставленных на мое попечение, дворецкие…

— А да! — беспечно сказал лорд Эмсворт. — Галли мне говорил. Кажется, миссис Бенбери — не миссис Бенбери.

— Ее фамилия Стаббз. Она племянница Биджа.

— Да, помню, помню. Я как раз подумал: зачем ей себя так называть? Странно! Ты, часом, не знаешь?

Леди Констанс пристально посмотрела на него:

— А ты?

— Я?

— Ты участвовал в заговоре, Кларенс?

— В каком заговоре? Нет, в каком? Ни в чем я не участвовал! Откуда у меня время? Заговор! Хм! Чудовищно!

Более слабая женщина сникла бы перед этим гневом, но леди Констанс не сникла.

— Да, вероятно, нет. Это Галахад, он отвечает за все, а помогала ему Пенелопа. Она мне и сказала, что миссис Бенбери — друг ее отца. Надо заметить, Пенелопа ведет себя просто неприлично. Такая милая девушка, а что оказалось? Если бы не телеграмма, я бы ничего не узнала. Конечно, я бы выгнала эту особу…

— Выгнала?… — проговорил лорд Эмсворт, чувствуя, что все идет неплохо. — Она уезжает?

— Нет. Это невозможно, нельзя обидеть сэра Грегори.

— Парслоу?

— Кого же еще?

— А при чем он тут?

— Он только что обручился с ней.

— Что?

— Понимаю твое удивление.

— Да, я удивлен. Я поражен. Я сражен, если хочешь знать.

— Как и я. Когда Бидж мне сказал, я едва поверила своим ушам.

— Парслоу познакомился с ней и решил жениться? — уточнил лорд Эмсворт не без почтения к такой прыти.

— Конечно, нет! Они очень давно знакомы. Кто бы она ни была, но, если она выходит за сэра Грегори, я не могу его оскорбить.

Страшная мысль поразила лорда Эмсворта.

— Ты рассчитаешь Биджа?

— Еще не решила.

— Зато я решил. Его увольнять нельзя, потому что… ну, нельзя.

— Да, — сказала леди Констанс, немного подумав. — Я его не уволю. Видимо, его попутал Галахад. Галахад! Когда-то, в детстве, он свалился в пруд и совсем тонул, но садовники его вытащили… — проговорила она, явственно соглашаясь с поэтом, полагавшим, что самые печальные слова на свете — «Это могло случиться». — Ну что ж, пойду к себе, смочу виски одеколоном.

Она ушла, он упал на подушки и предался наконец приятным мыслям.

Выходит за Парслоу, да? Значит, он спасен на самом краю. Он часто думал, есть ли у нас ангелы, и наконец убедился: есть. Только очень умелый ангел может выудить из компота с такой ловкостью, когда он уже тонул, как Галахад в пруду. Жаль, что благодетель бестелесен, а то бы он пожал ему руку.

2

В таких больших домах, как Бландингский замок, всегда есть множество закутков, где можно спрятаться от разъяренной женщины. Покинув лорда Эмсворта, Галли выбрал бильярдную. При всех ее бесчисленных недостатках, думал он, Конни вряд ли туда зайдет.

Войдя, он увидел лорда Воспера, отрешенно толкавшего шары. Его красивое лицо казалось каким-то озабоченным, хорошие удары явно его не радовали. Зато обрадовал Галахад, при виде которого он просиял, словно потерпел кораблекрушение и увидел парус.

Как мы уже говорили, лорд Воспер считал Галахада несерьезным человеком, мало того — он осуждал его образ жизни, но полагал, что тот разберется в нынешних делах. Перед Орло Воспером встали проблемы, с которыми он не мог справиться.

— А, это вы! — сказал он. — Можно с вами поговорить?

— Пожалуйста-пожалуйста, слушаю, — сердечно ответил Галли. — Что вас беспокоит? Положение на Дальнем Востоке?

— Не то чтобы на Востоке, — признался лорд Воспер, — скорее, тут, в замке. Есть у вас минутка?

— Мое время — в вашем распоряжении.

— Это длинная история.

— В ваших устах ничто не длинно, — возразил Галли. — Присядем вот сюда. Что ж, я слушаю.

Присев рядом с Галли, выражавшим самый живой интерес, лорд Воспер замялся.

— Вы играете в теннис? — осведомился он наконец.

— Так я и думал, что вы это спросите, — сказал Галли. — А теперь, наверное, поинтересуетесь, читал ли я недавно что-нибудь занимательное.

Лорд Воспер виновато покраснел.

— Нет, — сказал он, — я хотел спросить, верите ли вы, что любовь может погибнуть на корте?

— А, это другое дело! — одобрил Галли. — Конечно, верю. Мой приятель Желтобрюх был обручен с одной теннисисткой, и она ему вернула кольцо, потому что он хотел перейти в ее пару и помочь ей. Помириться им не удалось, он попал под кеб на Пиккадилли. Умер на месте.

— Боже мой! — вскричал изумленный Воспер. — Точно то же самое случилось со мной.

— Вы попали под кеб?

— Нет, я был обручен, она со мной поссорилась, потому что я стал играть за нее.

— Так-так… Когда же это было?

— Месяца два назад.

— Да вы же обручены дня два!

— Я не про это говорю, не про Пенни, а про Глорию Солт.

— Вы были обручены с Глорией Солт?

— Я и сейчас с ней обручен.

— А Пенни?

— В том-то и дело. И с одной, и с другой.

Галли вынул монокль и протер его. Рассказ он оценил, но не совсем понял.

— Как-то сложно, — сказал он.

— Да, есть немного, — согласился лорд Воспер. — Лучше расскажу вам все по порядку. Я был обручен с Глорией, и она меня прогнала. Это понятно?

— Вроде бы.

— Потом я обручился с Пенни. Понятно?

— Вполне. С досады, если не ошибаюсь?

— Вообще-то да, но она мне очень нравится. Хорошая девушка.

— Превосходная.

— Ну вот. Предложение я сделал в Лондоне, когда мы обедали. Она как будто согласилась. И все бы хорошо, но тут появилась Глория.

— Так-так-так… Увидев ее, вы поняли, что старая любовь жива?

— Именно. А главное — и у нее. Ужас как жива вроде бы! Я не знал, а она просто измучилась. Она думала, что погубила свое счастье.

— Как же вы об этом узнали?

— Я гулял в саду, вижу — она сидит и плачет. Ну, я удивился и говорю: «В чем дело?» — а она говорит: «Орло!» — и так далее. То-се, сами понимаете. Мы кинулись друг другу в объятия…

— Понятно, — сказал Галли. — Вы — человек чести и не знаете, как быть с Пенни?

— Именно.

— Но любите Глорию?

— То-то и оно.

— Что ж, бывает. Винить тут некого. Придется объяснить все Пенни.

— Да, я тоже так думаю. Может, не рассердится…

— Скорее всего. Но сказать надо в любом случае.

— Глория тоже говорит — иди и скажи.

— Тяжело наносить удар нежному сердцу.

— Да.

— Может быть, лучше ей скажет кто-нибудь другой?

Лорд Воспер чуть не подпрыгнул.

— Как! Вы бы пошли?

— Речь не обо мне. Я имел в виду… А, вот и он! Джерри, наш друг Воспер в большом затруднении. Перед ним, как иногда говорят, стоит дилемма. Он обручен с Глорией Солт и, как вы знаете, с Пенни Доналдсон. Ему нужен красноречивый посредник, который объяснил бы Пенни, что он не сможет на ней жениться. Вы — тот самый человек, дружны с обоими. Что ж, обсудите детали. Если я понадоблюсь, выйдите на террасу.

3

Луна освещала террасу, и было видно, что кто-то сидит в одном из кресел. Галли, как ни был он смел, чуть не испугался, но тут же понял, что это не сестра его Констанс, а юный друг, Пенни.

— А, Пенни! — сказал он, садясь рядом с ней. — В тревожное время мы живем. Говорил Бидж о Королеве?

— Да.

— Он ее перевез в коттедж Рожи Биффена.

— Да.

— Как нам повезло, что этот Бурбон принял меня за Парслоу!

— Да.

Галли бросил на нее острый взгляд и увидел, что она угрюма, а уголки губ опущены, как у всех, кто очень страдает.

— В чем дело? — спросил он. — Что-то вы невеселая.

— Да.

— А у меня хорошие новости. Я сейчас говорил с лордом Воспером.

— Да?

— И что же? Он хочет все отменить.

— Не понимаю.

— Разорвать помолвку. Он женится на Глории. Он и раньше думал жениться, но жизнь разбила их мечты. Теперь все в порядке, они помирились. Конечно, ему неудобно перед вами, но он надеется, что вы не рассердитесь. Так что вы свободны, начинайте все заново.

— Да…

Галли обиделся. Он чувствовал себя так, словно принес добрую весть из Ахена в Гент, а жители Гента, зевнув сказали: «Да?…»

— Ну что это! — воскликнул он. — Почему вы не пляшете? С таким же успехом я мог сказать: «Добрый вечер».

Пенни глубоко вздохнула.

— Какой там добрый! — проговорила она. — Джерри вышвырнули.

— Э?

— Уволили. Выгнали. Рассчитали. Леди Констанс сказала, что завтра утром…

— Ну-ну?

— Она спустит на него собак.

— О чем вы говорите?

— О том, что вы слышите.

— Да это же чушь какая-то! За что? Почему?

— Леди Констанс рассердилась, когда застала его у себя в спальне.

— Где?

— Если хотите, в шкафу. А шкаф в спальне.

— Что он делал?

— Прятался.

— Прятался?

— Да.

— В шкафу?

— Да.

— У Конни в спальне?

— Да.

— А он у вас не слабоумный?

— Нет, не слабоумный. А вот лорд Эмсворт…

— Не без того, — согласился Галли. — Но при чем он тут?

— Понимаете, он написал письмо вашей Моди.

— Письмо?

— Да, и дал его Джерри, чтобы он положил ей в комнату. Джерри спросил, где она, а он сказал: вторая справа. Ну, Джерри отнес, а потом лорд Эмсворт попросил его забрать.

— Почему?

— Он не сказал.

— Так… Ну и что?

— Джерри пошел за письмом, а тут кто-то идет. Естественно, он спрятался. Наверное, он шевельнулся в этом шкафу, потому что дверь открылась, и там стояла леди Констанс.

— А что она делала у Моди?

— Не у Моди. У себя. Когда Джерри с ней поговорил, то есть она с ним поговорила, он вернулся к лорду Эмсворту, а тот подумал и сказал: «Вторая дверь справа? Я имел в виду вторую слева».

Галли горестно крякнул.

— Кларенс как живой, — сказал он. — Некоторые считают, что его уронила нянька. Но думаю, он управился сам. Не мешай природе — и пожалуйста, она сформирует человека, который говорит «справа», когда имеет в виду «слева». Джерри рассердился?

— Не без этого. Собственно, он назвал лорда Эмсворта старым ослом. Расстались они сухо. Теперь нет никакой возможности подружиться с любимым хозяином и заметить при случае: «Брат мой, не одолжишь ли две тысячи?» Что ж, пойду к озеру.

— Зачем?

— Утоплюсь. Надо же занять время.

Не успел Галли заметить, что это недостойно Доналдсонов (он только пощелкал языком, в виде вступления), как на террасу вышел горестный Джерри.

— А, Джерри! — сказал Галахад. — Я вот рассказываю Пенни про дело Воспера — Солт, а она — про вас с нею. Печально, печально. Что собираетесь предпринять?

Джерри скорбно поглядел на него.

— Вернусь в Лондон.

— Смешно!

— А что же еще?

Галли фыркнул, сокрушаясь о молодом поколении, у которого начисто нет воли к победе.

— Торчать тут. Кто знает, что будет завтра? В Лондон, еще чего! Вы переедете в «Герб Эмсвортов» и будете ждать, как все повернется.

Джерри немного повеселел.

— А что, хорошая мысль…

— Блестящая, — поправила Пенни. — Ты можешь пробираться сюда, ко мне.

— Могу.

— Например, в розовый сад.

— Очень хорошо! Ожидай меня среди роз, когда солнце встает поутру. Идет?

— Еще бы!

— Пенни!

— Джерри!

— Давно пора, — сказал Галли. — Ну вот, дорогой мой. Отчаиваться — глупо, пора бы знать. Пенни давала мне ваши книжки, и больше всего мне понравилось, что ни убийцы, ни мексиканцы, ни кобры не могут помешать истинной любви. Помните, у вас, в «Пиве для Барни»? Герой отвоевал свою девицу у злодеев, перед которыми сестра моя Констанс — просто ангел. Что ж, не хочу мешать. Пока.

Он ушел, бодро думая о том, что самое время потолковать с Конни. Предубеждение против грубых свар куда-то исчезло. Свары он хотел, и чем грубее, тем лучше.

4

Назавтра, в девять часов вечера, Бидж сидел у себя и пытался утишить портвейном то смятение, которое породили в его душе недавние дела. Портвейн, всегда помогавший без промаха, почему-то утратил свои волшебные свойства.

Бидж не был малодушен, был — услужлив, но всему есть пределы. Когда вводишь племянницу в дом под чужим именем и перетаскиваешь с места на место украденную свинью, можно и устать. Глаза у Биджа были в черных кругах, при каждом звуке он вздрагивал. Ко всему этому его нежное сердце не могло вынести, что все вокруг страдают.

Недавняя беседа с Пенни очень огорчила его, вид лорда Эмсворта — еще больше. Прислуживая за обедом, Бидж понимал, что не только хлеб, но и все блюда обращаются для него в пепел.

Мистер Галахад и тот был невесел, а Моди, которая бы внесла какую-то радость, уехала в Матчингем. Единственным утешением была болезнь леди Констанс. Она заразилась от брата и лежала в постели.

Бидж наполнил еще один бокал, третий. Портвейн был старый, прекрасный — казалось бы, пляши вокруг комнаты, разбрасывая розы, но нет. Проку было не больше, чем от ячменной воды. Он думал над тем, где найти отраду, если портвейн не помогает, как вдруг увидел, что уединение его нарушено. В комнату входил Галли, и на его выразительном лице дворецкий увидел что-то вроде надежды.

И не ошибся. Весь день, особенно обед, Галли посвятил проблемам, которые встали перед небольшой группой мыслителей. Мозг его был натренирован долгим общением с членами клуба «Пеликан», а это немало. То, что Бидж принял за печаль, на самом деле было мыслью. Теперь она принесла плоды.

— Выпиваем? — спросил Галли, косясь на графин. — Налейте и мне. О Господи! Да это урожай девяносто восьмого года! Хорошо живете, Бидж. А почему бы вам не жить хорошо? Сотни раз я говорил, что равного вам нет. Описывая вас, я обычно употребляю прилагательные «стойкий» и «верный». Если меня спрашивают, я говорю… что я говорю?… Да! «Бидж никогда не откажет другу, он пойдет в огонь и в воду, он…»

Нельзя сказать, что Бидж побледнел — такие лица, цвета вишни, бледнеть не могут. Скажем иначе: на гостя он смотрел точно так, как ягненок из Шопенгауэра смотрит на мясника.

— Еще… еще что-нибудь, мистер Галахад? — едва проговорил он.

Галли сердечно рассмеялся:

— Ну что вы! Разве что…

— Сэр?

— Можно поймать Бурбона и пытать, чтобы выдал, где Императрица. Как, готовы?

— Нет, сэр.

— Запереть его в холодном подвале?

— Нет, сэр. Простите.

— Ваше дело, дорогой, ваше дело. У каждого свои вкусы. Придумаем что-нибудь еще. А, вот! Моди действительно выходит за молодого Парслоу?

— Да, сэр.

— Он ее любит?

— По ее словам, очень любит, сэр.

— Тогда ее слово для него — закон.

— Вероятно, мистер Галахад.

— Ну что ж, все просто. Пусть выведает у него, где наша свинья. Если захочет, сможет. Вспомните Самсона и Далилу. Вспомните…

Мы не знаем, какие примеры привел бы Галахад, ибо раздался звонок, а телефон, аппарат вредоносный, может затворить уста самому отъявленному златоусту.

Бидж подпрыгнул, опустился на пол и взял трубку.

— Бландингский замок, — сказал он. — У телефона дворецкий лорда Эмс… О, добрый вечер, сэр… Да, сэр… Хорошо, сэр… Это мистер Вейл, мистер Галахад. Он просит передать мисс Доналдсон, что уезжает из «Герба»…

— Дайте-ка трубку, — резко сказал Галли.

— Уже отбой, сэр.

— А где этот Вейл? Куда он переезжает?

Бидж подошел к столу и дрожащей рукой наполнил четвертый стакан.

— Он снял коттедж, сэр.

— Да? Где же? Какой коттедж?

Бидж выпил. Глаза у него совершенно вылезли.

— «Солнечный склон», сэр, — с трудом проговорил он.

Глава 9

1

Клуб «Пеликан» тренирует своих сынов. Посещая его год за годом каждую субботу, человек закаляется, и почти ничто не может поразить его. Галли вздрогнул, да, — но член «Атенеума» просто ударился бы головой о потолок.

Когда он заговорил, голос его был спокоен. «Пеликан» бы им гордился.

— Вы шутите, Бидж?

— Нет, сэр.

— «Солнечный склон»?

— Да, сэр.

— Едет туда?

— Вот именно, сэр.

— А там… — Галли умолк и протер монокль. — Нехорошо, Бидж.

— Ужасно, сэр.

Галли кивнул. Он умел смотреть фактам в лицо.

— Да, хуже некуда. Кризис настал. Джерри — писатель, а все мы их знаем. Неуравновешенны. Ненадежны. Неразумны. Потому я и не включил его в наш совет. Он разнесет слухи по всему Шропширу. Надо его перехватить.

— Конечно, сэр.

— Что говорить, писатель… Вот мы с вами, Бидж, нашли бы свинью в кухне — и не шелохнулись бы. Мы, но не писатель! Выбежит, схватит первого прохожего и скажет ему: «Простите, сэр, у меня тут свинья. Что делать?» А потом — крах, отчаяние, гибель. Вести дойдут до Парслоу, он кинется к этому «Склону». Бежим, Бидж! Несемся в самый центр вихря! Что вы стоите!

— Я должен отнести в гостиную поднос с напитками, сэр.

— Что?

— Поднос с напитками. В половине десятого, сэр. Виски, а для дам — ячменный отвар.

— Черт с ним. Пусть едят пирог. Какие напитки, тем более — отвар!

Бидж застыл. За долгие и славные годы служения (конечно, мы не считаем двух недель, которые он провел у моря) он внес в гостиную поднос с напитками примерно 5669 раз, и голос искусителя, естественно, обратил его в камень.

— Боюсь, мистер Галахад, это невозможно, — сказал он. — Я охотно присоединюсь к вам, когда буду свободен. Одолжу у Ваулза велосипед.

Галли не стал тратить время на споры. Зачем спорить с человеком, чей девиз — «Служу»?

— Ладно, — сказал он. — Приедете, как только сможете. Кто знает, что нам еще предстоит!

И, кинув напоследок: «Нет, это подумать! Ячменный отвар!» — он побежал к гаражу.

2

Решение Джерри Вейла было связано с некоторыми недостатками прославленной гостиницы. Как и многие ее сестры, она специализировалась на пиве, если же требовалось что-то иное, теряла к клиентам интерес.

Возьмем постели. Конечно, вам давали постель, однако новый постоялец содрогнулся при мысли, что придется на ней спать. Индийский факир — пожалуй, но не он, не Джерри Вейл.

Плохо было и то, что он не мог бы работать. Ни бумаги, ни перьев, а что до чернил — странное вещество, привезенное, видимо, из болот Флориды. Когда оказалось, что в общей комнате кишат к тому же коммивояжеры, обсуждающие ту или иную сделку, Джерри отправился в жилищное агентство, и мы этому не удивимся.

Он был очень рад, когда мистер Ланселот Купер, младший партнер, сообщил ему, что, по счастью, есть меблированная вилла, а совсем уж в восторге — когда выяснилось, что оттуда только что выехал адмирал Биффен. Сообщив Куперу, что адмирал — давний друг их семьи, а моряки — очень аккуратны, Джерри заметил, что будет в этой вилле как дома, и Купер с ним согласился.

— Долго вы пробудете в наших местах? — осведомился он.

— Пока пески пустынь не станут льдом, — ответил Джерри, взял ключи и пошел складывать вещи, а кстати — и пообедать.

Новый дом, который он увидел примерно в двадцать минут десятого, его немного разочаровал. Слово «вилла» и название «Солнечный склон» должны бы его насторожить, но он надеялся на черепицу, и жимолость, и месяц в ветвях, а нашел кирпичный кубик, как бы перенесенный из лондонского предместья. Маркет-Бландинг был стар и живописен, в таких местечках строители отыгрываются на окраинах.

Однако внутри было неплохо. Маленькая гостиная, в углу — хороший письменный стол, садись и пиши! В перерывах между посещениями розового сада Джерри собирался начать свой шедевр.

Вдохновение снизошло, когда он смотрел на Купера. При всей его нравственной безупречности, у него было мрачное, темное лицо, а на щеке — шрам. Когда-то, на пикнике юных христиан, в его руках разорвалась бутылка имбирного пива; однако всякий бы подумал, что рану нанесли злодеи в неравной битве. Ко всему этому на столе лежали сиреневато-серые перчатки.

Именно они и дали необходимый толчок. Какая деталь! Нет ничего ужасней, чем элегантный убийца. Все убийцы неприятны, но если они проливают кровь в сиреневых перчатках, это уж бог знает что. Мистер Купер беззаботно говорил о квартирной плате, а клиент видел в нем Сиреневого Джо, которого давно и безуспешно ищет полиция. Выйдя из конторы, Джерри тут же вынул записную книжку и, поднимаясь в спальню, все еще делал заметки.

Спальня ему понравилась. Кровать — пружинит. В таком месте можно счастливо жить и непрестанно писать. Джерри представил себе, как допоздна сидит за столом и никто не мешает.

Да, в сущности — никто, хороший домик, только одно плоховато — тут есть привидения. Обходя «Солнечный склон», Джерри Вейл время от времени слышал странные звуки, несомненно — сверхъестественные. Ему было бы нелегко описать их Обществу Духовных Явлений. Словно кто-то хрюкает.

Хрюкает?

Да.

Вы хотите сказать, хрюкает?

Именно: точнее — то хрюкает, то нет. Помолчит-помолчит, как будто задумалось о чем-то, наберет сил, и давай… В общем, хрюкает.

Общество, вероятно, сказало бы: «Ах ты, черт!» — поскольку что тут еще скажешь?

Особенно громким был этот звук в гостиной. Вернувшись туда, Джерри услышал пять-шесть соответствующих звуков почти за спиной и решил, что полтергейст затаился в кухне, которую он еще не обследовал.

Джерри открыл дверь.

3

Трудно предугадать, что особенно огорчит нового владельца меблированной виллы. Клопы? Возможно. Тараканы? Не исключено. Может быть, и плохие трубы, так не скажешь. Но большая черная свинья займет не последнее место; и Джерри испытывал именно то, что испытываешь, если ты завязываешь на рельсах развязавшийся шнурок, а в спину тебя толкает корнуэлльский скорый.

Свинья плоха тем, что ее не ждешь. Скажи Ланселот Купер: «Да, кстати, там в кухне свинья», — и ничего, и пожалуйста. А так что? Труп без головы объяснить можно. Ему ли не знать, что такие трупы валяются где угодно! Но почему свинья?

Когда он открыл глаза, надеясь, что призрак исчез, в дверь позвонили. Джерри не очень хотел развлекать гостя, но понадеялся, что тот объяснит ему про свинью.

Две головы (не отрезанных, конечно) лучше одной. Итак, он открыл дверь и увидел могучего полисмена, глядевшего на него именно тем взором, за который полисменов не любят.

— Хы, — сказал он именно тем голосом, который называют стальным.

Если бы Джерри мог думать о чем-нибудь, кроме свиней, он увидел бы в госте превосходный типаж. Вот он, инспектор Джервис, который идет по следу Сиреневого Джо.

— Хы! — сказал полисмен. — Обитатель?

— Простите?

— Вы живете в этом доме?

— Да, сейчас переехал.

— Где взяли ключи?

— В агентстве «Кэн и Купер».

— Хы!..

Полисмен вроде бы подуспокоился. Сняв шлем, он отер лоб широкой ладонью.

— Жара какая, — заметил он вполне светским тоном. — Гроза будет, не иначе. Вы меня простите, сэр, что беспокою. Иду, а тут свет горит. Я-то знаю, отсюда выехали. Ну, решил зайти. Чем черт не шутит! Всякие дела у нас творятся, нехорошие дела…

Джерри чувствовал в точности то же самое. Он увидел в полицейском родственную душу, которая все поймет, и собрался было поведать о своих тревогах, когда гость сказал:

— Там, в участке, ребята думают: идет волна преступлений. Слышали про свинью?

Джерри подпрыгнул вершка на два.

— Про свинью?

— Королева, свинья сэра Грегори Парслоу. Вывели прямо из свинарника, и никаких следов. Ничего, мы его поймаем! Он у нас покрутится! Свинокрад, вы подумайте. Это не шутки. Вон он хохочет, — не совсем точно продолжал полисмен, — но недолго ему хохотать. Сколько вы у нас пробудете?

— Да так, какое-то время.

— Хороший домик, — сказал нетребовательный полисмен. — Крепкий. Конечно, я не стал бы прислоняться к стене. Вот я пил пиво с этим, с подрядчиком, как раз «Солнечный луг» развалился — их всего шесть штук: «Солнечный склон», «Луг» этот, «Дол», «Солнечная заводь», «Роща» и «Нива». Значит, пьем мы пиво, а он говорит: «Цемент». А я говорю: «Не знал! Я думал, вы прямо так кирпичи кладете». Один смех. Ну, я пошел. Обойду тут все, доложу сэру Грегори. Цемент! Это подумать! Я и говорю: «Кладете кирпичи». Вы бы видели его физию.

И он ушел в ночь, сердечно отфыркиваясь, а Джерри стиснул голову руками, чувствуя, что судьба загнала его в тупик. С минуты на минуту мог он разделить участь невинно обвиненных.

Конечно, кто-кто, а он такие случаи знал. Герои его то и дело попадали в подобное положение, с той разницей, что находили они мертвого миллионера, зарезанного посланника или танцовщицу по прозвищу Огненная Роза с восточным кинжалом в боку. Сняв квартиру, они непременно находили в ней что-нибудь, это уж как водится.

Но что толку? Герои не знали, что делать, и он не знает. Одно ему ясно — не надо открывать дверь.

Звонок звенел и звенел. Больше всего Джерри хотел, чтобы ему кто-нибудь помог, как вдруг заметил, что он — не один. Кто-то кашлянул, он обернулся и увидел длинного тощего рыжего и косого человека с перебитым носом.

Разум подсказал ему, что привидения не пахнут так сильно свиньями, и страх сменился праведным гневом домовладельца.

— Кто вы такой? — пылко спросил он.

Непрошеный гость почтительно ухмыльнулся.

— Бурбон моя фамилия, сэр. Свинарь сэра Грегори.

— Что?

Джерри ничего не сказал, он закричал, словно умирающий пловец. Кроме того, он упал в кресло, похолодев от ног — и кверху, до головы.

Глава 10

1

Да, свет в окне привлек в «Солнечный склон» Джорджа Сирила Бурбона, как привлек он полицейского. Случайно заметив его, жаждущий свинарь остановился словно зачарованный, и сердце его подпрыгнуло, как у поэта Вордсворта, когда тот видел радугу. Ощущал он то же самое, что верблюд, набредший на непредвиденный оазис.

Мы уже говорили, что все охватить нельзя, а потому — вы еще не знаете, что между Джорджем Сирилом и адмиралом возникла сердечная дружба. Однажды встретившись в «Гербе», они стали встречаться — адмирал любил обстоятельно рассказывать о давнем пребывании в Китае, а Джордж Сирил мог вынести под пиво все, что угодно. Словом, много приятных вечеров провели они в этой гостиной; рыцарственный адмирал голосил, как корабль в тумане, терпеливый свинарь вставлял, когда нужно: «У-ух!», «Ого!» и «Вот это да!» Читатель легко все это представит, если вспомнит салоны XVIII века.

Внезапный отъезд адмирала был истинным ударом для Джорджа Сирила. Никак не мог он забыть то беспросветное отчаяние, когда, достигнув «Склона», увидел темные окна и ощутил точно то самое, что загнанный олень, обнаруживший, что еще и речка пересохла.

Теперь вы поймете, почему освещенные окна обрадовали его, словно вернулся золотой век. Это он и объяснил похолодевшему Джерри.

— Я к людям не лезу, — говорил он. — Вот уж чего нет, того нет. Думал, это адмирал. Очень я расстроился. Тут, понимаете, такое дело. Крутишься, работаешь целый день, придешь сюда — адмирал и поставит бутылочку пива.

— Я вот что скажу, сэр, — честно признался Джордж Сирил, — я б и сейчас выпил.

Он ждал ответа, но ответа не было. Точнее, Джерри не ответил. А вот Королева, услышав любимый голос, сердечно и гостеприимно хрюкнула. Джерри показалось, что это трубы Суда, и он удивился спокойствию собеседника.

— Адмирал, — сказал Джордж Сирил как бы нехотя, между прочим, — держал пиво на кухне, в холодной воде.

С этими словами он двинулся к двери. Хозяин окаменел, словно герой его повести, загипнотизированный безумным врагом, но быстро очнулся и вскочил, перевернув столик, на котором стояли ваза с восковыми фруктами, фотография подрядчика, не употреблявшего цемента, и еще одна ваза, с надписью «Память из Лландидно». Вместе с ними упала записная книжка; и, увидев ее, Джерри ощутил прилив вдохновения.

Взглянув на Джорджа Сирила, он совсем расцвел. Мир, как известно, делится на тех, кто не верит невероятному, и тех, кто верит. Судя по выражению лица, Бурбон принадлежал ко второй, лучшей разновидности. Без сомнения, он принимал все, что угодно, даже сообщения воскресных газет.

— Постойте, — сказал Джерри. — Слушайте.

Слово это было неудачным, так как пленная Королева опять хрюкнула. Но гость ее опять не услышал. Видимо, как и адмирал Биффен, он был глуховат.

— Вероятно, — сказал Джерри, — вы гадаете, что я тут делаю?

Джордж Сирил отверг обвинение в недостойном любопытстве.

— Живете, наверное, — предположил он. — Как говорится, обитаете.

Джерри покачал головой:

— Нет. Я живу в Лондоне.

— Вот уж не стал бы, — заметил Джордж Сирил. — Шуму много.

— А почему я там живу? — спросил Джерри.

— Нравится, я так думаю. Это бывает.

— Нет. Я там живу по долгу службы.

— Это как?

— Скотленд-Ярд. Я — сыщик.

— Вот это да! — восхитился Джордж Сирил. — А что тут такое, вы уж меня простите?

— Очень сложное дело. Выслеживаю опасного преступника, Сиреневого Джо. Носит сиреневые перчатки. Нам сообщили, что сегодня в десять пятнадцать он прибудет в Маркет-Бландинг. Подозреваем, что он зайдет сюда. Конечно, он может сперва зайти еще куда-нибудь. Но я обязан быть здесь. Понимаете, в чем трудность?

— Разорваться не можете, — наугад сказал Бурбон.

— Именно. Вижу, вы умны. Итак, мне нужна помощь. Отправляйтесь на станцию, встречайте поезд десять пятнадцать, идите за Сиреневым Джо. Но заметьте! Он может и не прибыть этим поездом.

— Дела-а! Как говорится, большой конфуз. Чего ж мне делать?

— Встречать все лондонские поезда, хотя бы всю ночь.

— Всю ночь?

— Именно.

— У-ух! Лучше выпью пока что. Где у вас пиво-то?

— У меня нет пива.

— Пива нету?!

— Да. Что тут, по-вашему? Кабак? Ну-ну, сейчас не до пива. Итак, идите на станцию, стойте там. Спасибо, вы — истинный гражданин, я вами горжусь. Скотленд-Ярд вас не забудет. Ваш геройский поступок…

Джордж Сирил заморгал:

— То есть это как геройский?

— Сиреневый Джо — опасный человек, — пояснил Джерри. — Вооружен, кровожаден. Будьте осторожны. Я бы не хотел, чтобы вас закололи восточным кинжалом.

— Да и я не хотел бы.

— Что ж, будем надеяться, до этого не дойдет. Вопросы есть?

— Да, — ответил Бурбон. — Сколько дадите?

— В каком смысле? — спросил оскорбленный Джерри. — Это большая честь. Вы помогаете Скотленд-Ярду.

— Вот и он мне поможет.

Звук, донесшийся из кухни, видимо, говорил о том, что Королева одобряет такую деловитость, а Джерри, услышав его, решил не торговаться.

— Ну, фунт, — предложил он.

— Десять, — поправил Джордж Сирил.

— Три.

— Не хочу ваш Скотленд-Ярд обижать, — сказал свинарь. — Пятерка.

— У меня всего три фунта два пенса.

— Давайте чек.

— Книжки нет.

— Можно на бумажке с печатью.

— Нет печати.

Джордж Сирил вздохнул:

— Ладно. Три и два.

— Пожалуйста.

— Эй! — воскликнул Джордж Сирил. — Два пенса где?

Хорошо, что эта мучительная сцена была недолгой. Джерри остался один. Через пять минут раздался звонок.

2

Джерри казалось, что с самого детства он непрестанно открывал двери. Один уйдет — другой звонит. Какие общительные здесь люди! Нечего делать — сразу прикинут: «А не зайти ли к Вейлу?»

Теперь, по-видимому, это викарий, какая-нибудь подписка. Пускай звонит, пока палец выдержит. Но тут раздался голос, и Джерри резко переменил мнение, узнав единственного человека, которого хотел видеть. Конечно, недостатки у него есть — леди Констанс или леди Дора легко бы их перечислили, — но он объяснит про эту свинью.

Открыв дверь, Джерри чуть не бросился Галахаду на грудь.

— Мистер Трипвуд!..

— Какой мистер, зовите меня просто Галли. Что с вами, дорогой? Вы взволнованны?

— Я с ума схожу. В кухне свинья.

— А, вы заметили?

Джерри удивился.

— Я за ней и приехал, — сказал Галли. — Зайдем к вам, все обсудим.

Он прошел в гостиную и удобно уселся в кресле.

— Понять не могу, — сказал он, оглядываясь, — почему Рожа уехал? На мой взгляд, очень уютно. Восковые фрукты, привет из Лландидно… что еще нужно человеку? Странный этот Рожа. Эксцентрик. Я вам не рассказывал, как он…

Джерри его прервал. Конечно, нельзя прерывать гостей, но и гость не должен совать свиней в кухню. И чудовищное подозрение заворочалось в его мозгу.

— Это вы привели свинью? — спросил он.

— Я, — отвечал Галли. — Вообще-то Бидж, но план — мой. Понимаете, эти дни тут бог знает что творилось, и ваша свинья…

— Я просил бы не называть ее моей.

— Хорошо, данная свинья — пешка в игре. Чтобы все себе уяснить, запомните, что Императрица моего брата и Королева сэра Грегори бьются за медаль по классу жирных свиней. Грегори этот, человек низкий и бесстыжий, пойдет на все ради славы. Зная, что рано или поздно он украдет нашу свинью, я нанес первый удар. Короче, мы украли Королеву, он — Императрицу. Очень удобно, крест-накрест. Мы поместили его свинью в заброшенный домик, но враг выследил нас с бесовской хитростью, и нам пришлось перевезти ее сюда.

— Могли бы предупредить, — сказал Джерри.

— Да, видимо, мог бы. Удивились, я думаю?

— Еще бы!

— Жаль. Хотя кто его знает, удары иногда полезны. Стимулируют работу надпочечников.

— Мои и так ничего.

— Дело ваше. Вот вы сердитесь, а я-то в чем виноват? Откуда я знал, что вы сюда переедете? Кстати, почему вы это сделали?

— Не понравился этот «Герб».

— Постель?

— Да. Комки какие-то.

— Вы, молодые, слишком изнеженны, — укоризненно сказал Галли. — Я в ваши годы часто спал на бильярдных столах. Помню, мы с Пробкой Бэшемом и Булкой Бенджером расположились на двух креслах и гладильной доске…

Джерри снова перебил, возможно, лишившись большой радости:

— Так вот, эта свинья…

— А, свинья! Да, слушаю.

— Может быть, вам интересно, что ее ищет полиция?

— Полиция?

— Ну, полисмен. Он увидел свет и зашел.

— Вы не водили его по дому?

— Нет.

— Это хорошо.

— Он надеется поймать воров.

— Ха-ха.

— Я не вижу ничего смешного.

— Я — вижу. Да не бойтесь вы местных бобби! Они не найдут барабан в телефонной будке. Что же с ним стало?

— Он ушел. Потом пришел некий Бурбон.

Галли подпрыгнул:

— Бурбон?

— Свинарь сэра Грегори. Тоже увидел свет, подумал, что тут Биффен. Они с адмиралом пили пиво.

Галли кивнул:

— Да, Рожа это любит, а вот друзей выбирает плохо. Ваш Бурбон — негодяй из негодяев. Вы его впустили?

— Сам вошел.

— Сюда? Кухня же рядом!

— Он свинью не видел.

— Но слышал. Разве она не хрюкала?

— Еще как! Я даже удивился, почему он не слышит.

Галли встал, немного скривившись, как кривятся в час поражения.

— Слышал, — твердо сказал он. — Хороший свинарь узнает свою свинью за десять миль, что там — еще и в бурю, мало того — среди тысячи других свиней. Слышал и узнал. Странно другое, почему он вас не обличил. Что было дальше?

— Я от него отделался.

— Как?

— Наплел всякого.

— Чего именно?

— Ну, всякого.

Галли фыркнул.

— А он не поверил?

— Вроде бы поверил.

— Издевался. С него станется. Сейчас стучит сэру Грегори. Что ж, это конец. Увезу ее туда, к ним. Секрет счастья и покоя в том, чтобы знать, когда закругляться. Неприятно признать, что тебя победили, а надо, ничего не поделаешь.

Джерри замялся.

— Вам не помочь?

— Со свиньей? Нет, управлюсь.

— А то я как-то развинтился.

— Сидите здесь, ждите Биджа.

— Он идет сюда?

— Едет на велосипеде. Ах, жаль, я не увижу! Ну, пока.

Он шагнул на кухню, а минут через десять у парадного входа раздался тяжкий грохот.

3

Было время, когда Себастьян Бидж прекрасно ездил на велосипеде. Что там, он победил в гонках мальчиков, у которых не сломался голос ко второму воскресенью после Пасхи. Да, такое время было — но ушло.

Только феодальная верность и мысль о том, что мистер Галахад положился на него, помогли ему взять велосипед у Ваулза и выехать на дорогу. С самого начала его терзали предчувствия, и они оправдались. Полагают, что если ты ездишь на велосипеде, ты на нем ездишь. Бидж узнал на опыте, что это предрассудок. Джерри встретил и отвел в гостиную едва живого человека.

— Как доехали? — спросил он, чтобы начать беседу.

Дворецкий трепетал, словно поле под летним бризом.

— Не очень хорошо, сэр, — отвечал он. — Давно не катался. Ножные мышцы устают.

— Главным образом икры?

— Да, сэр.

— Падали?

— Да, сэр.

— Неприятно упасть с велосипеда.

— Да, сэр, — сказал Бидж и закрыл глаза.

Резонно рассудив, что тему можно закрыть, Джерри стал думать о том, что бы еще выдумать, повеселее.

— Мистер Трипвуд забрал свинью, — сказал он наконец. Он не ошибся. Глаза у Биджа открылись, в них светилась надежда.

— Неужели, сэр?

— Да. Решил, что так лучше. Слишком много здесь бродит народу — полисмены, свинари. Уехал он примерно четверть часа назад, так что она уже дома.

Бидж облегченно вздохнул.

— Я очень рад, сэр. Я ужасно нервничал.

Джерри удивился, что такой человек может нервничать, но и приободрился. Значит, под шарообразным жилетом таятся человеческие чувства.

— Вы давно знаете мистера Трипвуда? — беспечно спросил он.

— Лет двадцать, сэр.

— Ну? Занятный тип…

— Сэр?

— Носится повсюду, свиней крадет. Странновато, а?

— Простите, сэр, я бы не стал обсуждать семью моего хозяина, — сдержанно сказал Бидж и снова закрыл глаза.

Краска стыда просто окатила Джерри. Он чувствовал то, что почувствуешь, если наступишь в саду на грабли, а они стукнут тебя по носу. Следующую тему выбрать было нелегко.

Погода? Урожай? Будущие выборы? Здоровье лорда Эмсворта?

Тут он с облегчением заметил, что это и не нужно, Бидж заснул. Джерри встал и пошел на цыпочках к выходу, подышать немного.

Дышалось в садике неплохо, он понемногу успокаивался, когда зашуршали шины и подъехал Галли. С ним была большая свинья.

Трудно сказать наверняка, лунный свет неверен, но Джерри показалось, что она кивнула ему. Тут бы кивнуть в ответ, но в такие минуты как-то забываешь о вежливости. Хрупкое спокойствие, о котором мы только что говорили, совершенно исчезло. Ведь оно стояло на том, что при всех аффектах и обидах все-таки не надо больше думать о свиньях. И вот, пожалуйста, свинья, да какая!

— Ы-ы-ы?… — проговорил он.

Галли вопросительно сверкнул моноклем.

— Ы-ы-ы?…

— Именно такой звук издавала моя собака перед тем, как ее вырвет, — сказал Галли. — Кстати, Парслоу обкормил ее перед боем, я вам как-нибудь расскажу. Сейчас главное — втащить в дом Императрицу, пока враг не пронюхал.

— Не понимаю, — признался Джерри, — при чем тут Императрица?

— То есть как — при чем? А, ясно, ясно! Вы еще не знаете? Это — Императрица. В Матчингеме я первым делом увидел ее. Парслоу держал ее у себя. Никто и не подумал бы там искать. Какое коварство, а? Поневоле восхитишься. Тот же принцип, что у Эдгара По. Да, умный человек этот Парслоу… Словом, я ее забрал и привез. Что мы время теряем? Бидж здесь?

— Да, спит в гостиной.

— Не будем ему мешать. Поведем через черный ход.

Через несколько минут (хотя Джерри думал иначе) Галахад потирал руки и улыбался.

— А теперь, — сказал он, — спешим к Кларенсу. Хотите поболтать с Пенни — я подвезу.

4

Что бы ни сказал изысканный критик о недостатках «Солнечного склона», сколько бы он их ни нашел, ему все равно пришлось бы согласиться с тем, что одно достоинство у него есть — вилла эта недалеко от Бландингского замка. Какая-то миля прекрасной дороги разделяет их; а потому через очень короткий срок Галли вернулся, уже с лордом Эмсвортом.

Потрясенный вестью граф трепетал от возбуждения и радости, и прекратилось это лишь тогда, когда вместо Биджа он увидел сэра Грегори. Владелец Матчингема сидел в кресле и глядел на фотографию подрядчика, но думал не о нем. Если бы его спросили, он бы ответил, что в жизни не видел такой морды, и, надо сказать, был бы прав. Подрядчик, как и все подрядчики, не отличался красотой.

Когда братья вошли, он перевел взгляд на них. Взгляд этот мало чем отличался от того, каким полицейский поначалу глядел на Джерри.

— А, — ехидно проговорил он, — король воров! Так я и думал, что вы придете за своим подручным! Что ж, опоздали.

Лорд Эмсворт вернул на место пенсне, слетавшее в минуты волнения, словно птица небесная.

— Парслоу! — воскликнул он. — Что вы здесь делаете?

— Да, — поддержал его Галли, — кто вас пригласил? Это незаконно. Вейл подаст в суд, я же ему и посоветую.

— Какой еще Вейл?

— Он тут живет.

— А, этот тип! В суд? Интересно. Это я его посажу, как Биджа.

— Биджа? — удивился Галли. — Бидж не в тюрьме. Вы что-то спутали.

— Сейчас запирают камеру, я так думаю, — со вкусом произнес сэр Грегори. — К счастью, констебль Ивенс был у меня, когда Бурбон вернулся и все нам открыл.

— Что именно?

Сэр Грегори немного раздулся, как раздувается человек, который сейчас расскажет отменнейшую историю.

— Сижу в кабинете, — начал он, — курю сигару, беседую с невестой, и тут Бинстед, мой дворецкий, докладывает, что пришел Бурбон. Я ответил, что предпочитаю говорить с ним на воздухе, вышел в сад, и он рассказал мне поразительные вещи. По его словам, он был здесь, разговаривал с вашим Вейлом, но вдруг услышал Королеву…

— Да это…

— Постой, Кларенс, — сказал Галли. — Пускай объяснится. Я ничего не понимаю.

— Поначалу он подумал, что ему кажется, — продолжал сэр Грегори, — но она хрюкнула снова, и сомнения рассеялись. Он даже определил, где она, — на кухне.

— Но это…

— Кларенс! Да?

— Он думает: «Ого!»

— Простите?

— Ого.

— Понятно. Итак?

— Этот ваш Вейл все время ерзал, а тут совсем рехнулся. Он стал рассказывать Бурбону какую-то чушь. Видимо, неопытные злодеи всегда теряют голову. Стойкости нет. Выдержки. Понятия не имею, кто этот Вейл…

— Мой секретарь, — пояснил лорд Эмсворт.

— Наняли, а? Так я и думал. Платите ему, да?

— Нет, — поправил его девятый граф, — Конни его выгнала.

— Ну, секретарь, не секретарь, это к делу не относится, — нетерпеливо сказал сэр Грегори. — Относится к делу то, что он ваш пособник. В общем, этот чертов Вейл порол какую-то чушь, а Бурбон, человек неглупый, делал вид, что клюнул. Потом, естественно, доложил мне, мы с констеблем выехали сюда, услышали свинью, увидели Биджа, констебль увез его в участок. На следующем заседании суда припаяю ему срок, сколько там положено свинокрадам. Полгода, не меньше, а то и год. Это не все. Вы, Эмсворт, и вы, Трипвуд, тоже покрутитесь. Вот так. — И сэр Грегори бросил острый взгляд на обоих братьев. — Не удивляюсь, что вы дрожите.

Галли удивленно покачал головой:

— Ну ничего не понимаю! Вроде бы я тоже не глуп, а тут — ничего. Чушь какая-то. Мне даже показалось, что вы обвиняете нас в свинокрадстве.

Сэр Грегори удивился еще больше, чем он.

— У вас хватает наглости отпираться?

— Конечно.

— Вы хотите меня убедить, что в этой кухне нет свиньи? Да вы послушайте! Я же ее слышу.

— Естественно. Мы тоже слышим. Глухой аспид услышал бы. Только это Императрица.

— Что?!

— Вам это странно? Сейчас объясню. Кларенс подумал, что она осунулась, и решил переменить обстановку. Он попросил Вейла, тот ее перевез на день, на два. Вот как все было. Верно, Кларенс?

— А?…

— Он говорит «да», — перевел Галли.

Сэр Грегори кинулся в кухню, но его обогнал лорд Эмсворт. Радостные крики смешались с восторженным хрюканьем. Галли целомудренно прикрыл дверь.

Но ненадолго. Из кухни, отдуваясь, вывалился сэр Грегори.

— Это не моя свинья! — воскликнул он.

— Конечно, — мягко отвечал Галли. — Я же вам и говорю. Не ваша. Наша. Теперь вы видите, как беспочвенны эти обвинения. Не хотел бы обидеть вас, Парслоу, но придется сказать: когда вы обвиняете в свинокрадстве цвет аристократии и ссылаетесь на свидетельство такого человека — это уж бог знает что! Поистине, дальше некуда. Нет, как вам в голову пришло, что Королеву украли! Так и просится слово «смехотворно». Должны бы знать, что она не покидала своего обиталища.

— Да что вы порете!

— Сегодня я там проезжал, смотрю — она. Хотел к вам заглянуть, поболтали бы, все ж соседи, но вас не было лома. Ну, я пошел поглядеть на цветы и мимоходом увидел ее. Жаль, картошки не прихватил, а то бы дал ей. Если вам и этого мало, поезжайте, проверьте. Мы — с вами.

И ехали они, и шли по саду в полном молчании. Лишь подойдя к свинарнику, сэр Грегори, его оглядев, проговорил сдавленным голосом:

— Утром ее здесь не было.

— Кто вам сказал?

— Бурбон.

Галли беспечно засмеялся:

— Бурбон! Нет, это смешно! Да он совершенно сумасшедший! Хуже мартовского зайца! Они все такие, Бурбоны. Возьмем его дедушку Иезекииля. Вышел зимой без штанов и объяснил, что они ему не нужны, поскольку в половине шестого — конец света. А отец? Он…

Сэр Грегори отказался слушать об отце Джорджа Сирила, и Галли признал, что многим он неинтересен.

— Просто я объясняю, что Бурбонам нельзя верить. Тем более Джорджу Сирилу. Насколько мне известно, он получил много лестных предложений от лучших психиатров.

Сэр Грегори долго и с глубоким чувством смотрел на него. Наконец он сказал:

— Ха!

Галли пощелкал языком.

— Неужели это все, дорогой мой?

— А что?

— Я бы хоть немного смутился. Угрызения, знаете… Все ж вы тут перестарались, а?

Сэр Грегори какое-то время боролся со своими чувствами.

— Да. Да, — сказал он наконец. — Понятно. Хорошо. Прошу прощения.

— Вот это истинный Парслоу! — воскликнул Галли. — Конечно, вы сейчас позвоните вашим друзьям, чтобы они отпустили Биджа. Будет очень уместно, если вы пошлете за ним машину. Я бы сам съездил, но нельзя, отвожу домой Кларенса с Императрицей. Отдохнула — и спасибо, пора и честь знать.

Глава 11

1

Сгрузив лорда Эмсворта в библиотеке, Императрицу — в свинарнике, Галли отвел машину в гараж, где едва не столкнулся с выезжающим оттуда лордом Воспером.

— Добрый вечер, — удивленно сказал он. — Едете куда-то?

— Да.

— А не поздно?

— Поздновато, наверное.

Лорд Воспер замялся, но вспомнил, что перед ним — тот, кому он открыл душу. Да, такой человек имеет право все знать.

— Вообще-то, — сказал он, — мы с Глорией едем в Лондон, чтобы пожениться.

— Вот это да! Пожениться?

— Именно. Как-то неловко объяснять все леди Констанс. Пришлем письмо.

— Разумно, — одобрил Галли. — «Дорогая леди Констанс, горячо благодарим Вас за гостеприимство. Такое счастье пожить рядом с Вашим братом Галахадом. Кстати сказать, мы поженились. Искренне Ваши лорд и леди Воспер». Примерно так?

— Вроде того. Ехать будем до утра, потом — отдохнем, выспимся. Душ, кофе, овсянка, яичница с ветчиной — и в регистратуру.

— Звучит заманчиво.

— И Пенни так считает. Только она очень хочет, чтобы и у них с Джерри все вышло.

— Что ж, не исключено. Значит, вы ее видели?

— Вот сейчас.

— Я ее ищу.

— Она тоже вас ищет. Между нами говоря, она немножко не в себе.

— Прискорбно. А что такое?

— Чего не понимаю, того не понимаю. Свиньи какие-то… Вы чем-то расстроили Джерри Вейла, вот она вас и разыскивает. Я заметил, она не в духе. Хочет освежевать вас тупым ножом.

Галли не шелохнулся.

— Ничего, пусть подождет, пока я ей все не расскажу. Тогда будет плясать и бить в ладоши. А где она?

— У Биджа.

— Он вернулся?

— Разве он уезжал?

— Вроде бы ездил на станцию.

— Вот как? Значит, приехал. Я хотел с ним попрощаться, дать фунтик-другой, а он пьет портвейн с Пенни и Джерри. Я еще удивился, ведь Джерри выгнали.

— Да, но он проник в замок. Ну, я — к ним. Желаю счастья.

— Спасибо.

— Жениться очень приятно. Кто нашел жену, тот нашел благо. Царь Соломон сказал, ему ли не знать!

— И то верно, — заметил лорд Воспер.

2

Галли, человек чуткий, сразу ощутил какое-то напряжение. Вроде бы тут и вино, как всегда у гостеприимного Биджа, но вот веселья — нет. Бидж выглядит так, словно ему на голову упало что-то тяжелое и твердое. Джерри — тоже. Пенни — в другом духе. Взгляд, обратившийся к нему, был очень похож на испепеляющий луч смерти.

— А, вот и он! — процедила она.

— И в самом деле, — приветливо откликнулся Галли. — Приятно выпить вечерком, а уж портвейн — это вам не ячменный отвар, который наш уважаемый хозяин относит ровно в половине десятого. Спасибо. — И он принял бокал.

Пенни по-прежнему глядела на него.

— Я с вами не разговариваю, мистер Трипвуд, — сообщила она с женской непоследовательностью. — Надеюсь, вы знаете, что вы довели моего душеньку Джерри и моего ангела Биджа до нервного срыва?

— Они вроде бы ничего, — сказал Галли, оглядев душеньку и ангела.

— Внешне, — холодно поправил Джерри. — Изнутри я дрожу как лист.

— И Бидж то же самое, — прибавила Пенни. — Скажите: «Бу!»

— Бу!

— Пожалуйста, прыгает! Теперь уроните тарелку.

Бидж задрожал и внешне.

— Не надо! Я не выдержу!

— Как и я, — буркнул Джерри.

— Ну, ну, ну! — сказал Галли. — Не этого я ждал. Вы были покрепче, когда мы втроем сражались при Азенкуре. Неужели полчаса в участке так сломили вас, Бидж? Да в молодости я оттуда не выходил — и что же? А вы, Джерри! Такая аллергия на свиней…

— Попросил бы не употреблять этого слова, — сдержанно вставил Джерри. — Помню, мой дядя, майор Бэшем, говорил о вас. Он сказал так: «Если свяжешься с Галли Трипвудом, препоручи душу Богу и попытайся уйти живым». Как он был прав, как прав!..

— Он знал! — подхватила Пенни. — Он тоже это вынес!

Галли удивлялся:

— Странно… Что он имел в виду? А! Вспомнил, как мы с Булкой Бенджером притащили к нему…

Джерри нахмурился:

— Кажется, я просил…

— Пардон, пардон, — заторопился Галли. — Меняем тему. Сейчас я беседовал с молодым Воспером.

— Вот как? — холодно откликнулась Пенни.

— Лорд Воспер, — продолжал Галахад, — не особенно умен, но иногда его осеняет. Например, он отправился в Лондон с этой черноокой змеей, чтобы на ней жениться. А вы что же? Взяли бы маленькую машину.

— Это мы с Пенни?

— А что?

Джерри горько рассмеялся. Пенни — высказалась:

— Пожалуйста, расковыривайте рану! Просим.

— Я вас не понял, дорогая.

— Вы прекрасно знаете, что Джерри нужны две тысячи.

— Ну и что?

— А кто их даст?

Галли поднял бровь:

— Кларенс, кому ж еще!

— Лорд Эмсворт?

— Естественно.

Пенни с удивлением посмотрела на Галлахада.

— Вы сошли с ума! Они же поссорились.

— Помню, помню. Когда мы ехали из Матчингема, мы затронули эту тему. Я упомянул Джерри, а Кларенс говорит: «Он назвал меня старым ослом». Я не растерялся: «А кто же ты еще?» Быстро, как молния! Нельзя сказать, что он воскликнул: «И верно!», — однако задумался. Тут я ему и говорю: где была бы Императрица, если б не Джерри? Только полный кретин, только жалчайший выродок, недостойный своего имени, забудет такую услугу из-за двух-трех случайных слов. Это я говорю. А он спрашивает: «Разве он ее нашел?» Я отвечаю: «Конечно, кто же еще? И с опасностью для жизни». Тогда он воскликнул: «Ой Господи!» Он все время восклицал.

Галли умолк, принимая новый бокал вина и ожидая должной реакции. Она была. Все притихли, глаза у всех вылезли.

— Вряд ли вы можете представить, — продолжал он, — в каком состоянии был мой брат. Я бы назвал это экстазом. Предположу, Джерри, что вы ощущали то же самое, когда Пенни робко приняла ваше предложение. Вы плясали. Вы прыгали. Вы пели. Вот и он так. Подъезжая к замку, мы обо что-то стукнулись, и я услышал, как внутри у него плещется млеко милости. Тут я решил «Пора!» Повел его в библиотеку, опустил в кресло, все рассказал. «Трагедия, а?» — закончил я, и он согласился. «Что же можно сделать? — спросил он. — А то у меня разобьется сердце». «Можно дать ему две тысячи, — ответил я, — но кто же их даст?» Он просто вылупился. «Две тысячи? А не больше? Да я их трачу на птичий корм!» — «Ровно две». — «Тогда я сейчас же выпишу чек». И выписал. Вот он.

Джерри и Пенни смотрели уже на чек. Говорить они не могли.

— Просит он только об одном, — прибавил Галли. — Вы не должны его благодарить.

— Как же так!

— Ни в коем случае. Он робкий и нежный человек. Он смутится.

— А вас благодарить можно?

— Еще бы!

— О, Галли! — воскликнула Пенни, и голос ее сорвался.

— Ну, ну, ну, — сказал Галли. — Ну, ну, ну, ну, ну!

Через некоторое время немного помятый Галли обернулся к Биджу. Они уже были одни.

— Любовь, любовь! — проговорил он. — Что уподобится ей? Бидж, вы кого-нибудь любили?

— Да, сэр, еще лакеем. Ничего не вышло.

— А у них вышло. Как это хорошо!

— Очень хорошо, мистер Галахад.

— Ну а вам что досталось?

— Сэр?

— Вам тоже что-то причитается. В суд не подадите?

Бидж был шокирован.

— Как можно, мистер Галахад!

— Да, неловко — будущий племянник. Но возместить убытки надо. Вы столько вынесли. Немного такта, и я для вас добуду… сотню? Две сотни? Лучше пять, такая круглая сумма. Ну, я пошел.

3

Во второй комнате справа (а не слева) леди Констанс, несмотря на болезнь, чувствовала себя неплохо.

Жестокая простуда хороша тем, что можно свернуться в постели и думать; если бы не это, пришлось бы ходить по дому и натыкаться на Галли. В конце концов, размышляла леди Констанс, грея ноги о бутылку с горячей водой, насморк и чиханье — не такая уж большая цена; зато не видишь брата, который опровергает мысль о том, что человек — венец природы.

Поэтому, когда брат вошел, она испытала примерно то, что испытывает герой греческой трагедии, убегающий от эриний. Хуже всего был монокль. Нередко, бессонными ночами, она мечтала, чтобы он пропал.

— Иди вон! — сказала она.

— В свое время, — отвечал Галли. — Сперва я с тобой побеседую. — Он присел на постель и взял кисть винограда. — Лучше тебе?

— Хуже.

— Кларенса, по его словам, вылечил шок.

— Только этого мне не хватало.

— Да? — усомнился Галахад. — Это ты так думаешь. Бидж подает в суд на сэра Грегори, требует тысячу фунтов. Сейчас прочистишь нос.

Леди Констанс и впрямь чихнула, ощущая при этом, что Галахад страшнее всего, когда он резвится.

— Одна из твоих изысканных шуток?

— Что ты! Это очень серьезно. Сама жизнь.

Леди Констанс воззрилась на него:

— Какой суд? Почему?

— Незаконный арест. Диффамация. Моральные убытки.

— Арест? Что ты говоришь!

Галли пощелкал языком.

— Ну, ну, Конни! Ты прекрасно знаешь, что такое незаконный арест. Представим, что ты пошла в лондонский магазин и вдруг на тебя кидаются сыщики и тащат в участок, обвиняя в воровстве. По случайности ты ничего не украла, а потому — негодуешь. Хватит с тебя простых извинений? Не думаю. Ты побежишь к стряпчему, попросишь подать на мерзавцев в суд и потребуешь с них миллионы. Вот и у Биджа так. Парслоу с чего-то взял, что он украл эту Королеву, и, вместо того чтобы разумно подождать доказательств, велел констеблю Ивенсу посадить его в тюрьму. Естественно, Бидж предъявит иск.

— Какой позор! — воскликнула леди Констанс.

Галли кивнул.

— Я поговорю с Биджем!

— Нет, не поговоришь, — твердо ответил Галли. — Только попробуй встать перед ним в эту твою позу, он совсем взбесится.

— Что же нам делать?

Галли пожал плечами:

— Выхода нет. Полный тупик. Все было бы легче, если бы Парслоу согласился уладить дело без суда, но он и слушать не хочет. Бидж требует пятьсот фунтов.

— Пятьсот? Ты говорил — тысячи.

— Образное выражение.

— Бидж уступит за такую сумму?

— Это масса денег.

— Масса? За то, чтобы не опозориться перед всем Шропширом? Дай мне чековую книжку! Она в столе, вон там.

Галли посмотрел на нее:

— Ты хочешь сказать, что сама дашь эти деньги?

— Конечно!

— Поразительно! — вскричал Галли. — Вот что такое женщина! Я должен был знать, что ты окажешься на высоте. Вот мы бегаем, кричим: «Что делать? Что делать?» — мы, но не ты. Сила духа. Именно, сила духа… Себастьян Бидж. Ты не знала, что его так зовут? Трудно поверить, но это правда. Нет, какая сила!

4

Спускалась ночь. Пунцовых роз уснули лепестки (равно как и белых). Моди в своей спальне мазала кремом лицо и думала о Табби. Леди Констанс в своей вознеслась на вершины счастья. Лорд Эмсворт отдал ей все лекарства, включая вату, и она пробовала одно за другим, удивляясь мужской слабости, сдержанно гордясь женской силой. Даже Галахад не раздражал ее, все ж приятно, когда тобой так простодушно восхищаются.

Бидж был у себя, он потягивал портвейн, время от времени поднимая к потолку благодарный взгляд. Он тоже думал о Галахаде с удовольствием. Да, бывает, приходится красть свиней, но какая щедрость!

Галли пришел в библиотеку, пропустить стаканчик с братом Кларенсом. Обычно он ложился позже, но сегодня очень устал. Выпив, он зевнул и поднялся с кресла.

— Ну, я пошел, — сказал он, — совсем разбит почему-то. Тебя целовали дочери американских миллионеров?

— Э? Меня? Нет, не припомню.

— Целовали бы, ты бы припомнил. Что с тобой?

Лорд Эмсворт тихо хихикал.

— Да вот, эта Моника, — отвечал он. — Прихожу туда, а она говорит: «О, лорд Эмсворт, я уж думала, что больше не увижу нашу свинку-спинку!» Это она про Императрицу. Свинка-спинка! Очень смешно.

Галли долго смотрел на него.

— Благослови тебя Бог! — сказал он. — Спокойной ночи, Кларенс.

5

А за лужайкой и огородом проснулась сама Императрица. Сон ее освежил. Она огляделась, радуясь родному дому. Как истинный философ, она принимала все, но предпочитала спокойную жизнь. Все эти кухни, машины — не для приличной свиньи.

Что-то почуяв, она подошла к кормушке. Поздновато, конечно, но перекусить не мешает. Уиффл учит нас, что свинья должна ежедневно съедать по меньшей мере пятьдесят семь тысяч калорий. А что сказал Уиффл, то сделала Императрица.

Опустив прекрасное рыло, она принялась за еду.

6

В «Гербе Эмсвортов» тоже ели и пили, веселее всех — Бурбон с Булстродом.

Тут меня прервут. «Эй, любезный! — скажут мне. — Ты перепутал». «Нет, я не путаю! — со спокойной улыбкой отвечу я. — Вы напоминаете мне, что сэр Грегори запретил отпускать напитки Джорджу Сирилу? Так вот, на радостях он свой запрет отменил. Мало того, он дал своему свинарю немало денег на выпивку».

Вот почему Джордж Бурбон сидел за столом с аптекарем, и тот ему что-то рассказывал, когда в «Герб» вошел Херберт Бинстед; и Булстрод немедленно ушел.

— Вы что, поругались? — спросил удивленный свинарь.

Бинстед пожал плечами:

— Не то чтобы поругались… поспорили. Не столковались. Я ему говорю: «Ну, если так, дело ваше». И ушел. Хлопнул дверью.

— А чего было-то?

— Я же тебе рассказываю! Сэр Грегори недавно послал меня купить одно лекарство, для какого-то родственника. Я купил у Булстрода шесть больших склянок. Называется «Грация».

— А чего это?

— Это, Джордж, препарат для снижения веса. Худеешь, ясно? Ладно, так я купил, а сэр Грегори говорит — не надо. Отдайте, говорит, а вернет деньги — берите себе.

— Везет людям!..

— Прямо, везет! Пять монет склянка, всего тридцать.

— Вот это да!

— Иду, значит, в аптеку, а он не берет, ни в какую.

— Ну!

— Все, говорит. Что купил, то купил.

— Куда ж тебе эти банки?

— Ничего, я их пристроил.

— Это как?

— Одной знакомой скормил. — Бинстед негромко засмеялся. — Рассердился я, а потом думаю: «Вот какие дела. Сколько ты просадил на эту ихнюю Королеву! Значит, ей и выиграть. Тут у нас Императрица, а мы ее покормим. Вывалю ей всю эту «Грацию», пускай лопает».

Джордж Сирил в ужасе глядел на него.

— Свой интерес дороже, — продолжал дворецкий. — Вывалил, и все.

Джордж Сирил кинулся к велосипеду, надеясь успеть — но тщетно. Королева, как и ее соперница, была сознательна и прилежна. Положили ей что-то — надо есть.

Тяжело опершись о перила, несчастный свинарь отвел взор. Луна освещала пустую кормушку.

Из «Сельскохозяйственной газеты»:

Не часто мы сменяем скудный слог на поэтический язык хвалы, но все ж приходится. Когда победа сметает все и славой оглашает простор Британии, покой Шропшира, косноязычный, скромный журналист становится поэтом. Победила Императрица! Разве это скажешь убогой прозой? Что и говорить… Итак, на выставке соревновались все достижения агрикультуры, а из скота — коровы, овцы, козы и свиньи. Вскорости, когда к финалу остались две и страсти накалились, пополз неясный слух: «Императрице уже не выиграть. Три лета кряду! Нет, невозможно. Ставь на Королеву». Прекрасна Королева Матчингема, краса и упование леди Мод и сэра Грегори. Но что такое? Жюри волнуется, народ трепещет, а Королева и Императрица, далекие от суеты мирской, выходят на помост. И всякий видит, что благороднейшая из свиней, надежда нации, дитя природы не так похожа на воздушный шар, как ожидали. Значит, похудела. Что ж, побеждай и в третий раз, свинья из рода Эмсвортов! Императрица дала нам интервью. Она сказала: «Я не тщеславна, не честолюбива и не надменна. Только чистота и чувство долга помогали мне и Бландингскому дому. Мой хозяин, девятый граф, вознагражден за стойкость, и мы не будем искушать судьбу. Я ухожу, я буду тихо жить в уединении Бландингских угодий, благодаря судьбу и размышляя о вечности. Спасибо за внимание».

Уйдем и мы, благодаря судьбу.

Время пить коктейли

1

Ход событий, приведших к появлению прославленного романа, был запущен часа в два, в пятницу, летом, а если говорить о пространстве — в клубе «Трутни». Два трутня переваривали пищу при помощи кофе, когда к ним подошел Мартышка Твистлтон с высоким, изящным, но бравым человеком лет шестидесяти, который держал сигару так, словно это знамя со странным призывом: «Excelsior»[10].

— Привет, — сказал Первый трутень.

— Привет, — сказал и Второй.

— Привет, — отвечал Мартышка. — Вы знакомы с моим дядей, лордом Икенхемом?

— Как же, как же! — воскликнул Первый.

— Добрый день, — прибавил Второй.

— Добрый, — согласился граф. — Мало того, очень добрый. — И трутни поняли, что перед ними человек, обитающий на седьмом небе. Вид у него был такой, что, не забудь он шляпу, она сидела бы под самым лихим углом.

Действительно, пятый граф Икенхемский радовался жизни. Он сел, увернувшись от куска сахара, который метнула в него дружеская рука, и расплылся, как Чеширский кот. Если бы Браунинг заметил, что жаворонок и улитка — там, где им положено быть, а Бог — на небе, он бы вскричал: «Ну, в самую точку!» или «Золотые слова».

— Нет, до чего же хорошо! — сказал бравый граф. — Румянец, блеск очей и жар в крови. Одно слово, Лондон! Он всегда на меня так действует.

Мартышка дернулся, и не потому, что в него угодил кусок сахара — в клубе «Трутни» это естественно, — а потому, что дядины слова его испугали. Зная с детства, как опасен пятый граф, он все больше убеждался, что место ему — в хорошей частной лечебнице. Слова о Лондоне и о блеске очей ничего хорошего не предвещали; безумный пэр явно собирался выразить себя. А когда Фредерик Алтамонт Корнуоллис Твистлтон, граф Икенхемский, выражал себя, даже такие люди, как Мартышка, дрожали не хуже камертона.

[Мартышка и граф видят из окна, что из клуба «Демосфен», расположенного напротив, вышел сэр Раймонд Бастабл, прозванный Бифштексом, сводный брат его жены.]

Пятый граф любил сэра Раймонда, но не все одобрял в нем. Ему казалось, что прославленный юрист немного напыщен, важен, доволен собой. Он не ошибся. Может быть, кто-то в Лондоне думал о сэре Раймонде так же хорошо, как он сам, но людей этих еще надо найти. К племяннику по имени Космо, дворецкому по фамилии Пизмарч, лакеям клуба «Демосфен» и сестре, которая вела его дом, постепенно превращаясь в желе из чистых слез, он относился как племенной бог к племени. Вот почему граф полагал, что ему будет полезно, если сбить с него орехом цилиндр.

— Дядя Фред, не надо! — вскричал Мартышка. — Это же брат тети Джейн!

— Сводный брат, если выражаться точнее. Ну что ж, по старому мудрому присловью, лучше сводный брат, чем сводный враг.

— Если тетя узнает…

— Не узнает. Этим я и живу. Но не будем терять время, мой друг. Вон такси. Добыча уходит.

И граф метнул свой снаряд, не зная при этом, что обогащает английскую словесность. Часто спорят и гадают, как возникла та или иная книга. Скажем, если бы Милтона спросили, что подсказало ему «Потерянный рай», он ответил бы: «Да так, знаете… Пришло в голову…» Но о сэре Раймонде Бастабле гадать не надо. Романом «Время пить коктейли» он обязан твердой руке лорда Икенхема. Если бы граф хуже стрелял, если бы он промазал — чего не бывает! — мы бы не знали этой книги.

2

[Встретившись чуть позже с сэром Раймондом, граф беседует с ним о своем крестнике Джоне, у которого юрист снял на время усадьбу.]

— Ты ведь снял усадьбу?

— Да, скоро перееду. Это твой крестник?

— Естественно.

— То-то Джейн ко мне пристала!

— Мотивы ее, Бифштекс, неоднозначны. Конечно, ради меня она хлопотала о Джоне, но думала о тебе, о твоем счастье. Вы с этой усадьбой созданы друг для друга. Рыбная ловля, гольф, летом — мушиная охота… Словом, тебе понравится. Джон — приятен, молод…

— Молод?

— Вполне.

— Тогда пусть держится подальше. Если ко мне подойдет молодой человек, спущу собаку.

Лорд Икенхем удивился:

— Что с тобой, Бифштекс? Откуда эта горечь? Чем тебе плохи молодые люди, эти цветы жизни?

— Всем.

— Почему?

— Потому что один из них сбил с меня цилиндр.

— Какой ужас! Зонтиком?

— Орехом.

[Сэр Раймонд хочет подать на обидчика в суд, лорд Икенхем его отговаривает — во-первых, неизвестно, кто это сделал, во-вторых, это может помешать юристу на предстоящих выборах в Палату общин.]

— Все равно, — сказал он, поднимая любимую шляпу, — я этого так не оставлю. Надо что-то сделать.

— Что, вот в чем вопрос. Можно… нет, нельзя. Или… нет, ни в коем случае. Ничего не придумать, Бифштекс. Жаль, что ты не пишешь.

— Почему?

— Написал бы о новом поколении, облегчил бы душу. Знаешь, вроде Ивлина Во, скажем — «Мерзкая плоть». Горько, остроумно… Молодые увидят себя как в зеркале. Они еще пожалеют об этом орехе! Но что там, ты же не пишешь. Пока, мой дорогой, надо со многими поздороваться. Прости, что не помог. Придет что-нибудь в голову — немедленно сообщу.

Глядя ему вслед, сэр Раймонд кипел от ярости. Почему это он не пишет? Кому-кому, а не Икенхему об этом судить.

Бифштекс вообще не любил таких разговоров. Давно, в школьные годы, он съел семь порций мороженого, ибо приятели утверждали, что столько съесть нельзя. Заморозив нутро, он три дня провел в больнице, но свое доказал, а с тех пор — не изменился.

До самой ночи, и ночью, он думал о наглых словах Икенхема, а утром встал, преисполненный решимости.

Написать роман?

Да пожалуйста! Говорят, каждый носит в себе свою книгу; а мы прибавим, что ярость помогает ей родиться. Спросите Данте. Спросите Ювенала в конце концов!

Однако и Данте, и Ювенал скажут, что писать не так просто. Сядешь за письменный стол, скажут они, и прошу — лей пот, лей кровь, лей слезы. Правда, Суинберн возразил бы, что, как ни вьются реки, вольются в океан, и был бы прав. Настал день, когда сэр Раймонд гордо оглядел кипу листов, испещренных буквами. Первый из них украшали слова:

РИЧАРД БЛАНТ Время пить коктейли

Всю душу вложил юрист в едкое, гневное заглавие. Посудите сами, чем живут молодые люди? То-то и оно. Да, он вложил душу и горько горевал, что не может назвать себя.

Хорошо вашим Данте и Ювеналам, но человек, представляющий консерваторов от Боттлтон-Ист, вправе написать, и то в самом лучшем случае, какую-нибудь «Жизнь Талейрана» или трактат о машиностроении. «Мерзкая плоть» не поможет, а помешает на пути к парламенту.

Листая страницы, сэр Раймонд резонно ощущал, что роман хорош. Пресловутый секс занимал в нем немалое место — обличая молодых мужчин, автор не щадил и женщин. Все, что он почерпнул из бракоразводных дел (особенно — «Бингли против Бингли», «Боттс и Фробишер», «Фосдайк против Фосдайк, Уиллис, Милберн, О'Брайон, Ффренч — Ффренч, Хэзелтров и др.»), не внушало ему почтения к нынешним дамам, и он не понимал, почему их надо щадить.

Да, думал он, автор главы 13, а в сущности — и 10, 16, 20, 22, 24, ни в какой парламент не пройдет. Что там, благонравные консерваторы содрогнутся от одной мысли о нем и выставят другую кандидатуру.

3

Мы не будем говорить о первых невзгодах, постигших детище сэра Раймонда; они были такими, как обычно. Он послал свой роман Попу и Поттеру и получил отказ. Послал Симмсу и Соттеру — и роман вернулся. Послал Мелвилу и Манксу, Попгуду и Грули, Биссету и Бассету, Отису Пейнтеру — всюду то же самое, словно это не рукопись, а бумеранг или одна из тех кошек, которых увозят в Глазго и через три месяца видят в Лондоне, не без ран, конечно, и не без пыли, но в добром здравии. Почему он прижился у Томкинса, мы не знаем, но он прижился, и весной появился томик, где (естественно — на обложке) плясали рок-н-ролл некий тип с моноклем и девица в штанах.

Как обычно, ничего особенного не случилось. Кто-то неплохо сказал, что ждать милостей от первой книги не умнее, чем, бросив лепесток в пропасть, ждать эха. Откликов было немного. Один журнал заметил, что роман не лишен интереса, другой — что он не лишен динамики, а третий просто сообщил, сколько в нем страниц (243). Молодое поколение, если и знало о нем, этого не выражало.

Но слава всего лишь затаилась, ждала своего часа. Во вторник, под вечер, епископ Стортфордский вошел в комнату, где сидела его дочь Кэтлин, и увидел, что она поглощена какой-то книгой, которую он поначалу принял за душеполезную. Однако то было «Время пить». Через плечо несчастной девушки отец прочитал абзаца два именно из главы тринадцатой. В 5.55 он вырвал у дочери новую повесть, в 5.56 выбежал из комнаты, в 5.57 — читал, проверяя, не ошибся ли.

Он не ошибся.

В 12.15, уже воскресным днем, он стоял на кафедре церкви Св. Иуды (Итон-сквер) и говорил проповедь на текст «Кто прикасается к смоле, тот чернится» (Сир. 13, I), от которой фешенебельные прихожане катались по полу. Обличая роман, он назвал его непотребным, непристойным, неприличным, нечистым, бесстыдным, безблагодатным и бесовским. Все как один записали название на манжетах, почти не в силах дождаться, пока он кончит, а они — побегут в книжные лавки.

В наши дни, когда что угодно, от нападения китайского мопса до падения с велосипеда, можно подать не хуже, чем начало мировой войны, такое событие скрыть нельзя. Пресса не подкачала, и у Томкинса воцарилась радость. Американские издатели верят, что, если вести праведную жизнь, книгу твою выбранят в Бостоне; английские предпочитают епископов. У нас нет статистических данных, но сведущие люди полагают, что хороший епископ с достаточно трубным голосом увеличивает тираж на десять — пятнадцать тысяч.

Мистер Прествик, старший партнер, прочитал три газеты в поезде, а по приходе в издательство кинулся к телефону, чтобы типография бросила все и готовила новый тираж. «Время пить», которое чуть не отбросили строители, становилось в главу угла.

Не радовался лишь автор. С тех пор как он прочел газету за утренним чаем, глаза его были тусклы, ум — в смятении.

Теперь он шагал по газону. Тот, кто зашагает по газону усадьбы, оснащенной всем, что может предложить современный комфорт, увидит, взглянув налево, луга, а там и леса, взглянув же направо — парк, озеро и дом, прелестнейший дом в елизаветинском стиле. Если прогулка его придется на понедельник, среду или пятницу, он заметит впереди огород, а в нем — садовника, который отрешенно опирается на лопату.

Но сэр Раймонд всего этого не видел или видел сквозь тусклое стекло. Он думал о будущем. Да, когда он писал, он предчувствовал славу, но все же — не такую. Спасет ли его случайный псевдоним?

Чем-чем, а деликатной нашу прессу не назовешь. Она всюду лезет, все вынюхивает. Ричард Блант выпрыгнул на первые полосы — как не спросить, кто он такой? Ей нужны его портреты с трубкой или с собакой, его суждения о современных девицах или полезной еде. Расспрашивая и разыскивая, она узнает, что никто никогда его не видел, а по адресу, который ей дали, находится табачная лавочка. И вот, моргнуть не успеешь, появятся шапки:

ТАЙНА

или

ПИСАТЕЛЬ-ПРИЗРАК

или, возможно,

ДИК, ОТЗОВИСЬ!

Отсюда до позора — один шаг. Вот ты гуляешь, а репортеры идут по следу. Представив себе, какая заварится каша, юрист содрогнулся, словно плясал танец живота.

Тут он услышал тихий, учтивый голос. Дворецкий всегда обращался к нему тихо и учтиво. Приятно ли, когда в ответ рявкнут: «Не орите, как разносчик!»?

— Прошу прощения, сэр Раймонд, — сказал Альберт Пизмарч.

Автор сенсационного романа стряхнул дурные сны загнанного оленя.

— Э?

— Не зайдете ли вы к madam?

— К кому?

— К вашей сестре, сэр Раймонд. Кажется, ей нехорошо. Проходя мимо ее спальни, я слышал, что она плачет. Точнее говоря, рыдает навзрыд.

Волна жалости к себе захлестнула истерзанную душу. Только Фиби, подумал сэр Раймонд, вздумает рыдать, когда ему нужны буквально все силы. Намереваясь ответить, что ни к какой madam он не пойдет, юрист утешался тем, что уезжает в город и до вечера ее не увидит. И то сказать, если зайдешь, она немедленно спросит: «В чем дело, дорогой?», а когда он ответит: «Ни в чем», повторит: «В чем дело?»

Но любопытство одержало верх. Сэр Раймонд последовал за Пизмарчем в глубины дома, где и увидел, что сестра сидит на постели, прикладывая к глазам что-то жидкое, вероятно — бывший платок.

Если опустить те несомненные факты, что уши у нее не стояли и ходила она на двух ногах, Фиби Уиздом как две капли воды походила на кролика. Сходство увеличивали белая кофточка и покрасневший нос. Когда сэр Раймонд закрыл дверь, она взрыдала так, что он, с испугу, спросил не участливо, а резко:

— Что с тобой?

Порыдав немного, Фиби пробормотала что-то вроде «косы» или «кости».

— Не понял, — сказал брат, стискивая руки, словно герой старомодного романа, и повторяя про себя: «Спокойно, спокойно».

— Косси! — выговорила сестра.

— А, твой сынок! Что с ним такое?

— Он хочет застрелиться.

Это сэру Раймонду понравилось. Плод несчастного брака, заключенного двадцать семь лет назад, был еще хуже своих сверстников. Отец его, Алджернон, какое-то время продавал подержанные машины, потом — чудо-мышеловки и комбинированные карандаши, подвизался он и в кино, но большей частью, как говорится, «искал задачи по плечу». Сын пошел в него. Каждая семья содержит молодого человека, с которым надо что-то делать. Фиби постоянно вопрошала: «Что нам делать с Косси?», а брат ее, тем самым тоном, который хранил для неприятных свидетелей, когда не хотел на них давить, осведомлялся, кого она имеет в виду под «нами».

Недавно он устроил племянника к Бусту и Бруэру (экспорт, импорт) и подозревал, что письмо, которое сестра обратила в мокрую массу, говорит о его увольнении.

— Что он натворил?

— А, дорогой?

Сэр Раймонд обошел комнату. Стало немного легче.

— Почему его выгнали?

— Он не пишет. Ему нужно двести фунтов.

— Вот как?

— А у меня их нет.

— Прекрасно. Не выбросишь коту под хвост.

— Что, дорогой?

— Не дашь своему кретину. Ему нельзя давать ни гроша.

— Какой там грош, двести фунтов!

— Перебьется.

— Нет, застрелится.

Сэр Раймонд печально усмехнулся:

— Промажет. Да не реви ты, Бога ради. Хочет выудить десятку.

— Двести фунтов!

— Они всегда так говорят. Условность.

— Что, дорогой?

— Фиби, я тебя умоляю! Ну, что это? Голову набок — и заладила: «Что, дорогой? Что, дорогой?» Ты не канарейка. Тут святой не выдержит. Ладно, спешу на поезд. Прими аспирин.

— Что, дорогой?

— Аспирин. Две таблетки. Нет, три!!!

И сэр Раймонд вышел из комнаты.

4

Первым из лондонских дел сэра Раймонда была встреча с графом в клубе «Демосфен». Явившись туда, он с неудовольствием увидел, что там — тихо и уютно, живые трупы развалились в креслах, когда их собрата преследуют эринии. Правда, он и сам бы признал, что эриния — не репортер, черт их побери вместе с блокнотами, шляпами и плащами. Очами души он видел, как десятки этих тварей крадутся к нему в мягкой, тигриной манере, производя, однако, все больше шума.

Гость запаздывал. Сэр Раймонд подошел к столику, взял газету — и тут же выронил, а сам рухнул в ближайшее кресло. Редко пил он перед едой, но теперь пришлось заказать два сухих мартини. В состояние это его повергли шапки на первой полосе.

Когда он дочитывал то, что было под шапками, вошел лорд Икенхем.

— Бифштекс, дорогой мой, — сказал он, — ты просто Марианна на мызе! Извини, задержался. Вышел вовремя, но на Бонд-стрит встретил Барб.

— Кого?

— Барбару Кроу.

— !

— Поговорили. Справлялась о тебе.

— !

— Очень нежно.

— ?!

Лорд Икенхем посмотрел на него с упреком:

— Ты странно реагируешь, Бифштекс. Стоит ей сказать слово, и ты будешь кататься перед ней, тряся четырьмя лапами.

— Фредерик!

— Лезу не в свое дело?

— Можно сказать и так.

— Понимаешь, Бифштекс, ты мне дорог, хотя и стал таким важным. Я желаю тебе добра.

— Спасибо. Мартини заказать?

— Лучше два, нам обоим.

— Я уже пил.

— Выпей еще.

— Да, выпью. Фиби меня очень расстроила. Космо опять влип. Ты хорошо его знаешь?

— Достаточно, чтобы юркнуть в переулок, когда его увижу.

— Просит двести фунтов.

— Однако! И получит?

— Не от меня.

— Фиби расстроилась?

— Еще бы!

— А ты на нее кричал. Вот твое слабое место, Бифштекс, ты кричишь и лаешь. Не на меня, конечно; строгое достоинство, присущее мне, тебя удерживает, но на остальных — сплошь и рядом. На Барбару кричал?

— Ты не мог бы переменить…

— Кричал, сам знаю. Потому она тебя и бросила. Но сейчас твои акции — в цене, все могло бы наладиться. Собственно, что значит «бросила»? Джейн давала мне отставку шесть раз. Поведи ее в ресторан, покажи себя в лучшем виде. Попляши перед ней. Загадай шараду.

— Если ты не против, я бы хотел пере…

— Покажи фокус. Спой любовную песенку под гитару. Скажи, наконец, что ты написал роман. Ей понравится.

Курительные комнаты лондонских клубов редко кружатся, словно балерины, но сейчас это случилось. Комната вела себя так, словно с ней долго занимался балетмейстер. Сквозь густой туман сэр Раймонд смотрел на графа, и вид у него был такой, какой бывает в парилке.

— Что… что ты хочешь сказать? — выговорил он.

Терпеливый граф, и тот рассердился.

— Ну, Бифштекс, нельзя же так! Это очевидно. Всякий, кто тебя знает, поймет с налета. По меньшей мере три истории я сам от тебя слышал. Есть и эпизод с орехом. И потом, Джейн.

— Джейн?

— Она самая. Как-то, приехав в Лондон, она зашла к тебе, но не застала. Пизмарч провел ее в кабинет, она решила прибрать и увидела бандероль от издательства «Симмс и Соттер», почему-то — Ричарду Бланту. Нет, Бифштекс, отпираться бесполезно. Скандально прославленный писатель — это ты.

— Я, — простонал сэр Раймонд.

— Не понимаю, что тут стонать. Прибыль — будь здоров, а деньги ты любишь.

— Фредерик, я боюсь огласки! Ты никому не проговорился?

— Нет, что ты! Увидев псевдоним, я сразу понял, что ты это держишь в тайне.

— А Джейн?

— Разве она запомнит? Я — другое дело, я подал мысль. А почему ты, собственно, боишься? Ну, узнают.

— Как же ты не поймешь? Меня вышвырнут из политики!

— И прекрасно. Ты бывал в Палате общин? Рыла и выродки, каких мало. Я бы ни за какие деньги…

— Нет, Фредерик. Я хочу попасть в парламент. Но меня даже не выставят, если узнают про этот роман.

— Не узнают.

— Репортер все пронюхает.

— Вот как? Ну, ну…

Граф помолчал; судя по морщинам на лбу, он напряженно думал.

— Да, — резюмировал он, — узнать могут. Так было и с Бэконом.

— С беконом?

— С Шекспиром, Бэкон места себе не находил. «Вот что, Франсис, — говорил ему внутренний голос, — так нельзя. Узнают — погонят из канцлеров, чихнуть не успеешь. Найди бедного юношу, заплати, пусть подпишет». Что ж, он пошел и нашел.

Сэр Раймонд резко выпрямился, расплескав при этом коктейль. Перед ним, словно окна кабачка в тумане, замерцала надежда.

— У тебя никого нет? — продолжал граф. — Да что я, честное слово! Сын Фиби, твой племянник.

— Господи!

— Вот ты говоришь, ему нужны двести фунтов. Дай, уступи гонорары — и живи спокойно. Согласится, как и Шекспир.

Баронет глубоко дышал. Надежда просто сверкала. В другом конце комнаты сидел Говард Сэксби, старое чудище, который рассказывал о чем-то сэру Родерику Глоссопу, чудищу номер два, — и он восхищался их красотой.

— Фредерик, — выговорил он, — какая мысль! Да?

Сбоку возник лакей, еще недавно танцевавший вместе со стеклами, стульями и столами.

— Вас спрашивают, сэр.

Баронет задрожал, насколько можно дрожать в дневное время. Неужто репортер?

— Кто?… — спросил он.

— Мистер Космо Уиздом.

— Что?

— Бифштекс, — сказал граф, поднимая бокал, — это само Провидение. Время родило своего героя.

Через несколько минут веселый и бодрый сэр Раймонд вошел в небольшую комнату, куда отводили посетителей. Племянник сидел в кресле, сосал ручку зонтика, и, увидев его, дядя испытал привычную досаду. Столь бесполезный субъект, думал он, не должен так хорошо одеваться. Соломон в своей славе не сравнился бы с Космо Уисдомом. Не понравились дяде и усики, и маленькие черные глазки.

— Здравствуй, — сказал он.

— Э… а… привет, — отвечал Космо, становясь на одну ногу.

— Я тебе нужен?

— Э… да, — сказал все тот же Космо, становясь на другую.

— Ну, вот я.

— М-дам, — согласился посетитель, возвращаясь к первой ноге.

5

В клуб «Демосфен» он пошел после того, как поговорил по телефону с матерью. Сообщив ему со слезами, что она наскребла только пятнадцать шиллингов и три пенса, Фиби спросила: «Почему ты не займешь у дяди?», и Космо согласился, что другого пути нет, хотя охотней вошел бы в клетку к спящему тигру и ткнул его палочкой. Общаясь с дядей, он чувствовал себя так, словно его потрошит неопытный хирург, но ради двухсот фунтов можно подавить предубеждения. В конце концов любезность — еще не все.

Словом, пососав для верности зонтик, как выразился бы Генрих V, разжег кровь, укрепил мышцы и сказал:

— Э… дядя…

— Да?

— Э… дядя, не хочу тебя беспокоить, но не мог бы ты… это…

— Что именно?

— Ну… хм…

Сэр Раймонд выбрал вторую из манер, за которые его не любили коллеги, — тонкий сарказм.

— Разберемся, мой дорогой. Ты сказал, что не хочешь меня беспокоить — и совершенно зря, я всегда тебе рад, — после чего заметил: «Это». Когда я осведомился, что именно, ты отвечал «Ну» и «хм», а потом замолк, видимо — от избытка чувств. Естественно, я сгораю от любопытства. Быть может, твой визит как-то связан с письмом, которое поливала слезами твоя мамаша?

— Э… да.

— Она не очень связно излагала мысли, но мне показалось, что речь идет о двухстах фунтах.

Собственно, речь шла о двухстах пятидесяти, но Космо не смел назвать эту сумму. В конце концов букмекер ждать не станет, а Гордон Карлайл (50 ф.) — подождет.

— Э… да. Понимаешь…

Сэр Раймонд искренне наслаждался, поглядывая на невидимых присяжных и как бы говоря им: «А теперь — слушайте».

— Нет, — сказал он, — не понимаю. Мало того, теряюсь. Бутс и Бруэр платят тебе прекрасное жалованье.

— Ну, не такое уж…

Сэр Раймонд метнул взгляд, который сразил бы присяжных.

— Прости, я темный человек, — сказал он, — не Флобер какой-нибудь. Да, выбрал неудачное слово. Скажем иначе, «приличное».

— Да нет, какое там! Если я не достану двести фунтов, я не знаю, что сделаю. Хоть стреляйся.

— Слышал, слышал. Великолепная мысль, стоит подумать, но матери твоей она не нравится. Поскольку я люблю сестру, хотя она склоняет головку набок и говорит: «Что, дорогой?», я намерен тебя спасти.

Космо всегда плохо понимал дядины речи, но в последних словах что-то такое было.

— Э… ты…

— Двести фунтов — деньги немалые, но у меня они есть. Зачем они тебе?

— Должен букмекеру. Он… э… это…

— Представляю. Букмекеры грубы. Что ж, я тебе помогу.

— Дядя Раймонд!!!

— Но не даром. Следишь ли ты за новинками нашей словесности? Не попадался ли тебе, к примеру, роман «Время пить коктейли»?

— О котором столько пишут?

— Вот именно.

— Пока не читал, но собираюсь. Говорят, крутая штука. Никто не знает, кто это написал.

— Я.

Космо вежливо улыбнулся, но дядя попросил его не скалиться, как слабоумный орангутанг.

— Повторяю, эту книгу написал я.

Как всегда в такие минуты, Космо растерянно потрогал усики.

— Чернильное пятно, — определил их сэр Раймонд. — Оставь их в покое и слушай. Я написал роман «Время пить». Способен твой слабый разум это усвоить?

— Да… да!.. Но…

— В чем дело?

— Э… почему?

— Не важно.

— А, чтоб я треснул!

— Тресну я, если все обнаружится.

— Он такой плохой?

— Он очень хороший. Да, в нем есть смелость, но изъянов — нет. Однако в моем положении романов не пишут. Если репортеры все узнают, моей карьере — конец.

Космо солидно кивнул и сказал:

— Понимаю.

— Так я и думал. Конечно, ты хочешь немедленно продать эти сведения, но это недальновидно. Есть лучший выход. Сообщи, что ты его написал.

— Э?

— Сообщи, что ты написал роман «Время пить».

— Да я в жизни своей не писал!

— Нет, писал. Эту книгу. Даже с твоим умом можно догадаться, что интересы наши совпадают. Тебе — двести фунтов, мне — покой.

— Вы правда их дадите?

— Да. И гонорары.

— Кук! — сказал Космо, и дядя посоветовал ему вспомнить, что он — не кукушка.

— Шум такой, — продолжал он, — что гонорары будут большие. По контракту мне полагается десять процентов, а при таком тарараме разойдется… ну, скажем осторожно, десять тысяч. Я не математик, но получается сотен шесть или семь.

Космо заморгал, словно его ударили в переносицу.

— Семь сотен?

— Может, и больше.

— И все мне?

— Да.

— Кук! — сказал Космо, и дядя его не упрекнул, но продолжил свою речь:

— Вижу, ты готов к сотрудничеству. Очень рад. Процедура проста. Я бы советовал разослать письма во все газеты, которые писали о романе. Опровергни епископа, обвини его в нетерпимости и несправедливости, а потом — раскрой псевдоним. Пойдем, я набросаю.

Набросав письмо, сэр Раймонд вернулся к лорду Икенхему и сообщил, что все в порядке.

6

[Космо сообщает в газеты, что роман написал он. Со службы его немедленно выгоняют, зато общество и печать — в восторге. Именно здесь Вудхаус вводит в действие Гордона Карлайла, профессионального мошенника, который, против обыкновения, ему не удался. Узнав, что Космо издал бестселлер, Гордон и его жена Герти решают выжать из него долг, а для этого — поехать в усадьбу, где живут миссис Уиздом и ее брат, чтобы шантажировать сэра Раймонда: не заплатит за племянника — откроют его тайну. Для верности они заставляют Космо написать ему письмо.]

7

Проглядев справочник, Гордон Карлайл узнал, что в три часа двадцать шесть минут есть подходящий поезд, и они с Герти еще успеют зайти в ресторан. Герти обрадовалась. Слишком часто приходилось ей перекусывать на ходу, хотя, как и лорд Икенхем, она любила поесть в свое удовольствие.

Примерно тогда, когда они пили кофе, а Гордон Карлайл закуривал сигару, вышеупомянутый лорд, посетивший с племянником клуб «Трутни», поглядел в окно на клуб «Демосфен» и тяжко вздохнул.

— Бу! — сказал племянник.

— Прости, не понял?

— Хотел тебя напугать. Икота пройдет.

— Меня напугать нелегко, — заметил граф. — Железный Икенхем, вот мое прозвище. Но я не икнул, я вздохнул.

— Почему?

— От горя. Если быть скрупулезным, у меня их три. Во-первых, мне жаль покидать тебя и Лондон. Погуляли бы, посмотрели, тут виды красивые…

— Ничего, ничего.

— Во-вторых — назовем это «горе № 2», — взглянув на тот клуб, я подумал о Бифштексе. Наверное, ты забыл, что прошлым летом, из этого самого окна, я сшиб с него цилиндр?

— А, черт!

— Вижу, ты помнишь. Тогда мне казалось, что он станет лучше, мягче, пощадит свою сестру. Какой же я оптимист!

— Он не щадит сестру?

— Куда там! Дворецкий Пизмарч сообщил, что он обращается с ней, как капитан «Баунти» — с последним матросом. Конечно, понять его я могу. Когда она склонит головку набок и спросит: «Что, дорогой?», ангел разорется, а уж тем более — человек, привыкший к повиновению. Судя по реляциям, бедный Бифштекс на шестой-седьмой раз взвивается над столом, изрыгая пламя. Да, понять я могу, но для давления это плохо, да и для ближних не очень хорошо. Ты знаешь Берта Пизмарча?

— Нет.

— Прекрасный человек. Мозги уместятся в аптечном пузырьке, но что мозги перед сердцем? Мы познакомились на корабле, когда он служил стюардом. Потом он унаследовал дом в Далидже. Еще позже, уже в начале войны, все боялись, что высадятся немцы, я вступил в эту местную оборону — и что же ты думаешь? Он там! Бывало, дежурим ночью, дрожим, но держимся, мой друг, держимся. Не захочешь, сблизишься. Собственно, мы теперь — как братья. Я устроил его к Бифштексу.

— У него есть дом?

— Как не быть, есть.

— Зачем же ему служить?

— Скучает без дела, мой друг. Он ушел на покой в самом расцвете сил. А где он служил, ты припомни! После океана не усидишь на заду. Стюард, говоря строго, тот же дворецкий. Коггз его немного подтянул, и, когда он сказал, что лучше — некуда, Пизмарч отправился к Бифштексу.

— Поладили они?

— Сперва Берту было нелегко. Но теперь, в деревне… Тихая сельская жизнь творит чудеса. Вот я, к примеру. Да, порой я чувствую себя жаворонком в неволе, но разве стал бы я в городе таким спокойным, разумным, быть может — скучноватым… Прости, ты что-то сказал?

— Нет.

— А мне послышалось, сказал.

— Я горько рассмеялся.

— Почему?

— Так, захотелось. Хочу — и смеюсь.

— Пожалуйста.

— Спасибо. А Бастабл твой что-то не меняется.

— Да?

— Да. Ты сам говоришь, рвет и мечет. Не щадит сестру.

— Потому что ездит в город, теряет свидетелей. Но сельская жизнь сотворит свои чудеса, дай только время. Леопардам нелегко менять пятна.

— А хотят они?

— Не знаю. Я видел мало леопардов. Бифштекс — тот исправится. Если бы Барбара с ним не поссорилась, он бы уже исправился. С ней он был бы таким, как в молодости. Какая жалость, однако! Когда ты достигнешь моих лет, ты поймешь, что мир просто кишит разбитыми сердцами. Куда ни взгляни — разбитое сердце. Поссориться так легко… Вот почему я боюсь за Джонни.

— А что с ним?

— Ничего хорошего.

— Он вроде бы женится?

— О нет! В том-то и дело. Помолвлен больше года с Белиндой Фаррингтон, но свадьбы не видно и не слышно. На вопросы невесты отвечает: «Позже, позже». Я страшно мучаюсь.

— Это и есть третье горе?

— Именно. Ой! — Граф взглянул на часы. — Бегу! Надо успеть на 3.26.

— Минутку! Неужели ей не надоело?

— Как не надоесть! Мы вчера с ней завтракали, и мне показалось, что она несчастней мокрой курицы. Только и жду расторжения помолвки.

— В чем дело, как ты думаешь? В деньгах? Джонни не очень богат.

— Да, не очень. Хаммер-холл — большой, расходов много, но не такой старинный, чтобы пускать туристов с яйцами и бутербродами. Однако он сдал главный дом Бифштексу, продает мебель, пишет детективы — словом, жениться может. Нет, дело не в деньгах.

Мартышка вдумчиво затянулся сигаретой. Он очень любил свою Салли и не взглянул бы на других женщин, даже если бы они кидались к нему нагишом; но знал, что бывают люди, сходные с Дон Жуаном или Казановой. А что, если старый друг — из их числа?

— Я его давно не видел, — сказал Мартышка. — Как он вообще?

— Ничего, здоров.

— Нет, я имею в виду его душу. Может, у него кто-то есть?

— Ты бывал в тех местах?

— Не доводилось.

— Оно и видно. Там никого нет. Дочь викария вышла за его помощника, дочь врача — за корейского плантатора, они в Кении. Кто еще? Фиби, няня… Словом, влюбиться не в кого.

— Ты с ним поговори.

— Да, надо будет. И построже. Нельзя терзать девичье сердце. А теперь, дорогой Мартышка, прочь с моего пути! Следующий поезд — только в пять сорок.

8

Если вы не собираетесь зайти в кабачок «Синий боров» или, предположим, — в «Клин и колотушку» (оба они разместились через дорогу от станции), то лучше всего взять такси, которым владеет Артур Попворт.

Лорд Икенхем так и сделал; он здесь бывал. День выдался жаркий, и ему не хотелось тащить чемодан целую милю. Договорившись с Попвортом, он собирался влезть в машину, когда от станции донесся крик: «Эй, такси!», сменившийся огорченным аханьем. А уж после этого Гордон Карлайл стал расспрашивать бессловесного носильщика, как ему пройти к сэру Раймонду.

Любезный граф отошел от машины и улыбнулся незнакомцу. Тот ему не очень понравился, но доброта — это доброта.

— Если нам по дороге, — сказал он, — разрешите вас подвезти.

— Спасибо, — отвечал Гордон Карлайл с оксфордским акцентом, который он освоил для профессиональных надобностей. — Мне в Хаммер-холл.

— И мне. Вы собираетесь погостить там?

— Нет… я…

— Жаль. Они ведь пускают гостей за плату.

— Да? Не знал. Зайду по делу и вернусь в город. Собственно, мне к сэру Раймонду.

— Мне чуть дальше. Я вас высажу.

— Большое спасибо.

— Не за что, не за что. Ничего не попишешь, сладость и свет!..

Такси фыркнуло так, словно сейчас взорвется, и тронулось с места. Пассажиры немного помолчали. Граф гадал, что нужно такому типу от Бифштекса; Гордон Карлайл поглаживал спину.

— Жарковато, — сказал лорд Икенхем.

— Да уж, — согласился его спутник. — Представляете себе, жена заставила надеть фуфайку и кальсоны!

— Какой кошмар! А почему?

— Ветер холодный.

— Не заметил.

— Как его заметишь, когда его нет!

— У вас чувствительная кожа?

— Да. Чрезвычайно.

— То-то я смотрю, вы ерзаете. Хотите раздеться — прошу. Мистер Попворт женат, он поймет вас.

Душа Гордона Карлайла испытывала примерно то же, что спина или ноги. Ему не нравилась такая развязность. Хорошо бы, размышлял он, сбить спесь со старого хрыча. К счастью, сделать это он мог. В кармане лежало кольцо, на вид — золотое, с большим алым камнем.

Гордон Карлайл начал свой путь с простого мошенничества. Не всегда продавал он сильным мира сего акции несуществующих шахт. Был он простодушным молодым человеком, который нашел кольцо и не знает, что с ним делать. Последнее кольцо осталось при нем, на ролях талисмана или маскотты.

Теперь он вынул его и сказал:

— Поглядите-ка.

Лорд Икенхем поглядел и ощутил животворящую радость. Когда-то, еще без титула, нищим и младшим сыном, он крутился в Нью-Йорке, в Аризоне и тому подобных местах, а крутясь — встречал мошенников этого рода, чрезвычайно поднимавших его дух. Встреча с оптимистом, который надеется всучить ему кольцо, перенесла его в прошлое и вернула бы молодость, если бы он ее утратил.

— Однако! — сказал он. — Ценная вещь. Сколько дали?

— Понимаете, — начал Гордон Карлайл, — все не так просто. Странная история… Кстати, вы не юрист?

— Нет, что вы!

— Иду сегодня по Пиккадилли, а оно лежит. Я думал, вы скажете, можно ли его взять.

— Думаю, можно.

— Правда?

— Еще бы! Я всегда говорю молодым людям, находящим кольца: «Хватай и беги!» Хотите продать?

— Нехорошо нарушать закон…

— Куда уж хуже! Сколько просите?

Гордон Карлайл тоже ощутил животворящую радость. Да, стыдновато, да, сам идет в руки — но приятно вспомнить свою простодушную молодость.

— Прямо не знаю, — ответил он. — Если оно настоящее — сотню, не меньше, но как это определить?

— Конечно, настоящее. Вы посмотрите на рубин! Красный, как не знаю что.

— Это верно…

— А золото! Золотистей некуда.

— И это верно.

— Смело просите сто фунтов.

— Вы так думаете?

— Да.

— Вы бы его купили?

— Без всяких разговоров.

— Значит…

— Однако, — продолжал граф, — жена моя склонна к твердой, централизованной власти, а потому дает мне деньги только на табак и самоуважение. Считаю гроши! Предел мой — шиллинг. Отдадите — беру без разговоров. А может, уступите по дружбе? Восемнадцать пенсов, а?

Гордон Карлайл был джентльменом и выругаться не мог, но все, что нужно, выразил взглядом, противоречащим предположению о дружбе.

— Ой, не могу! — сказал он без оксфордского акцента.

Высадив его у главного дома, граф вышел чуть позже, у дома поменьше, в самом прекрасном настроении. Он был искренне благодарен спутнику за минуты чистой радости и желал ему от всей души продать кольцо Бифштексу.

Обычный гость, прибывший в родовое гнездо Пирсов, звонит в звонок, потом звонит еще; обычный — но не этот. Лорд Икенхем открыл двери, оказался в просторном холле и отметил не в первый раз, как там чисто, хотя все порядком обветшало. Вероятно, подумал он, убирает здесь няня, а помогает ей какая-нибудь девица из деревни.

Снаружи Хаммер-холл не изменился за четыреста лет, а вот изнутри разделил судьбу многих усадеб, переживших военные годы. Там, где были гобелены, светлели обои, там, где были ковры, темнел паркет. Столик, особенно милый пятому графу, исчез, словно кочевник, в отличие от ореховой горки, оскорблявшей изысканный вкус. Граф вздохнул (он давно советовал продать ее) и, ощутив, что к горестям прибавляется еще одна, четвертая, направился в ту комнату, где Джонни Пирс творил, если ему не мешала няня, носившая фамилию Брюс.

Сейчас, по всей видимости, она мешала, ибо пятый граф услышал с порога ее суровый голос:

— Сил моих нету, мастер Джонатан. Ой, здравствуйте, милорд!

Няня больше всего напоминала гренадера, который собрался играть тетку пресловутого Чарлея; такие няни присасываются к дому, как полипы — к лодке. В Хаммер-холл она пришла «совсем девчонкой», чтобы пестовать Джонни, но, когда он вырос, не сочла, что обязанности ее исчерпаны, и стала такой же неотъемлемой частью усадьбы, как львы у ворот или странный запах под крышей.

— Пойду взгляну, что там в вашей спальне, — продолжала она. — Значит, мастер Джонатан, вы с ней поговорите.

— Она старается…

— Что-то не видно! Неряха она, и все. Вот уж поистине, кольцо у свиньи! Соломон сказал, не кто-нибудь. Как в воду глядел.

Дверь за ней закрылась, и Джонни, приятный собою человек с усталым взором, оторвался от повествования о любимом, хотя и вымышленном герое, инспекторе Джервисе. Граф печально смотрел на него. Если молодого Пирса не терзали хищные птицы, он и не знал, кого они терзают.

— Что случилось? — спросил он.

— А, все то же! С кухаркой ссорится.

— Часто?

— Постоянно.

— Кухарка уходит?

— Пока еще нет, но скоро уйдет. Они тут не держатся. Няня поедом ест.

— Да, женщина сложная, хотя и полезная, если ты подзабыл Библию. Однако я собирался говорить не о нянях, кухарках и Библии. Есть более насущные темы. Вчера я видел Белочку.

— Да?

— Да. Повел в ресторан. Семга, poulet en casserole[11], фрукты. Она едва прикоснулась к ним, нет — вообще не прикоснулась.

— Господи! Она больна?

— Телом здорова, а душой… Душа у нее истерзана, и все из-за тебя. Почему ты не женишься, мой друг?

— Я не могу.

— Можешь, можешь. И не такие женились, скажем — я. Заметь, ни разу не пожалел. Да, процедура нелегкая. Стоишь на коленях, и кажется, что все глядят на твои подошвы. Ноги у меня — лучше некуда, штиблеты — от лучшего сапожника, а вот поди ж ты! Так и чувствуешь, что на тебе рыбачьи сапоги. Но ничего, это проходит. Мысль о том, что ты получил лучшую девушку в мире, животворит, как неделя на курорте. Решайся, не пожалеешь! Небольшое усилие воли… Постой, ты ломаешь ручку и, что еще хуже, разбиваешь сердце божественного создания. Видел бы ты ее вчера! Я — сильная личность, но едва не плакал, когда она отвергла этих цыплят, словно их стряпал Борджиа. Словом, мне за тебя стыдно. А тебе?

— Вы ничего не понимаете!

— Вот именно. Как и Белочка.

Джонни задрожал и провел по лбу недоломанной ручкой. Граф смягчился. Он видел, что крестник попал в переплет, а мы должны жалеть таких крестников.

— Расскажи мне все, — посоветовал он. — В чем дело? Ты болен?

— Да.

— Господи! Чем же?

— Няней.

— Прости, не понимаю.

— У вас никогда не было преданных нянь?

— Конечно, не было. Они уходили через месяц, благодаря Бога за спасение. Но при чем это здесь?

— Как вы не поймете! Няня живет при мне четверть века, точнее — двадцать семь лет, чтоб ее черти драли! Она забрала всю власть. Неужели она ее уступит?

— Чепуха какая-то!

— Нет, не чепуха. Вы видели ее в действии. Прекрасная кухарка исчезнет, как горный снег. А почему? Из-за няни. Белочку она съест. При ее импульсивности…

— Няниной?

— Белочкиной.

— А, Белочкиной! Да, это в ней есть.

— Ну вот. Значит, при ее импульсивности она не выдержит, чтобы с ней обращались как с недоумком. «Делай то», «не делай того…» И еще фыркнет…

— Кто, Белочка?

— Няня.

— А, няня! Да, фыркнуть она способна.

— Вот именно. И зашипеть, вроде утюга. Тут с ума сойдешь. Но и это не все, она помнит мое детство. Можно ли боготворить мужа, если доподлинно знаешь, как он объелся пирогом и его вырвало? Я в два счета стану жалким из жалких. Знаю, знаю. Сейчас вы спросите, почему ее не выгнать.

— Спрошу.

— Разве можно дать человеку…

— Джонни! При мужчинах!

— Ладно, по уху.

— Ах, по уху! Нет, нельзя. Предложи ей денег.

— Где я их возьму?

— Не так уж много, фунта два в неделю…

— Ничего подобного. Пятьсот фунтов сразу.

— Сразу?

— Да.

— Странно… Казалось бы, небольшая пенсия…

— Предлагал.

— Она отказалась?

— Согласилась. Тогда я объяснился с Белочкой. Кстати, она хочет выйти за констебля.

— Белочка?!

— Няня.

— А, няня! За какого?

— За нашего, здешнего.

— Он подслеповат?

— Нет, навряд ли. А что?

— Трудно влюбиться в эту няню. Что ж, полисмены — смелый народ. Что было дальше?

— На чем я остановился?

— На том, что она согласилась. Казалось бы, все в порядке.

— Нет. Ее констебль выиграл пятьсот фунтов. Футбольное лото.

— Что же тут плохого? Наверное, она обрадовалась.

— Куда там, обиделась! Какая-то тетя Эмили вышла замуж бесприданницей, и муж оказался главным в семье. Захочет она новую шляпку, а он говорит: «Я что, Ротшильд? Пяти лет не прошло, как покупали». В общем, няня на это не пойдет.

— Одумайся, что ты говоришь! Тетя Эмили — бесприданница, у няни — твердый доход. Что хочет, то и купит. Ты ей об этом не напомнил?

— Напомнил, а что толку? Разве ее проймешь? Пятьсот фунтов, или браку не бывать. Так и живем.

Джонни воткнул перо в последнюю реплику Джервиса и подытожил:

— Мне уж показалось, что выход есть. Рискованный, это да, но до благоразумия ли сейчас? Вы читали мою последнюю книгу «Инспектор Джервис в тупике»?

— Как-то не успел. То Пруст, то Кафка…

— Ничего, ничего. В Англии многие ее не читали. Но кое-кто и читал, во всяком случае — я заработал на ней сто одиннадцать фунтов шесть шиллингов три пенса.

— Недурно.

— Взял сотню и поставил на Балламера.

— Ну, что же это! Фото показало, что Второй его обогнал.

— Да, будь у него морда подлиннее, мои беды бы кончились.

— А больше неоткуда достать деньги?

— Вроде бы неоткуда.

— Как насчет мебели?

— Я продал все, что мог. Остальное, как говорится, неотъемлемо от дома. Кроме этой горки, ее подарил двоюродный дед.

— Да уж, мерзкий предметец!

— Вот за нее меня не посадят. Скоро отдам на аукцион, фунтов пять выручу.

— Если найдется кто-нибудь подслеповатый.

— Хорошо, но где остальные четыреста девяносто пять? А, черт! Вы грабили банки, дядя Фред?

— Как-то не доводилось.

— Прямо хоть грабь. Но с моим везением окажется, что и в Английском банке денег нет. Одно утешение…

— Интересно, какое?

— Через век-другой это все будет не важно. А теперь, простите, мне пора вернуться к Джервису.

— Я и сам собирался идти. Джейн сказала, чтобы я непременно передал привет Бифштексу, а мне бы хотелось еще побеседовать с Пизмарчем. В общем, дел — завались. Через час я в твоем распоряжении.

— Да чем вы поможете!

— Не говори таких слов об Икенхемах. Мы — неисчерпаемы. Признаю, случай трудный, но я его обмозгую и что-нибудь придумаю. Создам проект.

— Ой, какие там проекты!

— Такие. Подожди, ничего больше не прошу.

И, мягко взмахнув рукой, немного сдвинув шляпу, лорд Икенхем пошел через парк к обиталищу Бифштекса.

9

Подходя к озеру, за которым располагался главный дом, лорд Икенхем был хмур и задумчив. На отмели топталась корова; в обычное время он швырнул бы в нее веточку, но сейчас не задержался даже для такой пустяковой любезности.

Он беспокоился о Джонни. Даже менее острый ум догадался бы, что крестнику плохо. Лорд Икенхем мало общался с няней Брюс, но понимал, что убеждать ее — незачем. Такие не сдаются. Если ей нужны пять сотен наличными, значит — или сотни, или отставка злосчастному полисмену. Сотен у Джонни нет, значит — нет и выхода. И мы не побоимся сказать, что, при всей своей удали, граф был достаточно растерян, звоня в звонок. Открыл ему Альберт Пизмарч.

Придирчивый критик сказал бы, что карие глаза дворецкого не блещут умом; но человек поприятнее заметил бы, что они сияют добротой и честностью. Друзья не просили его объяснить им теорию Эйнштейна, а вот положиться на него могли всегда. Правда, он скорее все портил, чем распутывал, но главное — намерения, главное — сердце.

Лицо его, привыкшее к профессиональной отрешенности, расплылось в улыбке, и он сказал:

— Добрый вечер, милорд.

— Привет. Хозяева дома?

— Сэр Раймонд у себя, но с ним какой-то джентльмен, мистер Карлайл.

— Я его знаю. Наверное, продает рубины. Что ж, если сам занят, мы с вами выпьем, очень уместно после такой прогулки. Пыль, жара… Портвейн не иссяк?

— О нет, милорд. Вот сюда, вот сюда.

— Да, — сказал граф несколько позже, — животворящая жидкость. Видимо, именно ее имел в виду поэт, когда воспевал «небесный порт». Как же это? Вот! «Если нападут испанцы, я небесный порт покину, погоню их по Ламаншу, как в былые времена». Сэр Генри Ньюболт, «Барабаны Дрейка». Вы знаете эти стихи? Ах, что это я! Конечно, знаете. Помню, мы их пели у костра.

— Я их очень любил, милорд.

— А как пели! Поистине, сибирский пес в погоне за сибирским волком. Я еще удивлялся, откуда берется такой зычный, глубокий голос. Видимо, закон природы. Компенсирует вашу кротость.

— Вполне возможно, милорд.

Лорд Икенхем опустил бокал и покачал головою.

— Вот что, Берт, — сказал он, — какой я вам «милорд»? Конечно, я лорд, но стоит ли это подчеркивать? В конце концов, кто они такие, лорды? В самом лучшем случае — анахронизм, паразиты на теле государства. Тонкой душе нелегко, если ей напоминают, что владетель ее — из неприкасаемых. Не могли бы вы придумать что-нибудь, щадящее чувства?

— Мне трудно называть вас «Икенхем».

— Я имел в виду «Фредди».

— Ну что вы, милорд!

— А если «старик» или «дружище»?

— Что вы, что вы! Может быть, «мой друг»?

— Превосходно! Ну, Берт, как тут дела? Судя по вашим письмам, не важно. Бифштекс обижает сестру?

— Не мне судить сэра Раймонда…

— Говорите свободно, Берт, не играйте дворецкого. Мы — одни.

— Тогда я скажу, что он очень плохо обращается с madam.

— Рычит?

— Буквально каждый день.

— Да уж, адвокаты — не сахар. Как в суде, так и дома. Помню, я слышал, как он допрашивает Истинного Ящерку Билла. Тот что-то пискнул, а Бифштекс прожег его взглядом и загромыхал: «Следите за собой, сэр! Я не потерплю таких выражений!» Значит, то же самое он и здесь.

— Особенно теперь. Madam страдает из-за этой книги. Ей претит… ее тон, в нравственном смысле слова. Она много плачет.

— А он сердится?

— Ужасно. По-видимому, его раздражают слезы. Иногда мне кажется, что я не выдержу.

— Почему же вы не уходите?

— Я не могу оставить ее.

Лорд Икенхем зорко на него взглянул. Лицо, обычно похожее на безжизненную маску, странно кривилось, напоминая о той поре, когда дворецкий не был дворецким.

— Эй, — сказал граф, — что это с вами?

Альберт Пизмарч какое-то время боролся с собой. Наконец, обретя речь, он произнес совсем не тем тоном, каким пел про Дрейка:

— Я люблю ее, мой друг.

Другой подпрыгнул бы при этих словах, перевернув бокал вина, но граф Икенхемский только посмотрел сочувственным, понимающим взглядом. Личное мнение, подсказывающее, что любить Фиби не смог бы самый отчаянный Ромео, он скрыл. Значит, кто-то может.

— Бедный вы, бедный, — сказал он. — Облегчите душу. Когда это началось?

Карие глаза подернулись той дымкой, какой подергиваются они, когда их владелец умышленно вспоминает о прошлом.

— Свел нас ревматизм, — начал он, и голос его немного дрогнул.

Лорд Икенхем поднял бровь.

— Простите? — сказал он. — Ревматизм?

— Madam страдает ревматизмом, но у нее — левое плечо, у меня — правая нога. Каждое утро она спрашивала: «Как ваша нога, Пизмарч?», и я отвечал, а потом спрашивал: «Как ваше плечо, madam?», и она отвечала мне. Так и шло.

— Ага, понятно… Обмен новостями в доме скорби. Да, понятно. Когда говоришь женщине об особом, жгучем ощущении в твоей ноге, а она отвечает рассказом о таком же ощущении в плече, это связывает, связывает…

— И вот, прошлой зимой…

— Да?

Альберт Пизмарч почтительно понизил голос:

— …я подхватил грипп. Madam за мной ухаживала.

— Взбивала подушку? Подносила освежающий морс?

— И читала Агату Кристи. Ту т со мной что-то случилось. Я понял, что люблю.

Лорд Икенхем помолчал, прихлебывая вино и все еще удивляясь, что Фиби может возжечь дивное пламя. Он знал, что она моложе его лет на десять, но воспринимал как старушку, так лет восьмидесяти. Судя по всему, Альберт Пизмарч видел ее иначе; да и вообще, когда ведешь дом Бифштекса, спасибо, если не выглядишь на девяносто девять.

— Предприняли что-нибудь? — спросил он.

— Что вы, милорд, то есть мой друг! Нельзя, неприлично.

— Какие приличия! — грубовато, хотя и добродушно вскричал граф. — Если думать о них, ничего не выйдет.

— Что же вы посоветуете?

— Так-то лучше! Слава Богу, вам попался специалист самого высокого класса. Если поставить плечом к плечу все пары, которые я соединил, они растянутся от Пиккадилли-сёркус далеко за Гайд-парк. Знаете Билла Окшота? Нет, конечно. Один из моих питомцев. Другой — племянник, Мартышка. Розовый тип из Митчинг-хилл, Полли Плум, Хорас Давенпорт, прекрасная Элзи, Джимми Скунмейкер — в общем, десятки. При моей поддержке можно победить самую гордую красавицу. Данный случай — необычен, действовать надо с вящей осторожностью. Скажем, метод Икенхема немного резок.

— Метод Икенхема?

— Так я его называю. В общих чертах: подходишь, хватаешь, прижимаешь, осыпаешь поцелуями. Текста мало: «Моя судьба», варианты: «…жизнь» или «…радость». Хватать надо покрепче, это вам не чайная чашечка, и немного покачать. Успех гарантирован, но в вашем случае лучше действовать исподволь. Предположим, так: для начала — цветы, увлажненные утренней росой. Каждый день. Вручать не надо, это не пакет, кладем незаметно в комнату. Тайный дар от тайного поклонника. А? Она гадает и терзается, кто бы это мог быть. В свое время узнает, не раньше. Представляете эффект? Постойте! Вроде бы есть язык цветов? Что-то я такое читал… Скажем, настурции — «Ваш тайный и почтительный друг», лобелии какие-нибудь — «Вот и я!». Словом, в таком духе.

— Да-да, конечно. Есть специальные справочники.

— Ну вот, раздобудьте, пользуйтесь. — Лорд Икенхем подумал. — Что бы такое еще? Да, собака! Как она насчет собак?

— Madam обожает своего спаниеля.

— Пекитесь о нем, подлизывайтесь. Не пренебрегайте ничем. Чешите, гладьте, свиристите, давайте косточку. Путь к сердцу женщины лежит через собаку. И еще…

Граф замолчал, увидев за окном весьма авантажного мужчину.

— Ну, сам освободился, — сказал он, вставая. — Так не забудете? Дружба с собакой. Цветы.

— Не забуду.

— Каждое утро! Мало-помалу, тихой сапой… В свое время сработает, — закончил граф, выходя в коридор, чтобы направиться в кабинет, где сэр Раймонд Бастабл, по всей вероятности, разглядывал новый рубин.

Хмурился он больше, чем тогда, когда глядел на корову. Проблем накопилось слишком много, чтобы с обычной легкостью распространять сладость и свет или, как сказали бы некоторые, лезть в чужие дела. Мало хлопот с Джонни, а тут еще Пизмарч и Бифштекс, терзающий несчастную Фиби. Словом, полная программа.

Однако он повторял: «Хвост трубой, Фредерик Алтамонт! И не то бывало».

Сэр Раймонд действительно сидел в кабинете, но на рубины не смотрел. Вид у него был такой, словно на него наехала сзади машина. Когда-то в Оксфорде он играл в регби, и его ударил в солнечное сплетение человек с головой из слоновой кости, если не из особенно твердого металла. Было это лет тридцать назад, но в памяти осталось, и до нынешнего вечера казалось ему самым тяжким ударом в жизни.

Но пять минут назад мистер Карлайл предъявил письмо племянника и вышел, чтобы он мог спокойно подумать.

10

Лорд Икенхем вошел в комнату, выражая заботу каждым волоском удивленно поднятых бровей. Многие сказали бы себе: «Ах ты, еще одну жабу переехала тачка!» — и поспешили скрыться, чтобы не слушать мучительных историй, которые обычно рассказывают такие жабы; многие — но не добросердечный граф. Когда он видел жабу не столько под тачкой, сколько под машиной, изрыгающей губительные газы, он забывал о свидании, на которое и так опоздал, и делал все, чтобы облегчить ее муки.

— Бифштекс! — воскликнул он. — Что это с тобой? На тебе лица нет.

Сэру Раймонду понадобилось время, чтобы должным образом описать всю низость Карлайла, не забывая при этом и племянника. Зачарованный слушатель горестно щелкал языком, сокрушаясь, что человек может так пасть, и виня себя за непредусмотрительность.

— Надо было это предвидеть, — сказал он. — Надо было знать, что таким гадам доверяют только сумасшедшие. По сравнению с твоим Космо, пробочник прям, как шпага, а винтовая лестница — кратчайшее расстояние между точками. Взять хотя бы его усики. Нет, надо было искать другого. Мой покойный отец говаривал: «Ничего не пиши и не верь мужчинам с черными усиками». А ты, дорогой Бифштекс, сделал и то и другое.

— Это ты подсказал!

— Неужели? А ведь верно! Я сидел вон там, ты — вон там, сосали мартини, как пылесосы, я и говорю… Да-да, помню. Виноват.

— Что мне с того?

— Угрызения всегда полезны. Стимулируют мысль. Вот моя заработала, как механическая пила. Пожалуйста, план готов! Значит, этот типус гуляет? Ты не знаешь, часом, где?

— Откуда мне знать?!

— Видишь ли, я случайно выяснил, что его очень мучает шерстяная фуфайка. Жена заставила надеть. Возможно, он в саду, чешется. Тогда одежда висит на ветке или лежит на траве. Я могу подойти так, что сучок не скрипнет, и обшарить карманы. Но я сомневаюсь, что он расстанется с таким важным документом. Однако у меня есть и другой план. Ты уверен, что он вернется?

— Конечно, чтоб его черти драли!

— Значит, войдет в эту стеклянную дверь. Навряд ли он позвонит, чтобы о нем доложили. Что ж, Бифштекс, прими его приветливо, отвлеки беседой, пока я не приду.

— Куда ты?

— Не важно. Когда забелеют луга от ромашек, я непременно вернусь. — И пятый граф выскользнул из комнаты ровно за минуту до того, как Гордон Карлайл вошел в стеклянную дверь.

Мы не осмелимся сказать, что сэр Раймонд принял его приветливо, разве что назвать человека шантажистом — это знак привета. В остальном говорил гость, который был в прекрасном настроении, явственно ощущая, что все к лучшему в лучшем из миров. Письмо хрустело во внутреннем кармане, когда он поглаживал себя по груди, и похрустывание это звучало истинной музыкой. Особенно он разрезвился, перейдя к обсуждению цен.

Он только что назвал свой тариф, заметив при этом, что самое время вынуть перо и чековую книжку, когда усомнился в том, лучший ли это мир. Дверь открылась, вошел Пизмарч, объявляя:

— Инспектор Джервис.

Опознав в новоприбывшем своего недавнего попутчика, Карлайл испытал то самое, что испытываешь, проглотив целую ложку дохлых бабочек. Заметив же, что его взор уже не приветлив, а суров, губы — твердо сжаты, он задрожал. Ему припомнилось, как хиромантка на Кони-Айленд предсказала за пятьдесят центов, что ему перейдет дорогу злой человек, но даже мысль о том, что деньги окупились, его не утешила.

— Сэр Раймонд Бастабл? — сказал граф. — Добрый вечер, я — по важному делу.

Играл он много и очень гордился, что может сыграть кого угодно, кроме карлика и Джины Лоллобриджиды. Однажды, в пригородном коттедже, он воплотил не только ветеринара, подстригающего попугаям когти, но и мистера Роддиса, владельца «Кедров», и мистера Булстрода, его соседа, горюя лишь о том, что ему не довелось сыграть попугая, которого он изобразил бы с неподражаемым блеском.

Карлайл огорчился. Он не любил полицейских, а уж особенно — когда они приходят в самый неудобный момент. Что же до инспектора, ему не понравились ни взгляд его, ни речи.

— Выверните карманы, — приказал лорд Икенхем.

— А? Что?

— Никаких «А»! Я заметил этого субъекта, — пояснил пятый граф сэру Раймонду, похожему в данный момент на удивленную улитку, — еще в Лондоне, на вокзале. Меня насторожила его повадка. «Карманник, — подумал я. — Мелкий вор, крадет бумажники направо и налево».

Гордон Карлайл густо покраснел. Ни в одном сообществе нет такой четкой иерархии, как у воров. Взломщик смотрит свысока на налетчика, налетчик — на похитителя молочных бидонов. Назовите мошенника карманником, и вы всколыхнете весь его снобизм.

— Когда же, выйдя из такси, я обнаружил, что нет портсигара, вечного пера и пастилок от кашля, опасения мои подтвердились. Что ж вы, любезный? Я сказал, вы-вер-ни-те карманы.

Карлайл тяжело дышал.

— Портсигар? — выговорил он. — Вечное перо? Вы сошли с ума. Я и не сумел бы их украсть!

— Чушь! Ничего нет проще. Запускаешь пальцы — и пожалуйста! Надеюсь, этот субъект не оставался здесь один?

Сэр Раймонд, поморгав немного, покачал головой.

— Так-так. Следовательно, у вас все цело. Правда, у него и места нет для ваших вещей, ха-ха! Посмотрим, что у него в карманах…

— Посмотрим, — согласился сэр Раймонд, чья мысль была быстрой лишь в суде.

Гордон Карлайл совершенно не знал, что делать. По-видимому, на выбор его повлияло то, что между ним и дверью находился хозяин дома. Бифштекс, отметивший недавно пятьдесят второй день рождения, уже не был тем атлетом, каким его видели тридцать лет назад, зато стал достаточно солидным, чтобы отпугнуть человека, привыкшего действовать словом. Тяжело вздохнув, Карлайл пожалел о том, что с ним нет предприимчивой Герти, и вывернул карманы.

Лорд Икенхем удивился.

— По-видимому, все припрятал, — сказал он. — Но что это? Письмо вам, сэр Раймонд.

— Быть не может!

— Без сомнений, присвоено.

— Вот как?

— Предъявите иск? Нет? Дело ваше. По-видимому, как и Шекспир, вы высокого мнения о милости. Что ж, мистер Карлайл, можете идти.

Именно в этот момент появилась Фиби, настолько похожая на кролика, что добрый человек предложил бы ей салату.

— Раймонд, — сказала она, — дорогой мой, ты не видел свинку?

— Свинку?

— Такую маленькую, золотую, от браслета. Куда-то запропастилась. Как я рада тебе, Фредерик! Пизмарч говорил, что ты приехал.

— Да, приехал к Джонни, он мой крестник. Что с тобой, Фиби? Ты такая бледная.

— Все из-за этой книги, Фредерик. Понять не могу, как он ее написал! Епископ вот недоволен.

— Чего и ждать от епископа?

— Вчера я поехала в Лондон, но Косси не застала.

— Видимо, ушел, — предположил лорд Икенхем.

Карлайл совсем растерялся. Только сейчас он понял, что инспектор — очень странный.

— Кто этот тип? — хрипло спросил он.

— Мой брат вас не познакомил? — всполошилась Фиби. — Муж моей сестры, лорд Икенхем. А вы не видели свинку?

— Фиби, — сказал сэр Раймонд, — уйди отсюда!

— Что, дорогой?

— УЙДИ.

— Да я ищу свинку!

— Черт с ней. УЙ-ДИ! — взвыл он тем самым голосом, от которого сыпалась лепнина, а заседатели глотали жвачку.

Фиби исчезла, тихо рыдая, как обездоленный кролик, а Гордон Карлайл посмотрел на лорда Икенхема. Лицо его было сурово, сердце — ликовало.

— М-да! — сказал он.

— В каком смысле?

— Нелегко вам придется.

— Почему?

— Выдавали себя за должностное лицо!

— Я? Ну что вы!

— Дворецкий объявил: «Инспектор Джервис».

— Я не отвечаю за дворецкого. Мало ли как он пошутит!

— Вы сказали, что вы — по важному делу.

— Естественно. Что важнее семейной встречи?

— Вы приказали мне вывернуть карманы.

— Приказал? Попросил!

— Верните письмо.

— Оно адресовано сэру Раймонду.

— Вот именно! — загромыхал хозяин. — Мне, а не вам! Это вас ждут большие неприятности, дрянь вы этакая! Письма крадет! Да где это видано! Дай письмо, Фредерик.

Лорд Икенхем, уже взявшийся за ручку двери, на минуту остановился.

— Нет, Бифштекс, — сказал он. — Не сейчас. Ты его не заслужил. Я могу говорить прямо при нашем госте, потому что его явно поразило, как ты обращаешься с сестрой. Меня давно огорчает, что, разговаривая с ней, ты похож на самых неприятных персонажей Откровения. Одумайся, Бифштекс! Окутай ее братской нежностью. Воркуй с ней, как голубь с горлицей. Свези ее в Лондон, своди в театр, в ресторан, а главное, помни, что ты — не восточный деспот, она — не черная рабыня. Альберт Пизмарч будет за тобой следить. Если я узнаю, что ты исправился, письмо — твое. А сейчас пусть висит и грозит как… чей же это меч? Совсем память прохудилась!..

Лорд Икенхем вышел, но через мгновение приоткрыл дверь и сказал:

— Дамоклов. Да, именно — дамоклов.

(Гл. 11–12)

[Гордон Карлайл сообщает Космо Уиздому, что письмо — у лорда Икенхема, и требует, чтобы тот снова написал дяде. Космо идет в издательство, куда его пригласили, и встречается с Барбарой Кроу, которая там служит. Узнав, что он — племянник ее бывшего жениха, она осторожно расспрашивает о дяде, а потом, перейдя к делам, сообщает, что голливудская студия хочет купить право на экранизацию за сто пять тысяч долларов.]

(Гл. 13)

[Потрясенный такими перспективами, Космо решает забрать у лорда Икенхема единственное свидетельство о том, что автор романа — не он, а сэр Раймонд. Кроме того, он сообщает Карлайлу, что нового письма писать не будет. Хитрый Карлайл догадывается, что Космо поедет в Хаммер-холл, чтобы раздобыть письмо; а жена предлагает снова поехать туда самим и украсть его раньше.]

Через два дня после того как хищные птицы решили поживиться в усадьбе, из нее вышло шествие. Возглавляла его миссис Фиби Уиздом, за нею шел ветеринар, а уж за ним — Альберт Пизмарч. Ветеринар сел в машину, сказав на прощание несколько ободряющих слов. Приезжал он к спаниелю по имени Бенджи, который, как свойственно спаниелям, «что-то подхватил». Фиби и Альберт просидели всю ночь у его ложа, устали, но не отчаялись, мало того — глядели друг на друга с той нежностью, с какой глядят друг на друга былые соратники.

Честный Пизмарч нарадоваться не мог на советы старого друга. Судя по всему, в глазах у Фиби светился тот самый свет, какой светился у дев в беде, когда рыцарь Круглого стола отряхивал руки после битвы с драконом. Ночное бдение сблизило их еще больше, и верный Берт нет-нет да подумывал об икенхемовском методе.

Как там? Да, хватаешь, прижимаешь, осыпаешь. Казалось бы, просто — но страшно. Пизмарч колебался, а когда мужчина колеблется, он упускает момент, и ему остается слушать о молоке с капелькой бренди, которое прописал ветеринар.

— Подогрейте немножко, а? В кастрюльке.

Альберт вздохнул. Для икенхемовской системы нужен ключ, какой-то толчок. Сам Ромео растерялся бы, заговори Джульетта о кастрюльках.

— Сейчас, madam.

— А потом отдохните, вы устали.

— И вы устали, madam.

— Да-да. Но мне надо поговорить с лордом Икенхемом.

— Он удит рыбу, madam. Сходить к нему?

— Нет, что вы! Спасибо вам большое. Это — личная беседа.

— Понимаю, madam, — сказал Альберт Пизмарч и пошел греть молоко с таким чувством, словно он опоздал на автобус. Быть может, в его ушах звенели строки Джеймса Грэма, первого маркиза Монтроз:

Страшится посягнуть,

Боится пожелать,

Кто не посмел дерзнуть,

Рискуя потерять.

А может, и не звенели.

Глава 14

[Лорд Икенхем удит рыбу, размышляя о том, почему Карлайл и Космо, явно охотящиеся за письмом, сторонятся друг друга.]

От этих раздумий его оторвал негромкий оклик, и, обернувшись, он увидел Фиби на берегу. Нехотя свернув удочки, он направился к ней; а вылезая из лодки, испугался ее вида. Так выглядели женщины в Монте-Карло после бессонной ночи.

— Моя дорогая! — воскликнул он. — Прости, но на тебе лица нет. Где твой цветущий вид? В чем дело?

— Я всю ночь сидела с Бенджи. Он заболел.

— Быть не может! Ужасно, ужасно. Лучше не стало?

— Стало. И все — Пизмарч! Как он мне помог! Но я пришла поговорить не об этом.

— О чем угодно, дорогая, о чем тебе угодно, — сказал граф, надеясь, что речь пойдет не о Космо. Нелегко объяснить, что сын ее — там, где красть удобней.

— Понимаешь, Раймонд…

— А, Бифштекс!

— Я очень о нем беспокоюсь.

— Неужели и он заболел?

— Он сходит с ума.

— Ну что ты!

— Не говори, у нас в роду есть сумасшедшие. Джордж Уинстенли умер в лечебнице.

— Собственно, кто это?

— Муж маминой троюродной сестры. Он был дипломат.

— И сбрендил?

— Да. Он решил, что Сталин — незаконный его дядя.

— А это не так?

— Конечно! Просто ужас, все время посылал в Россию секретные письма.

— Ясно, ясно… Я не думаю, что это перешло к Бифштексу, — утешил ее граф. — Не беспокойся. Что с ним, собственно, такое?

— Очень странно себя ведет.

— Расскажи мне все.

Фиби утерла слезы, она легко плакала.

— Ты знаешь, Фредерик, какой он со мной… нетерпеливый. Это с детства. Он очень умный, а я — нет, вот он и сердился. Скажет что-нибудь, я переспрошу — и все, кричит. Я каждое утро плакала, а он еще больше сердится. Вдруг, недели две назад, он стал другим. Нежный, добрый, вежливый, просто сил нет! Пизмарч тоже заметил, он часто видел наши сцены. Ты подумай, Раймонд спрашивает, как мой ревматизм, скамеечку предлагает, хвалит мое платье! Совсем, совсем другой.

— Что ж, это и лучше.

— Мне тоже так показалось, а теперь как-то жутко. Он столько работает. Может быть, переутомился, а то и захворал?… Фредерик, — она уже шептала, — он мне цветы посылает! Каждое утро. Войду, они лежат.

— Очень любезно. Не вижу, что плохого в цветах, если их не слишком много.

— Это странно. Я написала сэру Родерику Глоссопу. Ты его знаешь?

— Психопата? Еще бы! Я тебе такое о нем расскажу…

— Мы с ним дружим. Но письмо я не отослала.

— Очень хорошо, — серьезно сказал лорд Икенхем. — Потом бы пожалела. Ничего странного нет, моя дорогая. Я все объясню одним-единственным словом: Пизмарч.

— Пизмарч?

— Бифштекс его умасливает. Твой брат умен, он заметил, как возмущен верный Альберт его поведением, и поспешил исправиться. Кто хочет потерять дворецкого в наше нелегкое время? Как это сказал Сын Сирахов? Надо бы спросить няню Брюс. Да, так вот: «Кто нашел дворецкого, нашел благо». Я бы ради Коггза и не на то решился.

Фиби глядела на него, как глядел бы белый кролик, если бы он не верил своим ушам.

— Пизмарч может уйти?…

— Вот именно. Уйдет и не оглянется.

— Почему?…

— Не в силах смотреть, как тебя унижают. А кто в силах? Все-таки, любимая женщина…

— Какая?

— Неужели ты не заметила, что он тебя боготворит?

— Это… это очень странно.

— Ничего странного не вижу. Когда ты не сидишь по ночам со спаниелями, ты очень хороша.

— Но он — дворецкий!

— А, вон что! Понимаю, понимаю… Ты хочешь сказать, что дворецкие в тебя не влюблялись. Что ж, лучше поздно, чем никогда. А вообще-то Пизмарч — не дворецкий. Он состоятельный человек, но не уходит, чтобы быть рядом с тобой. Помнишь, — тут граф дал волю воображению, — года два назад Бифштекс повел нас с тобой в ресторан, и я кому-то кивнул?

— Нет, не помню.

Граф этому не удивился.

— То был Альберт Пизмарч, — продолжал он. — Мы — старые друзья. Потом он зашел ко мне и спросил, кто ты. Да, моя дорогая, он влюбился. Я предложил познакомить его с Бифштексом, но он почему-то не захотел. Видимо, решил, что тот не пригласит его погостить. Что ж, это понятно, Бифштекс резковат. Словом, нужно, чтобы Пизмарч был рядом с тобой — и я, человек умный, догадался, как это устроить. Кто, спросил я себя, ближе брата? Дворецкий. Значит, сказал я все себе же, Пизмарч поступит к Бифштексу. Коггз позанимался с ним — и вот, пожалуйста!

Фиби трепетала. Кончик носа двигался с особой быстротой, выдавая ее чувства.

— В жизни такого не слышала! — вскричала она.

— Да, это редко бывает. Но до чего же романтично! Ромео… Нет, куда ему! Ах, прости! — внезапно воскликнул он. — Должен тебя покинуть.

Воскликнул он это потому, что к дому подъехала машина, а из нее вышел Джонни.

— Мой крестник вернулся, — объяснил граф. — Был в Лондоне, обедал со своей невестой. Надо узнать, что было. Последнее время они не ладили, лютня расстроилась, а ты знаешь, что такое расстроенная лютня. Все тише звук, и вот — она молчит. Надеюсь, починили.

(Гл. 15–22)

[Именно здесь роман явственно начинает буксовать. События — среди которых много повисающих в воздухе — разворачиваются так:

Джонни не удалось помириться с Белиндой. Беседуя об этом с графом, он удивляется, что Космо написал такую хорошую книгу, и замечает кстати, что голливудские студии из-за нее передрались. Лорд Икенхем догадывается, что Космо уже не хочет шантажировать дядю, а Карлайли поссорились с ним именно поэтому.

Встретившись с Пизмарчем, он говорит ему, что надо спрятать документ, за которым охотятся русские шпионы. Тот берет письмо, но Космо Уиздому удается его выудить. Карлайл тем временем гоняется за Космо и даже бьет его кастетом по голове, а подоспевшему констеблю и вызванному им врачу сообщает, что он упал в обморок. Письмо взять он успел и сунул, услышав голоса, в ореховую горку.

В усадьбу приезжает редактор из издательства, Сэксби-старший. Это — тот редкий случай, когда Вудхаусу совершенно не удался рассеянный старик. Получилось что-то вроде сумасшедшего. Он наблюдает птиц, ищет какого-то человека, ничуть не связанного с сюжетом, словом — почти, если не совсем, путается под ногами.

Начинается аукцион. Карлайли и Космо бешено торгуются, и горка достается Карлайлам за пятьсот фунтов, то есть — ровно за ту сумму, которую Джонни, ее владелец, должен няне Брюс, чтобы она вышла замуж за констебля.

Граф счастлив; но крестник говорит ему, что заранее отдал выручку местному священнику на благотворительные цели. (Как мы помним, он не надеялся получить за нее больше пяти фунтов.)

Фиби плачет, беспокоясь за сына и за брата. Пизмарч это видит и, забыв свои опасения, берет ее за руку. По-видимому, они объясняются, и Фиби звонит лорду Икенхему.]

23

— О, Фредерик! — сказала Фиби, дыша тяжело и прерывисто, как загнанный кролик.

— А, здравствуй, моя дорогая! Что с тобой? Ты расстроена?

Фиби ответила не сразу, словно прикидывала, уместно ли тут это слово, и отвергла его, как строгий лексикограф.

— Нет, — отвечала она, — я себя не помню.

— Поставь опыт. Вспомни, как тебя зовут.

— Ах, не говори глупостей! Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду. Только бы Космо не рассердился! Я же не девочка, мне под пятьдесят. Все-таки странно…

— Ты что, поступаешь в мюзик-холл?

— Конечно, нет! Я выхожу замуж.

Трубка задрожала в правой руке графа, сигара — в левой. Да, это сенсация. Любая газета поместит на первой полосе.

— Неужели решился? — воскликнул он. — Неужели ты будешь леди Пизмарч?

— Миссис Пизмарч.

— На какое-то время. Такой человек не сегодня — завтра станет сэром или пэром. Дорогая моя, вот это новость! Лучше людей, чем он, просто нету. Знаешь, что сказал Сын Сирахов? Ах ты, забыл, но что-то хорошее.

[Фиби рассказывает, как Пизмарч сделал ей предложение. Потом лорд Икенхем беседует с ним самим, значительно запутывая интригу, и, наконец, видит, что к дому подъехала машина, а из нее вышла Барбара Кроу.]

24

Вероятно, лорд Икенхем глубоко бы обиделся, если бы кто-нибудь предположил, что при каких бы то ни было обстоятельствах мнение его совпадет с мнением Космо, но, как и тот, сразу подумал: «Нет, только дурак упустит такую женщину!» В спортивном костюме, в зеленой шляпке, она выглядела еще лучше, чем обычно, а улыбка, с которой она его окликнула, просто согревала сердце.

— Фредди! — удивилась она. — Ты-то что здесь делаешь?

— Гощу у крестника, пока жена в Шотландии, — объяснил граф. — А ты?

— Приехала к Уиздому насчет телевидения. Кроме того, заберу старшего Сэксби, младший боится, не упал ли он в озеро. Тут что-то вроде гостиницы?

— Мой крестник берет постояльцев.

— Тогда я сниму комнату.

— Прекрасно. Нам надо с тобой поговорить. Сядем пока вон под тем деревом. Я уж надеялся, увидев тебя, — прибавил он, усевшись в кресло, — что ты приехала к Бифштексу.

Барбара выпрямилась:

— К Раймонду? Разве он здесь?

— Да, в другом доме, за озером. Если хочешь, мы к нему зайдем. Сейчас он занят, но ты как раз причешешься, умоешься.

Барбара, до сих — веселая, стала печальной.

— Это не совсем удобно.

— Почему?

— Он подумает, что я за ним гоняюсь.

— Конечно. И очень хорошо. Немного оживет, подбодрится. Скажет себе: «Смотри-ка! Я думал, все пропало, а она за мной гоняется». Отсюда до прежних отношений — один шаг. Почему ты так горько хмыкаешь?

— Тебе не кажется, что это смешно?

— Нет, не кажется. А что именно?

— Мысль о том, что Раймонд мной интересуется.

— Дорогая моя, он тебя обожает!

— Чепуха какая! Он ни разу не пришел, не писал, не звонил… ну, с тех пор.

— Естественно! Видимо, ты не понимаешь, какой он тонкий. В суде он рвет на куски свидетелей — и ты говоришь себе: «М-да, крутоват!», не ведая о том, что на самом деле — что это такое нежное? А, фиалки! Так вот, на самом деле он — истинная фиалка, не то что, скажем, я. Всякий раз, когда Джейн со мной ссорилась, я вынуждал ее к миру зверскими угрозами, но одно дело — я, другое — Бифштекс. Деликатность, вот его суть. Когда ты его отвергла, он решил, что тебе не нужен. Страдал, как не знаю кто, но терпел. Должен бы знать, что любовным размолвкам — грош цена. Опять ты горько фыркаешь? Что тебя рассмешило?

— Ты сказал «любовным размолвкам».

— Так их обычно именуют. А что же это еще?

— Буря. Битва, если хочешь. Я назвала его надутым чучелом!

— Что ж тут такого? Он и сам знает, что он — надутое чучело.

Барбара вспыхнула:

— Ничего подобного! Он — ягненок.

— Кто?!

— Самый кроткий из людей.

— Ты подумала, что говоришь?

— Да, Фредерик Алтамонт Корнуоллис, подумала.

Лорд Икенхем удовлетворенно кивнул:

— Так я и знал, любовь не угасла! Угасла?

— Нет.

— Стоит ему мигнуть, и ты пойдешь за ним на край света?

— Да.

— Ну ничего, он сам туда не пойдет. Что ж, моя дорогая, превосходно! Если ты чувствуешь именно так, скоро все уладится. Я не был уверен в тебе, про него-то я знал. Просто надоело — закроет лицо руками и стонет: «Барби, Барби!»

— Он называл меня «Бэби».

— Кто, Бифштекс?

— Да.

— Ты не спутала?

— Нет.

— Что ж, тебе виднее. Значит, он стонет «Бэби, Бэби…» Не в том дело, главное — стонет. Словом, все в порядке.

— Да?

— Да. Вас очень легко помирить.

— А по-моему — трудно.

— В чем же трудность?

— В том, мой дорогой, что он твердо решил жить вместе с Фиби.

— Он хочет, чтобы она жила с вами?

— Вот именно. Есть в нем какая-то мелочность, вечно он экономит… Наверное, в молодости привык, ему ведь приходилось нелегко, пока он не набрал силу. Я сказала, чтобы он давал Фиби по две тысячи в год, пусть снимает квартиру в Кенсингтоне или виллу в Борнмуте, а он — ни в какую. Слово за слово… Ты теряешь терпение?

— Практически — нет. Я человек покладистый.

— Завидую. Если меня довести, я царапаюсь и кусаюсь. Как затвердил: «Будем разумны», или там «Ты пойми, я не миллионер» — ну, не могу! Назвала его надутым чучелом… Да? Почему теперь ты горько фыркаешь?

— Ты выбрала неудачные слова. Где мрак, где горечь? Я мирно веселюсь. Так это, знаешь, мелодично и заразительно хихикаю. Смешно, когда люди фантазируют, как сказал бы Альберт Пизмарч, — и зря.

— Зря?

— Конечно.

— Твоими бы устами… А кто такой Пизмарч?

— Мой близкий друг. Рассказать о нем все — приключения на суше и на море, любимое блюдо, перспективы — сейчас не могу, слишком долго. К данному случаю относится лишь то, что он женится на Фиби.

— Что!

— Да-да, женится. По-видимому, ты хочешь вскричать: «Чтоб меня ангелы драли!» Именно это восклицает он под воздействием сильных чувств.

— Женится на Фиби?

— А что такого?

— Ну, не всякий решится. Кто этот скромный герой?

— Дворецкий Бифштекса. Конечно, теперь — бывший.

— Фиби выходит за дворецкого?

— Должен же кто-нибудь, а то они вымрут. Берт намного лучше покойного Алджернона. Да? Ты что-то сказала?

— Я попросила у тебя платок.

— Простудилась?

— Нет, я плачу. Плачу от радости. О, Фредди!

— Я знал, что ты обрадуешься.

— Обрадуюсь! Да это решает все.

— Если Икенхем приложит руки, решается любая проблема.

— Неужели приложил?

— Ну, я сказал Фиби, что он ее боготворит…

— Фредди, я тебя поцелую!

[Приходит Сэксби-старший, рассказывает про аукцион. Барбара не все поняла, и граф рассказывает ей историю с книгой.]

— Я знал, что тебя это потрясет, — закончил он. — Падаешь в обморок?

— Нет, не падаю, но охать — охаю.

— Или крякаешь.

— Только подумать, Пупс написал эту книгу! Я и не подозревала, что в нем…

— Прости, ты ослышалась. «Время пить» написал Раймонд Бастабл.

— Вот именно, Пупс. Я его так называла.

— Его?

— Да.

— Какая мерзость! А он тебя — Бэби?

— Да.

— Нет, какая гадость! Поистине, чужая душа… Что ж, скоро снова его назовешь этим отвратительным именем. Если, конечно, твоя любовь выдержала удар.

— О чем ты говоришь?

— Многие шарахаются от «Коктейлей». Епископ, Фиби, пятьдесят семь издательств… Тебя не ужасает, что он это написал?

— Ни в коей мере. Я еще больше люблю Бифштекса, как ты его называешь.

— Все лучше, чем Пупс.

— А следующая будет еще лучше.

— Ты думаешь, он напишет и другую?

— Конечно. Я уж об этом позабочусь. Пусть уходит из суда — там вредно служить — и пишет, пишет. Жить будем здесь, а не в городе. Ты бывал в Олд Бейли?

— Бывал раза два.

— Не воздух, а грязный студень. Им можно травить мышей. А в деревне он будет играть в гольф, похудеет. Его ведь страшно разнесло.

— Да, стройным не назовешь.

— Ничего, исправим. Знаешь, когда я его увидела? В десять лет. Дядя повел меня на матч Оксфорд — Кембридж и познакомил нас. Он дал мне автограф, я — влюбилась. Одно слово, греческий бог!

— Ты вернешь его в это состояние?

— Ну, не совсем, но что-то сделаю. А сейчас пойду искупаюсь. Как тут снимают комнату? Надо зайти к твоему крестнику?

— Он в Лондоне. Зайди к его няне. Я тоже пойду, она дама серьезная.

[Приезжает Джонни, помирившийся с Белочкой. Сэксби между делом говорит сэру Раймонду: «Я только что сказал Барбаре Кроу…»]

Трубка, рассыпая искры, выпала у баронета изо рта. Сэксби покачал головой:

— Вот так и начинаются пожары.

— Барбаре Кроу?

— Хотя бойскауты используют для этого две палочки. Никогда не мог понять, в чем тут дело. Ну хорошо, трешь палочку о…

— Она здесь?

— Была здесь, когда я шел купаться. Очень хорошо выглядит.

Пока сэр Раймонд поднимал трубку, странные чувства ворочались в его душе, одно — вроде восторга, другое — вроде нежности. Барбара могла приехать только к нему, больше никого она тут не знает. Значит, это — попытка примирения, так называемый первый шаг. Вспомнив, как она горда, сэр Раймонд растрогался вконец. Старая любовь, до поры до времени как бы запертая в погреб, вышла оттуда, совсем как новенькая, и мир стал прекрасен, хотя в нем жили Гордон Карлайл и Космо Уиздом.

Умиляясь все больше, он думал о том, что был не прав. Действительно, кто захочет жить вместе с Фиби? Вообще лучше жить одним, а уж тем более — не с ней. Немного поколебавшись, он решил платить по две тысячи, только бы Барбара согласилась вить семейное гнездышко.

Когда он принял это похвальное решение, появился лорд Икенхем.

[Сэксби уходит. Икенхем, хотя и не сразу, сообщает, что приехала Барбара.]

— Знаю.

— Знаешь?

— Сэксби сказал.

— Что ж ты думаешь делать?

— Жениться на ней, если она меня примет.

— Примет, как не принять! Только упомянешь о тебе — закрывает лицо руками и стонет: «Пупс! Пупс!»

— Нет, правда?

— Еще бы!

— Понимаешь, она не хотела, чтобы Фиби жила с нами.

— Понимаю.

— Сейчас и я понял. Бог с ними, с двумя тысячами. Пусть снимет квартиру.

— Здраво и великодушно.

— А может, полторы?

Лорд Икенхем немного подумал.

— Видишь ли, — сказал он, — Фиби сама выходит замуж.

Сэр Раймонд чуть не подпрыгнул:

— Кто, Фиби?

— Да.

— Моя сестра Фиби?

— И не то бывает.

[Прикинув, стоит ли сразу сказать, за кого она выходит, лорд Икенхем решает пока не говорить и меняет тему.]

— Только знай, Бифштекс, когда вы поженитесь, ты сядешь за новую книгу.

— Что?!

— Да-да, сядешь и напишешь.

— Я не могу.

— Ничего, придется. Ты недооцениваешь волю и силу литературных агентов. Женился на них — все, пиши. Иначе не отстанут.

Сэр Раймонд был потрясен:

— Да не могу я! Я чуть не умер, пока писал «Коктейли». Ты не представляешь, какая это каторга. Писателям что, они привыкли, а я… нет, не могу.

Лорд Икенхем кивнул:

— Что ж, не можешь — так не можешь. Выход есть. Ты слышал о Дюма?

— О ком?

— Об Александре Дюма. «Три мушкетера», «Граф Монте-Кристо».

— А, Дюма! Конечно, конечно. Кто его не читал!

— Вот тут ты и ошибаешься. Читаем мы не его, а тех прилежных молодых людей, которых он нанял. Он — совершенно как ты: денег — хочет, писать — не любит. Значит, грубую работу он препоручил другим.

— Ты думаешь, я кого-нибудь найду?

— Конечно. Например, моего крестника.

— Ой, правда! Он ведь писатель?

— Да, книжки пишет.

— А согласится он?

— С превеликой радостью. Как и Александру Дюма, ему нужны деньги. Будете делить пополам. Как, идет?

— Конечно. Да-да. Это разумно.

— Естественно, надо дать что-то вперед. Это называется «аванс». Пятьсот фунтов — очень удачная сумма. Садись за стол, Бифштекс, выписывай чек.

— Пятьсот фунтов?

— Аванс, под будущие доходы.

— Черта с два я их дам!

— Что ж, и я тебе не дам письмо юного Космо. Да, забыл сказать, я его извлек из горки. Оно тут, в кармане.

Лорд Икенхем предъявил письмо.

— Но если, — прибавил он, заметив, что сэр Раймонд как-то странно ерзает, словно готовится к прыжку, — если ты надеешься его вырвать, учти, что я худо-бедно знаком с джиу-джитсу и свяжу тебя в узел, век не развяжешься. Пятьсот фунтов, Бифштекс, на имя Джонатана Твистлтона Пирса.

Молчали они ровно столько времени, сколько требуется, чтобы медленно сказать «Джонатан Твистлтон Пирс» десять раз кряду. Потом сэр Раймонд поднялся. Вид у него был тот, который в толковом словаре определили бы словами: «угнетен», «подавлен» или «ни к собакам (разг.)»; но заговорил он ясным, твердым голосом:

— Пирс или Пирз?

Тени удлинялись, когда граф пошел через парк, к другому дому, неся Белинде, Джонни, няне и ее констеблю звон свадебных колоколов, — если, конечно, кто-нибудь из них не решит записаться в регистратуре. Стояла погода, которая бывает английским летом от трех до пяти раз. Озеро алело в лучах заходящего солнца, небо светилось зеленью, золотом и пурпуром, а птица, вероятно, знакомая старшему Сэксби, пела свою вечернюю песню, прежде чем отойти ко сну.

Словом, было так тихо, так мирно и красиво, что граф затосковал по Лондону.

Конечно, сельская жизнь хороша — но скучновата, что ли, ничего не случается… Чтобы поднять дух, нужно побывать с хорошим человеком в каком-нибудь злачном месте нашей столицы.

Мартышка? О нет! Его теперь не вытащишь из дома, пропал, совсем пропал, солидный такой, приличный. Вспомнив о временах, когда можно было вызвать племянника, и тот являлся как миленький, лорд Икенхем опечалился.

Но ненадолго. Он вспомнил, что в записной книжке есть адрес Альберта Пизмарча.

Что может быть лучше, чем отправиться в Далидж, на Мейфкинг-роуд, издать клич белой совы, вызывая старого друга, а когда тот выйдет, надев свой котелок, погрузиться вместе с ним в ночную лондонскую жизнь, у которой много даров для скромных сельских жителей?

Замок Бландинг

Восхождение Минны Нордстром

В «Перлах грез» на Хай-стрит показывали последний фильм Минны Нордстром, и мисс Постлетуэйт, наша впечатлительная буфетчица, побывавшая на премьере, все еще переживала увиденное. Перетирая кружки, она громко шмыгала носом.

— Так, значит, фильм хороший? — спросили мы, так как в зале «Отдыха удильщика», когда дело касается серебристого экрана, мы всецело полагаемся на мисс Постлетуэйт. Ее отзыв может вознести, а может и низвергнуть.

— Замечательный, — заверила она нас. — Он открывает всем нам душу женщины, которая ни перед чем не останавливалась во имя любви. Трогательная и возвышающая сердца драма жизни, которой мы теперь живем. Она облагораживает эмоции сочувствием и ужасом.

Ром С Молоком высказал мнение, что раз уж фильм так хорош, так он, пожалуй, рискнет потратить на него девять пенсов. Херес С Горьким Пивом начал прикидывать, сколько платят такой женщине, как Минна Нордстром. Портвейн Из Бочки спас беседу от грозившего ей погружения в пошлый материализм, пожелав узнать, как кинозвезды становятся звездами.

— Я вот о чем, — пояснил Портвейн Из Бочки. — Кинокомпания что, специально берется за сотворение звезды, тренирует ее? Или она вдруг восклицает: «Э-гей, да это же никак звезда? Ну-ну!»

Один из циничных Сухих Мартини, которые всегда все знают, сказал, что тут решают только связи.

— Копните поглубже, и окажется, что эта ваша Нордстром побывала замужем за какой-нибудь киношишкой.

Мистер Муллинер, который в рассеянности прихлебывал горячее виски с лимоном, при этих словах поднял голову:

— Вы, кажется, произнесли имя Минны Нордстром?

— Мы рассуждали о том, как становятся звездами. Я сказал, что у нее, конечно, был какой-то рычаг.

— В некотором смысле вы правы, — сказал мистер Муллинер. — Рычаг у нее был, но этому она была обязана собственной предприимчивости и находчивости. У меня, как вам известно, в Голливуде есть родственники и свойственники, и благодаря этим каналам информации я ознакомился с закулисной историей их студии. И мне точно известно, что Минна Нордстром поднялась до нынешних своих высот благодаря собственной изобретательности и настойчивости. Если мисс Постлетуэйт еще раз смешает для меня виски с лимонным соком, причем чуть больше подчеркнув виски, я с радостью расскажу вам всю историю.

Когда обитатели Голливуда в разговоре затаивают дыхание — а это место, где постоянно в той или иной степени практикуют затаивание дыхания, — вы чаще всего обнаруживаете (сказал мистер Муллинер), что в разговоре фигурирует Джейкоб З. Шнелленхамер, всеми любимый президент корпорации «Идеало-Зиззбаум». Мало найдется имен, которые были бы окружены более широким почитанием, чем имя этого человека наполеоновской закалки.

Потребуйте примера его финансового чутья, и поклонники Шнелленхамера укажут на великое слияние, инициатором которого он явился, — на слияние, при помощи которого он объединил собственную компанию «Колосс-Изыск» с двумя могучими концернами «Идеало-Фишбейн» и «Зиззбаум-Целлулоид». Попросите доказательства его художественного гения, его умения распознать талант в самом сыром виде, и вы получите ответ незамедлительно. Он — тот, кто открыл Минну Нордстром.

Нынче, когда интервьюеры упоминают всемирно прославленную звезду в присутствии мистера Шнелленхамера, он скромно улыбается.

— Я давно положил глаз на малютку, — говорит он, — но по разным причинам не считал, что время для ее дебюта наступило. Затем я провел то, что вы любезно называете эпохальным слиянием, и получил возможность сделать решительный шаг. Мои коллеги сомневались в разумности присвоения никому не известной девочке статуса звезды, но я был тверд. Я видел, что ничего другого не остается.

— Вас посетило прозрение?

— Оно меня посетило.

Однако в тот вечер, с которого начинается моя история, мистера Шнелленхамера посетила только головная боль.

Вернувшись из студии после трудового дня и войдя в гостиную своего роскошного дома в Беверли-Хиллс, он утомленно опустился в кресло, всеми фибрами ощущая, что даже собаку не обрек бы на жизнь президента корпорации, питай он к этой собаке симпатию.

Бесспорно, болезненный ход мыслей, но не лишенный основания. Управление большой киностудией чревато тем, что все, с кем бы вы ни приходили в соприкосновение, начинают перед вами играть. Голливуд населен исключительно теми, кто стремится играть в кино, и они, вполне естественно, считают, что лучший способ осуществить свою мечту, это перехватить взгляд власть имущего и продемонстрировать свой талант.

С той минуты, когда мистер Шнелленхамер покинул утром свой дом, перед ним играли, играли и играли. Сначала вахтер студии, который, открыв ворота перед его автомобилем, немедленно показал этюд, свидетельствовавший, что он просто создан для гангстерских ролей. Затем последовали его личная секретарша, два представителя книжных издательств, официантка, которая принесла ему второй завтрак, страховой агент, репортер киноеженедельника и парикмахер. А когда он уезжал вечером, то перед ним опять выступил вахтер, на этот раз в бурлескной роли.

И неудивительно, что к тому времени, когда магнат добрался до дома, он ощущал резкую ломоту в области висков и жгучую потребность в чем-то тонизирующем.

Для обретения последнего он позвонил, и вошла Вера Пребл, его горничная. Он было удивился, почему вошел не дворецкий, но тут же вспомнил, что уволил его сразу после завтрака за то, что яичницу с ветчиной он подал, выразительно декламируя «Ганга-Дина», это популярнейшее произведение поэта Киплинга.

— Вы звонили, сэр?

— Принесите мне выпить.

— Слушаю, сэр.

Девушка удалилась, чтобы вскоре вернуться с графином и сифоном. При виде них мистер Шнелленхамер чуть-чуть ободрился. Он гордился своим винным погребом и знал, что в графине колышется целительный бальзам. В порыве внезапного благодушия он одобрительно посмотрел на горничную и подумал, что она, кажется, очень приятная девушка.

До этой минуты он никогда особенно не изучал внешность Веры Пребл и вообще мало о ней думал. Когда она появилась в доме несколько дней назад, он, конечно, заметил, что ей присуща эфирная красота, но, с другой стороны, в Голливуде каждая встречная девушка обладает либо эфирной красотой, либо лукавой мальчишеской задорностью, либо темной загадочностью, говорящей о потаенной бешеной страстности.

— Поставьте на столик, — сказал мистер Шнелленхамер, проводя языком по губам.

Девушка исполнила его указание. Потом выпрямилась, внезапно откинула голову и сжала ее ладонями в экстазе безысходных страданий.

— О! О! О! — воскликнула она.

— А? — сказал мистер Шнелленхамер.

— Ах! Ах! Ах!

— Я что-то не улавливаю, — сказал мистер Шнелленхамер.

Она смотрела на него широко открытыми, полными отчаяния глазами:

— Если бы вы знали, как бесконечно я устала от всего этого! Устала… устала. Пылание огней… блеск и сверкание… веселье… как все это пусто, как бесплодно! Я хочу бежать от всего этого, ха-ха-ха-ха!

Мистер Шнелленхамер отступил за диван. В этом смехе чудилась неуравновешенность. Ему этот смех не понравился, и он продолжал свое продвижение спиной в сторону двери, но тут девушка, которая закрыла глаза и покачивалась, словно ее терзала какая-то внутренняя боль, заметно успокоилась.

— Небольшой этюд, который я сочинила, чтобы показать себя в драматической роли. Смотрите! Я буду выражать!

Она улыбнулась:

— Радость!

Она сомкнула губы:

— Огорчение.

Она пошевелила ушами:

— Ужас.

Она подняла брови:

— Ненависть.

Затем взяла с подноса внушительный конверт.

— Здесь, — сказала она, — несколько моих фотографий, если желаете посмотреть. На этой мое лицо в покое. Я называю ее «Мечтание». А это я в купальном костюме… на лошади… иду пешком… счастлива среди моих книг… собираюсь приласкать собаку. А вот фотография, о которой мои друзья отзывались с похвалой, — Клеопатра, египетская царица-воин, на балу газовиков Пасадены. Тут особенно хорошо видна черта моего лица, которую все считают наиболее впечатляющей: нос, вид сбоку.

Все время, пока она говорила, мистер Шнелленхамер тяжело дышал, застыв в неподвижности. На некоторое время открытие, что эта горничная, о которой он только что думал с такой благожелательностью, была попросту еще одной змеей подколодной, лишило его дара речи. Но теперь немота прошла.

— Вон! — сказал он.

— Прошу прощения? — сказала девушка.

— Вон сию же минуту. Вы уволены.

Наступило молчание. Вера Пребл сомкнула губы, пошевелила ушами и подняла брови. Было ясно, что она огорчена, поражена ужасом и охвачена разгорающейся ненавистью.

— Что, — наконец вопросила она страстно, — со всеми вами такое — с киномагнатами? У вас нет сердец? Нет сострадания? Никакого сочувствия? Или понимания? Неужели заветные мечты тех, кто рвется показать себя, ничего для вас не значат?

— Нет, — ответил мистер Шнелленхамер на все пять вопросов.

Вера Пребл засмеялась горьким смехом:

— Нет! Вот именно. Пять месяцев я осаждала заведующих отдела набора актеров. Они отказывались взять меня. Тогда я подумала, что, найдя способ проникнуть в ваши дома, я сумею преуспеть в том, в чем прежде терпела неудачу за неудачей. Мне удалось наняться горничной к мистеру Фишбейну из «Идеало-Фишбейн». На середине «Пыли» Редьярда Киплинга он зверски оборвал меня и приказал убираться вон. Я устроилась на такой же пост у мистера Зиззбаума («Зиззбаум-Целлулоид»). Начальные строки «Крушения Гесперуса» миссис Хеманс не успели сорваться с моих губ, как он уже был на третьем этаже и помогал мне уложить вещи в чемодан. А теперь и вы растоптали мои надежды. Это жестоко… жестоко… Ах-ха-ха-ха-ха-ха!

Она начала раскачиваться в приступе неизбывного горя. Потом ее словно осенила какая-то мысль.

— Но может быть, вам хотелось бы увидеть меня в водевиле? Нет?… Ну что же.

Быстрым падением век и подергиванием щеки она выразила покорность судьбе.

— Как вам угодно, — сказала она, но внезапно ее ноздри затрепетали, и она оскалила верхний левый клык, выражая угрозу.

— Еще одно последнее слово. Вот погодите!

— Как это — погодите?

— Так и погодите. Вот и все.

Мистер Шнелленхамер на миг ощутил тревожный холодок. Как у каждого киномагната, у него имелось около сорока семи неблаговидных секретов, причем частично запечатленных на бумаге. Неужели…

Тут он перевел дух. Все его личные документы хранились в арендованном сейфе. Глупо даже подумать, что у этой девчонки есть на него что-то.

Успокоившись, он возлег на диван и предался грезам. И вскоре припомнил, что не далее как утром заключил сделку, которая позволит ему выпотрошить двести семьдесят трех владельцев кинотеатров. Его губы сложились в довольную усмешку, и Вера Пребл была забыта.

Жизнь в Голливуде имеет то преимущество, что там не существует проблемы слуг. Предложение заметно превышает спрос. Стоит вам вышвырнуть дворецкого с черного хода, как его преемник уже подкатывает к парадной двери в спортивной машине. То же относится и к горничным. К середине следующего дня домашняя машина Шнелленхамеров опять была на полном ходу. Новый дворецкий чистил серебро, новая горничная делала то, что делают горничные, то есть почти ничего. В доме царили покой и мир.

Однако на следующий вечер, когда мистер Шнелленхамер, завершив дневные труды, вошел в гостиную и в голове у него теснились лишь самые светлые мысли об обеде, его встретил настоящий смерч в человеческом облике. Это была миссис Шнелленхамер. Пора ее расцвета пришлась на эпоху немого кино, когда она заслужила славу как Королева Бурных Чувств, и время от времени она принимала меры, чтобы ее муж об этом не забывал.

— Нет, ты посмотри! — вскричала миссис Шнелленхамер.

Мистер Шнелленхамер встревожился:

— Что-то случилось?

— Почему ты уволил девушку? Веру Пребл?

— Она меня обха-ха-ха-ха-тывала.

— Так знаешь, что она сделала? Она сообщила в полицию, что мы в прямое нарушение закона прячем в своем доме алкогольные напитки. И сегодня днем они приехали в фургоне и все забрали.

Мистер Шнелленхамер пошатнулся. Удар был тяжелейший. Хороший человек любит свой погреб.

— Не все же? — вскричал он почти умоляюще.

— Все.

— Шотландское виски?

— До последней бутылки.

— Джин?

— До последней капли.

Мистер Шнелленхамер ухватился за спинку дивана.

— Но не шампанское же? — прошептал он.

— До последнего ящика. А вечером мы ждем полтораста гостей, включая герцога.

Она имела в виду герцога Уигенского, который, подобно многим другим британским герцогам, в те дни медленно проезжал Голливуд.

— А ты знаешь, как взыскательны герцоги, — продолжала миссис Шнелленхамер. — Мне рассказывали, что Лулубелла Мейфис в прошлом году пригласила герцога Кэркадбрайтширского на уик-энд, а всего через два месяца он внезапно отбыл, оскорбленный тем, что херес оказался не того урожая.

Киномагнат по определению мыслит быстро. Человек калибром помельче потратил бы время впустую, отзываясь о недавней мисс Пребл, как о змее, которую он практически вскормил у себя на груди, но мистер Шнелленхамер обратил всю силу своего великого мозга на решение жизненно важной проблемы, как обезвредить сотворенное ею зло.

— Слушай, — сказал он, — все будет в полном порядке. Позвоню бутлегеру, и он в один момент восполнит наши запасы.

Однако он упустил из виду тот компонент голливудского воздуха, который порождает во всех тамошних обитателях непреодолимое стремление сниматься в кино. Когда мистер Шнелленхамер раздобыл телефонный номер бутлегера, то не застал этого разрываемого на части негоцианта у домашнего очага. В студии «Выдающихся Любимцев Экрана» снимался эпизод «Разлученных сердец», и бутлегер трудился там в поте лица, исполняя роль англиканского епископа. Секретарша объяснила, что его нельзя беспокоить: он чрезвычайно расстраивается, когда его отрывают от творчества.

Мистер Шнелленхамер позвонил второму бутлегеру, потом третьему, но и они были на съемках.

Мистер Шнелленхамер был уже близок к отчаянию, когда ему припомнился его старинный друг Изадор Фишбейн, и сгущавшийся мрак прорезал луч надежды. По счастливейшему велению Судьбы в этот момент он и президент «Идеало-Фишбейн» находились в безоблачных отношениях — уже несколько недель ни первому, ни второму никак не удавалось подложить другому свинью. К тому же винный погреб мистера Фишбейна не ударил бы лицом в грязь даже перед самым богатым погребом Калифорнии. Побывать у него и одолжить все необходимые напитки труда не составит.

Погладив миссис Шнелленхамер по руке и заверив ее, что синие птицы все еще распевают в сиянии солнца, он поспешил к своему автомобилю и прыгнул в него.

Расстояние до резиденции Изадора Фишбейна составляло лишь несколько сотен ярдов, и мистер Шнелленхамер через несколько минут уже влетел в дом своего друга, чтобы увидеть, как тот бьется головой об стену гостиной, тихо постанывая себе под нос.

— Что-то случилось? — в изумлении осведомился мистер Шнелленхамер.

— Случилось, — ответил мистер Фишбейн, выбрал свежее местечко на бесценном гобелене и принялся биться головой об него. — Сегодня днем явилась полиция и забрала все, что я имел.

— Все?

— Ну, не миссис Фишбейн, — ответил его друг с легким сожалением в голосе. — Она наверху у себя в спальне с восемью кубиками льда в льняном мешочке на лбу. Но все остальное они забрали до последней капли. Змея, вот что она такое.

— Миссис Фишбейн?

— Не миссис Фишбейн. А чертова горничная. Чертова Вера Пребл. Только потому, что я оборвал ее, когда она забубнила: «пыль, пыль, пыль от шагающих сапог», она бежит в полицию и стучит на меня. А миссис Фишбейн ждет вечером сто восемьдесят гостей, включая бывшего короля Руритании.

И, пройдя в другой угол, он начал биться головой о статую «Гения, вдохновляющего кинопромышленность».

Хороший человек всегда ужасается, когда вынужден созерцать низость, до какой способна пасть человеческая натура, и, услышав об этой новой гнусной подлости своей недавней горничной, мистер Шнелленхамер ощутил, что по его организму прокатилась ледяная волна отвращения. Но затем вновь заработал могучий мозг, создавший «Колосс-Изыск».

— У нас есть только один выход, — сказал мистер Шнелленхамер. — Отправиться к Бену Зиззбауму и позаимствовать часть его запасов. Как у тебя с Беном?

— У меня с Беном все в ажуре, — ответил мистер Фишбейн, повеселев. — На той неделе я узнал про него такое, что, бьюсь об заклад, он предпочтет не предавать огласке.

— Где он живет?

— Кэмден-Драйв.

— Ну так ату его, ату! — сказал мистер Шнелленхамер, который в свое время профинансировал драму в восьми частях о соперничестве двух сильных мужчин из-за любви женщины вперемешку с эпизодами лисьей травли в английской сельской местности.

Вскоре они уже входили в гостиную мистера Зиззбаума и тут же испытали сильное потрясение, увидев, что по полу кругами катается тело, зажав голову в ладонях. Каталось оно быстро, но не настолько, чтобы они не сумели узнать в нем главу корпорации «Зиззбаум-Целлулоид». Остановленный по завершении одиннадцатого круга, мистер Зиззбаум поведал, что одна его недавняя горничная, некая Вера Пребл, обидевшись в связи с увольнением за преднамеренную и настырную декламацию хрестоматийного стихотворения «Крушение Гесперуса», донесла полиции об имеющемся у него запасце вин и крепких алкогольных напитков, каковая полиция полчаса назад отбыла со всем содержимым его погреба.

— И говорите потише, — предупредил страдалец, — чтобы не потревожить миссис Зиззбаум. Она в постели со льдом на голове.

— Сколько кубиков? — поинтересовался мистер Фишбейн.

— Шесть.

— Миссис Фишбейн потребовалось восемь, — не без гордости сообщил супруг этой дамы.

Подобное положение вещей могло обескуражить и самого мужественного киномагната, а среди киномагнатов мало кто превосходил мужеством Джейкоба Шнелленхамера. Однако он был устроен так, что чем теснее оказывался угол, в который его загоняли, тем с большей силой начинал работать его интеллект. Он подумал, что дома его ждет миссис Шнелленхамер, и его словно ударило током очень высокого напряжения.

— Нашел! — объявил он. — Надо ехать к Глютцу. Он с его «Медуллой-Облонгатой» никогда моим истинным другом не был, но, если ты одолжишь ему Глорию Грацциа, а я одолжу ему Орландо Бинго, а Фишбейн одолжит ему Оскара Чудо Пуделя на его условиях, думаю, он согласится одолжить нам достаточно, чтобы перебиться сегодня вечером. Я сейчас же ему позвоню.

Миновало несколько минут, прежде чем мистер Шнелленхамер вернулся от телефона. Но когда он вернулся, его коллеги с удивлением обнаружили в его глазах счастливый блеск.

— Ребятки, — сказал он, — Глютц со всей семьей уехал до понедельника. Дворецкий и остальная прислуга отправились повеселиться. Во всем доме сейчас только одна горничная. Я побеседовал с ней. Так что нам не придется делиться с ним нашими звездами. Просто поедем туда в автомобиле с парочкой-другой топоров и обслужим себя сами. Чтобы ублажить девушку, хватит долларов ста. Скажет ему, что была наверху, когда явились грабители, и ничего не слышала. И мы заберем все, что нам требуется, не заплатив ни цента, кроме того, что дадим горничной на лапу.

Воцарилась благоговейная тишина.

— Миссис Фишбейн будет довольна.

— Миссис Зиззбаум будет довольна.

— И миссис Шнелленхамер будет довольна, — сказал глава экспедиции. — Где ты хранишь топоры, Зиззбаум?

— В подвале.

— Давай их сюда! — сказал мистер Шнелленхамер голосом, каким крестоносец мог призвать к атаке на неверных.

Тем временем в пышной резиденции Сигизмунда Глютца Вера Пребл, этим утром пополнившая штат прислуги главы «Медуллы-Облонгаты» и уже получившая предуведомление об увольнении за то, что с надлежащими жестами поставила его в известность о буйном веселии в салуне Мелмута, была занята составлением на листке бумаги короткого списка имен, чтобы выбрать то, которое станет ее nom de thйatre[12], когда начнется ее кинокарьера.

Ибо в первую очередь она была оптимисткой, и постоянные неудачи не угасили в ней огонь честолюбия.

Высунув кончик языка, она старательно выводила:

Урсулина Делмейн

Теодора Трикс

Увула Гладвин

Но ни одно из них ее не удовлетворило. Может быть, что-нибудь чуть поиностраннее и поэкзотичнее…

Грета Гарбо

Нет, уже использовано.

Но тут на нее внезапно снизошло озарение, и, трепеща в экстазе, она написала единственное имя, которое было абсолютно и бесповоротно тем, что требовалось:

Минна Нордстром

Чем дольше она на него смотрела, тем больше оно ей нравилось. Она все еще гордо на него взирала, когда у дверей остановился автомобиль, и минуту спустя в дом вошли мистер Шнелленхамер, мистер Зиззбаум и мистер Фишбейн. На всех были черные фетровые шляпы и по топору в руке.

Вера Пребл выпрямилась во весь рост.

— Поставки принимаются с черного хода, — начала она надменно, но затем узнала своих былых нанимателей и в изумлении умолкла.

Узнавание было взаимным. Мистер Фишбейн вздрогнул. Как и мистер Зиззбаум.

— Змея! — сказал мистер Фишбейн.

— Подколодная! — добавил мистер Зиззбаум.

Мистер Шнелленхамер был более дипломатичен. Вид этой предательницы потряс его не менее, чем его коллег, но он понимал, что для диатриб момент не подходил.

— Ну-ну-ну! — сказал он с благодушием, которому пытался придать искренность и обаяние. — Я и не догадался, что говорил по телефону с вами, моя дорогая. Ну что же, тем лучше, тем лучше: ведь мы все тут, по сути, старые друзья.

— Друзья? — отпарировала Вера Пребл. — Позвольте вам сказать…

— Знаю, знаю. Именно. Именно. Но слушайте, мне сегодня вечером необходимы напитки…

— То есть как — тебе необходимы? — сказал мистер Фишбейн.

— Все в порядке, — успокоил его мистер Шнелленхамер. — Я просто не договорил. И про вас отнюдь не забыл. Мы тут — одно целое. Добрый старый дух сотрудничества. Видите ли, моя дорогая, — милая шуточка, которую вы с нами сыграли… да нет-нет, я ни в чем вас не упрекаю. Никто не хохотал громче меня…

— Нет, хохотал, — вмешался мистер Фишбейн, до которого дошло, что девушку, стоящую перед ними, необходимо ублаготворить. — Я хохотал громче.

— Мы все хохотали, громче нельзя, — сказал мистер Шнелленхамер. — Жаль, вы не слышали. Находчивая девочка, сказали мы себе. Тем не менее эта веселая шалость поставила нас в несколько затруднительное положение, и вы получите сто долларов, если подниметесь наверх и заткнете уши ватой, пока мы примемся обрабатывать топорами дверь в погреб мистера Глютца.

Вера Пребл подняла брови:

— А зачем вам надо взламывать дверь? Я знаю комбинацию замка.

— Знаете? — сказал мистер Шнелленхамер ликующе.

— Беру назад «змею», — сказал мистер Фишбейн.

— Когда я употребил прилагательное «подколодная», — сказал мистер Зиззбаум, — я говорил, не подумав.

— И я вам ее назову, — сказала Вера Пребл, — но не даром.

Она откинула голову, протянула вперед руку и зашевелила пальцами. Она явно что-то выражала, но они не сумели определить, что именно.

— Я открою вам комбинацию к двери погреба мистера Глютца при одном условии. И вот оно: один из вас должен заключить со мной контракт звезды на пять лет.

Магнаты выпучили глаза.

— Слушайте, — сказал мистер Зиззбаум, — не хотите же вы быть звездой!

— Вам это не понравится, — сказал мистер Фишбейн.

— И еще как не понравится, — сказал мистер Шнелленхамер. — В звездах вы же будете глупо выглядеть — неопытная девочка вроде вас. Вот если бы вы пожелали небольшую выигрышную роль…

— Звезда.

— Скажем, поддерживающая роль.

— Звезда.

Троица отступила шага на два и посовещалась.

— Она серьезно, — сказал мистер Фишбейн.

— Глаза у нее, — сказал мистер Зиззбаум, — гранитные.

— Десятки раз мне выпадал случай уронить на ее голову с верхней лестничной площадки что-нибудь тяжелое, и я не воспользовался ни единым, — с виноватым раскаянием сказал мистер Шнелленхамер.

Мистер Фишбейн воздел руки к небу:

— Бесполезно. Передо мной все время плавает образ миссис Фишбейн с восемью кубиками льда на лбу. Так уж и быть! Я сделаю эту девчонку звездой.

— Ты?! — сказал мистер Зиззбаум. — И все заберешь себе? А мне предоставишь вернуться домой и сказать миссис Зиззбаум, что на ее званом вечере сегодня сто одиннадцать гостей, включая вице-президента Швейцарии, останутся без напитков? Нет уж, сэр! Звездой ее сделаю я.

— Я тебя переторгую.

— Не переторгуешь. Разве что мне сообщат, что миссис Зиззбаум лишилась голосовых связок.

— Слушай, — сквозь зубы сказал его собеседник. — В употреблении голосовых связок миссис Фишбейн еще только разогревается, когда миссис Зиззбаум уже захрипит.

Мистер Шнелленхамер, этот холодный ум, увидел, какая угроза над ними нависла.

— Ребята, — сказал он, — если мы начнем торговаться, предела не будет. Есть только один выход: слияние.

Победа осталась за его могучей личностью. И несколько минут спустя к девушке повернулся президент новообразованной корпорации «Идеало-Зиззбаум»:

— Мы согласны.

Не успел он договорить, как до них донесся звук остановившейся перед подъездом какой-то тяжелой машины. Вера Пребл испустила крик отчаяния.

— Дура я, дура! — воскликнула она в смятении. — Я только сейчас вспомнила, что час назад позвонила в полицию и информировала их о погребе мистера Глютца. Это они!

Мистер Фишбейн охнул и посмотрел вокруг, выбирая обо что начать биться головой. Мистер Зиззбаум с кратким пронзительным воплем начал опускаться на пол. Но мистер Шнелленхамер был скроен из более крепкого материала.

— Возьмите себя в руки, ребята, — умоляюще сказал он. — Предоставьте дело мне. И все будет в ажуре. До чего мы дойдем, — добавил он с достоинством, столь же внушительным, как и простым, — если свободнорожденный американский гражданин не сможет подкупить полицию своей родины?

— Верно, — сказал мистер Фишбейн, задержав лоб в дюйме с четвертью от великолепной китайской вазы.

— Верно, верно, — сказал мистер Зиззбаум, поднимаясь с колен и отряхивая брюки.

— Только предоставьте все мне, — сказал мистер Шнелленхамер. — Привет, ребята! — продолжал он благодушно.

В гостиную вошли три полицейских — сержант, патрульный и еще один патрульный. Лица у них были суровые, будто вырубленные из дерева.

— Мистер Глютц? — спросил сержант.

— Мистер Шнелленхамер, — поправил магнат. — Но Джейкоб для вас.

Эта дружелюбная нота как будто не смягчила сержанта.

— Пребл Вера? — спросил он, обращаясь к девушке.

— Нордстром Минна, — ответила она.

— Значит, неправильно записали имя. Так или иначе, это вы позвонили нам, что в доме хранятся алкогольные напитки?

Мистер Шнелленхамер весело засмеялся:

— Не стоит верить всему, что говорит эта девушка, сержант. Она превеликая шутница. И всегда была такой. Если она сказала так, значит, просто вас разыграла, как у нее в привычке. Я знаю Глютца. Я знаю его принципы. И сотни раз слышал, как он говорил, что законы его страны для него превыше всего и он никогда не унизится до того, чтобы нарушать их. Вы здесь ничего не найдете, сержант.

— И все-таки попробуем, — ответил тот. — Покажите нам погреб, — добавил он, обращаясь к Вере Пребл.

Мистер Шнелленхамер улыбнулся обворожительной улыбкой.

— Слушайте, — сказал он. — Я как раз вспомнил, что допустил ошибку. Глупейшую. Просто не знаю, как я мог ее допустить. В доме действительно есть небольшая толика этого самого, но я уверен, вы, милые ребятки, не хотите никому устраивать неприятности. При вашей-то широте взглядов! Слушайте, ваша фамилия Мэрфи?

— Донахью.

— Я так и думал. Нет, вы будете смеяться. Я только сегодня утром сказал миссис Шнелленхамер, что мне обязательно надо выбрать время заглянуть в участок и отдать моему старому другу Донахью десять долларов, которые я ему задолжал.

— Какие десять долларов?

— Я не сказал «десять». Я сказал — сто. Сто долларов, Донни, старина, и, конечно, кое-что найдется и для этих двух джентльменов. Ну как?

Сержант выпрямился во весь рост. Его взгляд не смягчился ни на йоту.

— Джейкоб Шнелленхамер, — сказал он холодно, — вам от меня не откупиться. Когда прошлой весной я хотел получить роль в «Колосс-Изыск», меня не взяли, потому что вы сказали, будто я не сексапилен.

Первый патрульный, до этих пор участия в разговоре не принимавший, удивленно вздернул голову:

— Да неужели, шеф?

— Именно. Не сексапилен.

— Это подумать! — сказал первый патрульный. — Когда я пробивался в «Колосс-Изыск», мне сказали, что у меня голос нехорош.

— А меня, — сказал второй патрульный, мрачно глядя на мистера Шнелленхамера, — у них хватило наглости забраковать за мой левый профиль. Поглядите, ребята, — сказал он, поворачивая голову, — есть у меня в профиле какой-нибудь изъян?

Его товарищи пристально изучили спорный профиль. Сержант поднял руку, откинул голову и прищурился сквозь растопыренные пальцы.

— Никаких изъянов, — сказал он.

— Расчудесный профиль, Бэзил, — сказал первый патрульный.

— То-то и оно! — сказал второй патрульный сурово.

Сержант вернулся к собственной обиде.

— Не сексапилен! — сказал он со скрежещущим смехом. — И это мне, который в колледже Восточной Айовы прошел курс актеров кино со специализацией в области сексапильности.

— Кто говорит, что мой голос нехорош? — вопросил первый патрульный. — Вот послушайте: ми-ми-ми-ми.

— Лучше некуда, — сказал сержант.

— Будто соловей или еще кто там, — сказал второй патрульный.

Сержант поиграл мускулами:

— Готовы, ребята?

— Ага, шеф.

— Погодите! — вскричал мистер Шнелленхамер. — Погодите! Дайте мне еще один шанс! Конечно же я найду роли для вас всех.

Сержант покачал головой:

— Нет. Слишком поздно. Ты довел нас до белого каления. Ты не способен постигнуть чувствительность художника. Способен он, ребята?

— Да ни в коем случае! — сказал первый патрульный.

— Я теперь не стану сниматься в «Колосс-Изыск», — сказал второй патрульный, обиженно передернув плечами, — даже если они будут умолять, чтобы я сыграл Ромео в паре с Джин Харлоу.

— Ну так пошли, — сказал сержант. — И вы с нами, дамочка. Покажете нам, где погреб.

Минуту-другую после того как блюстители закона удалились следом за Верой Пребл, тишину гостиной нарушали только ритмичный стук лба мистера Фишбейна об стену да шорох катания мистера Зиззбаума по полу. Мистер Шнелленхамер угрюмо поник в кресле, подпирая подбородок обеими руками и только чуть отодвигая ногу всякий раз, когда мимо прокатывался мистер Зиззбаум. Провал его дипломатических усилий вызвал у него душевный паралич.

Перед его глазами возникло видение: миссис Шнелленхамер ждет в их залитом солнцем патио его возвращения. Он словно увидел, как она падает в обморок, скатывается в бассейн с золотыми рыбками и начинает пускать пузыри, потому что ее голова оказалась под поверхностью воды. И он уже спрашивал себя, как следует поступать в подобном случае: осторожно извлечь ее оттуда или предоставить Природе делать свое дело? Одно он знал твердо: она будет в полной мере изливать те бурные эмоции, королевой которых когда-то была.

Он все еще искал ответ на этот щекотливый вопрос, когда до его слуха донесся звук легких шагов. В дверях возникла Вера Пребл.

— Мистер Шнелленхамер!

Магнат утомленно поднял ладонь.

— Не мешайте, — сказал он. — Я размышляю.

— Я думала, вам будет интересно узнать, — сказала Вера Пребл, — что я заперла этих фараончиков в угольном подвале.

И как в последней части суперсуперфильма глаза вспыхивают радостью, а лица светлеют при появлении военно-морской пехоты Соединенных Штатов Америки, так эти слова оживили мистера Шнелленхамера, мистера Фишбейна и мистера Зиззбаума, словно глоток волшебного эликсира.

— В угольном подвале?

— В угольном подвале.

— Так если мы поторопимся…

Вера Пребл кашлянула.

— Минуточку, — сказала она. — Одну минуточку. Я вот написала гарантийное письмо, включающее наше соглашение. Так, может быть, вы все трое сначала его подпишите?

Мистер Шнелленхамер нетерпеливо прищелкнул языком.

— Сейчас на это нет времени. Приходите завтра ко мне в студию… Куда вы? — спросил он, потому что девушка повернулась, чтобы уйти.

— Только сбегаю в угольный подвал, — сказала Вера Пребл. — Наверное, этим ребятам надоело там сидеть.

Мистер Шнелленхамер вздохнул. Попробовать, конечно, стоило, но особой надежды на эту попытку он не возлагал.

— Дайте, — сказал он, покоряясь судьбе.

Девушка внимательно следила, как три магната ставили свои подписи, потом взяла документ и бережно его сложила.

— Никто из вас не хочет послушать, как я декламирую «Звоны» поэта Эдгара Аллана По? — спросила она.

— Нет! — сказал мистер Фишбейн.

— Нет! — сказал мистер Зиззбаум.

— Нет! — сказал мистер Шнелленхамер. — У нас нет ни малейшего желания слушать, как вы декламируете «Звоны», мисс Пребл.

Глаза девушки надменно блеснули.

— Мисс Нордстром, — поправила она. — И за это вы прослушаете «Атаку легкой кавалерии» поэта Теннисона и скажете мне «спасибо».

© Перевод. И.Г. Гурова, наследники, 2011.

Голливудские робинзоны

Вечер понедельника в зале «Отдыха удильщика» — это обычно Книжный вечер. Дело в том, что в воскресенье днем мисс Постлетуэйт, наша начитанная буфетчица, имеет обыкновение удаляться к себе в комнату с коробочкой карамелек и библиотечным романом, чтобы сбросить туфли, уютно устроиться на кровати и побаловать себя доброй порцией чтения, как она это называет.

На сей раз ее выбор остановился на одной из захватывающих историй, посвященных Необитаемым Островам.

— Ну значит, корабль этот плывет по Тихому океану, — объяснила мисс Постлетуэйт, — да как наткнется на риф, так что в живых остались только Сирил Тревильян и Юнис Уэстли, и они приплывают к берегу на доске, к этому, значит, необитаемому острову. И мало-помалу они обнаруживают, что безлюдье и то, что я назвала бы одиночеством, пробуждают в них странное тяготение друг к другу, и в девятнадцатой главе, до которой я дочитала, они только что упали во взаимные объятия, а вокруг лишь негромко рокочет прибой, да пронзительно кричат кружащие в небе морские птицы. А я не понимаю, как они будут дальше, — сказала мисс Постлетуэйт. — Ведь они вовсе даже не нравятся друг другу, а сверх того Юнис обручена с видным банкиром в Нью-Йорке, а Сирил обручен с дочерью герцога Ротерайта. Клубок какой-то, вот что я скажу.

Херес С Горьким Пивом покачал головой.

— Неправдоподобно, — сказал он неодобрительно. — В жизни так не бывает.

— Напротив, — сказал мистер Муллинер, — тут есть почти полная параллель с ситуацией Женевьевы Бутл и Булстрода, младшего сына моего брата Джозефа.

— Их выбросило волной на необитаемый остров?

— Практически да, — сказал мистер Муллинер. — Они в Голливуде писали сценарии для звукового кино.

Мисс Постлетуэйт, гордая своими энциклопедическими познаниями в области английской литературы, изогнула изящно очерченные брови.

— Булстрод Муллинер? Женевьева Бутл? — прожурчала она. — Никогда ничего ихнего не читала. А что они написали?

— Мой племянник, — поспешил объяснить мистер Муллинер, — не автор. Как и мисс Бутл. Среди тех, кто пишет киносценарии, авторы попадаются очень редко. Администраторы студий попросту хватают всех встречных и принуждают их подписывать контракт. Вот что скрывается за многими и многими таинственными исчезновениями, о которых нас оповещают газеты. На днях вдруг был найден водопроводчик, которого хватились много лет назад. Все это время он писал сценарии для студии «Братья Мышкины». Стоит человеку попасть в Лос-Анджелес — и поминай как звали.

— Смахивает на былую насильственную вербовку во флот, — заметил Херес С Горьким Пивом.

— Точно воспроизводит былую насильственную вербовку во флот, — сказал мистер Муллинер.

Мой племянник Булстрод (продолжал мистер Муллинер), подобно множествам младших сыновей, покинул отчий край, дабы искать счастья за океаном, и в тот момент, с которого начинается моя повесть, жил в Нью-Йорке, где незадолго перед тем стал женихом прелестной девушки по имени Мабелле Риджуэй.

Разумеется, юная пара мечтала о брачном союзе, однако благоразумие взяло верх. Они согласились, что совершить столь серьезный шаг им следует не раньше, чем они обзаведутся небольшим капиталом. Подробно обсудив положение, они решили, что лучше всего Булстроду отправиться в Калифорнию и поискать нефть.

Булстрод соответственно отправился в Лос-Анджелес, исполненный энергии и энтузиазма, и не успел он оглянуться, как кто-то в вагоне забрал его новую шляпу, прощальный подарок Мабелле, оставив взамен фетровую, которая к тому же оказалась ему мала.

Поезд как раз подходил к перрону, когда Булстрод обнаружил свою потерю, и он выскочил на этот перрон, дабы обозреть своих собратьев-пассажиров, и вскоре из двери появился дородный мужчина с лицом, приводящим на ум стервятника, который не отказывал себе в парочке-другой трупов сверх обычной трапезы. Голову этой личности венчала пропавшая шляпа.

И только Булстрод собрался встать на пути дородной личности, как стая фотографов защелкала перед ней своими аппаратами, запечатлевая ее в разных ракурсах, и не успел Булстрод открыть рот, как ее уже увлекли к автомобилю канареечной окраски с надписью алыми буквами на дверце «Джейкоб З. Шнелленхамер, президент кинокорп. «Идеало-Зиззбаум».

Смелость духа присуща всем Муллинерам, и Булстрод не собирался позволять даже самым высокопоставленным персонам лямзить у него шляпы, не выразив решительного протеста. На следующее утро он посетил штаб-квартиру «Идеало-Зиззбаум» и после четырехчасового ожидания был допущен к мистеру Шнелленхамеру.

Киномагнат бросил на Булстрода быстрый взгляд и подтолкнул к нему лист бумаги и перо.

— Подпишите вот тут, — сказал он.

Расписка в получении шляпы, решил Булстрод. Он нацарапал свое имя на нижней строке документа, и мистер Шнелленхамер нажал кнопку звонка.

— Мисс Стерн, — осведомился он у вошедшей секретарши, — какие свободные кабинеты есть в студии?

— Номер сорок в Лепрозории.

— Но ведь там помещается автор песен?

— Он скончался во вторник.

— Тело убрали?

— Да, сэр.

— Тогда комнату с нынешнего дня займет мистер Муллинер. Он только что подписал контракт, обязующий его сочинять для нас сценарии.

Булстрод собрался возразить, но мистер Шнелленхамер жестом заставил его замолчать.

— Кто сейчас работает над «Глазированными грешниками?» — спросил он.

Секретарша сверилась со списком:

— Мистер Доукс, мистер Ноукс, мисс Фейвершем, мисс Уилсон, мистер Фортингей, мистер Мендельсон, мистер Марки, миссис Купер, мистер Леннокс и мистер Дабни.

— И только?

— Был еще миссионер, который пришел в четверг обращать статисток на путь истинный. Он приступил, но затем сбежал в Канаду.

— Ха! — с досадой сказал мистер Шнелленхамер. — Нам требуется больше бдительности! Бдительности! Вручите мистеру Муллинеру сценарий «Глазированных грешников» перед тем, как он уйдет.

Секретарша вышла из кабинета, и он обернулся к Булстроду:

— Вы видели «Глазированных грешников»?

Булстрод сказал, что нет, не видел.

— Впечатляющая драма жизни, которой живет обезумевшее от джаза, обезумевшее от джина Самое Молодое Поколение, чей глухой смех — всего лишь маска страдающего сердца, — сообщил мистер Шнелленхамер. — Шла неделю в Нью-Йорке и принесла убытки в сто тысяч долларов, поэтому мы ее купили. В ней есть закваска для отличного сценария. Посмотрите, что вы сможете с ним сделать.

— Но я не хочу писать для кино, — возразил Булстрод.

— Вы обязаны писать для кино, — возразил мистер Шнелленхамер, — вы подписали контракт.

— Я хочу получить мою шляпу.

— В кинокорпорации «Идеало-Зиззбаум», — холодно сказал мистер Шнелленхамер, — наш лозунг «Сотрудничество», а не «Шляпы».

Лепрозорий, куда был отправлен Булстрод, оказался длинным низким зданием с узким коридором внутри, в который выходили двери тесных камер. Построено оно было для избытка авторов студии, большинство которых размещалось в так называемой Тюрьме Штата Огайо. Булстрод вступил во владение помещением № 40 и устроился поудобнее, чтобы посмотреть, что он может сделать с «Глазированными грешниками».

Он не чувствовал себя несчастным. О тяготах жизни в киностудиях написано очень много, но, рад сказать, они весьма преувеличены. На самом деле штат сценаристов практически, а то и вовсе не подвергается дурному обращению, и Булстроду досаждало, в сущности, только полное безлюдье вокруг.

Те, кому не довелось самим его испытать, вряд ли способны представить себе жуткое одиночество, на которое обречены студийные авторы. Человеческое общение там вообще неизвестно. Вас окружают пишущие, каждый в его или ее закутке, но при попытке найти с ними контакт вас на каждой двери встретит табличка: «Работаю. Прошу не тревожить». А если вы приоткроете одну из этих дверей, вас встретит рычание, такое звериное, такое грозное, что вы тут же ретируетесь, лишь бы не стать жертвой несказанного членовредительства.

Мир отодвинулся куда-то далеко-далеко. Снаружи солнце припекает бетон, и порой вы видите человека без пиджака, катящего в грузовике к дальнему павильону, да изредка тишину нарушит пронзительный крик кружащего по территории бутафора. Но чаще всюду царит тоскливое безмолвие.

Короче говоря, обстановка там почти точно повторяет описание необитаемого острова, которое мы только что слышали от мисс Постлетуэйт.

В подобных условиях внезапное появление товарища по несчастью, особенно противоположного пола, не может не воздействовать на общительного молодого человека. Как-то утром, войдя в свой рабочий кабинет и увидев там девушку, Булстрод Муллинер испытал почти те же чувства, которые охватили Робинзона Крузо при встрече с Пятницей. Не будет преувеличением сказать, что его будто током ударило.

Она не была сказочной красавицей. Высокая, веснушчатая, широкогубая, она таила явное сходство с треской. Однако Булстроду она показалась дивным видением.

— Моя фамилия Бутл, — сказала она. — Я Женевьева Бутл.

— А я Муллинер. Булстрод Муллинер.

— Они сказали, чтобы я пошла сюда.

— Поговорить со мной о чем-то?

— Работать с вами над тягомотиной под названием «Глазированные грешники». Я как раз подписала со студией контракт писать сценарии.

— А вы умеете писать сценарии? — задал вопрос Булстрод. Глупый вопрос, ведь в противном случае корпорация «Идеало-Зиззбаум» вряд ли заключила бы с ней контракт.

— Да нет, — уныло ответила девушка. — Кроме как письма Эду, я никогда ничего не писала.

— Эду?

— Мистеру Мургатройду, моему жениху. Он бутлегер в Чикаго, и я приехала сюда наладить для него связи в Калифорнии. И пришла к мистеру Шнелленхамеру спросить, не захочет ли он приобрести несколько ящиков гарантированного шотландского виски довоенного розлива, но я и рта не успела открыть, как он сказал: «Распишитесь вот здесь». Ну, я и расписалась, а теперь оказывается, что мне отсюда ходу нет, пока с этими «Глазированными грешниками» не будет покончено.

— Я точно в таком же положении, — сказал Булстрод. — Надо стиснуть зубы и быстренько с ними разделаться. Вы не против, если я иногда буду брать вас за руку? Думается, это будет способствовать творческому вдохновению.

— Но что скажет Эд?

— Эд не узнает.

— Да, это верно.

— А когда я скажу вам, что сам помолвлен с одной прелестной девушкой в Нью-Йорке, — заявил Булстрод, — вы окончательно убедитесь, что я предлагаю чисто механическое пособие для достижения наилучших результатов с этим нашим сценарием.

— Да, конечно, если вы это так видите…

— Я вижу это именно так, — сказал Булстрод, беря ее руку в свои и ласково похлопывая.

Против похлопывания по руке для стимулирования творческих способностей мозга возразить, разумеется, нечего. Все соавторы прибегают к этому способу. Беда в том, что слишком часто это лишь первый шаг ко многому другому. Постепенно, мало-помалу, пока дни тянулись бесконечно, а соседство и безлюдье начали плести свои чары, Булстрод уже не мог скрывать от себя странное влечение, которое он начал испытывать к этой девушке, к Бутл. Если бы они удили черепах на каком-нибудь тихоокеанском островочке, и то их соседство было бы менее тесным, и вскоре его как в челюсть ударило сознание, что он ее любит — и к тому же пылко. Не будь он Муллинером и джентльменом, сказал себе Булстрод, то сокрушил бы ее в объятиях и осыпал жгучими поцелуями.

И более того: тонкие нюансы свидетельствовали, что его любовь не безответна. Быстрый взгляд тут же опущенных глаз… стыдливо протянутый банан… трепет в голосе, когда она просила разрешения воспользоваться его точилкой… Пустяки, конечно, но говорящие так много! Он был готов поспорить на свою шляпу, что Женевьева Бутл его любит… Вернее, на шляпу мистера Шнелленхамера.

Он ужаснулся и впал в панику. Все Муллинеры свято берегут свою честь, и, думая о Мабелле Риджуэй, доверчиво ждущей его в Нью-Йорке, Булстрод сгорал от стыда и раскаяния. В надежде предотвратить катастрофу он с бешеной энергией погрузился в раскадровку «Глазированных грешников».

Роковой ход! Ведь он означал, что и Женевьеве Бутл придется поднапрячь силы. А «Глазированные грешники» не принадлежали к такого рода продукции, на которой хрупкая девушка может сосредоточиться в жаркую погоду и не надломиться. Вскоре настал день, когда столбик термометра заполз за черточку 30 градусов, и, когда Булстрод обернулся, чтобы свериться с наметками мистера Ноукса, он услышал сбоку от себя странное резкое фырканье и, подняв глаза, увидел, что Женевьева принялась мерить комнату лихорадочными шагами, сплетя пальцы в волосах. А едва он успел поглядеть на нее с нежной тревогой, как она с подавленным рыданием бросилась в кресло и погребла лицо в ладонях.

И, увидев ее слезы, Булстрод уже не мог сдерживать себя. Он почувствовал, как что-то сломалось! Запонка в его воротничке, поскольку его шея с нормальным обхватом в пятнадцать и одну восьмую дюйма внезапно под давлением неуправляемых эмоций раздулась до полных семнадцати. Мгновение он постоял, нечленораздельно булькая, как подавившийся куриной косточкой щенок бульдога, затем, метнувшись к креслу, сжал ее в объятиях и начал нашептывать ей все слова любви, которые до этого момента накапливал в своем сердце.

Говорил он с отличной дикцией, красноречиво и долго, однако не так долго, как собирался. Ибо по истечении примерно двух минут с четвертью воздух в его непосредственном тылу был пронзен не то резким восклицанием, не то пронзительным криком, и, оглянувшись, он узрел в дверях Мабелле Риджуэй, свою нареченную. Рядом с ней стоял молодой брюнет с густо напомаженными волосами и мрачным выражением лица, который выглядел точь-в-точь как те молодчики, которых полиция постоянно объявляет в розыск в связи с недавним ограблением кулинарной лавки Шёнштейна «Бонтон» на Восьмой авеню.

Наступила пауза. В подобных случаях не всегда удается сразу найти что сказать, а Булстрод был не только смущен, но и полностью сбит с толку. Он ведь думал, что Мабелле находится в трех тысячах миль от Голливуда.

— А… наше вам, — сказал он, отлепляясь от Женевьевы Бутл.

Молодой брюнет полез было в набедренный карман, но Мабелле его остановила:

— Благодарю вас, мистер Мургатройд, я справлюсь сама. Обойдемся без обрезов.

Молодой человек извлек на свет названное оружие и смотрел на него с печальным вожделением.

— По-моему, дамочка, вы не усекли, — возразил он. — Вы знаете, кого этот лапатель лапает? — спросил он, наставляя обличающий перст на Женевьеву Бутл, которая, дрожа, съежилась за чернильницей. — Мою маруху. Не более и не менее. И в наличии, а не на фотке.

Мабелле ахнула:

— Что вы говорите!

— То и говорю.

— Что ж, мир тесен! — сказала Мабелле. — Да, сэр, тесен, и вы не можете этого отрицать. Тем не менее, мне кажется, лучше будет обойтись без стрельбы. Мы ведь не в Чикаго. И пойдут слухи и сплетни.

— Пожалуй, вы правы, — согласился Эдвард Мургатройд. Он подул на свое оружие, угрюмо пополировал его о рукав и вернул в карман. — Но ей я все выскажу, — добавил он, сверкая глазами на Женевьеву, которая теперь отступила к стене, держа перед собой, словно в жалобной попытке отгородиться от мести, меморандум, которым администрация студии ставила всех авторов в известность, что выражение «польское рыло» более не должно использоваться в диалогах.

— А я выскажу все мистеру Муллинеру, — сказала Мабелле. — Оставайтесь тут и поболтайте с мисс Бутл, пока я в коридоре проинтервьюирую этого Великого Любовника.

В коридоре Мабелле повернулась к Булстроду, крепко сжав губы. На миг воцарилась тишина, нарушаемая только стуком пишущих машинок, доносящимся из разных комнатушек, да иногда тот или иной автор испускал стенание в поисках нужного прилагательного.

— Какой чудесный сюрприз! — сказал Булстрод с жалкой улыбкой. — Какими судьбами ты здесь, любимая?

— Мисс Риджуэй для вас! — отпарировала Мабелле, чьи глаза метали молнии. — Я вам скажу какими. Я бы и сейчас была в Нью-Йорке, если бы вы писали мне, как клялись. Но со времени вашего отъезда я получила только паршивую открытку с видом на Большой каньон.

Булстрод был потрясен.

— Ты хочешь сказать, что я написал тебе всего раз?

— Один раз. И, прождав три недели, я решила приехать сюда, выяснить, в чем дело. В поезде я познакомилась с мистером Мургатройдом. Между нами завязался разговор, и я узнала, что он оказался в точно таком же положении, что и я. Его невеста бесследно исчезла на ничейной голливудской земле и даже открытки не прислала. Это он предложил прочесывать студии. Позавчера и вчера мы обследовали семь, а сегодня, протраливая «Идеало-Зиззбаум», увидели, как вы выходили из какого-то здания…

— Из столовой. Я зашел туда выпить стаканчик охлажденного солодового молочка. Мне было немножко нехорошо.

— К тому времени, когда я с тобой разделаюсь, — сказала Мабелле голосом, охлажденным куда больше любого солодового молочка, — тебе будет совсем нехорошо. Так вот, значит, кто ты такой, Булстрод Муллинер! Изменник и развратник!

Из кабинета доносились истерические девичьи рыдания, гармонично сочетаясь с басистыми нотами бутлегерских увещеваний и ритмичным стуком в стены со стороны мистера Дабни и мистера Мендельсона, которые тщились сосредоточиться на «Глазированных грешниках». Как истинный сын Чикаго, мистер Мургатройд обладал даром выражать свои мысли с четкой нервной выразительностью, и некоторые используемые им слова, профильтровываясь сквозь дверь, обретали убойную силу ручных гранат.

— Потаскун направо-налево и плющ ползучий! — сказала Мабелле, пронзая Булстрода презрительным взглядом.

Явился рассыльный с извещением от администрации, запрещающим курить в дворике для прогулок. Булстрод прочел его рассеянно — нежданный перерыв дал ему время собраться с мыслями.

— Ты не понимаешь, — сказал он. — Ты не отдаешь себе отчета, каково это — ни с того ни с сего быть заброшенным волнами судьбы в киностудию. Ты не взяла в расчет жуткую потребность в человеческом обществе, которая тебя терзает. Неделю за неделей сидишь в полном одиночестве, в великом безмолвии и тут внезапно видишь у себя в кабинете девушку, занесенную туда приливом, и что происходит? Ты инстинктивно тянешься к ней. Как индивид она может быть неприятна тебе, но она… как бы это выразить?… символ широкого мира. Признаю, что я обнял мисс Бутл. Не отрицаю, что поцеловал ее. Но это не имеет ни малейшего значения. Это ничего не меняет. Ну, словно заточенный в подземной темнице, я обошелся бы по-дружески с ручной мышкой. Ты не осудила бы меня, если бы вошла и застала бы меня, играющим с ручной мышкой. И, как ни осыпал я поцелуями мисс Бутл, в душе я был верен тебе. Просто ужасающее одиночество… кошмарное соседство… Ну, — сказал Булстрод, — возьми для примера пару на плоту в Карибском море…

Каменное лицо Мабелле не смягчилось.

— Оставь Карибское море в покое, — перебила она. — Карибское море тут ни при чем. Разве что кто-нибудь швырнул бы тебя в него с полновесным кирпичом на шее. Это конец, Булстрод Муллинер! Я более с вами не знакома. Если мы встретимся случайно на улице, не трудитесь приподнимать вашу шляпу.

— Это шляпа мистера Шнелленхамера.

— Ну так не трудитесь приподнимать шляпу мистера Шнелленхамера, потому что я вас не замечу. Я пройду сквозь вас. — Она посмотрела сквозь него на Эда Мургатройда, который как раз вышел из кабинета с довольной улыбкой на губах. — Закончили, мистер Мургатройд?

— Все замыто, — сказал он. — Хорошая чистенькая работка.

— Так, может быть, вы проводите меня из этого Приюта Любви?

— Ладненько, дамочка.

Мабелле с холодным презрением посмотрела сверху вниз на Булстрода, который в отчаянии цеплялся за нее.

— Что-то прилипло к моей юбке, мистер Мургатройд, — сказала она. — Вы не потрудитесь стряхнуть это?

На плечо Булстрода легла могучая рука. Могучая нога впечаталась в него чуть ниже спины. Он влетел в открытую дверь кабинета и споткнулся о Женевьеву Бутл, которая теперь корчилась на полу.

Распутавшись с ней, он вскочил и бросился наружу. Коридор был пуст. Мабелле Риджуэй и Эдвард Мургатройд удалились.

* * *

Очень многие мои родственники, как близкие, так и дальние (продолжал мистер Муллинер, задумчиво отхлебнув горячего виски с лимоном), порой оказывались в неприятных положениях, но, склонен думать, по неприятности ни одно и в подметки не годилось тому, в котором теперь оказался мой племянник Булстрод. Он как бы провалился внезапно в один из тех современных романов, в которых душа героя уже на двадцать первой странице завязывается в узлы да так больше и не развязывается.

Потерять обожаемую девушку достаточно скверно само по себе. Но когда сверх этого молодой человек оказывается связан с другой девушкой, к которой испытывает в равных долях и всесильную страсть, и тупое отвращение, и когда сверх того он вынужден все свои дни напролет трудиться над сценарием вроде «Глазированных грешников», — ну, тогда он начинает в полную меру постигать, какой мрачной и зловещей может оказаться наша жизнь. Сложная — вот слово, которое пришло на ум Булстроду Муллинеру.

Он жаждал Мабелле Риджуэй. Кроме того, он жаждал Женевьеву Бутл. И все же, пока он жаждал Женевьеву Бутл, некий внутренний голос шептал ему, что если на свете существует полноценная язва, то это именно Женевьева Бутл. Порой потребность заключить ее в объятия и потребность хлопнуть ее по носу куском промокашки так наезжали друг на друга, что исход мог бы решиться одним броском монеты.

Затем как-то днем, когда он забежал в столовую выпить охлажденного солодового молочка, он споткнулся о туфлю девушки, которая одиноко сидела в темном углу.

— Прошу прощения, — сказал он учтиво, ибо Муллинер, в какой бы агонии ни пребывала его душа, никогда не забывает о требованиях этикета.

— Ничего страшного, Булстрод, — сказала девушка.

Булстрод испустил придушенный вопль:

— Ты!!!

Он взирал на нее, онемев. В его глазах не было ничего, кроме изумления, однако в глазах Мабелле Риджуэй сиял мягкий дружеский свет.

— Как дела, Булстрод? — спросила она.

Булстрод все еще не сумел преодолеть изумления.

— Но что ты делаешь здесь? — снова вскричал он.

— Работаю над сценарием «Глазированных грешников». В сотрудничестве с мистером Мургатройдом, — сказала Мабелле. — В тот день после прощания с тобой мы пошли к воротам, и случилось так, что мистер Шнелленхамер смотрел в окно, а когда мы проходили мимо, к нам подбежала его секретарша и сказала, что он желает поговорить с нами. Мы вошли в его кабинет, и он дал нам подписать контракты. По-моему, он обладает огромным личным магнетизмом, — задумчиво прибавила Мабелле, — так как мы тут же поставили свои подписи, хотя меньше всего собирались стать авторами «Идеало-Зиззбаум». Я намеревалась тут же вернуться в Нью-Йорк, а мистер Мургатройд очень беспокоился о том, как его отсутствие сказывается на его бутлегерском бизнесе. По-видимому, бизнес такого рода требует личного присутствия. — Она помолчала. — Какого ты мнения о мистере Мургатройде, Булстрод?

— Самого скверного.

— А тебе не кажется, что в нем таится странное, почти мистическое обаяние?

— Нет.

— Ну, возможно, ты и прав, — с сомнением сказала Мабелле. — Во всяком случае, ты был абсолютно прав, когда говорил об одиночестве в лабиринтах этой студии. Боюсь, Булстрод, я немножко рассердилась во время нашей последней встречи. Но теперь я понимаю. Так ты правда не считаешь, что мистер Мургатройд источает особые неуловимые чары?

— Не считаю.

— Ну, возможно, ты и прав. Прощай, Булстрод. Мне пора. Я уже превысила те семь с четвертью минут, которые авторам женского пола администрация отводит на поглощение орехового пломбира. Если нам не суждено более увидеться…

— Так разве мы не будем видеться все время?

Мабелле покачала головой:

— Администрация только что разослала меморандум всем авторам, запрещающий обитателям Тюрьмы Штата Огайо контактировать с обитателями Лепрозория. Они там полагают, что любой контакт нарушает творческую сосредоточенность… И если мы случайно не встретимся в столовой… Ну что же… прощай, Булстрод.

Она прикусила губу от внезапной боли и ушла.

Миновало около десяти дней, прежде чем состоялась встреча, на которую намекнула Мабелле. Тяжесть, гнетущая измотанную ураганами душу, вновь привела Булстрода в столовую испить охлажденного солодового молочка, и там, апатично ковыряя соответственно пломбир «Глория Свенсон» и бутерброд с сыром «Морис Шевалье», сидели Мабелле Риджуэй и Эдвард Мургатройд. Они смотрели в глаза друг друга с безмолвной страстью, в которой дотошный наблюдатель заметил бы четкую примесь неприязни и омерзения.

Мабелле подняла глаза на Булстрода, когда он приблизился к их столику.

— Добрый день, — сказала она с приветливой улыбкой. — Мне кажется, ты знаком с моим женихом, мистером Мургатройдом?

Булстрод зашатался:

— Твоим… что ты сказала?

— Мы помолвлены, — угрюмо сообщил мистер Мургатройд.

— Начиная с этого утра, — добавила Мабелле. — Точно в шесть минут двенадцатого мы обнаружили, что заключили друг друга в тесные объятия.

Булстрод попытался скрыть отчаяние.

— Надеюсь, вы будете очень счастливы, — сказал он.

— Черта с два! — отозвался мистер Мургатройд. — Не спорю, эта обормотка обрела надо мной таинственную власть, но, думается, будет по-честному поставить ее в известность здесь и сейчас — и перед свидетелем, — что меня воротит от самого ее вида.

— То же самое происходит и со мной, — сказала Мабелле. — В присутствии мистера Мургатройда я чувствую себя, как упомянутая поэтом Колдриджем женщина, что под луной к возлюбленному демону взывает, и одновременно меня пробирает дрожь отвращения перед жутким жиром, которым он мажет волосы.

— Лучшая помада для волос во всем Чикаго! — с некоторой сухостью сообщил мистер Мургатройд.

— Словно какое-то ужасное гипнотическое воздействие понуждает меня вопреки возражениям моего истинного «я» любить мистера Мургатройда.

— Удвой, сестренка, — сказал бутлегер. — Вот и со мной то же самое.

— Именно то, что я испытываю к моей невесте мисс Бутл.

— А ты помолвлен с этой марухой? — спросил мистер Мургатройд.

— Увы!

Эдвард Мургатройд побледнел и проглотил кусок бутерброда с сыром, не прожевав его хорошенько. На минуту-другую воцарилось молчание.

— Я все поняла! — воскликнула Мабелле. — Мы подпали под жуткие чары этого места. Как ты и сказал, Булстрод, когда хотел, чтобы я взяла для примера пару на плоту в Карибском море. Атмосфера на территории «Идеало-Зиззбаум» отравлена миазмами, которые губят всех, кто их вдыхает. И вот я дала слово выйти замуж за образину вроде мистера Мургатройда.

— А каково мне? — возмутился бутлегер. — Вы что, думаете, я только и мечтал, чтобы связаться с птахой, которая понятия не имеет о принципах крепления пива самогоном? Самая подходящая подруга жизни и помощница для человека моего призвания!

— А я? Я! — пылко вскричал Булстрод. — При взгляде на Женевьеву Бутл у меня пламень разливается по жилам, но при этом я ни на секунду не забываю, что в ее лице мы имеем одну из ярчайших ошибок Природы. Самая мысль о браке с ней ввергает меня в ужас. Не говоря уж о том, что я обожаю тебя, Мабелле, всеми фибрами моего существа.

— И я тебя обожаю, Булстрод!

— А я вот Женевьеву, — сказал мистер Мургатройд.

Вновь воцарилось молчание.

— Есть только один выход из этого нестерпимого положения, — сказала Мабелле. — Нам надо пойти к мистеру Шнелленхамеру и подать в отставку. Чуть мы выберемся из этой ядовитой трясины, как все встанет на свои места. Идемте поговорить с ним сейчас же!

Сейчас же они с мистером Шнелленхамером не поговорили. Это еще никому не удавалось. Но после двухчасового бдения в приемной их наконец допустили перед его очи. Они гуськом вошли в кабинет и изложили свое дело.

Просьба об отставке потрясла президента корпорации «Идеало-Зиззбаум» до мозга костей. Будь они казаками, заглянувшими к нему в кабинет для учинения там погрома, он не мог бы потрястись больше. Глаза у него выпучились, а нос повис, будто хобот слона, которому отказали в горстке арахиса.

— Это неосуществимо, — отрезал он, сунул руку в ящик своего стола, извлек пачку документов и со зловещей решительностью постучал по ним пальцами. — Вот контракты, подписанные вами по всем правилам, в которых вы обязуетесь оставаться в штате «Идеало-Зиззбаум» до завершения съемок фильма под названием «Глазированные грешники». Вы заглядывали в параг. шестой, где указываются меры наказания за нарушение такового? Нет-нет, не вздумайте его читать! — воскликнул он, когда Мабелле протянула руку к контрактам. — Вы перестанете спать по ночам. Но можете положиться на мое слово: это очень-очень особые меры. Мы уже сталкивались с попытками авторов сбежать от нас, а потому предприняли соответствующие шаги, чтобы обезопасить себя.

— Нам устроят разборку? — осведомился мистер Мургатройд с тревогой.

Но мистер Шнелленхамер только благостно улыбнулся и ничего не ответил. Он убрал контракты в ящик и тотчас заметно смягчился, стал почти обаятельным. Этот человек знал, когда размахивать железным кулаком, а когда облачить его в бархатную перчатку.

— И в любом случае, — продолжал он почти отеческим тоном, — вы и сами не захотите все бросить, прежде чем работа над фильмом будет завершена. Ну конечно же, не захотите — трое таких прекраснейших, честнейших авторов вроде вас. Это было бы некрасиво. Это было бы непорядочно. Это противоречило бы духу сотрудничества. Вы же знаете, как много значат «Глазированные грешники» для студии. Это самое крупное наше начинание. Вся наша программа зиждется на них. Мы верим, что они станут величайшей сенсацией. На приобретение «Глазированных грешников» мы потратили уйму денег и, конечно, прицеливаемся их вернуть.

Он встал с кресла, и на его глаза навернулись слезы. Казалось, какой-то эмоциональный тренер по американскому футболу взывает к слабодушной команде.

— Не отступайте! — настаивал он. — Не отступайте, ребятки! Вы добьетесь, если приналяжете. Возвращайтесь туда и сражайтесь! Подумайте о парнях в администрации, которые болеют за вас, полагаются на вас. Вы же их не подведете? Нет-нет, только не вы! Вы не подведете меня? Ну конечно же, нет. Ну, так возвращайтесь на поле — и вперед к победе… вперед… вперед… ради милой старушки «Идеало-Зиззбаум» и меня.

Он рухнул в кресло, глядя на них молящими глазами.

— Можно мне прочесть параг. шестой? — спросил мистер Мургатройд после паузы.

— Нет, не читайте параг. шестой, — убедительно сказал мистер Шнелленхамер. — Будет куда лучше, если вы не станете его читать.

Мабелле беспомощно оглянулась на Булстрода.

— Идем, — сказала она. — Оставаться тут не имеет смысла.

Они покинули кабинет, с трудом волоча ноги. Мистер Шнелленхамер, озабоченно нахмурясь, вызвал звонком секретаршу.

— Мне не нравится положение дел, мисс Стерн, — сказал он. — Колодники «Глазированных грешников» вот-вот взбунтуются. Трое из них только что хотели сбежать. Не удивлюсь, если зреет мятеж. Слушайте! — сказал он, буравя ее глазами. — Никто над ними не измывался?

— Да что вы, мистер Шнелленхамер!

— Вчера мне почудилось, что из их здания доносились вопли.

— Так это был мистер Доукс. Он работал над своим вариантом, и с ним случился припадок. Изо рта забила пена, и он кричал: «Нет-нет! Это немыслимо!» Если хотите знать мое мнение, — продолжала мисс Стерн, — то все дело в жаре. Мы же в это время года обычно теряем пару-другую авторов.

Мистер Шнелленхамер покачал головой:

— Нет, это не обычный случай свихивания авторов. Тут надо копнуть поглубже. Зреет дух недовольства, а то и восстания или чего-то там еще. Что я делаю в пять часов?

— Совещаетесь с мистером Левицки.

— Отмените. Пошлите извещение всем авторам «Глазированных грешников», чтобы они собрались в Четвертом павильоне для встречи со мной. Я их взбодрю!

Соответственно, за несколько минут до пяти часов из Лепрозория и Тюрьмы Штата Огайо выплеснулся пестрый сброд авторов — авторы молодые, авторы старые, авторы пожилые; авторы с всклокоченными бородами, нервно их пощипывающие, авторы в черепаховых очках, бормочущие себе под нос, авторы с глазами, которые тупо смотрели в пространство или моргали от непривычного света. На них на всех «Глазированные грешники» наложили свою неизгладимую печать. Они вяло прошаркали до Четвертого павильона, где расселись на деревянных скамьях, ожидая появления мистера Шнелленхамера.

Булстрод постарался сесть рядом с Мабелле Риджуэй. Осунувшееся лицо девушки дышало отчаянием.

— Эдвард вскрыл к свадьбе новую банку помады, — сказала она после минутного молчания.

Булстрод содрогнулся.

— Женевьева, — сообщил он, — купила щипчики для выщипывания бровей в соединении со взбивалкой для яиц. Комбайн первой необходимости для новобрачной, если положиться на рекламу.

Мабелле испустила отрывистый вздох.

— Неужели ничего нельзя сделать? — спросил Булстрод.

— Ничего, — тоскливо сказала Мабелле. — Уехать до того, как будут кончены «Глазированные грешники», мы не можем, а они никогда не будут кончены… никогда… никогда. — На миг ее одухотворенное лицо исказилось. — Я слышала, что некоторые авторы корпят над ними годы и годы. Вон тот седобородый джентльмен, который втыкает солому себе в волосы, — указала она. — Это мистер Марки. Его кабинет рядом с нашим, и иногда он заглядывает пожаловаться, что по его стене ползут пауки. Так он начал писать варианты «Глазированных грешников» еще в юности.

И в тот тягостный миг, когда они смотрели друг на друга скорбными глазами без единого проблеска надежды, в павильон вступил мистер Шнелленхамер и взобрался на сцену. Он обвел собравшихся властным взглядом. Затем прочистил горло и заговорил.

Он говорил о Служении и об Идеалах, о Сотрудничестве и про Дух, Который Обеспечивает Успех. И как раз перешел к великолепию южнокалифорнийского климата, когда над собранием разлился аромат очень крепкой сигары и некий голос произнес:

— Э-эй!

Все глаза обратились на нарушителя спокойствия. Это был мистер Изадор Левицки, вице-президент, тот самый, с кем у мистера Шнелленхамера было назначено совещание.

— Что это еще такое? — вопросил мистер Левицки. — Ты должен был совещаться со мной у меня в кабинете.

Мистер Шнелленхамер сбежал со сцены и отвел мистера Левицки в сторонку.

— Извини, И.Л., - сказал он. — Мне пришлось отменить наше совещание. Среди колодников «Глазированных грешников» пошло брожение, и я решил, что мне следует выступить перед ними. Помнишь, как пять лет назад нам пришлось вызвать милицию штата?

Мистер Левицки смотрел на него с недоумением:

— Каких колодников?

— Ну, авторов, которые обрабатывают «Глазированных грешников». Ну, «Глазированных грешников», которых мы купили.

— Но мы же их не купили, — сказал мистер Левицки.

— Не купили? — сказал мистер Шнелленхамер с удивлением.

— Конечно, нет. Ты разве не помнишь, что «Медулла-Облонгата-Глютц» дала больше?

Мистер Шнелленхамер поразмыслил.

— А ведь и верно, — сказал он наконец. — Они дали больше, так?

— А как же!

— И значит, сценарий нам не принадлежит?

— Конечно, нет. Все права на него принадлежат М.О.Г. вот уже одиннадцать лет.

Мистер Шнелленхамер хлопнул себя по лбу:

— Ну конечно же! Вспоминаю, вспоминаю! Ну совсем из головы вон.

И он вновь поднялся на сцену.

— Леди и джентльмены, — сказал он, — вся работа с «Глазированными грешниками» прекращается незамедлительно. Студия обнаружила, что они ей не принадлежат.

Полчаса спустя в столовой «Идеало-Зиззбаум» царило ликование. Женевьева Бутл порвала помолвку с Булстродом и сидела, держа руку Эдварда Мургатройда. Мабелле Риджуэй порвала помолвку с Эдвардом Мургатройдом и поглаживала локоть Булстрода. Трудно было бы отыскать другую такую же счастливую четверку! Разве что вы вышли бы из столовой и поискали в толпе раскабаленных авторов, которые упоенно отплясывали карманьолу вокруг подставки для чистки обуви.

— И что вы, хорошие мои, думаете делать дальше? — осведомился Эдвард Мургатройд, ласково глядя на Булстрода и Мабелле. — Есть у вас какие-нибудь планы?

— Я отправился сюда найти нефть, — сказал Булстрод, — что теперь и сделаю.

Он весело взмахнул рукой и дружески шлепнул бутлегера по сверкающим волосам.

— Ха-ха! — засмеялся Булстрод.

— Ха-ха! — покатился со смеху мистер Мургатройд.

— Ха-ха! — зазвенели Мабелле и Женевьева.

Прекрасное чувство товарищества сплачивало молодую четверку. Ими стоило полюбоваться.

— Нет, но серьезно, — сказал мистер Мургатройд, утирая глаза. — У вас с этим все в ажуре? Хватит, на что пожениться?

Мабелле посмотрела на Булстрода. Булстрод посмотрел на Мабелле. Первая тень омрачила их счастье.

— Да нет, — вынужден был признаться Булстрод.

Эдвард Мургатройд хлопнул его по плечу.

— Ну, так вступай в мое дело, — сказал он душевно. — Для друга у меня всегда найдется местечко. А к тому же в следующем месяце мы приберем к рукам производство пива в Норт-Сайде, и мне понадобятся надежные помощники.

Булстрод, глубоко растроганный, стиснул его руку.

— Эд! — воскликнул он. — Вот это по-дружески. Завтра же куплю пулемет.

Другой рукой он нащупал руку Мабелле и пожал. Снаружи радостный смех перешел в неистовые крики одобрения. Запылал костер, и мистер Доукс, мистер Ноукс, мисс Фейвершем, мисс Уилсон, мистер Фортингей, мистер Мендельсон, мистер Марки и прочие кидали в него свои наработки по «Глазированным грешникам».

В административном здании мистер Шнелленхамер и мистер Левицки, прервав на минуту свое семьсот сорок третье совещание, прислушались к ликующим голосам.

— Просто чувствуешь себя Линкольном, верно? — сказал мистер Левицки.

— А! — сказал мистер Шнелленхамер.

Оба снисходительно улыбнулись. В сердце своем они были добрыми людьми и предпочитали, чтобы девочки и мальчики чувствовали себя счастливыми.

© Перевод. И.Г. Гурова, наследники, 2011.

Киватель

Премьера суперфильма «Малыш», которая состоялась в «Перлах грез» на Хай-стрит, вызвала оживленную дискуссию в «Отдыхе удильщика». Несколько наших наиболее заядлых любителей премьер зашли туда после сеанса для подкрепления, и беседа вскоре перешла на тему малолетних кинозвезд.

— Насколько мне известно, это сплошь лилипуты, — сказал Ром С Молоком.

— Я тоже про это слышал, — подхватил Виски С Содовой. — Кто-то рассказал мне, что в каждой голливудской студии имеется особый человек, который только тем и занимается, что колесит по стране, прочесывает все цирки и, отыскав подходящего лилипута, заключает с ним контракт.

Все мы машинально посмотрели на мистера Муллинера, ожидая, чтобы этот неиссякаемый источник мудрости изрек свой авторитетный вердикт. Мудрец нашего зала некоторое время в задумчивом молчании прихлебывал горячее виски с лимоном.

— Затронутый вами вопрос, — наконец изрек он, — возник в умах мыслящих людей, едва эти прыщульки обрели популярность на экране. Некоторые утверждают, что натуральные детишки просто не могут быть настолько омерзительными. Другие стоят на том, что ни один благонамеренный лилипут не унизится до проделок этих звездных малюток. Но отсюда возникает вопрос, который нам следует задать себе: насколько лилипуты благонамеренны? Все это крайне спорно и темно.

— Ну, — сказал Ром С Молоком, — а этот мальчонка, которого мы видели сегодня, этот Джонни Бингли? Хоть убейте, не поверю, что ему только восемь.

— Что касается Джонни Бингли, — согласился мистер Муллинер, — ваша интуиция не ввела вас в заблуждение. Насколько мне известно, ему слегка за сорок. А мне про него известно все, благодаря тому, что именно он сыграл решающую роль в судьбе моего отдаленного свойственника Уилмота.

— Ваш отдаленный свойственник Уилмот был лилипутом?

— Нет. Он был кивателем.

— Кем-кем?

Мистер Муллинер улыбнулся:

— Не так-то просто объяснить непосвященным сложнейшую иерархию сотрудников голливудской кинокомпании. Вкратце киватель — это вроде дакалки, но ступенью ниже на иерархической лестнице. Обязанность дакалки — присутствовать на совещаниях и говорить «да». Обязанность кивателя, как подразумевает само название, состоит в том, чтобы кивать. Глава студии высказывает какое-то мнение и обводит присутствующих выжидательным взглядом. Это сигнал дакалке сказать «да». Следом за ним «Да!» говорит второй дакалка — или вице-дакатель, как его иногда называют, а следом за ним свое слово произносит младший дакалка. И только когда все дакалки отдакнутся, начинают функционировать киватели. Они кивают.

Портер Напополам С Элем заметил, что работка эта так себе.

— Не слишком престижная, — согласился мистер Муллинер. — Это примерно среднее положение между человеком при машине, создающей ветер, и автором дополнительных диалогов. Имеется еще каста неприкасаемых, или ассистентов кивателей, но это уже тонкости, которыми я не стану вас утомлять. В то время, о котором пойдет мой рассказ, Уилмот был полноправным кивателем. И тем не менее он, бесспорно, замахнулся слишком высоко, когда осмелился претендовать на руку Мейбл Поттер, личной секретарши мистера Шнелленхамера, президента кинокорпорации «Идеало-Зиззбаум».

Безусловно, при обычных обстоятельствах между девушкой на столь высокой должности и мужчиной в положении моего дальнего свойственника вряд ли могли возникнуть сколько-нибудь дружеские отношения. Уилмот заручился ее благоволением благодаря двум обстоятельствам — во-первых, тому, что вырос на ферме и ему были знакомы привычки и повадки разнообразных птиц, а во-вторых, тому, что мисс Поттер перед тем, как обосноваться в Голливуде, выступала на эстраде как имитатор птичьих голосов.

Об эстрадных имитаторах птичьих голосов и их страстной приверженности своему искусству написано крайне мало, зато всем известно присловие: «Став имитатором птичьих голосов, навсегда им останешься». Пусть в описываемые дни Мейбл Поттер была лишь прелестной машиной, строчащей под диктовку своего нанимателя и ведущей его корреспонденцию, но в ее груди по-прежнему пылало пламя тех высоких идеалов, которые неизменно одушевляют девушку, в прошлом привыкшую испускать на эстраде перед битком набитым зрительным залом мелодичные трели кукушки, козодоя и других певчих птиц, всем вам известных.

Такое положение дел открылось Уилмоту в одно прекрасное утро, когда, прогуливаясь вдоль декораций съемочного павильона, он услышал внутри громкие голоса и, узнав серебристый тембр предмета своего обожания, остановился, чтобы послушать. Мейбл Поттер, видимо, спорила с режиссером.

— Если учесть, что я согласилась только из одолжения, — говорила она, — а в обязанности, за которые мне платят, это не входит, то должна сказать…

— Ну ладно, ладно, — сказал режиссер.

— …что это большая самонадеянность — спорить со мной о кукушках. Позвольте сказать вам, мистер Мургатройд, что я изучаю кукушек всю мою жизнь и знаю их от супа до сладкого. Я имитировала кукушек на всех эстрадах, во всех городах нашей страны. Не говоря уж о настойчивых приглашениях из Англии, Австралии и…

— Знаю, знаю, — сказал режиссер.

— …Южной Африки, от которых я была вынуждена отказаться, потому что моя мамочка, тогда еще не покойная, не любила океанских плаваний. Моя кукушка пользуется мировой славой. Дайте мне время сбегать домой, и я принесу вам вырезку из сент-луисского «Пост-демократа», в которой…

— Знаю, знаю, знаю, — сказал режиссер, — и тем не менее полагаю, что мне следует пригласить кого-то, кто будет куковать согласно моим требованиям.

В следующий миг Мейбл Поттер появилась в дверях павильона, и Уилмот обратился к ней с почтительной нежностью:

— Что случилось, мисс Поттер? Не могу ли я чем-нибудь помочь?

Мейбл Поттер сотрясали сухие рыдания. Ее самоуважение было тяжело ранено.

— Видите ли, — пробормотала она, — меня попросили, как большое одолжение, изобразить крик кукушки для новой картины, и вот я изображаю, а мистер Мургатройд утверждает, будто неправильно.

— Презренный пес! — прошипел Уилмот.

— Он утверждает, будто кукушка кукует «ку-ку, ку-ку», хотя всем известно, что кукует она «ву-ку, ву-ку».

— Конечно! Без всякого сомнения. Четкое «ву» в начале.

— Словно у нее с нёбом не все в порядке.

— Или не позаботилась удалить аденоиды.

— Ву-ку, ву-ку… вот так!

— Именно так, — подтвердил Уилмот.

Девушка посмотрела на него с теплой симпатией:

— Бьюсь об заклад, вы слушали не одну стаю кукушек!

— Да, миллионы. Я рос на ферме.

— До чего мне надоели режиссеры-всезнайки!

— И мне, — сказал Уилмот. А затем, решивши испытать судьбу свою, чтобы выиграть все или проиграть, как рекомендует маркиз Монтроз в своем популярном стихотворении, он трепетно произнес: — Мисс Поттер, смею ли я надеяться, что вы согласитесь заглянуть со мной в столовую и выпить чашечку кофе?

Она с благодарностью согласилась, и эту минуту можно считать началом их душевного сближения. В следующие недели день за днем, когда им позволяли служебные обязанности, можно было видеть, как они сидят рядышком либо в столовой, либо на ступенях какого-нибудь восточного дворца в дальнем углу территории — он безмолвно взирает на ее лицо, а она с артистическим жаром в глазах испускает мелодичные трели балтиморской иволги, а возможно, и более пронзительные крики африканского стервятника. И время от времени, отвечая пожеланиям аудитории, она напрягает мышцы гортани и разражается пленительными «ву-ку, ву-ку».

Однако, когда Уилмот, наконец осмелев, попросил ее стать его женой, она покачала головой.

— Нет, — сказала она. — Вы мне нравитесь, Уилмот. Иногда я даже думаю, что люблю вас. Но я никогда не выйду замуж за кабального.

— За ка… за кого?

— За кабального. Пеона. За человека, который зарабатывает свой хлеб, кивая мистеру Шнелленхамеру. Дакалка — еще куда ни шло. Но киватель!

Она сделала паузу, и Уилмот в силу привычки кивнул.

— Я честолюбива, — продолжала Мейбл. — Тот, за кого я выйду, должен быть истинным королем, ну, по меньшей мере администратором. А чем выйти за кивателя, я предпочту умереть от голода в сточной канаве.

Было бы легко указать на непрактичность такого плана, напомнив, что по причине стоящей круглый год прекрасной погоды сточные канавы в Голливуде отсутствуют. Однако Уилмот был слишком удручен, чтобы прибегнуть к подобному аргументу. Он испустил жалобный крик, довольно похожий на брачный призыв дикого селезня где-нибудь на Аляске, и принялся умолять ее. Но она осталась неколебимой.

— Мы всегда будем друзьями, — обещала она. — Но выйти за кивателя? Нет и нет!

И с кратким «ву-ку» она его покинула.

Выбор действий для человека, чье сердце разбилось вдребезги, а мечты о взаимности рассыпались прахом, не так уж велик. Практически говоря, у него есть только два выхода: либо отправиться на Дальний Запад и начать новую жизнь, либо утопить свою печаль в горячительных напитках. Для Уилмота первый выход исключался, поскольку он уже находился на самом-самом Дальнем Западе. И неудивительно, что в этот вечер, когда он уныло сидел в своем одиноком жилище, его мысли все с большей и большей настойчивостью обращались ко второму.

Как все Муллинеры, мой дальний свойственник Уилмот всегда был скрупулезным трезвенником. Если бы на пути его любви не встретилось никаких помех, он после трудового дня вполне удовлетворился бы пломбиром с орехами или молочным коктейлем. Но теперь, когда его поджидало самое безотрадное будущее, он испытывал жгучую потребность в чем-нибудь покрепче.

Он знал, что на полпути по Голливудскому бульвару есть местечко, в двери которого, если постучать дважды и насвистеть «О, родина моя! Лишь ты…», откроется зарешеченное окошечко и появится усатое лицо. Затем лицо скажет: «Ну?», а вы скажете «Обслуживание и содействие». Тогда засов будет отодвинут, и перед вами откроется усыпанный розами путь к погибели. А поскольку настроение Уилмота влекло его именно на этот путь, вы легко поймете, каким образом часа полтора спустя он оказался за столиком в упомянутом заведении и уже чувствовал себя значительно лучше.

Сколько минуло минут, прежде чем он заметил, что сидит за этим столиком уже не в одиночестве, сказать невозможно. Однако наступил миг, когда, подняв стопку, он обнаружил, что смотрит прямо в глаза малютки в костюмчике «Маленький лорд Фаунтлерой», в каковом малютке он узнал крошку Джона Бингли, Идола Американских Матерей — звезду той самой картины «Малыш», которую вы, джентльмены, недавно увидели в «Перлах грез» на Хай-стрит.

Сказать, что Уилмот был удивлен, узрев это дитя в подобной обстановке, значило бы допустить некоторое преувеличение. После получаса под этим родным кровом вдали от родного крова посетителя уже ничто не сможет удивить — даже слон, резвящийся в костюме для гольфа. Тем не менее Уилмот заинтересовался настолько, чтобы сказать «приветик!».

— Приветик, — ответило дитя и положило кубик льда в свой стакан. — Послушайте, не говорите старине Шнелленхамеру, что видели меня тут. В моем контракте есть пункт о моральном облике.

— Кому не говорить? — спросил Уилмот.

— Шнелленхамеру.

— А как он пишется?

— Не знаю.

— И я не знаю, — сказал Уилмот. — Но как бы там ни было, — продолжал он, порывисто протягивая руку для пожатия, — от меня он этого никогда не узнает.

— Кто не узнает? — сказало дитя.

— Он не узнает, — сказал Уилмот.

— Чего не? — спросило дитя.

— Не узнает от меня, — сказал Уилмот.

— Чего не узнает? — осведомилось дитя.

— Я забыл, — сказал Уилмот.

Некоторое время они сидели молча, погрузившись каждый в свои мысли.

— Вы Джонни Бингли, верно? — сказал Уилмот.

— Кто? — сказало дитя.

— Вы.

— Что я?

— Послушайте, — сказал Уилмот, — моя фамилия Муллинер. Такая вот фамилия. Муллинер. И пусть они делают с ней, что хотят.

— Кто?

— Не знаю, — сказал Уилмот.

Он с нежностью смотрел на своего собеседника. Это было непросто, потому что тот все время мерцал и расплывался. Однако Уилмот взглянул на это непредвзято: если сердце на верном месте, рассудил он, так что за важность, если тело мерцает и расплывается?

— Хороший ты парень, Бингли.

— И ты, Муллинер.

— Оба хорошие парни?

— Оба.

— Значит, в сумме будет два? — спросил Уилмот, любивший точность во всем.

— Так и у меня получается.

— Да, два, — согласился Уилмот и перестал загибать пальцы. — Собственно, вы могли бы сказать, что оба — истинные джентльмены.

— Оба истинные джентльмены, совершенно верно.

— В таком случае посмотрим, что у нас имеется. Да, — сказал Уилмот, откладывая карандаш, которым писал цифры на скатерти, — вот окончательный итог, который я подвел. Хорошие парни — два, истинные джентльмены — два. Однако, — сказал он, недоуменно хмурясь, — в итоге выходит четыре, а нас только два. Впрочем, — продолжал он, — пусть. Не имеет значения. Не относится к делу. Мы, Бингли, должны посмотреть в глаза тому факту, что мое сердце удручено.

— Да что вы говорите!

— То и говорю. Удручено. Сверх всяких бингли удручено.

— В чем беда?

Уилмот решил довериться этому на редкость симпатичному дитяти. Никогда и нигде еще, решил он, никакой ребенок не нравился ему до такой степени.

— Ну значит, вот так.

— Что — так?

— Вот так.

— Как — так?

— Да я же говорю! Девушка, которую я люблю, не хочет выйти за меня.

— Не хочет?

— По ее словам.

— Ну-ну, — сказало дитя-звезда с глубоким сочувствием. — Это нехорошо. Отвергла, значит, твою любовь.

— Ты это верно заметил. Она отвергла мою любовь, — сказал Уилмот. — Отвергла как пить дать. Так отвергла, что дальше некуда!

— Так оно и бывает, — сказало дитя-звезда. — В каком мире мы живем!

— Во-во! В каком мире!

— Не удивлюсь, если твое сердце удручено.

— Это ты верно сказал: мое сердце удручено, — сказал Уилмот, тихо плача. Потом утер глаза краем скатерти. — Как мне стряхнуть с себя эту невыносимую тяжесть? — спросил он.

Дитя-звезда задумалось.

— Вот что я тебе скажу, — сказало оно. — Я знаю местечко получше этого. По дороге в Венис. Можем его испробовать.

— Безусловно можем, — сказал Уилмот.

— Есть еще одно в сторону Санта-Моники.

— И там побываем, — сказал Уилмот. — Самое главное — на месте не засиживаться, а двигаться туда-сюда, видеть новые пейзажи и свежие лица.

— В Венисе лица всегда свежие и приятные.

— Так поехали, — сказал Уилмот.

Было одиннадцать часов следующего утра, когда мистер Шнелленхамер обрушился на своего коллегу мистера Левицки. Каждая черточка выразительного лица мистера Шнелленхамера выражала крайнюю степень возбуждения. Сигара, зажатая в зубах, подпрыгивала.

— Слушай! — сказал он. — Знаешь что?

— Слушаю! — сказал мистер Левицки. — А что?

— У меня только что побывал Джонни Бингли.

— Если он хочет прибавки, сошлись на экономическую депрессию.

— Прибавки? Да меня тревожит, долго ли еще он будет стоить того, что получает сейчас!

— Стоить? — Левицки выпучил глаза. — Джонни Бингли? Дитя С Улыбкой, Прячущей Слезинку? Идол Американских Матерей?

— Да. И как долго он останется Идолом Американских Матерей после того, как Американские Матери узнают, что он лилипут из цирка Конноли, да к тому же еще пожилой лилипут, прошедший огонь, воду и медные трубы?

— Так ведь об этом никто не знает, кроме меня и тебя.

— Да неужели? — сказал мистер Шнелленхамер. — Так позволь тебе сказать, что вчера вечером он шлялся по забегаловкам с одним из моих кивателей, а утром является ко мне и говорит, что твердо не знает, признался ли ему в своем лилипутстве, но ему сдается, что признался. Он говорит, что между тем моментом, когда их вышвырнули из «У Майка», и минутой, когда он вонзил в официанта вилочку для оливок, в его памяти зияет провал, стоит сплошной туман, и он думает, что вот тогда-то и мог проболтаться, так как к этому времени они сошлись на самую короткую ногу, и ему сдается, что у него не осталось от того никаких секретов.

Мистер Левицки полностью утратил недавнюю беззаботность.

— Но если этот субъект… как его там?

— Муллинер.

— Если этот субъект Муллинер продаст свои сведения прессе, Джонни Бингли не будет для нас стоить и цента. А его контракт включает еще две картины по двести пятьдесят тысяч каждая.

— Именно.

— Но что же нам делать?

— Это уж ты мне скажи.

Мистер Левицки задумался.

— Ну, для начала, — сказал он, — нам следует точно установить, знает этот Муллинер или не знает.

— Так ведь его же не спросишь!

— Правда. Но нетрудно догадаться по его поведению. Субъект, который может взять «Идеало-Зиззбаум» за горло, не сумеет вести себя, как прежде. А что это за субъект?

— Образцовый киватель, — с сожалением сказал мистер Шнелленхамер. — Не помню, когда у меня был киватель лучше. Всегда действует точно по сигналу. Никогда не пытается устроить себе алиби, ссылаясь на прострел в шее… Тихий… Почтительный. Как это? Еще с буквы «р» начинается?

— Рыжий?

— Раболепный. А еще на «у»?

— Устрица?

— Угодливый. Вот он какой: тихий, почтительный, раболепный и угодливый. Вот каков мистер Муллинер.

— Ну, тогда сразу будет заметно. Если он вдруг перестанет быть таким, как ты описал… если он задерет нос и начнет командовать, понимаешь? Вот тогда мы убедимся, что ему известно, что Малыш Джонни Бингли — лилипут.

— И что потом?

— Ну, нам придется его ублажить. И не скупиться. Никаких полумер.

Мистер Шнелленхамер принялся рвать на себе волосы и как будто жалел, что у него под рукой не нашлось пепла посыпать их вместе с главой.

— Да, — согласился он, взяв себя в руки. — Полагаю, другого выхода нет. Очень скоро мы все узнаем. В полдень у меня в кабинете совещание по сценариям, и он будет там, чтобы кивать.

— Придется следить за ним рысью.

— Как-как?

— Рысью. Такая дикая кошка. Она сидит и следит.

— А-а! — сказал мистер Шнелленхамер. — Теперь понял. Мне было показалось, что нам надо будет за ним бегать.

Знали бы два магната, насколько беспочвенными были их опасения! Если Уилмот Муллинер и выведал роковой секрет, то наутро ничего о нем не помнил. Он проснулся со смутным ощущением, что перенес сокрушающее душу испытание, но никаких подробностей его память не сохранила. И, входя в кабинет мистера Шнелленхамера на совещание, он был исполнен глубочайшего убеждения, что при любом неосторожном движении его голова развалится пополам.

Тем не менее мистер Шнелленхамер, чутко высматривавший зловещие признаки, тревожно дернул мистера Левицки за рукав:

— Смотри!

— А?

— Видел?

— Что?

— Да этого типа Муллинера. Едва он перехватил мой взгляд, так весь затрепетал, будто от дьявольского ликования.

— Да?

— Да. Так мне показалось.

На самом же деле Уилмот, внезапно увидев перед собой своего начальника, не сумел унять мучительной дрожи. Ему почудилось, что кто-то выкрасил мистера Шнелленхамера в желтый цвет. Даже в самые лучшие времена президент «Идеало-Зиззбаума» как объект для созерцания чаровал далеко не всех. Но тускло-оранжевый, мерцающий по краям, он подействовал на Уилмота, как удар в челюсть, и заставил его съежиться, будто улитку, которую присыпали солью.

Мистер Левицки въедливо всмотрелся в молодого человека.

— Что-то мне не нравится его вид, — сказал он.

— И мне, — сказал мистер Шнелленхамер.

— В нем ощущается какое-то дьявольское ликование.

— Я тоже это заметил.

— Видишь, как он прижал руки ко лбу, будто обдумывает жуткий план?

— По-моему, ему известно все.

— Не удивлюсь, если ты прав. Ну, начнем совещание и посмотрим, как он себя поведет, когда настанет его время кивать. Тут-то он себя и выдаст, если выдаст.

Обычно совещания по сценариям виделись Уилмоту как приятнейшая часть его обязанностей. Участие в них не требовало от него особого напряжения сил, а к тому же, как он часто говорил, на них встречаешь очень интересных людей.

Однако на этот раз даже присутствие одиннадцати самых экстравагантных авторов, каждый из которых заслуживал внимательного изучения, не помогло ему преодолеть тупую апатию, овладевшую им с того момента, когда утром он добрел до холодильника, чтобы приложить лед к вискам. Как выразил это поэт Китс в своей «Оде к соловью», его болела голова, и скован дух был тяжким онеменьем. А первый же взгляд на Мейбл Поттер напомнил ему те грезы о счастье, которые являлись к нему совсем недавно и которые, увы, оказались несбыточными, и вверг его еще глубже в трясину унылости. Будь он персонажем русского романа, то немедленно пошел бы и повесился в сарае. Но, будучи Уилмотом Муллинером, он просто сидел, уставившись прямо перед собой в абсолютной неподвижности.

Большинству наблюдателей Уилмот показался бы трупом, несколько дней пролежавшим на дне омута, однако на взгляд мистера Шнелленхамера он выглядел, как приготовившийся к прыжку леопард, о чем президент корпорации поспешил вполголоса известить мистера Левицки.

— Пригни голову, я нашепчу тебе на ухо.

— Что такое?

— По-моему, он выглядит как леопард перед прыжком.

— Извините, — сказала Мейбл Поттер, которая, как требовали ее обязанности, сидела подле своего нанимателя, протоколируя происходящее. — Вы сказали «леопард перед прыжком» или «листопад перед снежком»?

Мистер Шнелленхамер вздрогнул. Он упустил из виду вероятность, что их могут подслушать.

— Этого в протокол не вносите, — сказал он. — Это не относится к теме совещания. Ну что ж, приступим, приступим, — продолжал он в надрывающем сердце усилии изобразить грубоватое благодушие, с каким обычно начинал совещания. — Перейдем к делу. На чем мы остановились вчера, мисс Поттер?

Мейбл сверилась со своими записями.

— Кэбот Деланси, отпрыск древнего бостонского рода, предпринял попытку достичь Северного полюса на субмарине, и теперь он сидит на айсберге, и перед его глазами проходят картины детства.

— Какие именно картины?

— Этого вы еще не обсудили.

— Так, значит, с этого и начнем, — сказал мистер Шнелленхамер. — Какие картины проходят перед глазами этого типчика?

Один из авторов, тощий молодой человек в очках, который прибыл в Голливуд с целью открыть там «Лавку редких сувениров», но угодил в сеть, когда студия протраливала окрестности, и против воли был зачислен в штат сценаристов, спросил, а почему бы Кэботу Деланси не увидеть, как он со вкусом украшал свою витрину гномиками и эксклюзивной писчей бумагой.

— Почему гномиками? — сурово спросил мистер Шнелленхамер.

Автор ответил, что они хорошо раскупаются.

— Послушайте! — веско сказал Шнелленхамер. — Этот там Деланси в жизни ничего не продавал. Он миллионер. Нам требуется что-то романтичное.

Робкий старичок предложил игру в поло.

— Не годится, — сказал мистер Шнелленхамер. — Кого интересует поло? Когда работаете над фильмом, вы должны все время оглядываться на жителей небольшого городка в глуши Среднего Запада. Я прав?

— Да, — сказал старший дакалка.

— Да, — сказал вице-дакатель.

— Да, — сказал младший дакалка.

И все киватели кивнули. Уилмот, встрепенувшись на призыв долга, поспешно наклонил свою разламывающуюся голову. Ему помстилось, будто ее проткнули раскаленным ножом, и лицо у него слегка исказилось. Мистер Левицки дернул мистера Шнелленхамера за рукав:

— Он нахмурился!

— Я тоже подумал, что он нахмурился.

— Словно бы с угрюмой ненавистью.

— Вот и мне так показалось. Не спускай с него глаз.

Совещание продолжалось. Каждый автор выступил со своим предложением, но разрешить проблему, которая выглядела неразрешимой, предстояло мистеру Шнелленхамеру.

— Нашел! — сказал мистер Шнелленхамер. — Он сидит на этом айсберге и словно бы видит себя — он ведь всегда был замечательным спортсменом, вы же понимаете, — он видит себя в ту минуту, когда забивает решающий гол в как его? — в поло. Сейчас поло интересует всех. Я прав?

— Да, — сказал старший дакалка.

— Да, — сказал вице-дакатель.

— Да, — сказал младший дакалка.

На этот раз Уилмот не промедлил. Добросовестность не допускала, чтобы всего лишь физическая боль воспрепятствовала ему исполнить свой долг. Он быстро кивнул и вернулся на исходную позицию, с некоторым изумлением обнаружив, что его голова с якоря все-таки не сорвалась. Он ведь был абсолютно уверен, что уж на этот раз ее на плечах не удержать.

На мистера Шнелленхамера этот тихий, почтительный, раболепный и угодливый кивок подействовал самым невероятным образом. Тревога исчезла из его глаз. Теперь он убедился, что Уилмот ничего не знает. Магнат преисполнился безмятежности. И энергично продолжал голосом, обретшим новую силу.

— Ну-с, — сказал он, — с одним видением решено. Их требуется два, и второе должно чаровать женщин. Что-нибудь эдакое, трогательное, душещипательное, нежное.

Молодой автор в очках высказал мнение, что будет очень трогательно, душещипательно и нежно, если Кэбот Деланси вспомнит ту минуту, когда в его «Лавку редких сувениров» вошла прекрасная девушка и их взоры встретились над индейской расшитой бусами сумочкой, которую он для нее завертывал.

Мистер Шнелленхамер стукнул кулаком по столу:

— При чем тут сувенирные лавки и индейские сумочки, расшитые бусами? Я же говорил вам, что этот тип — клубный завсегдатай, так? Откуда у него возьмется сувенирная лавка? Ввести девушку — это вы хорошо придумали. И пусть он смотрит ей в глаза, — безусловно, он может смотреть ей в глаза. Но не в сувенирных лавках. Эпизод должен сниматься на милом мирном фоне декорации в старомодном духе — чтобы пчелки жужжали или горлицы ворковали и деревья покачивались под летним ветерком. Слушайте! — сказал мистер Шнелленхамер. — Весна, понимаете? И повсюду вокруг — красота Природы в первых робких солнечных лучах. Ветерок колышет травы. Цветы… как это?

— Цветут? — подсказал мистер Левицки.

— Нет, поизящнее, — со скромным смущением сказал мистер Шнелленхамер, втайне гордившийся изяществом своего слога.

— Как ало-голубой сафьян? — высказал предположение автор, похожий на дрессированного морского льва.

— Прошу прощения, — сказала Мейбл Поттер. — Сафьян это ведь рыба.

— Вы думаете о гольяне, — возразил автор.

— Извините, — пробормотала Мейбл. — Я в рыбах не сильна. Моя область — птицы.

— И птицы, конечно, тоже, — благодушно сказал мистер Шнелленхамер. — Все птицы, какие хотите. А главное, кукушка. И я объясню вам почему. Это обеспечит нам капельку милого юмора. Этот тип с этой девушкой в этом старомодном саду, где все сафьянится… А когда я говорю сафьянится, то, значит, сафьянится на полную катушку. Это сафьянство должно быть подано как следует, не то кого-то уволят… Так вот, они сплетаются в тесном объятии. Во весь метраж, какой выдержат филадельфийские цензоры. Тут-то мы и подпустим капельку милого юмора. Эта юная парочка целуется, позабыв обо всем на свете, и вдруг у них над головой кукушка как закричит: «Ку-ку, ку-ку!» То есть что она их видит. Смех обеспечен, а?

— Да, — сказал старший дакалка.

— Да, — сказал вице-дакатель.

— Да, — сказал младший дакалка.

И тут, когда головы кивателей — с уилмотовской в их числе — уже затрепетали на своих стеблях, готовясь к стремительному наклону, внезапно прозвучал звонкий девичий голос. Это был голос Мейбл Поттер, и сидевшие поблизости увидели, что ее лицо порозовело, а в глазах заполыхал фанатичный огонь. Таившийся в ней имитатор птичьих голосов вырвался на волю.

— Прошу прощения, мистер Шнелленхамер, это ошибка.

В комнате воцарилась мертвая тишина. Одиннадцать авторов приросли к стульям, словно не веря своим двадцати двум ушам. Мистер Шнелленхамер тихо охнул. Ни с чем подобным он еще ни разу не сталкивался за всю свою долгую карьеру.

— Что вы сказали? — недоумевающе спросил он. — Вы сказали, что я… я… ошибаюсь?

Мейбл твердо встретила его взгляд. Так Жанна д'Арк противостояла своим судьям.

— Кукушка, — сказала она, — кричит не «ку-ку, ку-ку»… Она кричит «ву-ку, ву-ку». Четко слышен звук «в».

По комнате пронесся вздох изумления перед дерзостью этой девушки. На глаза некоторых чуть было не навернулись слезы. Она выглядела такой юной, такой хрупкой.

Благодушие мистера Шнелленхамера испарилось. Он громко задышал через нос. Было заметно, что он едва сдерживается.

— Так, значит, я не разбираюсь в ку-ку?

— Ву-ку, — поправила Мейбл.

— Ку-ку!

— Ву-ку!

— Вы уволены, — сказал мистер Шнелленхамер.

Мейбл покраснела до корней волос.

— Это нечестно и несправедливо! — вскричала она. — Я права, и всякий, кто изучал кукушек, скажет вам, что я права. С сафьяном я ошиблась и тут же признала, что ошиблась. Но когда речь идет о кукушках, то позвольте вам сказать, что вы говорите с артисткой, которая имитировала крик кукушки от «Паласа» в Портленде, штат Орегон, до «Ипподрома» в Самкасете, штат Мэн, и всякий раз трижды выходила на поклон. Да, сэр, в чем, в чем, а уж в кукушках я разбираюсь. Если не верите мне, то спросите у мистера Муллинера вон там. Он родился и вырос на ферме и в своей жизни слышал кукушек столько, сколько нам всем и не снилось. Как по-вашему, мистер Муллинер? Кричит кукушка «ку-ку»?

Уилмот Муллинер вскочил, и в обращенных на нее глазах сиял свет любви. Любимая девушка в беде взывала к нему, и все лучшее в моем дальнем свойственнике было извлечено на свет Божий. На краткий миг он чуть было не поддался искушению трусливо поджать хвост и встать на сторону власть имущих. Он любил Мейбл Поттер безумно, отчаянно, сказал он себе в эту краткую омерзительную секунду хвостоподжатия, однако мистер Шнелленхамер подписывал чеки, и риск навлечь на себя его гнев с последующим увольнением напугал его. Ибо нет душевных мук подобных тем, которые испытывает человек, который, привыкнув утром в каждую субботу вскрывать хрустящий конверт, протянет за ним руку и обнаружит, что конвертов больше не будет. Мысль о том, что кассир «Идеало-Зиззбаум» из источника золота обернется всего лишь человеком с моржовыми усами, превратила позвоночник Уилмота в желе. И на миг, как я упомянул, он готов был обмануть доверие этой чудесной девушки.

Но, поглядев в ее глаза, он вновь обрел силу духа. Будь что будет, но он останется с ней до конца!

— Нет! — загремел он, и голос его разнесся по комнате как трубный звук. — Нет, она не кричит «ку-ку». Вы впали в распространенную ошибку, мистер Шнелленхамер. Эта птица вукует, и, клянусь Богом, я не перестану утверждать, что она вукует, как бы я ни оскорблял этим интересы финансовых воротил. Я от всей души и бескомпромиссно удостоверяю правильность точки зрения мисс Поттер. Кукушка не кукует, она вукует. И можете скушать это за обедом.

Внезапно послышался шелест. Это Мейбл Поттер воспарила в воздухе и упала в его объятия.

— Ах, Уилмот! — вскричала она.

Он свирепо уставился на магната поверх волос на ее затылке.

— Ву-ку, ву-ку! — завопил он с почти дикой яростью.

И с удивлением обнаружил, что мистер Шнелленхамер и мистер Левицки торопливо очищают помещение. Авторы уже устремились сквозь дверь пенящимся потоком. Вскоре они с Мейбл оказались наедине с двумя вершителями судеб корпорации «Идеало-Зиззбаум» — мистер Левицки тщательно закрывал дверь, а мистер Шнелленхамер направлялся к нему с вкрадчиво-нервной улыбкой на губах.

— Ну-ну, Муллинер, — сказал он.

И мистер Левицки тоже сказал:

— Ну-ну.

— Я могу понять вашу горячность, Муллинер, — сказал мистер Шнелленхамер. — Осведомленного человека ничто не раздражает сильнее глупых ошибок, которые допускают люди менее осведомленные. Я считаю занятую вами твердую позицию ярким свидетельством преданности корпорации.

— И я тоже, — сказал мистер Левицки. — Я просто восхищался.

— Ведь вы преданы корпорации, Муллинер, я это знаю. Вы же никогда не сделаете ничего, что могло бы повредить ее интересам.

— Ну конечно, не сделает, — подтвердил мистер Левицки.

— Вы же не станете разглашать маленькие секреты корпорации, ввергая ее в тревогу и уныние, верно, Муллинер?

— Ну конечно, не станет, — подтвердил мистер Левицки. — Тем более сейчас, когда мы прочим его в администраторы.

— В администраторы? — повторил мистер Шнелленхамер, удивленно вздрогнув.

— В администраторы, — твердо повторил мистер Левицки. — В ранге шурина.

Мистер Шнелленхамер помолчал. Он как будто не без труда свыкался с мыслью о таком крутом шаге. Но он был человек острого ума и понимал, что бывают моменты, когда необходим самый широкий жест.

— Именно так, — сказал он. — Я поставлю в известность юридический отдел и распоряжусь, чтобы контракт был заключен без промедления.

— Это вас устроит, Муллинер? — озабоченно осведомился мистер Левицки. — Вы согласитесь стать администратором?

Уилмот Муллинер выпрямился во весь рост. Пробил его час. Голова у него все еще болела, и он самым последним стал бы утверждать, будто понимает, что, собственно, происходит. Но одно он знал твердо — Мейбл покоится в его объятиях, а его будущее обеспечено.

— Я…

Но тут слова изменили ему, и он кивнул.

© Перевод. И.Г. Гурова, наследники, 2011.

Лорд Эмсворт и его подружка

День был такой теплый, солнце так сияло, птицы — пели, что всякий, знакомый с девятым графом Эмсвортом, решил бы, что он гуляет в своих садах. На самом же деле он сидел в столовой и смотрел на копченую селедку таким горестным взглядом, что селедка даже поеживалась. Наступил тот понедельник августа, когда в конторах все свободны, а здесь, в Бландинге, удается создать небольшой ад.

Ему, владельцу замка, запрещают в этот день гулять по своим садам в старом костюме. Силы, неподвластные графам, вбивают его в стоячий воротничок, венчают цилиндром и говорят, чтобы он был как можно приветливей. А под вечер тащат на помост и велят говорить речь. Что погода, что птицы для того, кому предстоит такой день?

Сестра его, леди Констанс, беспечально глядела на него поверх своего кофе.

— Какое утро! — сказала она.

Лорд Эмсворт совсем загрустил. Этой ли женщине держаться так, словно все хорошо в лучшем из миров? Если бы не она с ее орлиной зоркостью, он бы увернулся хоть от цилиндра.

— Ты речь написал?

— Да.

— Смотри, заучи наизусть, а то будешь заикаться, как в прошлом году!

Лорд Эмсворт отодвинул тарелку, он потерял аппетит.

— И не забудь, сходи в деревню, там конкурс садиков.

— Схожу, схожу, схожу, — сказал он. — Не забуду.

— Я бы тоже сходила. Из Лондона понаехали дети. Надо им сказать, чтобы вели себя поприличней, когда придут на праздник. Ты знаешь, что такое лондонские дети. Макалистер говорит, вчера кто-то рвал у нас цветы.

Такая новость глубоко огорчила бы графа, но сейчас он жалел себя и не шелохнулся. Кофе он пил, сокрушаясь о том, что это — не цикута.

— Кстати, Макалистер снова говорил, что надо бы замостить тиссовую аллею.

— Глаг! — сказал лорд Эмсворт, ибо (как всякий лингвист вам скажет) именно этот звук издают пэры Англии, когда они пьют кофе, а их мучают.

Энгус Макалистер, главный садовник Бландинга, спал и видел, как бы замостить гравием прославленную аллею. Год за годом предлагал он хозяину свой проект и не смущался отказом. По всей вероятности, сейчас он принялся за старое.

— Замостить! — Лорд Эмсворт окаменел во всю свою длину. Природа, полагал он, устлала аллею прекраснейшими мхами; но если это ей и безразлично, то он не потерпит, чтобы люди, похожие на подгнившую картошку, калечили и губили темно-зеленый бархат. — Замостить? Может, заасфальтировать?

Лорду Эмсворту было плохо, а в такие минуты он бывал нестерпимо саркастичным.

— А что? — сказала сестра. — Неплохая мысль. Тогда можно будет гулять в сырую погоду. Этот мох очень портит туфли.

Лорд Эмсворт встал и ушел в тиссовую аллею. Там был садовник. Он смотрел на мох, как жрец, готовящийся к человеческому жертвоприношению.

— Здравствуйте, — сказал ему лорд.

— Здр-р-расте, милор-р-рд, — ответил садовник, и оба помолчали. Энгус Макалистер впечатал во мхи ногу, похожую на футляр из-под скрипки, выражая этим презрение и неприязнь к естественной поверхности. Лорд Эмсворт печально глядел на него сквозь очки. Он думал о том, почему Промысел Божий, если уж обязан поставлять садовников, допускает в них такую низость. Более того — неужели надо, чтобы этот садовник родился человеком? Из него бы вышел превосходный мул. Такого мула нетрудно любить.

— Я говор-р-рил с миледи.

— А?

— Про дор-р-рожку.

— Э?

— Она не возр-р-ражает.

— Вот как!

Лорд Эмсворт стал темно-розовым, он искал слова, но посмотрел на садовника и осекся. Он знал такие взгляды, они — к уходу, и граф, ужасаясь, понял, насколько он зависит от этого человека.

— Я… э… подумаю, — сказал он.

— Фуф.

— Сейчас мне надо в деревню. Мы еще увидимся.

— Фуф…

— А я пока что подумаю.

— Фуф!

О чем, о чем, но о конкурсе садиков в ближайшей деревне лорд Эмсворт думал с удовольствием. Обычно он это любил. Но сейчас, хотя он и увернулся от сестры, настроение у него было среднее. Легко ли гордой душе признать, что она себе не хозяйка? Словом, граф обходил садики не очень внимательно и немного оживился только в последнем.

Садик был неплохой, стоило посмотреть поближе. Граф открыл калитку и вошел. Собака, дремавшая за бочкой, открыла один глаз. Она была мохнатая, а взгляд у нее — холодный, недоверчивый, как у маклера, который думает, что вы хотите его обмануть.

Не вглядываясь в нее, лорд Эмсворт засеменил к клумбе желтофиолей и наклонился, чтобы их понюхать.

Казалось бы, что такого — но собака встрепенулась, словно разгневанный домовладелец, и кинулась на пришельца.

Из летописей Бландингского замка мы знаем, что девятый граф не умел справляться с чужими собаками. Он кричал: «Уходи!» — и прыгал с неожиданной ловкостью, когда открылась дверь и вышла девочка.

— Брысь! — крикнула она.

Услышав ее голос, собака легла на спину, лапами вверх, у ног пришельца, напомнив ему его самого перед шотландским садовником.

Он посмотрел на девочку. Она была маленькая, лет двенадцати, но туманы и заботы придали ее лицу что-то такое, из-за чего лорд счел ее скорее ровесницей. Именно такие девочки в городских переулках таскают детей, которые не меньше их, ведя при этом за руку еще одного ребенка и выкликая третьего. Эта, здешняя, только что умылась и надела бархатное платье, видимо — самое лучшее, а волосы, не считаясь с модой, заплела в тугую косичку.

— Э… спасибо, — сказал лорд Эмсворт.

— Спасибо, сэр, — сказала девочка.

Он не совсем понял, за что она его благодарит. Позже, когда они подружились, он открыл, что она благодарит всех за все, но сейчас удивился и долго моргал, глядя на нее сквозь пенсне. Ему вообще было трудно разговаривать с женщинами. Наконец он сказал:

— Хорошая погода…

— Да, сэр, — отвечала она. — Спасибо, сэр.

Лорд Эмсворт посмотрел в свою бумажку:

— Вы не дочь… э-э… Эбенезера Стокера?

— Нет, сэр. Мы из города, сэр.

— Из города? Там жарко. — Он помолчал, но вспомнил то, что слыхивал в молодости. — Много выезжали в этом сезоне?

— Нет, сэр.

— А как вас зовут?

— Гледис, сэр. Спасибо, сэр. Это Эрн.

Из домика вышел мальчик с огромным букетом. При третьем лице лорду Эмсворту стало легче.

— Как поживаете? — сказал он. — Замечательные цветы. С приходом брата ободрилась и Гледис.

— Правда? — заулыбалась она. — Я их нарвала там, в парке. Хозяин меня не поймал. Бежал, бежал, да куда ему! Еще камнем швырнула. Попала в подбородок.

Лорд Эмсворт мог бы сказать ей, что парк принадлежит не Макалистеру, но из восхищения и благодарности просто смотрел на нее. Мало того что одним только словом она укрощает диких собак, — она бросает камни в садовника, да еще и попадает! Какую ерунду пишут о нынешних девушках… Если они такие, они лучше тех, прежних.

— А Эрн, — сказала она, меняя тему, — вымазал голову. Маслом. На праздник.

— Праздник?

— В ихнем парке.

— Ах, вы идете в парк!

— Да, сэр, спасибо, сэр.

Впервые этот жуткий праздник показался лорду Эмсворту сносным.

— Мы непременно разыщем друг друга, — сердечно сказал он. — Вы меня узнаете? Я буду… э-э… в цилиндре.

— Эрн пойдет в панаме, — сказала она.

Лорд Эмсворт поглядел на него с завистью. Он даже подумал, что эту панаму он знает. Они были вместе лет шесть, но сестра ее отняла и дала жене викария, на благотворительность. Он вздохнул:

— До свиданья.

— До свиданья, сэр. Спасибо, сэр.

Задумчиво бредя по улочкам, он встретил леди Констанс.

— А, Кларенс, вот ты где!

— Да, — признался лорд Эмсворт.

— Все осмотрел?

— Да.

— А я иду в этот дом. Викарий сказал, там девочка из Лондона. Благотворительная. Надо напомнить, чтобы вела себя поприличней. С остальными я уже виделась.

— Думай, что говоришь, — сказал лорд Эмсворт. — Оставь свои штуки.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты прекрасно знаешь. Я глубоко почитаю эту юную леди. Она проявила редкое мужество и удивительный разум. Я ее в обиду не дам.

В бесчинствах, которые творились в последний понедельник августа, немалую роль играли школьники, и лорду Эмсворту, печально глядевшему на это из-под полей цилиндра, казалось, что у них очень странное понятие о развлечениях. Видимо, человек все же — не венец природы.

Мирные обитатели парка куда-то девались, оставляя его удивительно бойким детям и взрослым, которые, по всей вероятности, отбрасывали на это время всякий стыд. Посмотрите на миссис Роситер, думал граф, жену бакалейщика. В любой другой день она тиха, любезна, учтива, только что не падает на колени. А в этот? Шляпка съехала, щеки горят, просто дикарь какой-то. Пьет прямо из бутылки — правда, пепси, — а если не пьет, свистит в такую штуку, тещин язык.

Это же его сады! Как они смеют свистеть тут в язык? А вот если бы он пришел к ней в садик, прямо на газон, что бы она запела?

И заметьте, всегда стоит жара. Июль может кончиться снегом, но в первый понедельник августа, когда надо надеть воротничок, жара — тропическая.

Конечно, думал лорд Эмсворт, человек честный, тут есть и плюсы, воротничок скорей размокнет. Сегодня, к примеру, он быстро превратился в мокрый компресс. Тоже неприятно…

Рядом появилась величавая дама.

— Кларенс!

Лорд Эмсворт так изнемог и душой и телом, что даже леди Констанс мало что к этому прибавила.

— Кларенс, как ты выглядишь!

— Да-да… А как тут можно выглядеть? Если бы ты не заставляла…

— Кларенс, ты не ребенок. Раз в году можно вспомнить, что ты джентльмен, а не бродяга.

— Хоть бы цилиндр… Школьники беспокоятся.

— В каком смысле?

— Ну, вот сейчас я шел, где они играют в мяч — Господи, когда так жарко! — и один мальчик бросил полкокоса.

— Если ты покажешь, какой именно мальчик, — участливо предложила сестра, — я велю его наказать.

— Как это, покажешь? — удивился граф. — Они все одинаковые. А если бы я его узнал, я бы пожал ему руку. Мальчик, который бросает кокосы в цилиндр, очень умен. И воротничок…

— Да, я как раз хотела сказать. Иди и смени. Это тряпка какая-то!

— Констанс, ты подумай…

— Иди сейчас же! Где твое достоинство? Всю жизнь, всю жизнь!.. Помню, в детстве…

Лорду Эмсворту не хотелось вспоминать свое детство с памятливой сестрой.

— Хорошо, хорошо, хорошо, — сказал он. — Иду сменю.

— Скорее! Сейчас начнется чай. Лорд Эмсворт задрожал.

— Надо туда идти?

— Конечно, надо. Вспомни, ты владелец замка!

На это лорд Эмсворт горько усмехнулся.

Владельцу замка всегда казалось, что этот праздник хуже всего, когда они пьют чай в большом шатре. Потом бывает полегче, вполне сносно, пока не выйдешь на помост, не прокашляешься и не начнешь вспоминать, что ты, собственно, хочешь поведать беспардонному сборищу. А вот после этого — отдыхай до следующего августа.

Шатер стоял весь день под палящим солнцем, и библейские отроки, окажись они здесь, узнали бы немало нового об огненных печах. Лорд Эмсворт задержался, меняя воротничок, и очень повеселел, когда новый, стоячий, тут же ослабил свою хватку. На том веселье и кончилось. Наметанным глазом несчастный лорд определил, что нынешний пир затмил все, какие были.

Обычно местные школьники отличались скорее тупостью. Конечно, везде есть свои герои — тут, в Бландинге, придут на память имена Уилли Дрейка и Томаса (Крысы) Бленкирона, — но с этими мальчиками, как правило, вполне справлялся помощник викария. Нынешнее чаепитие напоминало собрание санкюлотов, потому что из Лондона в деревню привезли новых детей.

В ребенке, выросшем среди консервных банок и капустных кочерыжек, есть своя, особая легкость. Многолетние перебранки с родителями и родными исцеляют от последних следов робости и дают ту раскованность, благодаря которой открыто выражают свое мнение о чьей бы то ни было внешности. Уже обсудили, что помощник викария косит, а у другого учителя торчат зубы. Лорд Эмсворт соображал не очень быстро, но тут догадался, что цилиндр лучше снять.

Однако это не понадобилось. Когда он только поднял руку, цилиндр сшибли заварным пирожным.

Что ж, даже Констанс, при всем ее неразумии, не станет ждать, что он будет сидеть и улыбаться. Законы поруганы, царит анархия. Помощник викария пытался сколотить временное правительство, но тут нужен только один человек, царь Ирод. Чувствуя себя аристократом, уходящим из-под гильотины, лорд Эмсворт направился к выходу.

Просто в парке, в аллеях, было тише, но ненамного. Граф нашел лишь одно совсем спокойное место — сарай у пруда, куда в более счастливое время загоняли коров. Но, чуть-чуть отдышавшись в прохладном сумраке, хозяин замка услышал странный звук, вроде смешка.

Нет, что же это такое! Весь парк — в их распоряжении, а эти адские дети еще и сюда проникли!

— Кто там? — грозно, как его предки, спросил он.

— Я, сэр. Спасибо, сэр.

Только один человек на свете мог благодарить за такое рявканье. Гнев гордого графа сменился угрызениями. Так чувствует себя человек, пнувший по ошибке любимую собаку.

— О Господи! — воскликнул он. — Что вы тут делаете?

— Спасибо, сэр. Меня посадили, сэр.

— То есть как посадили? За что?

— За воровство, сэр.

— Воровство? Странно! Что же вы украли?

— Две булочки, два сангвича, два яблока, кусок пирога.

Девочка уже вышла из угла и стояла перед ним. Украденные предметы она перечисляла напевно, словно отвечала таблицу умножения. Но глаза у нее были мокрые, а лорд Эмсворт не мог спокойно видеть женских слез.

— Вот вам платок, — сказал он, давая ей платок.

— Спасибо, сэр.

— Так что вы украли? Булочки… и…

— …два сангвича, сэр, два яблока, кусок пирога.

— Вы их съели?

— Нет, сэр. Они для Эрна, сэр.

— Для Эрна? А, да! Для Эрна.

— Да, сэр.

— А почему он их сам не взял? Он такой… уверенный. — Лорд Эмсворт, истинный рыцарь, не любил этой нынешней манеры взваливать все на женщин.

— Его не пустили, сэр.

— То есть как не пустили? Кто?

— Хозяйка, сэр.

— Какая хозяйка?

— Которая приходила после вас.

Констанс! Нет, что же это? Какое у нее право распоряжаться его гостями? Можно зайти далеко, но не до такой же степени…

— Какой ужас! — воскликнул он.

— Да, сэр.

— Это тирания! А почему она его не пустила?

— Она обиделась, сэр, что он укусил ее за ногу.

— Укусил в ногу?

— Да, сэр. Как будто он собака. А хозяйка обиделась, а я сказала, что принесу ему поесть.

Лорд Эмсворт тяжело задышал. Он и не думал, что в наше время еще есть такие семьи. Сестра кидает камни в Макалистера, брат кусает Констанс… Просто сага о героях и полубогах!

— Я думала, если я сама не поем, будет все ему. Две порции.

— Не поедите? — переспросил лорд Эмсворт. — Вы хотите сказать, что не ужинали?

— Да, сэр. Спасибо, сэр. Я думала, я не съем свое, и отнесу ему, и возьму его, будет две порции. Мое и его.

У лорда Эмсворта немного закружилась голова.

— Господи! — выговорил он. — В жизни не слышал такого ужаса. Немедленно идемте туда!

— Хозяйка сказала, сэр, чтоб я сидела тут.

— Черт с ней!

— Хорошо, сэр. Спасибо, сэр.

Через пять минут дворецкий Бидж, прикорнувший у себя в комнате, услышал звонок. Повинуясь своему господину, он пошел в библиотеку, где и нашел не только его, но и юную особу, при виде которой едва не поднял брови.

— Бидж!

— Да, милорд?

— Эта леди выпьет чаю.

— Слушаюсь, милорд.

— У нее есть брат.

— Вот как, милорд?

— Она понесет ему… — Лорд Эмсворт обернулся к гостье. — Он любит курицу?

— У-ух!

— Простите?

— Да, сэр. Спасибо, сэр.

— А ветчину?

— Спасибо, сэр.

— У него нет подагры?

— Нет, сэр. Спасибо.

— Превосходно! Тогда — легкого вина. Мне недавно прислали на пробу, — объяснил он даме, — ничего особенного, но пить можно, можно. Я бы хотел узнать мнение вашего брата. Присмотрите, пожалуйста, чтобы все положили в корзинку, — прибавил он, — и оставьте в холле, Бидж, мы заберем на обратном пути.

Когда они выходили из высоких дверей, уже царила прохлада. Сжимая одной рукой руку своего благодетеля, другой — ручку корзинки, Гледис блаженно вздыхала. Поужинала она хорошо. Желать было нечего.

Лорд Эмсворт так не думал.

— Может быть, Эрнст еще чего-нибудь хочет? — спрашивал он. — Вы скажите. Бидж, вам ничего не приходит в голову?

— Нет, милорд. Хотя — простите, милорд, — я бы положил крутых яиц и баночку варенья.

— Прекрасно! А еще что?

Глаза у Гледис робко засветились.

— Можно мне цыточков? — спросила она.

— Конечно, — сказал граф. — Конечно, конечно, конечно. Всенепременно. Бидж, что такое цыточки?

— Цветы, милорд.

— Да, сэр. Спасибо, сэр.

— О? — сказал лорд Эмсворт. — Цветы? Да, да, да, да. Понятно. Хм.

Он снял пенсне, протер, надел и посмотрел на сад, весело расстилавшийся перед ним. Цыточки! Ничего не скажешь, они тут были. Флоксы, левкои, ноготки, ирисы, ромашки, гвоздики, лобелии, гелиотроп, анютины глазки… Но кто их даст сорвать? Рыжие усы Макалистера сверкали над этим раем, словно огненный меч.

Просить цветы надо так: ждешь, пока садовник будет в добром духе (это бывает редко), осторожно заводишь беседу, выбираешь момент и спрашиваешь, нельзя ли цветочек-другой в вазу?

— Я… э… — начал лорд Эмсворт.

И остановился, увидев во внезапном озарении, что он — жалкий отпрыск бесстрашных предков, которые, при всех своих недостатках, со слугами обращаться умели. Конечно, у них были кое-какие преимущества — рассердишься, например, и разрубишь садовника на четыре части, — но даже и при этом они лучше его, если из-за его низкой трусости эта замечательная девочка и ее благородный брат останутся без цветов.

— Конечно, конечно, конечно, — сказал он. — Берите, сколько хотите!

Вот почему Энгус Макалистер, притаившийся в парнике, словно зверь в берлоге, увидел страшные вещи: по священному саду, собирая цветы, ходила какая-то девочка, мало того — та самая девочка, которая недавно метнула в него камень. Пыхтя и ревя, как паровой котел перед взрывом, садовник выскочил на дорожку.

Гледис, городская жительница, привыкла к неприятностям, но это уж было слишком. Она кинулась к своему паладину и спряталась за его спиной, вцепившись в фалды фрака.

Лорд Эмсворт и сам испугался. Да, он вспомнил предков и отринул страх, но при этом он думал, что садовник где-нибудь далеко. Когда же он увидел рыжие усы и горящие глаза, он испытал примерно то, что испытывал английский пехотинец при Беннокберне.

Но тут все изменилось.

Казалось бы, пустяк, но для графа изменилось все, когда Гледис, ища защиты, сунула в его руку маленькую горячую ладонь.

— Он уже рядом, — сказал ему комплекс неполноценности.

— Ну и что? — осадил его граф.

— Бей и круши! — сказали предки в другое ухо.

— Спасибо, — сказал граф, — сам справлюсь. Он поправил пенсне. Садовник уйдет? Что ж, наймем другого.

— Да? — сказал граф Энгусу Макалистеру и снял цилиндр. — В чем дело?

Он почистил цилиндр и надел.

— Вас что-то беспокоит?

Он поднял голову. Цилиндр упал. Без него он совсем ободрился.

— Эта дама, — сказал лорд Эмсворт, — собирает букет с моего разрешения. Если вы с чем-то не согласны, сообщите мне, мы потолкуем. Сады, любезный Макалистер, принадлежат не вам. Если вас это огорчает — что ж, ищите другого хозяина… э… более сговорчивого. Я высоко ценю ваши услуги, но не позволю распоряжаться в моих владениях. А, Господи!.. — прибавил граф, немного все испортив.

Природа затаила дыхание. Затаили его и флоксы, и левкои, и гвоздики, ноготки, ирисы, гелиотроп, лобелии, ромашки, глазки. Где-то вдалеке орали дети, видимо — что-то ломали. Вечерний ветерок улегся.

Энгус Макалистер выглядел так, как выглядит птица, на которую зарычал червяк. Ему не хотелось уходить, очень не хотелось. Он любил эти сады, без них он — на чужбине… Он стоял и крутил ус, но это не помогало.

И он решил. Все ж лучше не быть Наполеоном, чем быть Наполеоном в изгнании.

— Фффф! — сказал он.

— Да, кстати, — сказал лорд Эмсворт, — насчет аллеи. Мостить ее не будем. Ни в коем случае. Там же мох. Можно ли портить самое прекрасное место в самом прекрасном парке нашего королевства? Нет, нельзя. Вы не в Глазго, Макалистер, вы в Бландинге. Можете идти.

— Ффф…

Садовник повернулся и ушел в теплицу. Природа задышала. Ветерок появился снова. Птицы, застывшие на высокой ноте, залились трелью.

Лорд Эмсворт вынул платок и вытер лоб. Быть может, это нагловато, но ему хотелось — да-да! — чтобы сейчас пришла леди Констанс.

Она и пришла.

— Кларенс!

Да, она бежала к нему, взволнованная, как садовник.

— Кла-аренс!

— Ты не попугай, — сказал граф. — Я слышал. В чем дело, Констанс?

— В чем дело? Посмотри на часы! Тебя ждут! Ты должен говорить речь.

Лорд Эмсворт твердо встретил ее взгляд.

— Нет, не должен, — отвечал он. — Я не люблю говорить речей. Если они тебе нужны, попроси викария. Или скажи сама. Речь, вы подумайте! — Он обернулся к Гледис. — А теперь, душенька, разреши мне переодеться. Надену что-нибудь человеческое, и пойдем в деревню, потолкуем с твоим братом.

© Перевод. Н.Л. Трауберг, наследники, 2011.

Мастер своего дела

Когда высокородный Фредди Трипвуд бродил по садам Бландинга, его безмятежный лоб прорезала морщина. Стояло лето, сады просто сияли, но это не утешало молодого страдальца. Его не трогали флоксы, от которых лорд Эмсворт зашелся бы в экстазе. Он не замечал лобелий, словно встретил на скачках назойливых знакомых.

Страдал он от упорства тети Джорджианы. С тех пор как он женился на дочери Доналдсона, Фредди истово рекламировал изделия его фирмы. И, приехав для этого на родину, столкнулся с леди Олсоп, казалось бы — идеальной покупательницей: хозяйка четырех китайских мопсов, двух шпицев, семи разных терьеров и одной борзой занимала важное место среди собаковладельцев. Добившись ее покровительства, он, Фредди, считался бы мастером своего дела. Тесть был бы исключительно рад. А этот тесть даже от малой радости извергал, словно гейзер, чеки на пять тысяч.

Однако ни красноречие Фредди, ни священные узы родства не поколебали до сей поры твердокаменную леди Олсоп, предпочитавшую травить собак какой-то мерзостью фирмы Питерсона.

Фредди горько пофыркал. Эти звуки еще не умолкли в садах, когда он ощутил, что рядом — его кузина Гертруда.

Гертруду он любил и не вменял ей грехи ее матери. Именно к нему обратилась кузина, когда ее хотели разлучить с Тушей, и он ей помог, помог настолько, что скоро ждали свадьбу.

— Фредди, — сказала Гертруда, — можно взять твою машину?

— Конечно, — отвечал он. — Поедешь к Туше?

— Нет, — сказала она, и человек повнимательней заметил бы в ее тоне какую-то неловкость. — Мистер Уоткинс хочет посмотреть Шрусбери.

— Да? Ну-ну. А ты мамашу не видела?

— Кажется, сидит в саду, вон там.

— А! Сидит? Спасибо!

Фредди пошел туда, куда она указала, и увидел тетю. Она и впрямь сидела. У ног ее лежал эрдельтерьер, на коленях — мопс. Сама она глядела вдаль, словно, как и племянник, чем-то терзалась.

Так оно и было.

Когда заменяешь мать четырнадцати собакам, забот не избежать, но леди Олсоп мучили не бессловесные друзья, а дочь, Гертруда.

Невеста преподобного Руперта Бингэма слишком интересовалась одним из тех одаренных людей, которых леди Констанс непрестанно приглашала в замок. Был он тенором, звался Орло Уоткинсом, пел на эстраде.

Чувства леди Олсоп к будущему зятю были теперь совсем иными. Обнаружив, что он — племянник и наследник богатейшего судовладельца, она горячо его полюбила и поселилась с Гертрудой в Бландинге, чтобы жениху и невесте было легче видеться. Но Гертруда виделась не столько с женихом, сколько с этим тенором. Они буквально не разлучались.

Всякий знает, как опасны эстрадные теноры. Гостя в замке, они сидят за роялем, глядят в глаза племянницам хозяина и голосом, похожим на газ, текущий из трубы, поют про любовь, кровь и вновь. Не успеешь оглянуться — и племянницы, отказав достойным священнослужителям, уедут с людьми, все будущее которых зависит от Британской радиовещательной корпорации. Если уж тут мать не может вздрогнуть, я и не знаю, когда ей дрожать.

Вот леди Олсоп и дрожала, и не унялась, когда мирную летнюю тишину нарушило страшное рычанье. Эрдель и мопс откликнулись вместе на появление Фредди.

Леди Олсоп задрожала сильнее, догадавшись по его виду, что он снова будет расхваливать свой корм. Однако она уже знала, что надо немедленно заговорить о чем-нибудь другом, и заговорила.

— Ты не видел Гертруду? — спросила она.

— Видел, — ответил он. — Взяла мою машину, едет в Шрусбери.

— Одна?

— С Уоткинсом.

Леди Олсоп перекосилась.

— Фредди, — застонала она, — я очень беспокоюсь!

— О чем?

— О Гертруде.

Фредди отвел эту тему рукой.

— Совершенно незачем, — сказал он. — Беспокоиться надо об этих собаках. Вот они лаяли на меня. А почему? Нервы. Просто комки нервов. А это почему? Не тот корм. Пока они едят эту мерзость без витаминов, они будут лаять как угорелые. Мы уже говорили, что я хотел бы поставить небольшой опыт…

— А ты не мог бы намекнуть?

— Кому, им?

— Гертруде.

— Мог бы. На что?

— Она все время с Уоткинсом. Слишком часто его видит.

— Как и я. Все мы видим его слишком часто.

— Она совсем забыла Руперта!

— Руперта? — оживился Фредди. — Вот именно. У него есть собака, она ест только наш корм. Ты бы ее видела! Сверкает. Крепкая, сильная, глаза горят… Ее зовут Бутыль. Его, это кобель.

— При чем тут собака?

— Как при чем? Это суперсобака. Звезда. А все корм!

— Я не хочу говорить про этот корм!

— А я хочу. Я поставлю опыт. Может быть, ты не знаешь, но мы, в Америке, сами едим наши галеты перед толпой. Показываем, что они хороши и для людей. Что там едим — смакуем! Жуем, жуем, жуем…

— Фредди!

— …и жуем, — закончил Фредди. — Как и они, собаки. Они знают свою пользу… Сейчас покажу.

Если не говорить о том, что леди Олсоп затошнило, все было бы хорошо; но Фредди переоценил свои возможности. Ему не хватило опыта. Обычно агенты фирмы начинают с обойных гвоздей, переходят на утюги и патентованные завтраки, а уж потом берутся за галеты. Фредди показалось, что он проглотил то ли кирпич, то ли опилки; и он закашлялся. Когда кашель прошел, он увидел замок, газон, цветы — но не леди Олсоп.

Однако с мастером своего дела справиться не легче, чем с галетой Доналдсона. Меньше чем через час, в Матчингеме, служанка сообщила пастору, что к нему пришли.

— Здравствуй, Туша, — сказал Фредди. — Нельзя одолжить твою собаку?

Наклонившись к коврику, он почесал собаку, и та помахала хвостом. Собака была хорошая, хотя и неведомой породы. Мать ее славилась своими чарами, определить отца не смогло бы ни одно генеалогическое общество.

— А, Фредди! — сказал преподобный Руперт. Сказал он это рассеянно и невесело. Ничего не поделаешь, и его терзала тяжкая забота. Вот в каком мире мы живем. Если бы у девушек была совесть, терзались бы не три наших героя, а все четыре.

— Вон стул, — сказал пастор.

— Спасибо, я лучше лягу, — сказал Фредди и лег на диван. — Ноги устали, столько идти…

— А что с машиной?

— Гертруда взяла. Повезла Уоткинса в Шрусбери. Преподобный Руперт Бингэм сидел неподвижно. Его широкое красное лицо как-то затуманилось, огромное тело поникло. Печаль его была столь очевидна, что Фредди спросил:

— Что случилось?

Рукой, похожей на окорок, пастырь протянул ему листок, исписанный неровными строчками.

— На, читай.

— От Гертруды?

— Да. Пришло сегодня утром. Ты прочитай!

Фредди прочитал.

— По-моему, — сказал он, — это отставка.

— Да, видимо, — согласился Бингэм.

— Оно длинное, — объяснил Фредди, — и бестолковое. Всякие эти «Уверены ли мы?», «Знаем ли мы себя?» или там «друг друга». Но скорее всего отставка.

— Ничего не понимаю.

Фредди сел на диване.

— А я понимаю, — сказал он. — Тетя Джорджиана боялась не зря. Эта гадюка Уоткинс увел у тебя невесту.

— Ты думаешь, она влюбилась в Уоткинса?

— Думаю. И вот почему: он поет. Певец. Девицы это любят. Знаешь, блеск…

— Не замечал никакого блеска. По-моему, этот Уоткинс похож на водоросль.

— Очень может быть, но он свое дело знает. Такие самые голоса действуют на девиц, как мята на кошку.

Преподобный Руперт тяжело вздохнул и сказал:

— Понятно…

— Все дело в том, — продолжал Фредди, — что он романтичный, а ты нет. Хороший — да. Надежный — да. Но не романтичный.

— Значит, ничего сделать нельзя?

Фредди подумал.

— А ты не можешь предстать в романтическом свете?

— Это как?

— Ну, останови коня.

— Где я его возьму?

— М-да… — сказал Фредди. — И то правда. Где взять коня?

Они помолчали.

— Ладно, — сказал наконец Фредди. — Пока что я возьму собаку.

— Зачем она тебе?

— Покажу. Тетя увидит, какие бывают собаки, когда едят наш корм. Беда с этой тетей! Ничем ее не проймешь. А вот на него она клюнет, он такой здоровый… В общем, попробую. Значит, я его беру?

— Бери.

— Спасибо, Туша. Ты сегодня зайдешь?

— Может быть… — печально ответил Бингэм.

Узнав, что ее впечатлительная дочь катается с эстрадным тенором, леди Олсоп совсем загрустила. Когда Фредди начал тяжкий обратный путь, она сидела в отчаянии на террасе. Эрдель ушел по своим делам, китайский мопс с ней остался. Его отрешенности она завидовала.

Только одно хоть как-то смягчало ее отчаяние — племянник исчез. Все мучители были тут — и комары, и мухи, — но не Фредерик. Кого не было, того не было.

Но бедная женщина лишилась и этого утешения. Из-за кустов, слегка хромая, вышел ее племянник и направился к ней. За ним шло что-то вроде собаки.

— Да, Фредди? — покорившись судьбе, сказала леди Олсоп.

Мопс открыл один глаз, подумал, не залаять ли, и решил что слишком жарко.

— Это Бутыль, — сказал Фредди.

— Что?

— Бутыль. Собака. Посмотри, какие мускулы!

— В жизни не видела такой дворняги.

— Душа важнее знатного родства, — сообщил Фредди. — Да, породы нет, но ты посмотри на фигуру. Ест только наш корм. Пойдем в конюшню, увидишь, как она гоняет мышей. Тогда поймешь!

Он говорил бы и дальше, но пес Бутыль, обнюхав за это время деревья и повалявшись на траве, вернулся к людям и увидел, что на коленях у незнакомки лежит непонятное существо, по-видимому — живое. Он подошел поближе и понюхал.

К его величайшему удивлению, существо подскочило и спрыгнуло на землю.

Бутыль не раздумывал ни мгновения. Он любил подраться с равными, но не с такими же! Обежав трижды вокруг лужайки, он попытался влезть на дерево, не смог, поджал свой длинный хвост — и убежал со сцены.

Фредди очень удивился, не говоря уже о печали. Леди Олсоп не скрыла своего мнения, и ее презрительные смешки нелегко было вынести.

— Я очень рада, — говорила она, — что моя Сьюзен не мышь. От мыши твоя дворняга просто умерла бы.

— Бутыль, — сдержанно сказал Фредди, — особенно хорош с мышами. По чести, ты просто должна пойти в конюшню, дать ему шанс.

— Спасибо, я видела все, что надо.

— Не хочешь посмотреть его в деле?

— Нет, не хочу.

— Тогда, — мрачно сказал Фредди, — говорить не о чем. Отведу его в Матчингем.

— Почему?

— Он там живет.

— Это собака Руперта?

— Конечно.

— Значит, ты видел Руперта?

— Естественно.

— Ты его предупредил?

— Это не нужно. Гертруда ему написала.

— Быть не может!

— Может. «Знаем ли мы» и так далее. На мой взгляд, отставка. А что до Бутыля, ты учти, что он мопсов не видел. Мыши — вот его стезя!

— Господи, что ты порешь? Подумай о Гертруде. Надо ее как-то спасти.

— Могу с ней поговорить, но ничего не выйдет. Что поделаешь, тенор! Ну, я пошел. Прошу прощения…

Из ближних кустов высовывалась честная морда. Бутыль хотел убедиться, что прозвучал отбой.

Поговорить с Гертрудой удалось только тогда, когда пили коктейль перед обедом. Настоящий торговец, мастер своего дела, не сдается. Причесываясь, Фредди понял, как убедить тетю, и, спустившись в столовую, вспомнил о своей миссии. Гертруда сидела у рояля, наигрывая что-то мечтательное.

— Надо нам поговорить, — сказал Фредди. — Что за ерунда у вас с Тушей?

Гертруда покраснела:

— Ты видел Руперта?

— Я у него был.

— О?

— Он страдает.

— О!

— Да, страдает, — подтвердил Фредди. — И как тут не страдать, когда твоя невеста разъезжает с певцами? Что ты в нем нашла? Чем он берет? Не галстуками, они у него жуткие. Как и весь вид. Костюмы какие-то… готовые, что ли… Мало того — баки! Да, короткие, но есть. Ну можно ли предпочесть такому человеку, как Туша, этого хлыща?

Гертруда взяла несколько аккордов.

— Я не собираюсь это обсуждать, — сказала она. — Не твое дело.

— Нет, прости! — сказал Фредди. — Извини! Кто вам все устроил? Если бы не я, вы бы вовек не обручились. Значит, я вроде ангела-хранителя и дело — мое. Конечно, — прибавил он, — я тебя понимаю. Этот тип тебя охмурил, и тебе кажется, что Туша — какой-то пресный. Но, посуди сама, старушка…

— Я не старушка.

— Посуди сама, идиотка! Туша — прекраснейший человек, надежный. А такие, как твой Уоткинс… Ничего, когда будет поздно, прибежишь ко мне! «Ах, почему я не подумала?» А я отвечу: «Кретинка…»

— Продавай ты лучше свой корм, — сказала Гертруда.

Фредди сурово на нее посмотрел.

— Это наследственное, — сказал он. — От матери. Как и она, ты не способна понять, где правда. Корм? Ха-ха! Уж я его продавал. И что же? Ничего. Ну, подождем до вечера!

— А сейчас что, не вечер?

— Более позднего. Увидишь интересный опыт.

— Опыт?

— Еще какой!

— Что это значит?

— Это значит «хороший».

После обеда в Бландингском замке вроде бы царил мир. Заглянув в янтарную комнату, ненаблюдательный человек решил бы, что все в порядке. Лорд Эмсворт читал в углу книгу о свиньях. Сестра его, леди Констанс Кибл, что-то шила. Племянница, Гертруда, смотрела на Орло Уоткинса. А этот самый Уоткинс, глядя в потолок, пел эстрадным тенором о каких-то розах.

Фредди тут не было. Казалось бы, одного этого достаточно, чтобы его отец счел вечер удачным. Но загляните глубже! Леди Олсоп, глядя на дочь, просто терзалась. Гертруда тоже терзалась после разговора с Фредди. Терзалась и леди Констанс, которой сестра с родственной прямотой сказала недавно, кто именно позволяет эстрадным тенорам разгуливать по замкам. Лорд Эмсворт испытывал то, что испытает всякий, когда хочет читать о свиньях, а ему поют о розах.

Только Орло Уоткинс был счастлив. Но приближался и его час — когда он распелся вконец, за дверью кто-то залаял. Он не любил собак; а теноры еще и не любят, чтобы с ними соревновались.

Дверь открылась, появился Фредди с маленьким мешочком. За ним шел Бутыль. Лицо у Фредди было именно такое, какое бывает у людей, поставивших на карту все. Примерно так выглядели гвардейцы при Ватерлоо.

— Тетя Джорджиана, — сказал он, показывая мешочек, на который кидался Бутыль, — ты отказалась пойти в конюшню, и я принес мышей сюда.

Лорд Эмсворт поднял глаза от книги.

— А, Фредерик! — сказал он. — Уведи эту собаку.

Леди Констанс оторвалась от шитья.

— Фредерик, — сказала она, — раз уж пришел, садись. Только выгони собаку.

Леди Олсоп, оторвавшись от Гертруды, выразила совсем уж мало радости.

— Фредди, как ты мне надоел! Убери собаку.

Фредди презрел их всех.

— Здесь, — сказал он тете Джорджиане, — несколько простых мышей. Если ты выйдешь на террасу, я их с удовольствием выпущу. Тогда ты убедишься.

Эти слова встретили по-разному. Леди Олсоп завизжала. Леди Констанс потянулась к звонку. Лорд Эмсворт фыркнул. Орло Уоткинс побледнел и спрятался за Гертруду. Гертруда поджала губы. Она выросла в деревне, мышей любила, и такое поведение ей не понравилось.

Открылась дверь, вошел Бидж. Он собирался забрать кофейные чашки, но оказалось, что есть и другое дело.

— Бидж! — вскричала леди Констанс. — Заберите этих мышей!

— Мышей, миледи?

— Они в мешочке! У мистера Фредерика!

Если Бидж и удивился, что младший сын его лорда носит мышей в мешочках, он этого не выказал. Прошептав: «Простите», он взял мешочек и направился к выходу.

Фредди сел в кресло и мрачно сидел, подперев лицо ладонями. Пылким и молодым людям нелегко, когда мешают их делу.

Лорд Эмсворт вернулся к своей книге, леди Констанс — к шитью, леди Олсоп — к мыслям. Орло Уоткинс объяснял Гертруде свое поведение.

— Я ненавижу мышей, — говорил он. — Просто не выношу.

— Да? — сказала Гертруда.

— Конечно, я их не боюсь, но они мне неприятны.

— Да-а?

Взгляд у нее был странный. О чем она думала? Не о том ли вечере, когда, увидев в темноте летучую мышь, она нашла надежную защиту у Руперта Бингэма? Быть может, она увидала очами души, как он — бесстрашный, преданный, верный — отгоняет опасную тварь широкополой шляпой?

Видимо, да, ибо она спросила:

— А летучих?

— Простите?

— Мышей.

— Летучих мышей?

— Боитесь?

— Я их не люблю, — признался Орло Уоткинс, сел к роялю и запел о волшебстве июньской красоты, когда благоухают все цветы.

Из тех, кто находился в янтарной комнате, только одно созданье не знало, что ему делать. Бутыль соображал туго и заметил не сразу, что мешочка уже нет. Когда Бидж забирал мышей у Фредди, он был занят, нюхал ножку кресла. Только когда закрылась дверь, он осознал свою утрату — но поздно. Лай — не лай, дерево не проймешь. Он стал скрестись, а потом уселся так же мрачно, как его временный хозяин.

— Заберите эту собаку! — жалобно вскричал граф.

Фредди встал.

— Это собака Руперта, — сказал он. — Руперт придет и разберется.

Гертруда вздрогнула:

— Придет?

— Вроде бы да, — ответил Фредди. Ему надоели родственники. Он решил съездить на станцию, посмотреть какой-нибудь фильм, выпить пива, а там уж вернуться и заснуть.

Гертруда растерялась. Она не думала, что отвергнутый жених придет так скоро.

— Не знала, что он придет… — проговорила она.

— Придет, придет, — радостно заверила ее леди Олсоп.

— Пода-а-рен судь-бой — а-а-а, а-а-а, и-и-и-ю-унь с то-обой! — пел Орло Уоткинс. — Про-ойду-ут го-о-да, но навсе-е-гда-а-а…

Взглянув на него, Гертруда поняла, что лучше бы он не пел, мешает думать.

Бутыль исследовал янтарную комнату. Собаки мудры, они легко забывают, не тратя время на все эти «если бы…». Примирившись с обстоятельствами, бессловесный друг шнырял туда и сюда. Увидев лорда Эмсворта, он захотел его понюхать, но передумал и пошел к окну. За окном, в кустах, что-то шуршало, это было интересно, и все же он решил сперва подышать леди Констанс на ногу.

Когда он направлялся к хозяйке замка, эрдель ее сестры, закопавший в кустах хорошую кость, вошел (окно было до пола), чтобы вернуться к светским обязанностям. Увидев дворнягу, он остановился.

Они двинулись по кругу, медленно, словно омары. Ноздри у них дрожали, глаза вращались, и остальные услышали тихий, странный звук, словно где-то вдалеке храпит очень старый человек с больным горлом.

Звук резко взмыл ввысь. Собаки начали битву.

Леди Олсоп ошибалась, недооценив дворнягу. Одно дело — мопс, да еще девица, совсем другое — настоящий, отборный пес. Боевые качества Бутыля славились по всей округе, преподобный Руперт им гордился.

Сейчас к тому же на его стороне было право. Да, приняли его холодновато, но все же он решил, что работает именно в этой комнате и должен защищать этих людей.

Хорошим борцом был и эрдель. Он славился в Гайд-парке. Силу его испытали псы из Бейзуотера, из Кенсингтона, что там — из Бромтона. Бутыль напомнил ему собаку с Понт-стрит, с которой они неплохо сражались у пруда; и он охотно начал бой.

Реакция на собачью драку в гостиной бывает разная, смотря какой человек. Леди Олсоп, от долгого общения с собаками как бы причисленная к ним, спокойно глядела на них сквозь лорнет в черепаховой оправе, удивляясь тому, что Бутыль явственно сильнее. Особенно нравилось ей, как он действует задними лапами. Видимо, в корме Доналдсона все-таки что-то есть…

Остальным зрителям такое спокойствие не давалось. Собаки почему-то были сразу во всех местах, приходилось уворачиваться. Леди Констанс, прижавшись к стене, неудачно бросила подушку. Лорд Эмсворт, сидя в углу, жалел, что пропали очки, без которых он никуда не годится.

А что же Гертруда? Она смотрела на Уоткинса, который с неожиданным здравомыслием взобрался на старинный шкаф, где стоял фарфор. Ступни его были вровень с ее глазами.

И в тот самый миг, когда она заглянула в свою душу, открылась дверь.

— Мистер Бингэм, — сказал Бидж.

Такие крупные люди, как преподобный Руперт, тоже соображают без особой прыти. Но и полный дурак, войдя в янтарную комнату, понял бы, что идет собачий бой. Бингэм это понял — и действовал быстро.

Много есть способов разнять собак. Одни льют воду, другие кидают им в глаза перец. Можно сунуть горящую спичку к тому из носов, который ближе. Туше было не до этих тонкостей. Сколько он себя помнил, точнее — с тех пор как он стал пастырем, половину времени он отрывал свою собаку от собак, принадлежавших прихожанам. Опыт — хороший учитель. Одной огромной рукой Туша схватил за шкирку эрделя, другой — дворнягу и дернул. Раздался чмокающий звук.

— Руперт! — вскричала Гертруда.

Глядя на него, она вспомнила древних героев. И впрямь он был величествен и прекрасен, когда стоял перед нею, а в каждой его руке крутилась собака. Он походил на изваяние Добра, побеждающего Зло. Конечно, вы давно читали эту книгу, но если забыли не все, то он напомнил бы вам что-то такое из «Пути паломника».

Во всяком случае, Гертруде он это напомнил, и она очнулась от греховного сна. Она понять не могла, как едва не променяла благородного рыцаря на жалкое созданье, которое способно стать разве что альпинистом.

— Руперт! — вскричала она.

Пастырь по имени Туша уже закончил свой подвиг. Свою собаку он вышвырнул в сад и закрыл за нею дверь. Чужую опустил на ковер, где она и сидела, зализывая раны. Сам он вытирал носовым платком багровый лоб.

— О, Руперт! — вскричала невеста, кидаясь в его объятия.

Пастыри слов не тратят. Он ничего не сказал. Не сказал и тенор. Вероятно, он видел со шкафа, что в глазах Гертруды — именно тот блеск, который велит слезть вниз, выйти из комнаты и уложить вещи, сообщив, что тебя срочно вызывают в Лондон. Во всяком случае, он исчез.

Когда младший сын графа поздно ночью вернулся в отцовский замок и стал раздеваться, он услышал несмелый стук.

То была тетя Джорджиана. Лицо ее светилось, как светится оно у матерей, чья дочь выходит замуж за достойнейшего священнослужителя, дядя которого очень богат и холост.

— Фредди, — сказала она, — ты все время говоришь про этот ваш корм…

— Доналдсон, «Собачья радость», — сказал Фредди. — Маленький пакет — пенни, большой — полкроны. Гарантия — в каждом пакете. Содержит…

— Возьму для начала тонны две, — сказала леди Олсоп.

© Перевод. Н.Л. Трауберг, наследники 2011.

Обезьяньи штучки

Кружка Портера как раз прихлопнул осу, которая ползла по плечу мисс Постлетуэйт, нашей всеми любимой буфетчицы, и беседа в зале «Отдыха удильщика» обратилась к теме физической храбрости.

Сам Кружка был склонен не выпячиваться и скромно указал, что он, как фермер-садовод, в силу своих занятий имеет, пожалуй, некоторое преимущество перед ближними, когда дело касается расправы с осами.

— Так ведь в дни сбора урожая, — поведал Кружка, — они, бывает, по шестеро пялятся на меня с каждой спелой сливы: дескать, сунься!

Мистер Муллинер поднял глаза от горячего виски с лимоном.

— Ну а если бы это были гориллы? — спросил он.

Кружка поразмыслил.

— Так они бы на ней не уместились, — веско возразил он. — То есть на одной сливе средней величины.

— Гориллы? — недоуменно повторил Светлый Эль.

— А по-моему, будь это хоть горилла, так мистер Баньян все равно ее раздавил бы, — объявила мисс Постлетуэйт, взирая на Кружку с безграничным восхищением в глазах.

Мистер Муллинер мягко улыбнулся.

— Странно, — сказал он, — как даже в наши цивилизованные времена женщины все еще преклоняются перед героизмом мужчин. Предложи им богатство, могучий ум, красоту, добродушный характер, умение показывать карточные фокусы или играть на гавайской гитаре — если все это не сочетается с физической храбростью, они презрительно отвернутся.

— Но гориллы-то здесь при чем? — спросил Светлый Эль, любивший ясность в подобных вопросах.

— Я вспомнил моего дальнего родственника, чью жизнь как-то раз весьма осложнила одна из указанных обезьян. Из-за того, что их пути пересеклись, Монтроз Муллинер чуть было не лишился руки Розали Бимиш.

Однако Светлый Эль все еще не сдался.

— Вот уж не думал, что чьи-то пути могут пересечься с горильими, — сказал он. — Мне в следующем году сорок пять стукнет, а я еще ни одной гориллы в глаза не видел.

— Возможно, родственник мистера Муллинера был охотником на крупную дичь, — заметил Джин С Тоником.

— Нет, — объяснил мистер Муллинер, — он был помощником режиссера голливудской кинокомпании «Идеало-Зиззбаум», а горилла, о которой я упомянул, играла в суперфильме «Черная Африка», киноэпопее о столкновении первобытных страстей в краю, где сила — это право, а настоящий мужчина является во всем своем блеске. Ее поимка в глуши тропического леса, по слухам, стоила жизни десятку членов экспедиции, и к началу этой истории она содержалась в крепкой клетке на территории студии «Идеало-Зиззбаум», получая гонорар в семьсот пятьдесят долларов в неделю с гарантией, что в афишах и рекламе ее имя будет печататься буквами той же величины, что и таких звезд, как Эдмонд Уиген и Луэлла Бенстед, исполняющих главные роли.

При обычных обстоятельствах (продолжал мистер Муллинер) эта горилла для моего родственника Монтроза Муллинера значила бы не больше, чем любой из тысячи его коллег на съемочной площадке. Спроси вы его, он бы ответил, что желает этому животному всяческих успехов на избранном поприще, но что касается шанса на их, так сказать, соприкосновение, так они всего лишь корабли, проходящие мимо друг друга в ночи, по образному выражению поэта Лонгфелло. Весьма сомнительно, что он вообще собрался бы прогуляться до клетки указанного животного, если бы его об этом не попросила Розали Бимиш. Как он сформулировал это для себя: если служебные обязанности человека постоянно приводят его в личное соприкосновение с мистером Шнелленхамером, президентом корпорации, то зачем ему тратить время на обозрение горилл? Blasй[13] — вот краткое суммирование его позиции в этом вопросе. Однако Розали была статисткой в «Черной Африке» и потому испытывала естественный интерес к собрату по искусству. А поскольку они с Монтрозом были помолвлены, ее слово, разумеется, было законом. Монтроз планировал в этот день поиграть в шашки со своим приятелем Джорджем Пибусом из отдела по связи с прессой, но безропотно отменил встречу и сопроводил Розали в штаб-квартиру вышеупомянутого животного.

В этот день ему особенно хотелось угодить ей, потому что между ними как раз произошла небольшая стычка. Розали уже давно настаивала, чтобы он пошел к мистеру Шнелленхамеру и потребовал прибавки к жалованью, а Монтроза, от природы крайне робкого, перспектива такого визита вовсе не манила. Почему-то даже намек на необходимость раскошелиться пробуждал в главе корпорации самые дурные страсти.

Когда Монтроз встретил свою нареченную перед столовой, он с облегчением обнаружил, что ее настроение переменилось много к лучшему. По пути она весело щебетала о том о сем, и Монтроз внутренне поздравлял себя с тем, что ни единое облачко не омрачает ясного неба, когда, приблизившись к клетке, он увидел там капитана Джека Фосдайка, который тыкал в гориллу изящной тросточкой.

Капитан Джек Фосдайк был знаменитым путешественником по пустыням и дебрям, приглашенным консультировать съемки «Черной Африки». И тот факт, что профессиональные обязанности Розали приводили ее в постоянное соприкосновение с капитаном, вызывал у Монтроза острую тревогу. Не то чтобы он ей не доверял, но любовь будит в мужчине ревность, а он отдавал себе отчет в обаянии, присущем худощавым загорелым закаленным искателям приключений.

Когда они подошли, капитан оглянулся, и Монтрозу очень не понравилось приятельское выражение в его глазах, обращенных к Розали. И, если уж на то пошло, не понравилась ему и дерзкая улыбка капитана. И он от души пожелал, чтобы тот не предварял свои обращения к Розали словами: «А, девочка моя!»

— А, девочка моя! — сказал капитан. — Пришли посмотреть зверюгу?

Розали уставилась сквозь решетку, разинув ротик:

— До чего же он свирепый!

Капитан Джек Фосдайк небрежно усмехнулся.

— Фа! — сказал он, снова направляя кончик тросточки в ребра животного. — Если бы вы, подобно мне, вели жизнь, когда все трам-та-та и каждый сам за себя, вы не пугались бы горилл. Помнится, как-то в Экваториальной Африке я прогуливался со своим ружьем для охоты на слонов и моим верным туземным носильщиком Млонги, а парочка этих зверюг сверзилась с дерева и принялась строить из себя черт-те что. Ну, я быстро положил этому конец, можете мне поверить. Бах-бах! Направо, налево — и моя коллекция пополнилась еще двумя шкурами. Гориллам нельзя давать распускаться. Как насчет ужина со мной, а, девочка моя?

— Я ужинаю с мистером Муллинером в «Коричневом котелке»[14].

— С каким мистером?

— С мистером Муллинером. Вот с ним.

— С этим? — Капитан Фосдайк смерил Монтроза презрительным взглядом, будто он только что сверзился с дерева. — Ну, так как-нибудь в другой раз, э?

И, в заключение ткнув гориллу тросточкой, он удалился небрежной походкой.

На обратном пути Розали долго молчала. А когда наконец заговорила, то в ключе, весьма Монтроза встревожившем.

— Какой он замечательный! — благоговейно прошептала она. — То есть капитан Фосдайк.

— Да? — холодно отозвался Монтроз.

— По-моему, он великолепен. Такой волевой, такой бесстрашный. Ты уже поговорил с мистером Шнелленхамером о прибавке?

— Ну-у… пока нет, — сказал Монтроз. — Я… как бы это выразить?… выжидаю удобного момента.

И снова наступило молчание.

— Капитан Фосдайк мистера Шнелленхамера не боится, — задумчиво произнесла Розали. — Он его хлопает по спине.

— И я мистера Шнелленхамера не боюсь, — ответил Монтроз уязвленно. — Я бы и сам хлопнул его по спине, если бы счел, что это послужит той или иной полезной цели. Просить о прибавке я не спешу потому лишь, что в финансовых делах следует проявлять определенную тактичность и деликатность. Мистер Шнелленхамер — очень занятой человек, и простая вежливость не позволяет мне обратиться к нему по личному вопросу, когда он занят другими неотложными делами.

— Ах так! — сказала Розали, и вопрос был исчерпан. Но тревога не оставляла Монтроза. Когда Розали говорила о капитане Фосдайке, в ее глазах вспыхивал особый блеск, а на лице появлялось восторженное выражение, и его одолевали всяческие опасения. Неужто, спрашивал он себя, она становится жертвой бесспорного магнетизма этого человека?

Он решил посоветоваться со своим другом Джорджем Пибусом из отдела по связи с прессой. Джордж был очень осведомленным молодым человеком, и он-то, несомненно, придумает что-нибудь конструктивное.

Джордж Пибус выслушал его повесть с интересом и сказал, что она напомнила ему о девушке, которую он любил и потерял в Деймоне, штат Айова.

— Она променяла меня на боксера, — сообщил Джордж. — Никуда не денешься, девушки клюют на сильных, закаленных мужчин.

У Монтроза упало сердце.

— Не думаешь же ты?…

— Трудно сказать. Ведь неизвестно, как далеко это зашло. Но я бесспорно чувствую, что нам следует безотлагательно наметить план действий, с помощью которых ты обретешь обаяние мужественности и обезвредишь чары этого Фосдайка. Я пораскину умом.

И на следующий же день, сидя с Розали в столовой и разделяя с ней сборный мясной пудинг «Марлен Дитрих», Монтроз заметил, что девушку снедает сильнейшее волнение.

— Монти! — воскликнула она, не успев наколоть вилкой первую почку. — Знаешь, что сегодня утром сказал капитан Фосдайк?

Монтроз подавился пудингом.

— Если этот тип тебя оскорбил, — вскричал он, — я… я буду крайне возмущен, — договорил он с большим жаром.

— Не глупи. Он говорил не со мной, а с Луэллой Бенстед. Знаешь, она скоро опять выйдет замуж…

— Странно, как эта привычка постоянно дает о себе знать.

— …и капитан Фосдайк спросил, почему бы ей не сочетаться браком в клетке гориллы. Для рекламы.

— Так и сказал?

Монтроз от души расхохотался. Странная идея, подумал он. Почти гротескная.

— Она ответила, что и думать об этом не хочет. И тут мистеру Пибусу, который случайно оказался поблизости, пришла в голову замечательная идея. Он подошел ко мне и спросил, почему бы нам с тобой не сочетаться браком в клетке гориллы.

Монтроз перестал смеяться.

— Нам с тобой?

— Да.

— Джордж Пибус предложил это?

— Да.

Монтроз испустил мысленный стон. Он же мог сообразить, что именно чем-то таким должна неминуемо обернуться просьба к сотруднику отдела по связи с прессой напрячь свой интеллект. Мозги сотрудников отдела по связи с прессой напоминают суп в дешевом ресторане. Лучше их не взбалтывать.

— Ты подумай, какая это будет сенсация! И мне больше не придется изображать толпу. Я буду получать роли. Хорошие роли! Без рекламы девушке в кино никак не продвинуться.

Монтроз облизал губы. Они вдруг совсем пересохли. Он думал о Джордже Пибусе, и мысли его были черными. Половина бед в нашем мире случается из-за дурацкой болтовни таких вот джорджей пибусов.

— Но не кажется ли тебе, — сказал он, — что в рекламе есть нечто унизительное? Я придерживаюсь мнения, что истинные артисты должны быть выше нее. И мне кажется, тебе не следует упускать из виду другой крайне важный аспект этого дела. Я имею в виду вредное влияние, которое такой пошлый спектакль, измышленный Пибусом, окажет на читателей газет. Лично я, — продолжал Монтроз, — был бы в восторге скромно бракосочетаться в клетке с гориллой. Но есть ли у нас право потакать патологическим вкусам падкой на сенсации публики? Я не принадлежу к тем, кто постоянно разглагольствует о подобных серьезных вещах, и, без сомнения, на взгляд со стороны могу показаться беззаботным и легкомысленным — однако я с чрезвычайной серьезностью отношусь к долгу гражданина в наши суетливые времена. Я считаю, что каждый из нас по мере сил обязан бороться с нарастающими пагубными тенденциями в обществе, где развиваются патологические признаки нездорового лихорадочного возбуждения. Я весьма опасаюсь, что нация не сможет обрести полного здоровья, пока будет царить эта жажда сенсаций. Если Америка не хочет пойти путем Вавилона и Древнего Рима, нам необходимо вернуться к нормальному образу жизни и здравому смыслу. У человека моего скромного положения нет особых возможностей укротить бушующие валы, но в моей власти хотя бы не подбрасывать топливо в пламя, сочетаясь браком в клетках с гориллами.

Розали недоверчиво уставилась на него:

— Не хочешь же ты сказать, что отказываешься?

— Это было бы недостойно.

— По-моему, ты струсил.

— Ничего подобного. Просто вопрос гражданского долга.

— Нет, струсил. Струсил! Подумать только, — страстно продолжала Розали, — что я связала свой жребий с человеком, который боится размалюсенькой гориллы!

Пропустить подобное мимо ушей Монтроз не мог.

— Эта горилла вовсе не размалюсенькая. На мой взгляд, мышечное развитие этого животного заметно превосходит среднее.

— И ведь снаружи клетки будет стоять сторож с острой палкой.

— Так ведь снаружи, — вдумчиво заметил Монтроз.

Розали вскочила, вся во власти внезапного гнева:

— Прощай!

— Но ты же не доела свой пудинг!

— Прощай! — повторила она. — Теперь я вижу, чего стоит твоя так называемая любовь. Если ты начинаешь мне отказывать в любом пустячке до того, как мы поженились, чего мне ждать от тебя потом? Я рада, что узнала ваш истинный характер! С нашей помолвкой покончено.

У Монтроза даже губы побелели, и все-таки он попытался ее урезонить.

— Послушай, Розали! — воззвал он. — Конечно же, день свадьбы для девушки должен быть чем-то, о чем она будет помнить до конца своих дней — с мечтательной улыбкой на губах мысленно возвращаться к нему, склоняясь над шитьем крохотных рубашечек или стряпая ужин для обожаемого мужа. Она должна иметь возможность вновь вернуться в торжественную тишину церкви, вновь ощутить сладостное благоухание ладана, вновь услышать торжественные звуки органа и проникновенный голос священника, совершающего обряд. А какие воспоминания будешь хранить ты, если приведешь в исполнение свой план? Только одно — о вонючей обезьяне. Ты подумала об этом, Розали?

Но она ничего не желала слушать.

— Либо ты женишься на мне в клетке с гориллой, либо вообще не женишься! Мистер Пибус говорит, что такая свадьба непременно попадет на первые страницы вместе с фотографиями, а может, даже и с небольшой заметкой, что, дескать, современные девушки хоть и выглядят легкомысленными, однако же скроены из настоящего материала.

— Ты передумаешь, когда мы вечером встретимся за ужином.

— Мы не встретимся вечером за ужином. Если вам интересно, могу поставить вас в известность, что капитан Фосдайк пригласил меня на ужин и я намерена принять его приглашение.

— Розали!

— Вот настоящий мужчина! Когда он встречает гориллу, то смеется ей в лицо.

— И очень грубо с его стороны!

— Его и миллион горилл не испугал бы. Прощайте, мистер Муллинер. Мне надо пойти объяснить ему, что я утром ошиблась, когда сказала, что уже приглашена.

Она гордо удалилась, а Монтроз продолжал доедать свой пудинг, как в бреду.

Вполне возможно (сказал мистер Муллинер, величаво отхлебнув горячего виски с лимоном и обведя общество задумчивым взглядом), что, слушая мой рассказ, вы могли составить не слишком благоприятное мнение о моем дальнем родственнике Монтрозе. Если так, я не буду удивлен. Я лучше кого бы то ни было сознаю, что в сцене, мной описанной, он не показал себя с наилучшей стороны. Оценивая его неубедительные доводы, мы видим — как и Розали — всю их несостоятельность. И, как Розали, мы понимаем, что ноги у него были глиняными, да еще с душой в пятках.

Но в оправдание занятой им позиции я указал бы, что Монтроз Муллинер — возможно, из-за какого-то органического дефекта, например гормональной недостаточности, — был с детства робок до чрезвычайности. А его профессиональные обязанности помощника режиссера заметно усугубили врожденную боязливость.

Одна из теневых сторон должности помощника режиссера состоит в том, что буквально все, что с ним происходит, неотвратимо содействует возникновению комплекса неполноценности — или его усилению, если он уже возник. Его постоянно окликают «эй, вы там» и называют в третьем лице «этот олух». Если что-нибудь не залаживается во время съемки, винят его, и он выслушивает поношения не только от продюсера, но и от режиссера, а также от всех ведущих актеров и актрис. И наконец, он должен услужливо подчиняться такому количеству людей, что со временем начинает смахивать на кролика самой почтительной и робкой породы. Пять лет помощничания режиссеру настолько подорвали стойкость духа Монтроза, что он начал вскакивать во сне и извиняться.

И следовательно, он доказал всю силу своей великой любви к Розали Бимиш, когда несколько дней спустя, повстречав капитана Джека Фосдайка, обрушил на него град горчайших упреков. Только любовь могла принудить его поступить настолько противно своей натуре.

Он винил капитана за все, что произошло. Он считал, что капитан специально сбил Розали с толку и повлиял на нее с единственной целью вызвать у нее недоверие к тому, с кем она обменялась клятвами любви.

— Если бы не вы, — докончил он с жаром, — то я, конечно же, сумел бы уговорить ее отказаться от того, что, по сути, является всего лишь девическим капризом. Но вы вскружили ей голову, и в каком я теперь положении?

Капитан беззаботно покрутил ус.

— Не вините меня, мой милый. Эта моя роковая привлекательность для прекрасного пола стала проклятием всей моей жизни. Бедные ночные мотылечки, они тщетно слетаются, взмахивая крылышками, на яркий свет моей личности. Напомните, чтобы я рассказал вам об интересном эпизоде, имевшем место в гареме царька племени мбонго. Во мне есть нечто… я бы сказал — гипнотическое. Не моя вина, если эта девочка сравнила нас. Она неизбежно должна была сравнить нас. А сравнив нас, что же она видит? С одной стороны — человек с душой из закаленной стали, способный поглядеть горилле в глаза и заставить ее ходить по струнке. А с другой — это уподобление я употребляю в безобиднейшем смысле — червяк ползучий. Ну, всего хорошего, мой милый, был очень рад встретиться с вами и поболтать, — сказал капитан Фосдайк. — Люблю, когда вы, молодые ребятки, обращаетесь ко мне со своими тревогами.

Несколько секунд после его ухода Монтроз продолжал стоять неподвижно, а в его мозгу блистательной процессией проходили все остроумнейшие ответы, какими он мог бы срезать этого гнусного зазнайку. Затем его мысли вновь обратились к гориллам.

Возможно, что жалящие намеки, на какие не поскупился капитан Фосдайк, теперь пробудили в Монтрозе что-то отдаленно напоминающее доблесть. Бесспорно, до этого разговора он не собирался еще раз побывать у клетки с гориллой — одного взгляда на обитательницу этой клетки было для него более чем достаточно. Теперь же, уязвленный презрительными насмешками своего соперника, он решил еще раз посмотреть на зверюгу. Что, если при более тщательном осмотре она покажется не такой уж внушительной? Он знал, что так бывает, и не так уж редко. Например, при первом взгляде на мистера Шнелленхамера он испытал то, что наши бабушки называли «обмиранием сердца». А теперь он был способен, хотя бы внешне, сохранять в его присутствии слегка независимый вид.

Сказано — сделано, и вскоре он уже обменивался взглядами с гориллой сквозь прутья решетки.

Увы, надежда на то, что от близости до пренебрежения — один шаг, угасла, едва они посмотрели в глаза друг другу. Эти изготовленные к скрежету зубы, эта жуткая мохнатость вызвали у него все прежние борения духа. Пошатываясь, он отступил на шаг и в смутном намерении взять себя в руки извлек банан из бумажного пакета, каковой прихватил в столовой для поддержания сил на протяжении очень долгой второй половины дня. И в тот же миг ему вспомнилось изречение, которое он слышал в нежном детстве: «ГОРИЛЛА НИЧЕГО НЕ ЗАБЫВАЕТ». Иными словами, как ты горилле, так и горилла тебе.

Сердце взыграло у него в груди. С дружеской улыбкой он просунул банан сквозь прутья и возликовал, когда дар этот был охотно принят. Один за другим он просунул туда же и остальные бананы. Бананы — наилучшее средство от горилл, пришел он к радостному выводу. Продолжая угощать животное, невзирая на расходы, он настолько вотрется к нему в доверие, что процесс бракосочетания у него в клетке станет и безопасным, и приятным. Только когда обитатель клетки доел последний плод, он в мучительном отчаянии сообразил, что перепутал факты, и его план, построенный на неверной предпосылке, рассыпался как карточный домик, полностью и безвозвратно.

Ничего не забывает слон, а вовсе не горилла! Теперь он припомнил все. И уже не сомневался, что гориллы в связи с мнемоникой вообще никогда не упоминались. И как знать, быть может, эти твари славны как раз своим беспамятством. Иными словами, если он наденет брюки в полосочку и цилиндр и войдет в клетку этого животного под руку с Розали и под звуки Свадебного марша, исполняемого оркестром студии, воспоминания о съеденных бананах к тому времени, вероятно, полностью улетучатся из тупой горилльей башки, и она не подумает узнать своего благодетеля.

Угрюмо комкая пакет, Монтроз отвернулся. Это был конец.

У меня чувствительное сердце (продолжал мистер Муллинер), и мне тягостно задерживаться на зрелище человека, стонущего под железной пятой Рока. Подобное болезненное смакование, мне кажется, лучше оставить русским. А потому я избавлю вас от подробного рассмотрения эмоций моего дальнего родственника Монтроза, терзавших его на протяжении этого нескончаемого дня. Достаточно сказать, что за несколько минут до пяти часов он превратился в беспомощную жабу под бороной, сочувственно упомянутую поэтом Киплингом. В надвигающихся сумерках он бесцельно бродил по территории студии. И ему мнилось, что смыкающаяся вечерняя тьма напоминает зловещие тучи, сгустившиеся над его головой.

От этих размышлений его отвлекло столкновение с каким-то твердым телом, и, очнувшись, он обнаружил, что попытался пройти сквозь своего старинного друга Джорджа Пибуса из отдела по связи с прессой. Джордж стоял рядом со своим авто, видимо готовясь отбыть восвояси.

Еще одним доказательством незлобивости Монтроза Муллинера является тот факт, что он не стал укорять Джорджа Пибуса за лепту, которую тот внес в омрачение его будущего. А всего лишь вытаращил глаза и сказал:

— Наше вам! Уезжаешь?

Джордж Пибус залез в авто и завел мотор.

— Да, — сказал он. — И я объясню тебе почему. Ты знаешь эту гориллу?

С дрожью, которую ему не удалось скрыть, Монтроз сказал, что знает эту гориллу.

— Ну, так я тебе кое-что сообщу, — сказал Джордж Пибус. — Ее агент жалуется, что всю рекламу мы сосредоточиваем на Луэлле Бенстед и Эдмунде Уигеме. Ну и босс дал сигнал пошевелить мозгами, да побыстрее. Я объяснил ему, что ты и Розали Бимиш планировали сочетаться браком в ее клетке, но я видел Розали, и она сказала, что ты пошел на попятный. Вот уж не ожидал от тебя, Монтроз!

Монтроз попытался изобразить полную меру гордого достоинства, ни капли которого не ощущал в действительности.

— У человека есть принципы. Человек брезгует потакать патологическим вкусам падкой до сенсаций…

— Ну, да не важно, — перебил Джордж Пибус, — потому что меня осенила идея получше. Пальчики оближешь. Точно в пять вечера по местному времени эта горилла будет выпущена из клетки и примется угрожать сотням и сотням ничего не подозревающих людей. Уж если это не обеспечит ей места на первых страницах…

Монтроз пришел в ужас.

— Но как же так?! — ахнул он. — Стоит этой жуткой зверюге вырваться из клетки, и она пойдет рвать на куски всех, кто угодит к ней в лапы.

Джордж Пибус поспешил успокоить его:

— Никого стоящего. Звезды предупреждены и покинули студию. И режиссеры. И администрация — все, кроме мистера Шнелленхамера, который завершает какие-то дела у себя в кабинете. Естественно, там он в полной безопасности. В кабинет мистера Шнелленхамера можно попасть, только предварительно просидев четыре часа в приемной. Ну, мне пора, — закончил Джордж Пибус. — Мне еще надо переодеться и успеть на обед в Малибу.

С этими словами он нажал на педаль газа и мгновенно исчез в сумерках.

А несколько секунд спустя приросший к месту Монтроз услышал поднявшийся вдалеке невообразимый шум и, взглянув на часы, обнаружил, что стрелки показывают точно пять.

Место, к которому прирос Монтроз, находилось в той отдаленной части студии, где под открытым небом построены постоянные декорации с тем расчетом, чтобы режиссер, которому, например, предстоит снять эпизод на лондонской улице, мог бы, не тратя ни секунды, избрать фоном алжирские задворки, средневековый замок или парижский бульвар. Пусть они не совсем подходят для его замысла, зато он чувствует, как охотно студия идет ему навстречу.

Повсюду, куда хватал глаз Монтроза, под вечерним небом располагались испанские патио, крытые соломой хижины, трущобные дома, французские бистро, восточные базары, зулусские краали, а также обиталища распутных завсегдатаев нью-йоркских клубов. То, что убежищем Монтроз избрал одно из трущобных зданий, объяснялось близостью этого здания и его внушительной высотой.

Как все декорации под открытым небом, с фасада здание выглядело точь-в-точь как настоящее, а за фасадом располагались зигзаги лестниц и площадок. Монтроз взлетел вверх по лестнице, достигнул самой верхней площадки, остановился и сел. Мысли у него все еще мешались, но это не воспрепятствовало ему смутно похвалить себя за быстроту и находчивость. Он чувствовал, что достойно встретил опаснейший кризис. Каков рекорд по взбеганию вверх по лестнице при наличии гориллы в окрестностях таковой, он не знал, но был бы крайне удивлен, если бы ему сообщили, что он его не побил.

Невообразимый шум, оказавший на него такое стимулирующее действие, теперь стал еще невообразимей и, как это ни странно, словно бы сосредоточился в одной точке. Он выглянул в окно своего трущобного здания и с изумлением обнаружил прямо внизу густую толпу. Особенно же эта толпа озадачила его тем, что не двигалась с места и смотрела вверх.

«Не слишком умное поведение со стороны толпы, — подумал Монтроз, — за которой гонится свирепая горилла».

Криков, правда, хватало, но ему не удавалось различить слова. Особенное оживление проявляла женщина на первом плане. Она размахивала зонтиком в довольно истерической манере.

Все это, как я уже упомянул, поставило Монтроза в тупик. Он не понимал, о чем думают эти люди. И продолжал ломать голову над этой загадкой, когда новый звук поразил его слух.

Звуком этим был плач младенца.

Огромная популярность фильмов о материнской любви делала присутствие младенцев в студии рутиной. В Голливуде только начисто лишенная честолюбия мать не укладывает новорожденного в коляску, едва они с ним оправятся после его появления на свет, и не катит его в студию в уповании, что для него найдутся роль и контракт. С того мгновения, когда он приступил к выполнению своих обязанностей в «Идеало-Зиззбаум», Монтроз наблюдал нескончаемый поток детишек, подвозимых в чаянии урвать кусочек от пирога. А потому удивило его вовсе не наличие младенца среди присутствующих. Озадачивало его то, что данный младенец вроде бы находился совсем рядом. Если только это не капризы акустики, дитя, решил он, делит с ним его орлиное гнездо. Но как младенец, да еще предположительно спутанный по рукам и ногам пеленками и обремененный бутылочкой с соской, сумел лихо преодолеть все эти ступеньки? Монтроз был настолько заинтригован, что направился по настилу разобраться, что к чему.

Не пройдя и трех шагов, он в ужасе окаменел. Обратив к нему волосатую спину, горилла скорчилась над чем-то лежащим перед ней. И новый вопль оповестил его, что лежит там младенчик собственной персоной. В мгновение ока Монтроз понял, что произошло. Как усердный читатель журнальных рассказов, он знал, что горилла, едва она вырвется на свободу, первым делом выхватывает младенца из коляски и забирается на ближайшую вышку. Чистейшая рутина.

Вот в каком положении оказался мой дальний родственник Монтроз в восемь минут шестого в этот туманный вечер. В положении, которое явилось бы суровым испытанием для самых доблестных.

Кто-то очень удачно указал, что в случаях, когда нервные впечатлительные молодые люди вроде Монтроза Муллинера сталкиваются с необходимостью проявить всю меру своего мужества, зачастую их характер претерпевает коренные изменения. Психологи часто рассуждают о такой метаморфозе. Мы слишком уж часто торопимся объявлять трусами тех, кому просто необходим стимул отчаянной ситуации, чтобы весь их потаенный героизм вырвался наружу. Возникает кризис, и трус волшебно преображается в паладина.

Однако с Монтрозом этого не произошло. Девяносто девять из ста его знакомых высмеяли бы самую идею, что он схватился бы со сбежавшей гориллой ради спасения ребенка, и были бы совершенно правы. Затаить дыхание и попятиться на цыпочках было для Монтроза Муллинера делом секунды. Но именно молниеносность его и подвела. В спешке он ударился пяткой о выступ доски и с треском хлопнулся на спину. А когда звезды перестали заслонять от него мир, он обнаружил, что смотрит снизу вверх на безобразную морду гориллы.

При их последней встрече между ними были железные прутья, но, как я упомянул, Монтроз тем не менее шарахнулся от ее злобного взгляда. А теперь, встретившись с ней, так сказать, в светской обстановке, он испытал прилив ужаса, какого не знавал даже в кошмарах. Закрыв глаза, он прикидывал, с какого именно куска она примется раздирать его на куски.

Но одно он знал точно: к операции она приступит, испустив рык, от которого у него кровь застынет в жилах. И когда следующим звуком, донесшимся до его ушей, оказалось извиняющееся покашливание, он от изумления не сумел удержать глаза закрытыми. А открыв их, обнаружил, что горилла смотрит на него со странным смущенным выражением в глазах.

— Простите, сэр, — сказала горилла, — но вы, случайно, не отец семейства?

На миг этот вопрос усугубил изумление Монтроза, но он тотчас понял, что именно произошло. Видимо, он просто не заметил, как был разорван на куски, и вот теперь находится на небесах. Хотя и такое объяснение вполне его не удовлетворило, поскольку он никак не предполагал, что небеса населены гориллами.

Внезапно животное встрепенулось:

— Так это же вы! Сначала я вас не узнал. Прежде чем продолжать, я хочу вас поблагодарить за бананы. Они были восхитительны. Легкая закуска в разгар дня очень подкрепляет силы, не правда ли?

Монтроз заморгал. Он все еще слышал шум толпы внизу. Его недоумение возросло еще больше.

— Для гориллы ваш английский очень чист!

Ничего другого он сказать не нашелся, но дикция животного, бесспорно, поражала своей отчетливостью.

Горилла скромно отмахнулась от комплимента:

— Ну, вы понимаете, Оксфорд. Милый старый Оксфорд! Уроки, полученные в альма матер не забываются, не правда ли? А вы сами, случайно, не оксфордец?

— Нет.

— Я выпуска двадцать шестого года. С тех пор пришлось немало побродить по свету, и один мой приятель, причастный к цирковому бизнесу, указал мне, что на поприще горилл конкуренция невелика. Много мест на самом верху, вот как он выразился. И должен сказать, — сказала горилла, — я преуспел. Первоначальные расходы очень велики, разумеется… такую шкуру по случаю не купишь… Зато накладные расходы минимальны. Естественно, чтобы стать звездой в большом художественном фильме, как удалось мне, необходим хороший агент. Мой, рад сказать, превосходен во всех отношениях. Умеет поставить на место любого киномагната.

Монтроз не обладал способностью быстро мыслить, но мало-помалу он начал осваивать факты.

— Так вы не настоящая горилла?

— Нет-нет, синтетическая.

— И вы не станете никого разрывать на куски?

— Дорогой мой! Всем активным развлечениям я предпочитаю возможность уютно расположиться в кресле с хорошей книгой. Счастливее всего я чувствую себя среди моих книг.

Последние сомнения Монтроза рассеялись. Он сердечно протянул руку:

— Рад познакомиться с вами мистер…

— Уолдсли-Дейвенпорт. Сирил Уолдсли-Дейвенпорт. И я чрезвычайно счастлив познакомиться с вами, мистер…

— Муллинер. Монтроз Муллинер.

Они обменялись теплым рукопожатием. Снизу донесся хриплый рев толпы, и горилла вздрогнула.

— Спросил я вас, не отец ли вы семейства, вот по какой причине, — сказала она. — Я надеялся, что, возможно, вы посоветуете мне, какие меры лучше всего принять, когда младенец плачет. Мне не удается утихомирить это дитя. И по собственной глупейшей вине. Теперь я понимаю, что мне ни в коем случае не следовало выхватывать его из коляски. Если хотите знать, как это случилось, то причина в том, что в душе я артист. И просто не мог не схватить этого младенца. Ведь именно так мне виделась эта сцена. Я прочувствовал ее… прочувствовал ее вот тут! — И горилла ударила себя по левой стороне груди. — И что теперь?

Монтроз поразмыслил.

— Почему бы не вернуть его?

— Матери?

— Разумеется.

— Но… — Горилла задумчиво подергала себя за нижнюю губу. — Вы ведь видели эту толпу. И возможно, заметили женщину в первом ряду, которая размахивает зонтиком?

— Его мать?

— Совершенно верно. Ну, вам, Муллинер, как и мне, известно, что может совершить разгневанная женщина с помощью зонтика.

Монтроз снова поразмыслил.

— Все в порядке, — сказал он. — Я нашел выход. Почему бы вам тихонько не спуститься вниз? Вас никто не увидит. Они же толпятся у фасада. И уже почти совсем стемнело.

Глаза гориллы вспыхнули радостью. Она благодарно хлопнула Монтроза по плечу:

— Мой дорогой! Великолепно! Но вот младенец…

— Я возвращу его по принадлежности.

— Превосходно! Не знаю, как вас благодарить, мой дорогой, — сказала горилла. — Впредь мне урок — не поддаваться художнику в моей душе. Вы себе представить не можете, какие чувства вызывал во мне этот зонтик! Ну, на случай, если нам больше не доведется встретиться, не забывайте, что меня всегда можно найти через клуб «Лотус», когда я в Нью-Йорке. Заходите, если окажетесь поблизости, мы перекусим и поболтаем по душам.

Ну а что тем временем поделывала Розали? Розали стояла рядом с осиротевшей матерью и пыталась со всей присущей ей убедительностью уговорить капитана Джека Фосдайка броситься на выручку, а капитан ссылался на всякие технические трудности, лишающие его такой возможности.

— Прихлопни меня баобаб! — сказал он. — Да будь со мной мое ружье для охоты на слонов и мой верный туземный носильщик Млонги, я бы тотчас принял меры. А так я связан по рукам и ногам.

— Но вы же вчера говорили мне, что часто душили горилл голыми руками!

— Не ГОРилл, милейшая дама, а ПОРилл. Разновидность южноамериканского вомбата, и отличное из них получается жаркое.

— Вы боитесь!

— Боюсь? Джек Фосдайк боится? Какой хохот огласил бы Нижнюю Замбези, услышь они там ваши слова.

— Нет, боитесь! А вы еще советовали мне порвать с тем, кого я люблю, потому что у него кроткий, застенчивый характер.

Капитан Джек Фосдайк закрутил ус.

— Ну, я что-то не замечал, — презрительно начал он, — чтобы в нем… — Он умолк, и нижняя его челюсть медленно отвисла. Из-за трущобного здания появился Монтроз Муллинер. Он шел, гордо выпрямившись, а в объятиях нес младенца. Немного помедлив, чтобы дать время деловито щелкающим фотоаппаратам, он прошествовал к ошеломленной матери и сунул ей ребенка.

— Вот так! — сказал он небрежно, отряхивая пыль с пальцев. — Нет-нет, прошу вас! — продолжал он. — Сущий пустяк.

Ибо мать бросилась перед ним на колени и пыталась поцеловать его руку. Толкнула ее на это не только материнская любовь. Утром она подписала контракт, обеспечивавший ее дитятке семьдесят пять долларов в неделю за съемку в картине «Крохотные пальчики», и все эти нескончаемые, исполненные тревогой минуты ей чудилось аннулирование контракта.

Розали, рыдая, упала в объятия Монтроза:

— Ах, Монти!

— Ну-ну-ну!

— Как несправедлива я была к тебе!

— От ошибок никто не свободен.

— И я совершила ужасную ошибку, когда начала слушать вон того человека, — сказала Розали, метнув в капитана Фосдайка презрительнейший взгляд. — Только подумай! Столько нахвастал, а палец о палец не ударил, чтобы спасти бедное дитя!

— Ни единым пальцем?

— Ни единым.

— Нехорошо, Фосдайк, — попенял Монтроз. — Некрасиво получается. Концы с концами не сходятся, а?

— Фа! — сказал поставленный на место капитан, повернулся на каблуках и удалился. Он все еще крутил ус, но совершенно зря.

Розали прильнула к Монтрозу:

— Ты не ранен? Схватка была ужасной?

— Схватка? — Монтроз засмеялся. — О нет! Никакой схватки. Я сразу показал зверюге, что не потерплю ее штучек. С гориллами, как меня убедил мой опыт, вполне достаточно силы человеческого взгляда. Кстати, я на досуге поразмыслил и понял, что, возможно, мне не следовало так противиться твоему плану. Я все еще предпочел бы обряд бракосочетания в какой-нибудь тихой церквушке, но, если тебе хочется, чтобы обряд был совершен в клетке этой зверюги, я буду в восторге.

Она задрожала:

— Я не смогла бы. Мне было бы страшно!

Монтроз понимающе улыбнулся.

— Ну что же, — сказал он, — не так уж неестественно, если женщина нежного воспитания уступит в твердости духа более закаленному мужчине. Не уйти ли нам отсюда? Я хочу заглянуть к мистеру Шнелленхамеру и договориться о прибавке. Ты подождешь, пока я загляну в его кабинет?

— Мой герой! — прошептала Розали.

© Перевод. И.Г. Гурова, наследники, 2011.

Общество для Гертруды

Фредди Трипвуд, младший сын лорда Эмсворта, женатый на очаровательной дочери самого Доналдсона (Лонг-Айленд, Н.-Й.) и посланный тестем в Англию, чтобы продавать собачий корм, естественно, подумал о своей тете Джорджиане. Вот кто, думал он, разбирается в этом корме. Когда Фредди еще жил дома, она держала четырех китайских мопсов, двух шпицев, одну борзую, одного эрдельтерьера, одного терьера йоркширского и пять — селихемских. Если уж это не рынок, я не знаю, где его искать! Тетина семья, все еще думал Фредди, потянет по меньшей мере пять упаковок в день.

Вступив на родную землю, он кинулся к тете и, грустно уходя от нее, встретил Тушу Бингэма, с которым учился в Оксфорде. Прошло уже несколько лет с тех пор как на соревнованиях тот кричал в мегафон всякие грубые вещи, но Фредди его сразу узнал, несмотря на то что время превратило его в пастора. Огромная туша была обтянута черным, а воротничок держался неведомо как, видимо — усилием воли.

— Туша! — закричал Фредди, отринув свою печаль. Преподобный Руперт Бингэм был приветлив, но озабочен, так озабочен и подавлен, словно обнаружил в своей пастве раскол.

— Здравствуй, Фредди, — сказал он. — Давно я тебя не видел. Выглядишь хорошо.

— Еще бы, старик, еще бы! — воскликнул Фредди. — Как живешь?

— Спасибо, неплохо, — еще мрачнее ответил пастор. — Что ты делал в этом доме?

— Предлагал собачий корм.

— Ты предлагаешь корм?

— Продаю, если у людей хватает ума его купить. Хватило ума у тети? Нет и нет, хотя я говорил целый час.

— Не знал, что ты племянник леди Олсоп.

— Да? А я думал, весь Лондон это знает.

— Она не говорила обо мне?

— О тебе? Ой Господи! Так это ты — нищий, в которого влюбилась Гертруда?

— Да.

— А, черт!

— Я ее люблю, — сказал преподобный Руперт. — Никто еще никого…

— Ясно. Знаю. Было. И она тоже?

— Да. Но ее отослали в Бландинг.

— Нехорошо. Что там — подло! А почему ты нищий? Где десятина?

— У меня очень бедный приход.

— Бедный?

— Да, очень.

— М-да… Что ж ты будешь делать?

— Попытаюсь уговорить твою тетю.

— Не советую, — сказал Фредди. — Я же ее не уговорил! Придумаем что-нибудь еще. Значит, Гертруда в замке… Для нашей семьи он вроде Бастилии. Влюбится кто-нибудь — и все, в замок! Отец очень жалуется. Да, надо поразмыслить…

Они дошли до Парк-стрит. Рабочие долбили мостовую пневматическими молотками, но их никто не слышал. Мозги у Фредди тарахтели громче.

Наконец он произнес:

— Так. Есть. Скажи спасибо, что вчера я смотрел «Молодые сердца», Розали Нортон и Отто Бинг. Ты едешь в Бландинг.

— Да что ты порешь!

— Сразу после обеда. В этих «Сердцах» тоже отослали одну девушку, а через несколько дней там, у них, появился Незнакомец. Он сказал родителям, что хочет на ней жениться. Они согласились, пожалуйста, а потом он снял бакенбарды, и что же мы видим? Джим, от которого ее услали.

— Да, но…

— Не спорь. Тетя это заслужила. Казалось бы, помоги родному племяннику — но нет! Любит корм Питерсона. Да в нем не хватает витаминов! В общем, едем туда.

— Бакенбарды?… — задумался пастор.

— Не надо. Отец тебя не видел. Или видел?

— Нет.

— Прекрасно.

— При чем тут твой отец? Он ей — дядя.

— При чем? Да ты знаешь, сколько у него земли? Куча всяких приходов. Кому хочет, тому и даст. Он даже мне хотел дать приход. Если я стану пастором.

Преподобный Руперт немного повеселел:

— Фредди, а в этом что-то есть!

— Еще бы!

— Как мне ему понравиться?

— Очень просто. Ходи вокруг него. Слушай, поддакивай, помогай. Ну, когда он хочет вылезти из кресла… и вообще… Да я бы к Сталину подлизался, если надо! Бери зубную щетку, а я звоню отцу.

Примерно в это же время Кларенс, девятый граф Эмсвортский, мрачно размышлял. Судьба, обычно благосклонная к мечтательному лорду, внезапно озверела и обидела его.

Говорят, Британия — сильная, могучая страна, все ее уважают. Хорошо. Но что дальше? Продержится ли такая слава? Лорд Эмсворт думал, что нет. Он просто не понимал, на что надеяться стране, в которой живет сэр Грегори Парслоу-Парслоу.

Резко? Да. Горько? Пожалуй. Ничего не поделаешь, факты — это факты.

Когда после триумфа свиньи Императрицы на восемьдесят седьмой сельскохозяйственной выставке свинарь лорда Эмсворта, Джордж Сирил, решил поискать работу в другом месте, кроткий пэр, совладав с естественной печалью, не рассердился на него. Он думал, что Джордж Сирил устал от здешнего климата. Свинарь он был хороший (когда не пьян), свиньи его любили. Что поделаешь…

Но когда через неделю до замка дошли слухи, что он не уехал на юг, скажем — в Сассекс, а поселился в Матчингеме и встал под знамена сэра Грегори, несчастный Эмсворт прозрел. Он понял, что Джордж Сирил променял его на маммону, а старый приятель, мировой судья, оказался одним из подлейших существ.

Ужасно!

Однако — правда.

Лорд настолько страдал, что далеко не сразу услышал стук.

— Войдите, — глухо сказал он, надеясь, что это не Гертруда. Только ее не хватало, с ее-то мрачностью!

Это была не Гертруда. Это был Бидж, дворецкий, сообщивший, что младший сын просит отца к телефону.

Спускаясь по широкой лестнице, граф совсем загрустил. Он знал, что разговоры с Фредди ничего хорошего не сулят. Но голос в трубке был скорее приятный.

— Отец?

— Да, Фредерик?

— Как вы там?

Лорд Эмсворт был не из тех, кто делится своей скорбью с такими балбесами, и ответил, что все в порядке.

— Очень рад, — сказал Фредди. — Народу много?

— Нет, только мы с Гертрудой, — сказал лорд. — А что, хочешь приехать?

— Что ты, что ты! — с таким же ужасом вскричал сын. — То есть очень хочу, но столько дел с этим кормом…

— С Корном? А кто это?

— Корн? Ах, Корн! Это мой приятель. Хочет у тебя погостить. Прекрасный человек, тебе он понравится. Поезд пятнадцать пятнадцать.

К счастью, у нас еще нет видеотелефонов. Лорд Эмсворт только набрал воздуха, чтобы ответить, как Фредди прибавил:

— Все ж общество для Гертруды.

От этих слов лицо у графа изменилось, он больше не был похож на василиска.

— Правда! — обрадовался он. — Да. Общество. Значит, пятнадцать пятнадцать? Пошлю машину на станцию.

Для Гертруды… До чего же приятно! Он только и думал все эти дни, как бы сбыть ее с рук.

Девушки, страдающие в разлуке, плохи тем, что они творят добро. И то сказать, что им осталось, кроме деятельной любви к ближним? Прекрасная племянница лорда Эмсворта уже две недели рыскала по замку, творя добро направо и налево. Под рукой чаще всего оказывался бедный граф. Вот почему, отходя от телефона, он впервые улыбнулся, хотя именно в этот миг увидел Гертруду.

— Здравствуй, здравствуй, — сказал он. — Что ты де лала?

Гертруда не улыбнулась. Мало того — она, несомненно, забыла, как улыбаются. Походила она скорей всего на призрак из пьесы Метерлинка.

— Убирала в кабинете, — ответила она. — Там страшный беспорядок.

Лорд Эмсворт заморгал, как заморгает всякий, в чей кабинет проникло заботливое созданье. Но бодрости не утратил.

— А я говорил с Фредериком, — сказал он.

— Да? — Гертруда вздохнула, пролетел холодный ветер. — Галстук съехал в сторону, дядя Кларенс.

— Прекрасно, прекрасно, — сказал он, пятясь от нее. — А у меня хорошие новости. Сегодня приедет друг Фредерика, его фамилия Корн. Это общество. Для тебя.

— К чему?…

— Ну что ты, что ты!

Гертруда посмотрела на графа большими и скорбными глазами.

— Хорошо быть старым, как вы… — проговорила она.

Лорд Эмсворт удивился.

— Только один шаг до милой, тихой могилы… Двадцать три года! Двадцать три! В нашей семье все живут лет по шестьдесят…

— Как это по шестьдесят? — всполошился граф. — Мой бедный отец погиб на охоте в семьдесят семь. Дядя Руперт умер в девяносто. Дяде Клоду было восемьдесят четыре, когда он разбился, брал препятствие. Дядя Алистэр, с материнской стороны…

— Не надо! — вскричала страдалица. — Какой ужас!

Да, одна надежда на общество…

Поначалу этот Корн понравился лорду Эмсворту. Лицо у него было хорошее, честное, хотя и такого самого цвета, как нутро у лососины. Держался он как-то нервно, но это скорее хорошо, теперь больше наглых, чем застенчивых.

Поэтому кроткий граф не осудил истерического смеха, которым буквально зашелся гость, когда они обсуждали такой невеселый предмет, как тля в розовом саду. Когда же при виде Гертруды этот Корн стал плясать у столика, уставленного фарфоровыми фигурками и фотографиями в рамках, граф веселился вместе с ним. Веселилась и Гертруда. Да, трудно поверить, но, увидев Корна, племянница засмеялась радостным смехом. Печали как не бывало. Она смеялась, и Корн смеялся, просто какой-то хор гуляк, вторящий солисту в оперетте!

За обедом гость разлил суп, разбил бокал и поднял дикий переполох, вскочив после сладкого, чтобы открыть Гертруде дверь. Они смеялись и тут, граф тоже смеялся, хотя не так сердечно, бокал был из самых любимых.

Однако, размышляя над портвейном, лорд Эмсворт решил, что выгод — больше. Да, в замке бесчинствует какой-то сумасшедший акробат, но умный человек не станет дружить с Фредериком, зато Гертруде, вероятно, подходит именно такой. Граф предвкушал череду тихих дней, когда все родные далеко и можно копаться в клумбе, не ожидая, что племянница спросит из-за спины, зачем он работает на солнцепеке. Теперь ей не до него, у нее есть общество.

Суждения графа об умственном уровне гостя заметно укрепились, когда поздно вечером он увидел, что тот стоит под окном и посылает ему воздушные поцелуи.

Хозяин кашлянул, гость смутился.

— Прекрасный вечер, — сказал он, смеясь своим гиеньим смехом. — Я вот… как раз… Ха-ха-ха-ха-ха!

— Простите?

— Ничего, ничего! Ха-ха-ха! Спасибо! Я — ха-ха — гуляю!

Лорд Эмсворт лег в постель. Быть может, он что-то предчувствовал, потому что мелко дрожал; однако согрелся и обрел прежнее благодушие. Собственно, думал он, могло быть и хуже. Могла приехать еще одна племянница или сестра… а мог — упаси Господи! — приехать сам Фредерик!

Когда речь идет о тонких оттенках чувства, историку нелегко быть вполне объективным. Как выберешь именно то мгновение, которое можно представить потомкам, сказав при этом: «Лорд Эмсворт впервые захотел, чтобы его гость упал из окна»? Самому лорду казалось, что он хотел этого всегда; но он ошибался. Наутро после приезда они мирно болтали в библиотеке, а потом гость протянул похожую на окорок руку, чтобы графу было легче встать с кресла, и тот оценил такое внимание.

Но каждый день, каждый час вынести это невозможно. Гость вытаскивал графа из кресел; водил по саду, по коридору, по лестнице, просто по полу; помогал надеть плащ; выскакивал из дома с охапкой пледов и шарфов, а один раз принес респиратор. Словом, гордый дух девятого графа в конце концов возмутился. Старые люди вообще не любят, чтобы молодые видели в них беспомощно-трогательных амеб, ползущих к своей могиле.

С него вполне хватало забот Гертруды. А это… нет, дальше некуда! Явственно воспылав к нему безудержной любовью, Корн вел себя как целый отряд скаутов, неустанно творящих добро. Мы лучше поймем состояние бедного графа, если узнаем, что он предпочел бы новому гостю самого сэра Грегори.

Тогда и случилась история со стремянкой.

Фредди, решивший посмотреть, как идут дела, узнал о ней от кузины еще на станции.

Нельзя сказать, что Гертруда снова наводила на мысль о Метерлинке, но печаль в ее глазах была, и Фредди, резонно считавший, что теперь в них должна быть радость, огорчился.

— Неужели провал? — забеспокоился он. — Не может быть!

Гертруда вздохнула:

— Как бы тебе сказать? И да, и нет.

— Туша подлизывается?

— Конечно!

— Слушает? Спрашивает? Помогает? Целых две недели! Да за это время отец его должен полюбить, как свинью!

— Может быть, он и полюбил. Руперт говорит, дядя Кларенс очень странно на него смотрит, нежно, что ли… Но сегодня, с этой стремянкой…

— С какой?

— Мы с Рупертом гуляли в саду, и я сказала, чтобы он лучше помог дяде. Тот куда-то делся. Руперт его долго искал, потом слышит: «клик-клик» — дядя стоит на стремянке, стрижет какое-то дерево. Руперт говорит: «Ах, вон вы где!» А дядя Кларенс говорит: «Да», а Руперт говорит: «Не утомляйтесь, дайте я…»

— Очень хорошо, — похвалил Фредди. — Именно то, что нужно. Рвение. Забота.

— Ты послушай, — продолжала его кузина. — Дядя Кларенс говорит: «Спасибо», а Руперт думал, это «Спасибо, да», но это было «Спасибо, нет», и они просто поболтали, и Руперт сказал, что ты приедешь, и с дядей что-то случилось, судорога, что ли, потому что он закричал и задрожал. Стремянка тоже задрожала, Руперт хотел ее удержать, но она почему-то сложилась, как ножницы, и дядя Кларенс сел на траву. Руперт говорит, он расстроился. Ногу ушиб, вообще обиделся. Руперт говорит, может быть — на него?

Фредди наморщил лоб и немного подумал. Он горевал, как горюет полководец, который буквально извелся над планом кампании, а потом узнал, что войска никуда не годятся.

— Правда, Руперт купил ему растиранье, — сказала Гертруда.

Фредди повеселел:

— Растиранье?

— Да. Для ноги.

— Очень хорошо, — совсем успокоился Фредди. — Во-первых, видно, что кается, во-вторых — отец очень любит лечиться. Чаще он лечит других — два года назад он дал одной служанке мазь от цыпок, она скакала по всему замку, — но если иначе нельзя, лечится и сам. Молодец наш Туша, не промазал.

Предрекая успех растиранья, Фредди не ошибся, отца своего он знал. Владелец замка принадлежал к тем, кто склонен проверять незнакомые снадобья. В менее строгом веке он был бы одним из Борджиа. Ложась, он заметил на столике пузырек и вспомнил, что этот Корн дал какое-то лекарство. Оно ему понравилось — жидкость была грязно-серая и приятно булькала. Понравилось и название, «Бальзам Блейка». Он его не знал, это уже хорошо.

Нога больше не болела, и некоторым показалось бы, что незачем ее растирать, — некоторым, но не Эмсворту. Он налил в горсть побольше бальзама, понюхал (запах был хороший, пронзительный) и целых пять минут растирал лодыжку. Потом выключил свет и собрался спать.

Давно известно, что опасней всего — родиться. Лорд Эмсворт это подозревал, а сейчас получил доказательства: если бы он родился лошадью, а не графом, ничего бы не случилось. Преподобный Руперт Бингэм не заметил, что Блейк имел в виду лошадей; а всякий знает, что у графов по меньшей мере кожа — тоньше. Посмотрев во сне, как его жарят индейцы, лорд Эмсворт проснулся в страшных мучениях.

Он удивился — он не думал, что так опасно падать с лестницы, но принял это с твердостью. Взболтав бальзам так, что тот весь пошел пузырями, он снова растер ногу. Заняло это двадцать минут.

Природа создала одних поумнее, других поглупее. Лорд Эмсворт думал медленно. Правда дошла до него часам к четырем, когда он собирался применить бальзам в пятый раз. Тогда он вскочил и подставил ногу под холодную струю.

Легче стало, но ненадолго. Вставал он и в пять, и в половине шестого, заснул — без четверти шесть, акулы кусали его во сне до восьми утра. Проснувшись, как от будильника, он понял, что больше не заснет.

Он встал и выглянул в окно. Ночью прошел дождь, и мир был точно такой, словно его взяли из чистки. Кедры отбрасывали длинную тень на мягкую траву, грачи пели одно, дрозды — другое, воздух гудел, как и положено летом. Среди насекомых лорд Эмсворт заметил очень крупных комаров.

За деревьями мерцала вода. Лорд Эмсворт давно не купался на рассвете, но очень это любил. Нога почти не болела, только чесалась, и он подумал, что в воде это пройдет. Он надел халат, взял из комода трусы и поспешил вниз.

Прелесть английского лета так велика, что не сразу заметишь, из чего она складывается. Вот и лорд Эмсворт не сразу заметил, что в этом волшебном мире лучше всего не солнце, тени, птицы, насекомые, а полное отсутствие Корна. Впервые за две недели несчастный граф был одинок и свободен.

Плавая на спине, он смотрел в бирюзовое небо и тихо ликовал. Он чувствовал, что такую радость надо как-то выразить. Только музыка, язык души, могла воздать ей должное; и летнюю тишину прорезал высокий звук.

Две пчелы застыли на лету и, переглянувшись, подняли брови. Улитки втянулись в свои домики. Белка, делавшая гимнастику, упала с кедровой ветки; а преподобный Руперт Бингэм, поджидавший за рододендроном, когда же выйдет Гертруда, уронил сигарету и, не жалея одежд, кинулся к воде сквозь кусты.

Лорд Эмсворт все так же ликовал. Он взбивал ногами пену, он близоруко глядел в небеса, он вопил.

— Лю-у-у-би ме-е-ня-а-а, — пел он, — и ра-а-ас-цве-тё-от…

— Спокойно, — сказал ему кто-то в ухо. — Не двигайтесь. Сейчас, сейчас…

Даже теперь, в эпоху радио, неприятно вдруг услышать голос. На суше граф бы подпрыгнул, в воде он нырнул. Но его схватили за руку, где побольней, и потащили вверх.

— Спокойно, спокойно, — не унимался голос. И граф его узнал.

Есть черта, за которой наш разум теряет сходство с вечностью и превращается в кипящее месиво губительных страстей. Малайцы, доведенные до этой черты, хватают с крюка малайский кинжал и бегут убивать ближних. Женщины верещат. Графы бьются и борются, в меру здоровья и лет. Две долгие недели лорд Эмсворт терпел этого жуткого Корна, но такие вещи легко не даются.

Нет, что же это такое, в конце концов? Мало ему суши, теперь еще и здесь! За всю историю их славного рода никто не нарушил законов гостеприимства, ударив гостя в глаз. Но лорд Эмсворт, выдернув руку из пены, сделал имен но это.

И зря. Что-что, а справляться с утопающими чемпион Оксфорда умел. Солнце померкло, появились звезды, некоторые из них — очень яркие. Куда-то за ухо ткнулось что-то вроде холодной бараньей ноги, зашумела вода.

Очнулся он в постели. Голову разламывало, но не в том суть. Лорд Эмсворт думал, кто неприятней, Корн или сэр Грегори, и решил наконец, что человеку этого не понять. Один пристает две недели и почему-то бьет тебя в воде, но не уводит свинарей. Другой свинарей уводит, но не пристает и не бьет…

Припомнив бальзам, он задумался, не прибавить ли его к прегрешениям Корна, но тут открылась дверь, и вошел Фредди.

— Привет! — сказал он.

— В чем дело, Фредерик?

— Ну как ты?

— Хуже не бывает.

— Бывает.

— Ха-ха!

— Мог утонуть.

— Хо!

Они помолчали. Фредди обошел комнату, трогая поочередно кресло, вазу, щетку, гребенку и спички, а потом — то же самое в обратном порядке. После этого он встал в ногах кровати и перевесился через спинку, напоминая отцу какого-то неприятного зверя, заглянувшего через забор.

— Да… — сказал он.

— В чем дело, Фредерик?

— Еле спасся, а?

— Ха!

— Не хочешь его поблагодарить?

Лорд Эмсворт вцепился в одеяло.

— Если этот твой Корн подойдет ко мне, — выговорил он, — я за себя не отвечаю.

— Он тебе не нравится? — удивился Фредди.

— В жизни не видел такого отвратительного человека!

Фредди оторвался от спинки и потрогал на этот раз другую щетку, мыльницу, туфлю, запонки, книгу о луковичных цветах. Потом он сказал:

— Понимаешь…

— В чем дело, Фредерик?

Фредди снова вцепился в спинку, видимо — черпая из нее смелость.

— Ну, понимаешь, — сказал он, — теперь ты обязан им помочь… если ты меня понимаешь.

— Им?

— Ну, Гертруде с Тушей.

— С какой тушей?

— Ах, да, забыл сказать! Этот Корн — совсем не Корн, он Бингэм. Называется Туша. Ну, тетя Джорджиана еще не хотела, чтобы Гертруда за него вышла!

— Э?

— Ты вспомни! Ее прислали сюда, чтобы она его забыла. А я придумал, что он приедет тайком и подлижется к тебе. Ты его полюбишь, дашь приход, и они поженятся. Понимаешь, он пастор.

Лорд Эмсворт молчал, думая о том, что любовь поистине слепа. Как многие мыслители, он понял, что нет предела человеческим странностям; и у него закружилась голова.

Когда это прошло, он понял и другое: перед ним — тот, кто прислал этого Тушу. С достоинством Лира приподнявшись на постели, он стал подыскивать достаточно горькие слова.

— Понимаешь, — говорил тем временем Фредди, — тут как раз подвернулся приход, из Матчингема уехал священник… Во Францию, на юг.

Лорд Эмсворт опустился на подушки.

— Из Матчингема!

— Да, тут близко, ты же знаешь, где Парслоу. Лорд Эмсворт заморгал, ослепленный светом. Как он ошибался, как грешил против веры и надежды, решив, что Промысел Божий не найдет путей воздаяния! Ни совесть, ни закон не властны над сэром Грегори. Что ж — Корн, то есть Туша, кто он там, прекрасно их заменит. Сможет ли дохнуть бывший друг, когда рядом, за воротами парка, живет этот жуткий человек? Нет, не сможет.

Сурово, да, но кто посмеет сказать, что и несправедливо?

— Прекрасно, прекрасно, прекрасно, — возликовал граф. — Конечно, я дам ему приход.

— Дашь?

— Еще бы!

— Молодец, — сказал Фредди. — Спасибо тебе большое.

© Перевод. Н.Л. Трауберг, наследники, 2011.

Сви-и-оу-оу-эй!

Благодаря любезной рекламе самых важных газет все знают в наши дни, что серебряную медаль на 87-й сельскохозяйственной выставке получила свинья графа Эмсворта, Императрица Бландингская.

Но почти никто не знает, как близка она была к поражению.

Сейчас мы вправе об этом рассказать.

Эта глава Тайной Истории началась в ночь на восемнадцатое июля, когда свинарь лорда Эмсворта Джордж Сирил Бурбон, двадцати девяти лет, был арестован за бесчинства в пьяном виде. Арестовал его констебль Ивенс в кабачке «Козел и Утка», и на следующий день, сообщив, что он пировал по случаю дня рождения, и даже попытавшись доказать алиби, несчастный был приговорен к двум неделям заключения без права обжалования и замены штрафом.

Двадцатого июля Императрица, до сих пор отличавшаяся прекрасным аппетитом, отказалась от еды. Утром двадцать первого ветеринар признался лорду Эмсворту, что этот странный случай выходит за пределы его медицинских познаний.

Проверим даты, чтобы ничего не спутать:

18 VII — Пир по случаю дня рождения Джорджа Сирила Бурбона.

19 VII — Арест Дж. С.Б.

20 VII — Внезапная аскеза свиньи Императрицы.

21 VII — Растерянность ветеринара.

Так. Все правильно.

Лорд Эмсворт себя не помнил от горя. Суета и беды нашей сложной жизни обычно не задевали рассеянного, кроткого графа — ему хватало солнечного света, простой еды и полной свободы от младшего сына. Тогда он жил тихо и счастливо, но и в его латах были щели. В одну из них вонзилась стрела.

Потрясенный новостями, он стоял у окна огромной библиотеки, глядя на свои сады невидящим взором.

Пока он стоял, открылась дверь. Он обернулся, поморгал — и узнал в прекрасной и властной даме свою сестру. Она, как и он, очень волновалась.

— Кларенс! — вскричала она. — Какой ужас!

Лорд Эмсворт печально кивнул:

— Да, мне уже сказали.

— Как? Он был здесь?

— Сейчас ушел.

— Зачем ты его отпустил? Я бы с ним поговорила.

— Какой от этого прок?

— Я бы ему сказала, что мы его очень любим.

— За что? — спросил лорд Эмсворт. — Он дурак.

— Ничего подобного! Для своих лет он чрезвычайно умен.

— Лет? Ему не меньше пятидесяти.

— Ты в себе? Это Хичему?

— Нет, Смитерсу.

Леди Констанс показалось, что все кружится. Это бывало при разговорах с братом.

— Ты не скажешь, Кларенс, о чем мы говорим?

— Об Императрице. Она не ест, а он ничего не может сделать. И это — ветеринар!

— Значит, ты ничего не слышал? Кларенс, случилась беда. Анджела разорвала помолвку с Хичемом.

— А выставка в пятницу, на той неделе!

— При чем тут выставка?

— Как это при чем? Осталось меньше десяти дней, отбор огромный, приедут самые лучшие свиньи, а она…

— Оставь свою дурацкую свинью! Сказано тебе, Анджела разорвала помолвку с лордом Хичемом и собирается выйти за этого бездельника.

— За какого?

— За Джеймса Белфорда.

— Это сын пастора?

— Да.

— Она не выйдет. Он в Америке.

— Нет, в Лондоне.

Лорд Эмсворт покачал головой:

— Ты не права. Я встретил пастора в прошлом году, и он мне ясно сказал — в Америке.

— Неужели ты не можешь понять? Он вернулся.

— Вернулся? А… вон как… Куда он вернулся?

— Господи! Так вот, если ты помнишь, у них с Анджелой были какие-то глупости, но год назад она обручилась с Хичемом. Я думала, все наладилось. А сейчас она ездила в Лондон, встретила этого Белфорда — и пожалуйста! Написала Хичему.

Какое-то время брат и сестра думали. Первым заговорил лорд Эмсворт.

— Пробовали желуди, — сказал он. — И снятое молоко. И картофельную кожуру. Нет, не ест!

Прожженный насквозь двумя смертоносными лучами, он очнулся и поспешил воскликнуть:

— Поразительно! Просто дикость какая-то! Ну, знаете! Я с ним поговорю! Если он думает, что можно обращаться с моей племянницей как с…

— Кларенс!

Он поморгал, не в силах понять, чем же ей теперь плохо. Казалось бы, именно то, что надо, — гнев, негодование, достоинство.

— Э?

— Это Анджела его бросила.

— Анджела?

— Она любит Белфорда. Что нам делать?

Лорд Эмсворт подумал.

— Не сдавайся, — сказал он. — Сохраняй твердость. Мы им не пошлем свадебного подарка.

Несомненно, леди Констанс нашла бы ответ и на эти слова, но тут открылась дверь, и вошла девушка.

Она была красивая, белокурая, а ее глаза в другое время напоминали самым разным людям озера под летним солнцем. Однако лорду Эмсворту они напомнили ацетиленовые горелки, и ему показалось, что Анджела не в духе. Он огорчился; она ему нравилась.

Чтобы снять напряжение, он сказал:

— Анджела, ты много знаешь о свиньях?

Она засмеялась тем резким и горьким смехом, который так неприятен сразу после завтрака:

— Знаю. Я же знаю вас.

— Меня?

— Да. А кто вы еще? Тетя Констанс говорит, вы не отдадите мне деньги.

— Деньги? — удивился лорд Эмсворт. — Какие деньги? Ты мне ничего не одалживала.

Чувства леди Констанс выразил звук, который обычно издает перекалившийся радиатор.

— Твоя рассеянность, Кларенс, — сказала она, — может кого угодно довести. Не притворяйся, ты прекрасно знаешь что бедная Джейн завещала тебе опекунство.

— Я не могу взять свои деньги до двадцати пяти лет, — прибавила Анджела.

— А сколько тебе?

— Двадцать один.

— О чем же ты волнуешься? — спросил лорд Эмсворт. — Четыре года можешь жить спокойно. Деньги никуда не уйдут.

Анджела топнула ногой. Леди так не делают, но все же это лучше, чем лягнуть дядю по велению низших страстей.

— Я говорю Анджеле, — объяснила леди Констанс, — что мы можем хотя бы охранить ее состояние от этого бездельника.

— Он не бездельник. У него у самого есть деньги. Конечно, он хочет купить долю в…

— Бездельник. Его и за границу послали, потому что…

— Это было два года назад.

— Спорь, сколько хочешь, но…

— Я не спорю. Я просто говорю, что мы поженимся, даже если нам придется жить в канаве.

— В какой канаве? — оживился лорд Эмсворт, оторвавшись от горестных мыслей.

— В какой угодно.

— Анджела, послушай…

Лорду Эмсворту показалось, что они слишком много говорят, все голоса и голоса. Почти что разом, так громко… Он поглядел на дверь.

А что такого? Повернул ручку — и никаких голосов. Весело скача по ступенькам, он выбежал на воздух, в солнечный свет.

Веселье оказалось недолгим. Обретя свободу, разум вернулся к серьезным и грустным вещам. Приближаясь к страдалице, лорд Эмсворт шел все медленнее и тяжелее. Дойдя до свинарника, он оперся на перильца и стал смотреть на свинью.

Несмотря на диету, она напоминала воздушный шар с ушками и хвостом. Такое круглое тело должно, в сущности, лопнуть. Однако лорд Эмсворт смотрел на нее в тоске. Еще немного — и ни одна свинья не посмеет поднять глаза в ее присутствии. А так это лучшее из созданий ждет безвестность, в крайнем случае — смягченная последним местом. Как горько, как нелепо…

Мысли эти прервал чей-то голос. Обернувшись, лорд увидел молодого человека в бриджах для верховой езды.

— Вот, — сказал Хичем, — я смотрю, нельзя ли что-нибудь сделать. Такая беда…

— Спасибо, спасибо, мой дорогой, — растрогался лорд Эмсворт. — Да, дело плохо.

— Ничего не понимаю.

— И я тоже.

— Только что все было в порядке.

— Еще позавчера.

— Веселилась, что там — резвилась…

— Именно, именно!

— И вдруг, как говорится — гром среди ясного неба…

— Да-да. Полная загадка… Чего мы только не пробовали! Не ест…

— Не ест? Анджела больна?

— Нет, что вы. Я ее сейчас видел, все хорошо.

— Видели? Она ничего не говорила об этом ужасном деле?

— Нет. Она говорила про деньги.

— Ничего не понимаю!

— Гром среди ясного неба, — сказал лорд Эмсворт. — Я боюсь самого худшего. По Вольфу — Леману, здоровая свинья должна съесть в день хотя бы 57 800 калорий. Белков — четыре фунта пять унций, углеводов — двадцать пять…

— При чем тут Анджела?

— Ни при чем.

— Я хочу узнать, почему Анджела меня бросила!

Лорду Эмсворту показалось, что он об этом слышал.

А, да!

— Конечно, конечно, — сказал он. — Бросила, да? Помню, помню. Она решила выйти замуж. Тогда все понятно. А вот вы скажите, какого вы мнения о льняном жмыхе?

— Что вы имеете в виду?

— Льняной жмых. Такая еда для свиней.

— О, к черту свиней!

— Что?! — Лорд Эмсворт не очень доверял младшему поколению, но такого цинизма, такого беззакония он не предполагал. — Что вы сказали?

— К черту свиней. Вы все время о них говорите. Какое мне до них дело? Чтоб они треснули!

Глядя ему вслед, лорд Эмсворт испытывал и негодование, и облегчение. Негодование — понятно, а легче ему стало от того, что такой злодей не войдет в его семью. Молодец Анджела. Какой, однако, разум! Многих девушек ослепили бы блеск, титул, деньги — а она, с несвойственной возрасту прозорливостью, поняла все.

Приятные чувства, согревшие было душу, мгновенно вымерли, когда он увидел, что к нему идет сестра. При всей красоте леди Констанс, лицо ее порой как-то странно кривилось, и бедный брат с детства знал, что это не к добру.

— Кларенс, — сказала она, — с меня хватит. Езжай в Лондон двухчасовым поездом.

— Что? Куда?

— Повидайся с этим человеком и скажи, что, если они поженятся, Анджела не получит ни гроша. Я очень удивлюсь, если он тут же не сбежит.

Лорд Эмсворт задумчиво смотрел на круглый бок Императрицы. Его кроткое лицо тоже как-то искривилось.

— Почему ей за него не выйти? — спросил он.

— За Джеймса Белфорда?

— А что такого? Она его, кажется, любит.

— Ты идиот, Кларенс. Анджела выйдет за Хичема.

— Очень плохой человек! Свиней не понимает.

— Прекрати глупости. Ты едешь двухчасовым. Говоришь с Белфордом. Насчет ее денег. Ясно?

— Хорошо, хорошо, — сказал граф. — Хорошо, хорошо, хорошо.

* * *

Когда лорд Эмсворт сидел за столиком с Джеймсом Бартоломью Белфордом в самом лучшем обеденном зале своего клуба, ему было скорее плохо, чем хорошо. Казалось бы, хватит того, что ты оказался в Лондоне, когда такая погода, — но нет, еще губи двух людей, которые тебе очень нравятся.

Да, подумав как следует, лорд Эмсворт решил, что Белфорд всегда нравился ему. Вкусы у него здоровые, любит сельскую жизнь, никогда не сказал бы дурного слова про Императрицу. Пэру Англии пришло в голову, что деньги в этом мире достаются не тем, кому бы следовало. Почему какой-то свиноненавистник купается в золоте, а этот прекрасный молодой человек едва прозябает?

Мысли эти не только огорчали бедного графа, они его озадачивали. Он не любил страданий, а тут понял, что после соответствующих сообщений его молодой друг будет страдать.

Сперва он решил сообщать не сразу. Поедят, поболтают, а уж потом, на прощанье, он заметит между прочим, что Анджелины деньги — под замком.

Обрадовавшись такому решению, он начал болтать.

— Наши сады, — сказал он, — сейчас особенно красивы. Мой садовник, Макалистер, человек нелегкий, вьющихся роз он не понимает, но простые, обычные… тут он мастер. Розарий…

— Как хорошо я его помню! — сказал Джеймс Белфорд, легко вздохнув и положив себе еще брюссельской капусты. — Именно там мы назначали свидания. Летом, по утрам.

Лорд Эмсворт поморгал — нет, так нельзя! — но Эмсворты не сдаются.

— Какие цветы были в июне! — снова начал он. — Оба мы не щадили ни зеленой тли, ни цветочных вшей, и пожалуйста! Истинный рай. Дамасские розы, эрширские…

— Анджела, — сказал Джеймс Белфорд, — прекрасно их оттеняет. Цветы — не цветы, когда нет ее золотистых волос. Вот это рай.

— Да, конечно, — согласился лорд Эмсворт. — Несомненно. Я очень рад, что вам нравится мой розарий. Почва хорошая, гумус. Но этого мало! Тут мы с Макалистером согласны — мало и мало. Нужно ее удобрять. Если каждую осень не перевезти из конюшни побольше навоза и…

— Анджела говорит, — заметил Джеймс Белфорд, — что вы запретили нам пожениться.

Лорд Эмсворт подавился с горя цыпленком. Такой прямоте, жалобно думал он, молодые люди учатся в Америке. Милосердные околичности — удел высоких цивилизаций, а там, в степях и джунглях, раз-раз — и все…

— М-м-м, — сказал он, — конечно, конечно. Что-то такое было. Видите ли, мой дорогой, Констанс, это моя сестра, не очень…

— Ясно. Считает, что я — ничтожество.

— Ну, ну, ну! Что вы, что вы! Она говорит «бездельник», больше ничего.

— Поначалу, может быть. Но в Небраске, у фермера, который все время пьет яблочный джин, долго бездельником не будешь.

— Вы работали на ферме?

— Да.

— Там были свиньи? — изменившимся голосом спросил граф.

— Были.

Лорд Эмсворт вцепился в скатерть:

— Может быть, дорогой, вы дадите мне совет. Уже два дня моя Императрица ничего не ест. Выставка в пятницу, на той неделе. Я места себе не нахожу.

Джеймс Белфорд вдумчиво хмурился.

— Что говорит ваш свинарь? — осведомился он.

— Он два дня в тюрьме. Два дня!.. — впервые заметив совпадение, вскричал бедный граф. — Как вы думаете, это связано?

— Безусловно. Она по нему тоскует. Вернее, она тоскует, что никто ее не зовет к кормушке.

Лорд Эмсворт удивился. Он не знал, что свиньи настолько считаются со светскими условностями.

— Никто не зовет?

— У всех свинарей есть особый клич. На ферме этому сразу учишься. Свиньи чувствительны. Не позови их, они с голоду умрут. Позови как следует — и они пойдут за вами на край света.

— Господи!

— Поверьте, это так. Свиней кличут по-разному в каждом штате. Скажем, в Висконсине она отзывается на «рюх-рюх-рюх», в Иллинойсе — на «хрю-хрю-хрю», а в Айове предпочитает слова «сик-сик-сик». Перейдем к Миннесоте, и что же? Мы услышим «чух-чух-чух» или, если хотите, «чуш-чуш-чуш», а вот в Милуоки, где столько немцев, — «швайн-швайн-швайн». Ах, как много этих кличей, от массачусетского «хуру-хуру-хуру» до простого «свин-свин-свин», которым славится Огайо! Не будем говорить о вспомогательных средствах — в одних местах бьют топориком по консервной банке, в других трясут чемоданом, а в него кладут камешки. Один человек в Небраске звал свинью, ритмично ударяя о кровлю деревянной ногой.

— Быть не может!

— Тем не менее было. Но случилась беда — свиньи услышали дятла и полезли на дерево. Хозяин пришел, они лежат…

— Разве можно сейчас шутить! — горестно вскричал лорд Эмсворт.

— Я не шучу. Это факты. Спросите кого угодно.

Лорд Эмсворт приложил ко лбу дрожащую руку.

— Если кличей столько, — проговорил он, — мы никогда не узнаем…

— Постойте, — перебил Джеймс Белфорд. — Я не все сказал. Есть ключевое слово.

— Что?

— Слово. Мало кто его знает, но мне открыл тайну сам Фред Патуел, первый свинарь Восточных Штатов. Какой человек! У него срывались с мест свиные котлеты. Так вот, любит свинья иллинойское «хрю-хрю» или миннесотское «чух-чух», она мгновенно отзовется на одно чудотворное слово. Для свиней оно — как рукопожатие для масонов. Скажите «чух» в Иллинойсе или «хрю» в Миннесоте, и свинья обдаст вас холодом. Но в каждом штате, какие только есть, услышав: «Сви-и-оу-оу-эй!», она немедленно отзовется.

Лорду Эмсворту показалось, что он увидел спасательную лодку.

— Это ключевое слово?

— Да.

— Сви-и-и?…

— …оу-оу-эй!

— Сви-и-и-и-оу-оу-эй!

— Что вы! Сперва короткий слог, стаккато, — «сви», потом один долгий «и-и», взмывает вверх…

— Сви-и-и-и.

— Сви-и-и-и.

— Сви-и-и-и-и-и-и… — заливался злосчастный граф, и его пронзительный тенор обратил близсидящих консерваторов в изваяния страха и гнева.

— Теперь «оу-оу». Сильней!

— …оу-оу-о-у-у-у!

Именно в этом клубе нет и не было музыки, тем более — во время еды. Седоусые финансисты тревожно взглянули на лысых политиков, словно спрашивая, что же делать. Лысые политики, в свою очередь, посмотрели на финансистов, давая понять, что не знают.

— Сви-и-и-и-оу-оу… — пел лорд Эмсворт, пока не увидел часы. Стрелки показывали без двадцати два.

Он вскочил. Лучший поезд в Маркет-Бландинг отходил с Паддингтонского вокзала в два часа ноль-ноль минут. Следующий был в пять.

Думал он редко, но, если думал, тут же что-нибудь делал. Через минуту он поспешал по ковру к дверям.

Шепча колдовские слоги, он забрал в гардеробной шляпу и прыгнул в кеб. Шептал он и в поезде, шептал бы и на станции, если бы, как всегда, не заснул через десять минут.

Проснувшись, он (тоже как всегда) стал гадать, где он и, собственно, кто он такой. Память вскоре вернулась — но не вся. Титул, фамилию, имя он вспомнил; вспомнил и то, что едет домой из Лондона, — а вот ключевое слово, любезное всякой свинье, он забыл.

Леди Констанс Кибл выражала словами, а при дворецком Бидже — телепатией, что ее брат Кларенс вел себя в Лондоне как нельзя глупее.

Прежде всего незачем было угощать Белфорда; не сказать же точно и прямо, что у Анджелы денег нет и не будет еще четыре года, мог только слабоумный. Леди Констанс знала с детства, что у ее брата не больше разума, чем…

Тут появился Бидж, и она замолчала.

Такие разговоры неприятны чувствительным людям, и граф убежал, как только смог. Он пил портвейн в библиотеке, стараясь припомнить слово, которое унес у него коварный сон.

— Сви-и-и…

Да, именно так — но дальше? Как ни слаба была его память, он знал, что главное там. Это — лишь заставка, увертюра.

Допив свое вино, он встал. Летняя ночь звала его, как среброголосый свинарь зовет свинью. Чтобы подтолкнуть измученный разум, граф спустился вниз, взял из тайного места непристойную шляпу, которую могла бы сжечь сестра, и медленно вышел в сад.

Когда он растерянно бродил по той его части, которая прилегала к задней стене замка, перед ним, в слабом свете, замаячило что-то вроде духа луны. Так назвал бы это видение беспристрастный судья; но лорд Эмсворт беспристрастным не был. Победная поступь цивилизации одарила современных племянниц словарем и интонациями, которых не знали их бабушки. Лорд Эмсворт предпочел бы встретить бабушку Анджелы.

— Это ты? — нервно спросил он.

— Да.

— Я тебя не видел за обедом.

— Какие обеды! Я не могу есть.

— Точно то же самое с ней! — оживился лорд Эмсворт. — Белфорд сказал…

Тут оживилась и Анджела.

— Вы его видели? Что он говорил?

— Никак не могу вспомнить. Вроде бы «свинья», но…

— Нет, не о вас, потом. Он не собирается приехать?

— Вроде бы нет.

— Вы не слушали. У вас вообще такая привычка, дядя Кларенс. Просто сил нет! Вот за это вас и не любят. А про меня он не говорил?

— Да-да, кажется!

— Что же именно?

— Не помню.

В темноте что-то щелкнуло (то были зубы), потом раздался крик. Становилось ясно, что почтение, которое обычно испытывают к дяде, приближалось к нулю.

— Пожалуйста, не надо! — сказал лорд Эмсворт.

— Чего не надо?

— Таких… звуков.

— Какие хочу, такие делаю. Сами знаете, что вы мокрица.

— Кто?

— Мокрица, — холодно сказала она. — Это очень низкое существо. Не какой-нибудь приличный слизняк, вроде этих, садовых, а самое что ни на есть мерзкое…

— Ты бы лучше зашла в дом, — сказал лорд Эмсворт. — Тут прохладно.

— Не зайду. Я думаю о Джимми. А вы зачем вышли?

— Я тоже думаю. Императрица два дня не ест, а твой Белфорд сказал, что надо ее позвать. Мало того, он меня научил — но я никак не вспомню…

— Поразительно! И у вас хватило духу спрашивать Джимми про свиней, это после всего!

— Но я…

— Вот что: если вспомните и она поест, вам будет стыдно.

— Дорогая моя, — торжественно сказал граф, — если она поест, я не откажу ему ни в чем.

— Честное слово?

— Самое честное.

— Не испугаетесь тети Конни?

Лорд Эмсворт весь подобрался.

— Конечно, нет, — гордо сказал он. — Я всегда готов выслушать ее мнение, но есть слишком важные вещи. — Он помолчал. — Вроде бы «сви-и…»

Откуда-то послышалась музыка — кончив дневные труды, прислуга незаконно пользовалась хозяйским граммофоном. Лорду Эмсворту это мешало, он музыки не любил, а главное — слыша такие мелодии, вспоминал о своем младшем сыне Фредерике, который пел и в ванне, и так.

— Именно, «сви-и»…

— Кто-о-о… Кто-оу-оу-оу…

Лорд Эмсворт подскочил на месте.

— …кто сердце мое украл? — надрывался граммофон. — Кто-оу-оу-оу…

Покой летней ночи нарушила радостная трель:

— Сви-и-и-оу-оу!..

Открылось окно. Появилась крупная лысая голова. Солидный голос спросил:

— В чем дело?

— Бидж! — вскричал лорд Эмсворт. — Идите сюда!

— Сейчас, милорд.

Красоту ночи умножило явление дворецкого.

— Бидж, слушайте!

— Да, милорд?

— Сви-и-и-оу-оу… эй!

— Превосходно, милорд.

— А теперь вы.

— Я, милорд?

— Да. Так зовут свиней.

— Я не зову свиней, милорд.

— Зачем вам еще Бидж? — спросила Анджела.

— Если мы оба заучим, тогда не важно, забуду я или нет.

— И то правда! Ну-ка, Бидж! Вы не знаете, а речь идет о жизни и смерти. Молодец! Так, так, так…

Бидж как раз собирался сказать, что служит в замке восемнадцать лет, но в его обязанности не входят вопли при луне. Если бы не Анджела, он бы это и сказал.

Но он был рыцарь, мало того — он был ей когда-то вроде няни, изображая бегемота, и нежно ее любил. Что перед этим какие-то вопли?

— Хорошо, милорд, — глухо сказал он, бледнея в лунном свете. — Постараюсь. Если разрешите, милорд, нам бы надо пройти подальше от гостиной для прислуги. Если меня услышат, мне будет труднее вести дом.

— Какие же мы идиоты! — вдохновенно воскликнула Анджела. — У стойла, вот где надо кричать. У свинарника. Тут же увидим, действует или нет.

— Анджела, — сказал ее дядя, — ты очень умная девушка. Прямо не знаю, почему. У нас в роду этого нет.

Обиталище Императрицы казалось особенно уютным при луне; но под покровом красоты всегда обнаружится печаль. Ее олицетворяла длинная кормушка, полная желудей и сочного месива. Судя по всему, пост не кончился.

— Начали! — сказал граф.

Звуки, взмывшие в ночи, согнали с веток всех, кто там сидел. Звонче всего было чистое сопрано Анджелы, ему вторил дребезжащий тенор, а басовые ноты вели понизу, пугая птиц.

Когда звуки смолкли, в будуаре Императрицы заворочалось тяжелое тело. Вопросительно хрюкнув, благородная свинья отодвинула мешковину.

— Раз, два, три! — сказал лорд Эмсворт.

Мелодичный вопль снова огласил тьму. Императрица стояла недвижимо и глядела куда угодно, кроме кормушки, из которой давно должна бы есть. Удивление гордого графа сменилось горьким гневом.

— Так я и знал, — сказал он. — Твой Джимми надо мной посмеялся.

— Ничего подобного! — вскричала Анджела. — Правда, Бидж?

— Простите, мисс, я не знаю обстоятельств.

— А почему она не ест?

— Подождите! Она же вышла, да? Теперь думает. Давайте еще разок. Когда я крикну «Взяли!». Да, дядя Кларенс, не войте вы. Любая свинья испугается. Мягко, плавно, нежно… Взяли!

Когда умолкло эхо, раздался чей-то голос:

— У вас спевка?

— Джимми! — вскричала Анджела.

— Привет, Анджела. Привет, лорд Эмсворт. Привет, Бидж.

— Добрый вечер, сэр. Рад вас видеть.

— Спасибо. Приехал вот к отцу на несколько дней. Пятичасовым поездом.

Лорд Эмсворт безжалостно прервал пустые разговоры.

— Молодой человек, — сказал он, — что вы имели в виду? Свинья не ест.

— Значит, вы не так пели.

— Точно так, как вы. Мало того, со мной пели Бидж и Анджела.

— Послушаем.

Лорд Эмсворт прокашлялся.

— Сви-и-и-оу-оу…

Джеймс Белфорд покачал головой.

— Ничего общего, — сказал он. — Начните в миноре с верхнего «до»… Вот так.

— Господи! — сказал лорд Эмсворт. — Я не смогу.

— Джимми сможет, — сказала Анджела. — Теперь, когда мы помолвлены, он — член семьи. Может кричать хоть каждый день.

Джеймс Белфорд кивнул:

— Да, так лучше всего. Видимо, любителю этого не вытянуть. Практиковаться надо в прериях, заглушая всякие торнадо. Тут нужен мужской глубокий голос, и сильный, и звонкий. Вот такой.

Положив руки на перильца, Джеймс Белфорд раздулся прямо на глазах, как молодой шар. Скулы его напряглись, лоб наморщился, уши встали. И ночь огласила рулада:

— Сви-и-И-Оу-Оу-Оу-Оу-Оу-оу-оу-оу-Оу-Оу-эй!

Они смотрели на него в немом почтении. Звуки медленно затихали в долинах и холмах, сменяясь сочным, смачным, густым, прекрасным и хрюкающим звуком, словно тысяча бодрых обжор ест суп в иностранном ресторане. Лорд Эмсворт закричал от радости. Императрица ела.

© Перевод Н.Л. Трауберг, наследники, 2011.

Сок одного апельсина

В дверь зала «Отдыха удильщика» влетела внезапная кошка, и вид у нее был такой, какой может быть лишь у кошки, только что получившей пинок могучей ногой. И тут же снаружи донеслись звуки, указывающие на гнев сильного мужчины: узнав голос Эрнста Биггса, всеми любимого хозяина гостиницы, мы в изумлении уставились друг на друга. Ибо Эрнст славился добротой характера. Самый, казалось, последний человек, кто мог бы поднять сапог на верного друга и грозу мышей.

Свет на тайну пролил всезнающий Ром С Молоком.

— Он на диете, — сообщил нам Ром С Молоком. — По причине подагры.

Мистер Муллинер вздохнул.

— Как жаль, — сказал он, — что соблюдение диеты, столь превосходное начинание с чисто физической точки зрения, так прискорбно воздействует на расположение духа. Перед диетой пасует любой, какими бы достоинствами он ни был полон.

— Вот именно, — сказал Ром С Молоком. — К примеру, мой полный дядя Генри…

— И тем не менее, — продолжал мистер Муллинер, — мне известны случаи, когда диета оборачивалась великим счастьем. Возьмите для примера случай с моим отдаленным свойственником Уилмотом Муллинером.

— Это тот Уилмот, про которого вы нам рассказывали на днях?

— Я рассказывал вам на днях про моего дальнего свойственника Уилмота?

— Про того, который был кивателем в Голливуде и обнаружил, что дитя-звезда корпорации Малыш Джонни Бингли на самом деле лилипут, и они, чтобы он молчал, сделали его администратором, и он женился на девушке по имени Мейбл Поттер.

— Да, это был Уилмот. Однако вы ошибаетесь, полагая, что он в заключение этой истории женился на Мейбл Поттер.

— Но вы же ясно сказали, что она упала в его объятия.

— Много девушек падает в объятия мужчины, — веско сказал мистер Муллинер, — только для того, чтобы попозже высвободиться из них.

Мы оставили Уилмота, как вы справедливо указали (продолжал мистер Муллинер), в наиудовлетворительнейшем положении, как в сердечном, так и в финансовом отношении. Единственное облачко, когда-либо омрачавшее его взаимоотношения с Мейбл Поттер, возникло из ее убеждения, что с мистером Шнелленхамером, главой корпорации, он держится слишком уж угодливо и почтительно. Ей претило, что он — киватель. Затем его произвели в администраторы, он помирился с любимой девушкой, и жалованье ему предстояло получать весьма приличное. А потому неудивительно, что он не сомневался в счастливом конце своей истории.

Новообретенное счастье, в частности, преисполнило моего дальнего свойственника Уилмота безграничным расположением и благожелательностью ко всему роду людскому. В студии только и говорили что о его солнечной улыбке, и она даже удостоилась двух строчек в колонке Лоуэллы Парсонс[15] в «Лос-Анджелес экзаминер». Любовь, насколько мне известно, весьма часто оказывает подобное воздействие на молодых людей. Уилмот расхаживал по студии, буквально изыскивая способы оказывать добрые услуги своим ближним. И когда в одно прекрасное утро мистер Шнелленхамер вызвал его к себе в кабинет, Уилмот воспылал надеждой, что магнат попросит его о каком-нибудь мел ком одолжении, — ведь, оказав его, он получил бы истинное удовольствие.

Лицо президента «Идеало-Зиззбаум» дышало мрачностью.

— Времена тяжелые, Муллинер, — сказал мистер Шнелленхамер.

— И все же, — бодро подхватил Уилмот, — мир еще полон радости, еще звенит счастливый детский смех, и льются песни дроздов.

— Дрозды пусть себе поют, — разрешил мистер Шнелленхамер, — но нам необходимо сократить расходы. Придется понизить заработную плату.

Уилмот встревожился. В этих словах он уловил болезненную меланхоличность.

— Даже не думайте понижать свою заработную плату, шеф, — сказал он настоятельно. — Вы стоите каждого ее цента. И подумайте вот о чем. Если вы понизите себе заработную плату, это вызовет тревогу. Люди сделают вывод, что дела идут плохо. Ваш долг перед обществом — быть настоящим мужчиной, скрепить сердце и, как бы вам это ни досаждало, клещом впиться в свои восемьсот тысяч долларов в год.

— Я думал о понижении не столько моей зарплаты, — сказал мистер Шнелленхамер, — сколько вашей, если вы меня понимаете.

— Ах, моей! — бодро воскликнул Уилмот. — Тогда другое дело. Совсем другое. Безусловно, прекрасная мысль. Если вы полагаете, что это улучшит ситуацию и поспособствует благополучию всех милых ребяток в студии «И-З», то, разумеется, урежьте мое жалованье. О какой сумме вы думаете?

— Ну, вы получаете полторы тысячи в неделю…

— Знаю, знаю. Непомерная сумма!

— Ну, я и подумал: может быть, семьсот пятьдесят начиная с этого дня?

— Цифра какая-то не такая, — сказал Уилмот с сомнением. — Не круглая, если вы улавливаете мою мысль. Я предлагаю пятьсот.

— Или четыреста.

— Пусть четыреста, если вам так удобнее.

— Очень хорошо, — сказал мистер Шнелленхамер. — Значит, остановимся на трехстах. Сумма более удобная, чем четыреста, — пояснил он. — Меньше бухгалтерской писанины.

— Ну конечно, — сказал Уилмот. — Конечно! Какой восхитительный день, не правда ли? По дороге сюда я думал, что еще никогда не видел, чтобы солнышко светило так ярко. Просто загораешься желанием бродить там и сям, творя добро направо и налево. Ну, я в восторге, шеф, если мог хоть чем-то облегчить ваши заботы. Это было истинным удовольствием.

С веселым «тру-ля-ля» он покинул кабинет и направился в столовую, где обещал угостить Мейбл Поттер обедом.

Она опоздала на несколько минут, и он предположил, что ее задержал мистер Шнелленхамер, чьей личной секретаршей она была, как вы, возможно, помните. Когда она появилась, он с огорчением увидел, что ее прелестное лицо темнее тучи, и как раз собрался сказать что-нибудь про дроздов, когда она заговорила сама:

— Что я такое услышала от мистера Шнелленхамера?

— Не понял, — сказал Уилмот.

— О том, что тебе урезают жалованье.

— Ах, это! Понимаю, понимаю. Видимо, он набросал условия нового контракта, чтобы ты доставила его в юридический отдел. Да, — сказал Уилмот, — нынче утром мистер Шнелленхамер послал за мной, и, войдя, я увидел, что бедняга совсем извелся от тревоги. В данный момент, видишь ли, мы имеем нехватку денежной массы повсюду в мире, на шею промышленности наброшена удавка, и все такое прочее. Он был крайне расстроен. Однако мы обсудили ситуацию и, к счастью, нашли выход. Я урезал свое жалованье. И обрадовал всех.

Лицо Мейбл стало каменным.

— Да неужели? — сказала она с горечью. — Ну так позволь сказать тебе, что меня ты не обрадовал. Я обманулась в тебе, Уилмот. Ты лишился моего уважения. Ты доказал мне, что ты все тот же бесхребетный червяк, который ползал перед мистером Шнелленхамером. Я думала, став администратором, ты обретешь душу администратора. И что же? В своем сердце ты остаешься кивателем. Мужчина, каким я прежде тебя считала — сильный, властный мужчина моей мечты, — при одном намеке, что его еженедельный конверт может отощать, порекомендовал бы мистеру Шнелленхамеру отправиться куда подальше. Как горько я в тебе обманулась! Думаю, нам лучше считать нашу помолвку расторгнутой.

Уилмот пошатнулся.

— Ты отвергаешь меня? — ахнул он.

— Да. Ты свободен заключать помолвки с кем угодно еще. Я никогда не выйду за трусливую душонку.

— Но, Мейбл…

— Нет. Мое решение бесповоротно. Конечно, — добавила она мягче, — если в будущем ты докажешь, что достоин моей любви, это изменит дело. Докажи мне, что ты мужчина среди мужчин, и тогда, может быть… Но до тех пор утверждается сценарий, который я набросала.

И, отвернув каменное лицо, она прошла мимо него в столовую.

* * *

Нетрудно вообразить, как подействовал на Уилмота Муллинера подобный удар. Ему и в голову не приходило, что Мейбл способна подобным образом истолковать то, что ему представлялось поступком, продиктованным чистейшим альтруизмом. Неужели он поступил неверно? Казалось бы, в том, чтобы помочь свету счастья вспыхнуть в глазах киномагната, ничего зазорного нет. Однако Мейбл придерживалась противоположного мнения и потому дала ему отставку. Жизнь, пришел Уилмот к выводу, очень сложная штука.

Минуту-другую он прикидывал, не вернуться ли ему к главе корпорации и не сказать ли ему, что он передумал. Но нет, об этом и речи быть не могло. Это было бы равносильно тому, чтобы вырвать изо рта ребенка уже сунутую туда шоколадку. Уилмот Муллинер пришел к выводу, что бессилен что-либо изменить. Такое случается. Он вошел в столовую и, сев за пустой столик в некотором отдалении от надменной красавицы, заказал гуляш по-венгерски, салат, по куску пирога двух разных сортов, мороженое, сыр и кофе, так как умел наслаждаться едой, а печаль вроде бы обострила его аппетит.

И так продолжалось все последующие дни. Он ел заметно больше обычного, так как прием пищи, казалось, смягчал боль в его сердце. К несчастью, такое ее смягчение ознаменовалось возникновением иной боли. В области желудка.

Тем, кто потерпел разочарование в любви, любой хороший доктор порекомендует есть поменьше. Нарушьте такой запрет, и финал будет столь же неизбежен, как развязка греческой трагедии. Ни одному человеку, каким бы замечательным ни был его желудочный сок, не дано безнаказанно вечно скорбеть от погибшей любви, одновременно ублажаясь пищей, богатой крахмалом. И вскоре стойкое несварение желудка понудило Уилмота чуть ли не впервые в жизни прибегнуть к помощи врача. А тот, к чьей помощи он прибег, оказался сторонником самых жестких мер.

— Поднявшись с постели, — сказал он Уилмоту, — примите сок апельсина. На обед — сок апельсина. И на ужин — сок… — он сделал паузу, перед тем как ошеломить своего слушателя, — апельсина. В остальном (хотя я не сторонник перекусываний между завтраком, обедом и ужином), полагаю, если вы ощутите слабость днем… или, возможно, ночью, не будет никакого вреда, если вы примите… да, не вижу никаких причин, почему бы вам не принять сока, ну, например, апельсина.

Уилмот ошалело уставился на него. Взглядом волка в русской степи, которого вместо положенного крестьянина ублажили черствым сухарем.

— Но… вы не пропустили чего-то?

— Прошу прощения?

— Как насчет бифштексов?

— Никаких бифштексов.

— Ну так свиных отбивных?

— Абсолютно никаких свиных отбивных.

— В таком случае получается… Поправьте меня, если я ошибся в своих вычислениях, но вы предлагаете, чтобы я питался исключительно апельсиновым соком.

— Соком одного апельсина, — поправил врач. — Совершенно верно. Взять один апельсин. Разрезать на две равные половины. Выжать выжималкой. Налить в стакан… или в чашку, — добавил он, поскольку не был придирчив в мелочах, — и выпить.

В подобном изложении процесс выглядел не страшным и даже, пожалуй, забавным, но Уилмот покинул приемную врача с поникшей головой. Он был молодым человеком, привыкшим относиться к приему пищи со всей серьезностью и поглощавшим все, что стояло на столе. А если добавки не оказывалось, завершавшим насыщение галетами с маслом. Перспектива, которую открыл перед ним врач, представилась ему до чрезвычайности безотрадной, и, думаю, он тут же отказался бы от этого плана, но именно тогда у него во внутренностях парочка диких кошек затеяла особо свирепую драку.

И кошки убедили его. Он зашел на ближайший рынок и велел отправить по его адресу ящик апельсинов. Затем приобрел соковыжималку и был готов начать новую жизнь.

Дня через четыре мистеру Шнелленхамеру, когда он совещался со своим собратом-магнатом Левицки (эти ревностные труженики, когда им было не с кем совещаться, совещались друг с другом), доложили, что его желает видеть мистер Юстисс Вандерли. Этот Вандерли, драматург школы Малого театра, был недавно доставлен в Голливуд в одной партии с еще одиннадцатью драматургами.

— Чего ему надо? — осведомился мистер Шнелленхамер.

— Возможно, у него претензии, — сказал мистер Левицки. — До чего мне надоели эти драматурги! Иногда до того хочется, чтобы вернулись добрые старые дни Великого Немого!

— И-эх! — ностальгически вздохнул мистер Шнелленхамер. — Ладно, впустите его.

Юстисс Вандерли был исполненным достоинства молодым человеком в черепаховых очках и с романтической прядью на лбу. Голос у него был пискливый и хнычущий.

— Мистер Шнелленхамер, — сказал он, — я желаю узнать, какими правами обладаю в этой студии?

— Послушайте… — воинственно начал магнат.

Юстисс Вандерли выставил перед собой изящную ладонь.

— Я говорю не об отношении ко мне как к художнику и мастеру в своей области. Об этом я уже высказывался. Хотя у меня есть некоторая репутация как творца драматических произведений, я уже перестал жаловаться, что мои лучшие сцены бракуются, как не годящиеся для экрана. Не оспариваю я и права режиссера объявлять — со всей ошибочностью, — будто афористичнейшие мои реплики, если воспользоваться его арго, «попахивают». Все это я приемлю как капризы голливудской жизни. Однако всему есть предел, и узнать от вас, мистер Шнелленхамер, я хотел бы вот что: должен ли я терпеть удары по голове зачерствелыми булочками?

— Кто ударил вас по голове зачерствелыми булочками?

— Один из ваших администраторов. По фамилии Муллинер. Инцидент, о котором я говорю, имел место сегодня в обеденный час в столовой. Я пригласил друга разделить со мной трапезу, и, так как он, казалось, никак не мог точно решить, какое именно угощение хотел бы вкусить, я начал читать ему вслух названия блюд в меню. И только я приготовился перейти от жареной свинины с вареным картофелем и капустой к бараньему рагу «Джоан Кларксон», как ощутил сильнейший удар по голове. Обернувшись, я узрел этого Муллинера с разломавшейся булочкой в руке. Лицо его наводило на мысль о душе, мучимой адским пламенем. Когда я осведомился, чем обязан такому нападению, он только буркнул что-то вроде, насколько я разобрал, «ты и твоя жареная свинина!» и продолжал прихлебывать апельсиновый сок — свой излюбленный напиток, насколько я могу судить, так как и прежде видел его в столовой, и всегда со стаканом апельсинового сока в руке. Впрочем, это к делу не относится. Вопрос же, который я хочу задать, таков: как долго это будет продолжаться? Должен ли я при каждом визите в это место насыщения подвергаться свирепой расправе с помощью зачерствелой булочки, или вы готовы прибегнуть к своему авторитету и воспрепятствовать повторению этого инцидента?

Мистер Шнелленхамер немного поерзал.

— Я займусь этим.

— Если вы хотите пощупать шишку или новообразование…

— Нет-нет, идите! Я сейчас совещаюсь с мистером Левицки.

Драматург удалился, а мистер Шнелленхамер задумчиво насупил брови.

— С этим Муллинером надо что-то делать, — сказал он. — Мне не нравится его поведение. Вы обратили на него внимание во время вчерашнего совещания?

— Нет, специально не обращал. А что?

— Слушайте, — сказал Шнелленхамер, — я не заметил в нем готовности к беззаветному служению и сотрудничеству. Всякий раз, когда я предлагал что-нибудь, он как-то странно дергал уголком рта. Выкручивал вверх, прямо-таки… ну, как это слово? Еще на «с» начинается.

— Скептично?

— Да нет! Серпично только пшеницу жнут. А-а! Вспомнил! Сардиночно. Всякий раз, когда я на него смотрел, он выглядел сардиночно.

Мистер Левицки исчерпал свою эрудицию.

— Вы хотите сказать, как сардинка?

— Да нет, не как сардинка. А холодно так и с презрительной усмешкой, ну прямо как Глютц из «Медуллы Облонгаты»[16], когда вчера на гольфовом поле он спросил меня, сколько я лунок прошел, а я сказал — одну.

— Может, у него в носу чесалось?

— Я своим служащим плачу не за то, чтобы у них чесалось в носах в рабочее время. Если им так уж нужно, чтобы у них в носах чесалось, так пусть чешется в неоплачиваемое время. Да и навряд ли. Не то он бы его почесал. Нет, сдается мне, что этот Муллинер много о себе возомнил и вот-вот поднимет бунт. У нас днем еще одно совещание по сценариям. Последите за ним и сами увидите. Вид такой зубастый и зловещий, прямо из гангстерского фильма.

— Понимаю. Сардиночный.

— Во-во! — сказал мистер Шнелленхамер. — И если это будет продолжаться, я знаю, что сделаю. В корпорации нет места для типов, которые сидят, кривят губы и выглядят сардиночно.

— Или пришибают драматургов черствыми булочками.

— Нет, не перегибайте палку, — сказал мистер Шнелленхамер. — Пришибать драматургов черствыми булочками — это в самый раз.

Тем временем, не подозревая, какая опасность угрожает его хлебу насущному, а точнее, его апельсиновому соку, Уилмот Муллинер сидел в углу столовой, угрюмо пялясь на стакан, содержавший его обед. Он впал в задумчивость и перебирал в памяти героев истории, которыми особенно восхищался: Чингисхан, Джек-потрошитель, Аттила — вождь гуннов…

Вот это был типус, что надо, мыслил он. Аттила этот. Имел привычку шастать по миру, выдирать у людей глазные яблоки и укладывать их аккуратными пирамидками. Самое оно, думал Уилмот, чтобы скоротать томительно тянущийся день. Он пожалел, что Аттила нас покинул. Такой человек был бы отличным другом.

Полагаю, зловещий смысл сцены, только что мною описанной, вам ясен: всего четыре дня диеты преобразили моего дальнего свойственника Уилмота из практического воплощения доброты и света в озлобленного мизантропа.

Порой мне кажется (сказал мистер Муллинер, задумчиво отхлебнув горячего виски с лимоном), что именно фанатическим увлечением диетами можно объяснить все беды, терзающие нынешний мир. Разумеется, ответственность в основном лежит на женщинах. Они прибегают к этим способам обретения стройности, их солнечные натуры меняются, и они изливают накапливающийся яд на своих близких мужского пола. А те, выглядывая, на ком бы отвести душу, избирают для этого мужское население соседней страны, которое, в свою очередь, высматривает, с кем бы подраться, потому что тамошние жены тоже сидят на диете, и не успеешь сосчитать до трех, как разражается война со всеми сопутствующими ей ужасами.

Именно это произошло с Китаем и Японией. Именно это кроется за всеми неприятностями с Польским коридором. А поглядите на Индию? Отчего Индия охвачена волнениями? А оттого, что ее обитатели питаются горсточкой риса от случая к случаю. В тот день, когда Махатма Ганди усядется за добрый кус сочного бифштекса да заест его пудингом с вареньем и стилтонским сыром напоследок, вы увидите конец всей этой чепухи с гражданским неповиновением.

А до тех пор нас ждут Беды, Беспорядки… одним словом — Хаос.

Впрочем, все это слишком глубокие проблемы. Вернемся к моему дальнему свойственнику Уилмоту.

В краткой речи, которую произнес врач, прописывая диету, он, как было у него в обыкновении, подробно остановился на духовном подъеме, обычном следствии диеты на апельсиновом соке. Сок одного апельсина, подчеркнул он, не только богат важнейшими витаминами, но также обладает мистическими свойствами, которые укрепляют и расширяют душу. И набросанный им портрет души, растопыривающей локти и выпячивающей грудь, в тот момент заметно смягчил муки, которые испытал Уилмот, выслушав свой приговор.

В конце-то концов, подумал молодой человек, переносить физические страдания изголодавшегося удава тяжко, зато приятно предвкушать свое преображение в современного Франциска Ассизского.

И вот теперь, как мы видели, произошло прямо обратное. Теперь, когда его обязали переделать себя в простой чан или бочонок под апельсиновый сок, Уилмот Муллинер начал поглядывать на своих ближних с омерзением. Его обаятельная улыбка сменилась кривой усмешкой. Ну, а его глаза, недавно такие добрые, пришлись бы в самый раз акуле-людоеду.

Приближение официантки, исполненной намерения убрать со столика его стакан, и открытие, что он сидит один в опустевшей столовой, напомнили Уилмоту о неумолимом беге времени. В два часа он должен был принять участие в совещании по сценариям в кабинете мистера Шнелленхамера — том самом, о котором этот последний упомянул в беседе с мистером Левицки. Уилмот поглядел на часы и увидел, что час настал.

Настроен он был угрюмо-мятежно. О мистере Шнелленхамере он вспомнил с отвращением. В нем крепло убеждение, что он, Уилмот Муллинер, будет знать, что делать, если мистер Шнелленхамер вздумает командовать.

При подобных обстоятельствах тот факт, что мистер Шнелленхамер, не успев до этих пор перекусить из-за многочисленных телефонных звонков, распорядился, чтобы перед ним на стол поставили тарелку с бутербродами, обретает значительную драматичность. Сценарист, которому стала бы известна подноготная происходящего, несомненно, нарек бы эти бутерброды Бутербродами Судьбы.

Мерзопакостную тарелку Уилмот заметил не сразу. В первые минуты его сознание воспринимало только привычное течение совещания по сценариям. Мистер Шнелленхамер критиковал эпизод сценария, стоявшего на повестке дня.

— Этот парень, как я себе представляю, — говорил он, имея в виду героя фильма, — попал в переплет. Увидел, как его жена целует какого-то типа, и, не зная, что на самом-то деле он ее брат, уехал в Африку охотиться на крупную дичь, и вот, значит, этот лев его завалил и примеривается сжевать его физию. Он смотрит в жуткие глаза зверя и понимает, что конец близок. Так вот, Левицки, по-моему, вы ошибаетесь, считая, что тут надо вмонтировать эпизод в кабаре.

— Видение! — объяснил мистер Левицки.

— Видения — это хорошо. В нашем деле, думается, нет человека, который бы так уважал видения, как я. Но всему свое место. А тут самое место появиться морской пехоте Соединенных Штатов Америки. Я прав?

Он сделал паузу и обвел глазами присутствующих, будто хозяйка на званом обеде своих гостей.

Дакалки дакнули. Головы кивателей закачались, как тополя на ветру.

— Само собой, — сказал мистер Шнелленхамер. — Мисс Поттер занесите в протокол.

И с ублаготворенным видом он впился в бутерброд.

Следует учесть, что глава кинокорпорации «Идеало-Зиззбаум» не принадлежал к тем людям, которые способны поглощать бутерброды отвлеченно и, так сказать, втихомолку. Он ел бутерброд откровенно, ничего не утаивая. Для всех глаз и для всех ушей он неопровержимо был человеком, едящим бутерброд. Причем с виртуозностью, со смаком, не оставлявшим места игре в прятки. Его бутерброд колыхался перед ним, будто знамя.

На Уилмота Муллинера это подействовало, как удар грома. Я упомянул, что до этой секунды он не знал, что среди присутствующих имеются бутерброды, и нежданное внезапное чавканье с похрустыванием пронзило его, словно нож.

Поэты с чувством описывали многие значимые, властные звуки… шелест ветра в ветвях, рев валов, разбивающихся о дикий скалистый берег, воркование горлиц на ветвях извечных вязов, а также трели соловья.

Но ничто, ничто не тронет душу так глубоко, как равномерное чавканье бутербродом с говядиной, если чавканью этому внимает человек, четыре дня просуществовавший на соке одного апельсина.

Что до Уилмота Муллинера, то указанное чавканье словно нажало на кнопку и высвободило крывшиеся в нем самые черные силы. В его глазах вспыхнул тигриный блеск, и он выпрямился на стуле, словно проглотив кочергу.

В следующее мгновение присутствующие с изумлением увидели, как он с искаженным лицом взметнулся в воздух.

— Прекратите!

Мистер Шнелленхамер вздрогнул. Челюсть у него отвисла, бутерброд шмякнулся об пол. Он перехватил взгляд мистера Левицки. И челюсть мистера Левицки тоже отвисла.

— Прекратите, кому говорю! — гремел Уилмот. — Немедленно прекратите пожирать бутерброды!

Он умолк, задохнувшись от возбуждения. Мистер Шнелленхамер воздвигся над столом, указуя грозным перстом. Мертвая тишина окутала комнату.

Но тут же эту тишину прорезал пронзительный, резкий, завывающий вопль сирены. И магнат окаменел, слова «вы уволены!» застыли у него на устах. Он знал, что означает этот вопль.

Одна из причин, по которым съемки кинофильмов занесены в список опасных профессий, заключается в том, что для съемок этих непременно требуется темпераментная кинозвезда женского пола. Такая звезда пользуется спросом у публики, а Спрос Публики — это закон. В результате в любой студии имеется по меньшей мере одна одаренная артистка, упоминание имени которой заставляет самых крепких духом трепетать наподобие осинок. В «Идеало-Зиззбаум» это положение занимала Гортензия Бэроуш, Императрица Бешеной Страсти.

Темперамент — обоюдоострая штука. Он обеспечивает прибыль, но, с другой стороны, чреват неистовыми взрывами его носительницы, подобными тем, какими славятся аборигены Малайского полуострова. Каждая картина с участием Гортензии Бэроуш приносила чистый доход в пять миллионов, однако во время съемок этих картин она при малейшей неуступке ее очередному капризу была склонна впадать в амок, не щадя ни возраста, ни пола.

А потому была выработана процедура, довольно схожая с предупреждением о воздушном налете в дни войны. При первом же признаке, что терпение мисс Бэроуш иссякает, включалась сирена, рекомендовавшая всем, кто находился в студии, немедленно проследовать в укрытие. Позднее горнист, протрубив «отбой!», оповещал находившихся в опасной зоне, что звезда расцеловала режиссера и вернулась на съемочную площадку.

Вот эта-то сирена и прервала описанную мной драматичную сцену. На протяжении двух-трех минут после того, как сирена отзвучала, могло помститься, что великолепная дисциплина, гордость «Идеало-Зиззбаум», восторжествовала в очередной раз. Несколько глаз закатились, там и сям раздалось приглушенное аханье, но никто не шелохнулся. Затем снаружи послышался топот бегущих ног, дверь распахнулась, и на пороге возник белый как мел помощник режиссера с располосованным до крови лицом.

— Спасайтесь! — закричал он.

Присутствующие тревожно зашевелились.

— Она движется сюда!

И вновь то же тревожное шевеление. Мистер Шнелленхамер резко постучал по столу:

— Джентльмены! Или вы боитесь безоружной женщины?

Помощник режиссера кашлянул.

— Не совсем безоружной, — поправил он. — У нее меч.

— Меч?

— Она заимствовала его у римского легионера из массовки в «Привет тебе, Цезарь!». Он как будто ей для чего-то понадобился. Прощайте все! — докончил помощник режиссера.

Вспыхнула паника. Первым в бегство обратился юный киватель. В его оправдание следует упомянуть, что в тот раз, когда мисс Бэроуш расстроилась из-за «Пылающих сердец», ему в мякоть ноги вонзилась шляпная булавка. Пренебрегши всеми правилами этикета о порядке старшинства, он безмолвно улетучился в окно. За ним последовали остальные присутствующие, и во мгновение ока комната опустела, если не считать Уилмота, погруженного в задумчивость со скрещенными на груди руками, Мейбл Поттер, скорчившуюся на канцелярском шкафу, и лично мистера Шнелленхамера, которому дородство воспрепятствовало воспользоваться окном, а потому он заполз в оказавшийся поблизости стенной шкаф и тихонько притворил за собой дверцу.

Только что разыгравшаяся сцена практически ускользнула от внимания Уилмота Муллинера. Он был всецело поглощен голодом, который грыз его внутренности, и тем странным отвращением к роду людскому, которое все больше овладевало им последнее время. Он неподвижно стоял там, где стоял, будто в каком-то мистическом трансе.

Вывело его из указанного транса появление женщины с гримом на лице и римским мечом в руке.

— А-а-а-а-а-а! — прокричала она.

Уилмот не проявил к ней ни малейшего интереса. Он только слегка поднял брови, раздвинул губы в зверином оскале и вернулся к своим медитациям.

Гортензия Бэроуш не привыкла к подобному отношению. На мгновение она заколебалась, затем подняла меч и мощным ударом разрубила красивую чернильницу, которую преподнесли мистеру Шнелленхамеру немногочисленные поклонники и доброжелатели по случаю основания «Идеало-Зиззбаум».

— А-а-а-а-а-а! — закричала она снова.

Уилмот устал от дурацких выходок. Подобно всем Муллинерам, он до самого последнего времени относился к Женщине с благоговейным почитанием и неизменной учтивостью. Но после четырех дней поглощения апельсинового сока? Да будь он проклят, если потерпит, чтобы всякие бабенки бесчинствовали в его присутствии. Значительная часть чернил впиталась в его брюки, и, побелев от ярости, он встал перед Гортензией Бэроуш.

— Что это такое? — властно осведомился он. — Что на вас нашло? Немедленно прекратите и отдайте этот меч мне.

Темпераментная звезда испустила еще одно «а-а-а-а-а-а!», но вполсилы. Недавний задор куда-то исчез. Она позволила вырвать меч из своих рук. Ее глаза встретились с глазами Уилмота. И внезапно, пока она глядела в эти стальные очи, пламя угасло в ней, и осталась всего лишь слабая женщина лицом к лицу с человеком, явно и подлинно пещерным. На миг ей почудилось, что она видит в этих глазах само Зло. Словно перед ней был Дьявол Во Плоти, готовый схватить секиру и четвертовать всех и каждого.

В сущности, и поведение, и облик Уилмота были абсолютно нормальными для того, кто каждое утро на протяжении четырех дней брал апельсин, разрезал его на две равные половины, выжимал их в соковыжималке, наливал сок в стакан или в чашку и выпивал его; того, кто прихлебывал сок апельсина среди бурно обедающих, которые не отказывали себе ни в жареном мясе, ни в пюре, и кто, вернувшись в свою скромную квартирку в вечернюю пору, вновь брался за добрую старую соковыжималку. Однако Гортензия Бэроуш трепетала, глядя на него. Ее дух был сломлен.

— Еще чернилами брызгается, — ворчал Уилмот, промокая брюки пресс-папье. — Забавы идиоток, вот как я это называю!

— Не надо сердиться.

— Сердиться! — загремел Уилмот и гневно указал на свои нижние конечности. — Лучшие брюки за десять долларов во всем Голливуде!

— Ну, мне очень жаль.

— Еще бы не жаль! Зачем вы это сделали?

— Не знаю. Все вдруг почернело.

— Как мои брюки.

— Мне ваших брюк очень жаль. — Она горестно шмыгнула носом. — Но вы не были бы таким безжалостным, если бы знали, каково это!

— Что — каково?

— Соблюдать диету. Пятнадцать дней ничего, кроме апельсинового сока.

Эти слова произвели на Уилмота Муллинера несказанное воздействие. Его враждебность исчезла во мгновение ока. Он вздрогнул. Лед в его глазах растопился, и теперь он смотрел на нее с нежным сочувствием, сдобренным угрызениями совести, корившей его за то, что он так сурово обошелся с сестрой по несчастью.

— Неужели вы на диете?

— Да.

Уилмот был растроган до глубины души. Он словно бы вновь преобразился в прежнего доброго, ласкового Уилмота, всеобщего любимца.

— Бедняжечка вы моя! Неудивительно, что вы крушите чернильницы направо и налево. Пятнадцать дней! Подумать только!

— И я расстроилась из-за картины.

— Какой картины?

— Моей новой картины. Мне не нравится сценарий.

— От души сочувствую.

— Он противоречит жизни!

— Какая мерзость! Расскажите мне все-все. Расскажите Уилмоту обо всем.

— Значит, так. Я умираю от голода на чердаке, и они требуют, чтобы я из последних сил написала письмо мужу о том, что я его прощаю и люблю по-прежнему. То есть я прошла очищение голодом. А я утверждаю, что это чушь!

— Чушь? — вскричал Уилмот. — Вы абсолютно правы, это полнейшая чушь! Ничего глупее я в жизни не слышал! Сердце голодающей женщины не смягчится. Очищение голодом… очищение голодом! Это надо же! Женщина в такой ситуации возьмется за перо и напишет мужу, только если ей удастся придумать что-нибудь достаточно мерзкое, на что стоит потратить последние силы.

— Именно так я и считаю.

— И вообще только безмозглая курица в такие минуты вспомнит про мужа. Она будет думать о жареной свинине…

— …и бифштексах…

— …и курице под белым соусом…

— …и почках sautйs[17]…

— …и баранине под красным соусом…

— …и оладьях…

— …и слоеных пирожных…

— …и пироге с персиками, и пироге с миндальной начинкой, и пироге с кремовой прослойкой, и пироге с яблоками, — перечислил Уилмот. — Словом, обо всем, кроме сока одного апельсина. Скажите мне, кто одобрил этот сценарий, чистейшее издевательство над человеческой психологией?

— Мистер Шнелленхамер. Я как раз шла поговорить с ним об этом.

— Я скажу мистеру Шнелленхамеру пару теплых слов. Мы быстренько приведем этот сценарий в божеский вид. Но почему вам приспичило сесть на диету?

— Вовсе не приспичило. Но у меня в контракте есть пункт о весе, в котором указано, что я не должна весить больше ста восьми фунтов. На нем настоял мистер Шнелленхамер.

— Опять Шнелленхамер, э? Пора им заняться.

Он шагнул к стенному шкафу, распахнул дверцу, и оттуда на четвереньках выполз магнат. Уилмот грозно направил его к письменному столу:

— Берите лист бумаги и перо, Шнелленхамер, и пишите новый контракт для этой дамы, опустив пункт, касающийся веса.

— Но, послушайте…

— Ваш меч, сударыня, если не ошибаюсь? — спросил Уилмот, протягивая римское оружие рукоятью вперед.

— Ладно, — торопливо сказал мистер Шнелленхамер. — Ладно, ладно, ладно.

— И раз уж вы взялись за перо, — сказал Уилмот, — напишите один и для меня. Я хочу получать жалованье в прежнем объеме.

— В каком именно? — спросила Гортензия Бэроуш.

— Полторы тысячи.

— Я предлагаю вам вдвое больше. Я много лет искала такого агента, как вы. Такого твердого. Такого решительного. Такого смелого. Такого сильного. Вы — агент моей мечты!

Блуждавший по комнате взгляд Уилмота привлекло движение на канцелярском шкафу. Он поглядел туда, и его глаза встретились с глазами мисс Поттер. Они взывали к нему с обожанием, и в них сияло нечто, в чем он без малейшего труда распознал свет любви. Он обернулся к Гортезии Бэроуш:

— Да, кстати! Мисс Поттер, моя невеста.

— Здравствуйте, — сказала Гортензия Бэроуш.

— Рада познакомиться с вами, — сказала Мейбл.

— Но зачем вы туда залезли? — спросила мисс Бэроуш в изумлении.

— Да так просто, — ответила Мейбл.

Уилмот, как и подобает киноагенту, был воплощением энергии и деловитости.

— Мисс Бэроуш хочет заключить со мной контракт, назначая меня своим агентом. Записывайте, мисс Поттер.

— Слушаю, сэр, — сказала Мейбл.

За письменным столом мистер Шнелленхамер на мгновение оторвал перо от бумаги. Он пытался вспомнить, пишется ли нужное ему слово «пунт» или «пунк».

© Перевод. И.Г. Гурова, наследники, 2011.

Хлопоты лорда Эмсворта

Штаб-квартира прислуги в Бландингском замке, обитель домоправительницы, была в обычное время приятной, даже веселой. Туда весь день глядело солнце, а обои выбрал когда-то человек, полагавший, что девяносто семь розовых птиц на девяноста семи голубых кустах бодрят и освежают. Однако с появлением дворецкого в комнате похолодало, а хозяйка ее, отложив вязанье, тревожно взглянула на пришельца.

— Что случилось, мистер Бидж? — спросила она. Дворецкий хмуро посмотрел в окно. Он тяжело дышал, как дышит тот, кто страдает от избытка чувств и от аденоидов. Солнечный луч, скользивший по ковру, поймал его угрюмый взгляд и смутился.

— Я принял решение, миссис Твемлоу, — ответил дворецкий.

— Какое?

— С той самой поры, как он ее растит, я вижу на стене письмена. Все. Как только он вернется, ухожу. Восемнадцать лет служил я этому дому, начал с младшего лакея, достиг высот, но больше я не могу.

— Неужто из-за бороды?

— Именно. Не только я, вся округа… Вы знаете, что в прошлое воскресенье, на школьном празднике, кто-то крикнул: «Козел!»?

— Не может быть!

— Может, миссис Твемлоу. Чего еще ждать? Ах, то ли еще будет! Из-за этой бороды от нас отходят лучшие люди графства. Сэр Грегори искоса глядел на нее, когда обедал у нас в пятницу.

— Борода не очень красивая… — признала домоправительница.

— Именно. Я обязан открыть ему глаза. Пока я здесь служу, это невозможно. Что ж, попрошу увольнения. Тогда я свободен. Это не тосты под той крышкой, миссис Твемлоу?

— Да, мистер Бидж, тосты. Попробуйте! Может, развеселитесь.

— Развеселюсь! — с горьким смехом воскликнул дворецкий.

К счастью, в эти минуты лорд Эмсворт сидел у себя, в Клубе старых консерваторов, и не подозревал о нависшей над ним беде. Но ему и так было о чем подумать.

В последние дни все не ладилось. Макалистер, старший садовник, сообщил о нашествии зеленой тли. Глубоко почитаемая корова, готовившаяся к выставке, съела что-то, неведомое медикам. Более того — пришла телеграмма от младшего сына, который приплыл в Англию и почему-то хотел видеть отца.

Об этом и думал злосчастный граф, рассеянно глядя на консерваторов. Нет, почему возвращается Фредди? Что ему делать в Англии? Восемь месяцев назад он женился на Ниагаре Доналдсон, которая живет в Америке, — значит, должен быть в Америке, а он в Лондоне, да еще, судя по телеграмме, чем-то встревожен.

Лорд Эмсворт задумчиво погладил подбородок — все же так легче мыслить — и удивился нежданному препятствию. Сосредоточив на этой загадке весь свой разум, он понял, что там — борода; и расстроился. Что ж это такое, в конце концов, какие-то водоросли! В общем, он еще больше рассердился на Фредди, хотя и совершенно зря.

В этот самый миг он увидел, что беспутный сын идет через комнату к нему.

— Привет! — сказал Фредди.

— В чем дело, Фредерик? — спросил граф. Они помолчали. Фредди вспомнил об их последней встрече, когда сам он женился на девушке, которую многострадальный лорд видел только в телескоп, а этот лорд, его отец, думал о неприятных словах, которые прочитал в телеграмме: «затруднительном положении». Пятнадцать лет кряду он выручал сына из таких положений, казалось бы — отдал в хорошие руки, и вот опять!

— Садись, — печально сказал он.

— Мерси, — сказал Фредди. — Давно оброс?

— Что?

— Ну, бородой. Прямо не узнаешь!

Лорд Эмсворт снова дернулся от горя.

— При чем тут борода?!

— Хорошо, не буду, — согласился Фредди. — Спасибо, что приехал.

— Я приехал, — сказал граф, — потому что ты в этом… в положении.

— Вот он, британец! — одобрил Фредди.

— Понять не могу, — продолжал граф, — какие такие положения! Надеюсь, дело не в деньгах?

— Что ты! Если бы в деньгах, я бы не к тебе обратился. Папаша Доналдсон — молодец! А меня как любит! Ест из рук.

— Да? — удивился все тот же граф. — Я видел мистера Доналдсона всего один раз, но он мне показался умным.

— То-то и оно. Очень меня любит. Нет, тут не деньги. Агги, понимаешь… моя жена…

— Что же с ней?

— Она меня бросила.

— Бросила!

— Раз и навсегда. Оставила записку. Сейчас она в «Савое», но меня не пускает. Живу на Кинг-стрит, если это жизнь.

Лорд Эмсворт глубоко вздохнул, поражаясь тому, как молодой человек, даже такой привычный, умеет запутать свои дела. Случилось чудо, он сумел провести дочь миллионера — и что же? Он ее упускает. Много лет назад, в ранней молодости, романтический Кларенс жалел, что у старого рода Эмсвортов нет фамильного проклятия. Подозревал ли он, что сам его породит?

— Виноват, конечно, ты? — ровным голосом спросил он.

— В определенном смысле, да. Но…

— Что именно случилось?

— Как тебе сказать… Ты знаешь, я всегда любил кино. Ходил на все фильмы. Хорошо. Лежу я ночью — и вдруг думаю: почему бы мне не написать сценарий? Пришла, понимаешь, мысль. И какой сюжет! Один бедный человек попал под машину, ему нужна операция. Просят задаток, пятьсот долларов, а у него их нету. Тогда его жена идет к миллионеру…

— Что, — спросил лорд Эмсворт, — это за чушь?

— Чушь? — не поверил Фредди. — Это мой сценарий.

— Я не хочу его слушать, — сказал граф. — Я хочу узнать, если можно, в двух словах, почему ты поссорился с женой.

— А я и рассказываю. Все началось со сценария. Когда я его написал, я захотел его продать, а тут как раз приехала Полина Птит, и один приятель нас познакомил.

— Кто такая Полина Птит?

— Ну, знаешь! — Фредди опять себе не поверил. — Нет, не может быть! Это же звезда! Ты видел «Рабов страсти»?

— Не видел.

— И «Шелковых цепей»?

— И цепей.

— И «Багровую любовь»? Ну, хоть «Золотые узы»? «Соблазн»? Да что же это такое!

— Что случилось с этой женщиной?

— Значит, нас познакомили, и я стал ее охмурять. Понимаешь, если ей понравиться, все пойдет как по маслу. Приходилось с ней видеться, сам понимаешь, и Джейн Йорк застукала нас в таком ресторанчике.

— Господи!

— Ничего страшного, все прилично. Деловая встреча. Плохо то, что я ничего не говорил Агги. Хотел сделать сюрприз. Купят сценарий, приду к ней, и она увидит, что я не такой уж дурак.

— Если женщина способна поверить…

— А что уж совсем плохо, я сказал, что еду по делу в Чикаго. Ну, в общем, сейчас она в «Савое»…

— Кто такая Джейн Йорк?

— Стерва, причем из самых вредных. Иевуссеянка и амалекитянка. Если б не она, я бы все уладил. Понимаешь, она хотела, чтобы Агги вышла за ее брата. Я думаю, она заманивает Агги в Париж, чтобы они опять встретились. В общем, надо что-то делать. Надеюсь на тебя.

— На меня? А что я могу?

— Поговори с ней, похлопочи! В фильмах хлопочут. Сколько раз я видел, как седой отец…

— Чушь и чепуха! — обиделся лорд Эмсворт, которому, как многим пожилым людям, казалось, что он совсем молодой. — Сам виноват, сам и тушись.

— Пардон?

— Ну, крутись в собственном соку! В общем, я помогать не буду.

— Не будешь?

— Нет.

— То есть будешь?

— То есть не буду.

— Хлопотать? — спросил на всякий случай дотошный Фредди.

— Вмешиваться в это грязное дело.

— И звонить ей не будешь?

— Нет.

— Ну, что это ты! Номер шестьдесят семь. Всего два пенса.

— Нет!

Фредди печально встал с кресла.

— Что ж, — сказал он, — очень хорошо. Жизни моей конец. Если Агги уедет в Париж и получит развод, удалюсь в какую-нибудь тишь, протяну года два-три… До свиданья.

— До свиданья, Фредерик.

— Тюху-тюху… — промолвил Фредди.

Обычно лорд Эмсворт засыпал рано и спал крепко. Как и Наполеон Бонапарт, он умел погрузиться в сон, едва коснувшись головой подушки. Однако в эту ночь, под гнетом забот, он тщетно искал забвения. Под утро он сел в постели, весь дрожа. Его посетила ужасная мысль.

Фредди упомянул о какой-то тиши. Возможно — но что, если это Бландингский замок? Одно предположение вогнало графа в дрожь, ибо он считал, что сын его опасней для доброй сельской жизни, чем глисты у лошадей, зеленая тля и даже сап. Словом, чувство было такое, будто бедного лорда ударили чем-нибудь по затылку.

И он подумал: был ли он добр к сыну? Не был ли жесток? Не отказал ли в милости? В общем, сделал ли то, что должен делать отец?

Ответы были соответственно: «нет», «да», «да», «нет».

За утренним чаем лорд Эмсворт уже совсем твердо решил пойти к невестке и хлопотать, как никто еще не хлопотал.

После бессонницы хлопотать трудно. Только днем, поглядев на цветы в Кенсингтонском саду и пообедав в «Риджент Грилл» (отбивная, полбутылки кларета), лорд Эмсворт обрел себя. Голова прояснилась, тупость уступила место шустрости.

Уступила она настолько, что в отеле «Савой» граф проявил неожиданное хитроумие. Прежде чем сказать портье свое имя, он помолчал. Вполне возможно, думал он, невестка включила в свою вендетту весь их род, а тогда — задушит хлопоты на корню, узнав, что это он. Лучше не рисковать. Решив это, он кинулся к лифту и оказался у номера шестьдесят седьмого.

Он постучал в дверь. Ответа не было. Он постучал снова, потом еще и еще, а уж потом — немного опешил и совсем бы ушел, если бы не заметил, что дверь открыта. Тогда он ее толкнул, вошел и оказался в гостиной, уставленной всевозможными цветами.

Цветы приманивали его всегда. Несколько счастливых минут он ходил от вазы к вазе.

Когда он понюхал в двадцатый раз, ему почудилось, что в комнате отдается какой-то звук: посопишь — и он вроде бы сопит. Однако людей тут не было. Чтобы окончательно проверить акустику, бедный граф засопел погромче, но в ответ послышалось скорее рычание.

Это рычанием и было. У самых ног многострадального пэра крутилась женская муфта, и, в озарении нынешней шустрости, он понял, что это скорее собачка, из тех, которыми женщины вечно набивают свои гостиные.

— Господи помилуй! — благочестиво воскликнул граф, как восклицали его предки на поле боя, где бывало не легче.

Кроме того, он попятился. Собачка не отстала. Ног у нее не было, двигалась она только верою.

— Уходите! — сказал ей лорд Эмсворт.

Маленьких собак он не любил и, допятившись до двери, решил спрятаться. Что поделаешь! Один Эмсворт спрятался при Азенкуре.

На этот, третий раз он оказался в спальне, видимо — надолго. Мохнатая тварь уже не пыталась усмирить свою ярость, она мерзко лаяла, время от времени царапая дверь.

— Уходите! — закричал граф.

— Кто там?

Лорд Эмсворт подскочил, как блоха. Он привык к мысли, что в номере нет никого, и совсем перепугался.

— Кто там?

Тайна, уже обретавшая потусторонние тона, внезапно разрешилась: голос говорил из-за другой двери. По-видимому, судьба так зла, что приурочила первый визит свекра к купанию невестки.

Граф подошел к дверям и робко сказал:

— Пожалуйста, не пугайтесь!..

— Кто там? Что вы тут делаете?

— Главное, вы не пугайтесь…

Здесь он и прервал фразу, ибо все та же судьба ее опровергла. Причины для страха были. Первая дверь открылась, и злобная муфта, пыша ненавистью, покатилась — в своей манере, без ног, — прямо к его лодыжкам.

Опасность открывает в каждом неведомые черты. Лорд Эмсворт не был акробатом, но прыгнул на славу. Как птица, возвращаясь в гнездо, он пролетел через комнату на кровать, где и остановился. Собачка ярилась внизу, словно волны у скал.

Именно тогда лорд Эмсворт увидел, что в первых дверях стоит молодая женщина. Знаток женской красоты нашел бы в ней недостатки — она была коротковата, тяжеловата, почти квадратна; подбородок у нее слишком торчал вперед, волосы отливали неприятной бронзой. Но меньше всего лорду Эмсворту понравился пистолет в ее руке.

Жалобный голос спросил из ванной:

— Кто там?

— Какой-то человек, — ответила девица-с-пистолетом.

— Это я понимаю. А кто он?

— Не знаю. С виду — противный. Выходи оттуда!

— Я не могу, я мокрая.

Стоя на кровати, трудно сохранить достоинство, но лорд Эмсворт очень старался.

— Моя дорогая!

— Что вы тут делаете?

— Дверь была открыта…

— И вы понадеялись, что шкатулка тоже открыта, — закончила за него девица. — По-моему, — повысила она голос, чтобы он был слышен в ванной, — это Допи Смит.

— Кто?

— Допи Смит. Который пытался украсть твои драгоценности в Нью-Йорке.

— Я не Допи Смит! — вскричал граф. — Я граф Эмсворт.

— Да?

— Да.

— Ах-ах-ах-ах!

— Я пришел к своей невестке.

— Что же, вот она.

Вторая дверь открылась, и вышло прелестнейшее созданье в японском халате. Даже в этот миг лорд Эмсворт удивился, почему такая красавица вышла за Фредерика.

— Как ты сказала, кто он? — спросила она, вызывая еще большее восхищение тем, что уверенно схватила и держит собачку.

— Граф Эмсворт.

— Да, я граф Эмсворт!

Красавица в кимоно смотрела, как он слезает с кровати.

— Знаешь, Джейн, — сказала она, — очень может быть. Вылитый Фредди.

У лорда Эмсворта, как у всех, бывали минуты застенчивости и недовольства собой, но такого он все-таки не предполагал. «Вылитый Фредди…»

Девица дико заорала:

— Ой, батюшки! Ты что, не видишь?

— Чего?

— Да это же Фредди! Хочет подлизаться к тебе. Его стиль, как в кино. Снимите бороду, звезда экрана!

И, не дожидаясь, она вцепилась в нее хваткой современной девушки, воспитанной на хоккее, теннисе и гимнастике.

Но тут же произнесла:

— Гм-м… Вроде бы настоящая. Если, — сказала она пободрее, — он не приклеил ее чем-нибудь эдаким. Ну, еще разок!

— Не надо, — сказала невестка графа. — Это не Фредди. Его бы я сразу узнала.

— Значит, вор. Эй, вы! Лезьте вон в тот шкаф, а я позвоню в полицию.

Лорд Эмсворт сделал несколько недурных па.

— Я не полезу ни в какие шкафы, — сказал он. — Я требую, чтобы меня выслушали. Не знаю, кто эта леди…

— Меня зовут Джейн Йорк.

— А, это вы ссорите мужа с женой! Я все знаю. — И граф обернулся к красавице в кимоно. — Вчера мой сын Фредерик вызвал меня в Лондон. Уймите эту собаку!

— Зачем? — спросила мисс Йорк. — Она у себя дома.

— Он сообщил мне, — продолжал лорд Эмсворт, повышая голос, — что у вас произошла размолвка…

— Ха-ха! — сказала мисс Йорк.

— Он обедал с той дамой по делу.

— Ясно, ясно, — откликнулась злодейка. — Знаем мы эти дела.

— Я думаю, это правда, — вступила в беседу миссис Трипвуд. — Он лорд Эмсворт. Смотри, все знает. Значит, Фредди ему сказал.

— Если он вор, он должен все знать. Всюду об этом пишут.

— Нет, ты подумай…

Тут зазвонил телефон.

— Уверяю вас… — начал лорд Эмсворт.

— Да, — сказала в трубку мисс Йорк. — Пусть идет. — Она победно взглянула на пришельца. — Не везет вам, однако. Приехал лорд Эмсворт, сейчас будет здесь.

Бывает так, что человеческий разум вправе пошатнуться. Лорд Эмсворт, человек тихий, непригодный для нашей суеты, испытал в этот день то, что сломило бы самых бойких. Но эти поразительные слова прошибли его. Он пошел в гостиную и сел в кресло. Ему казалось, что он видит дурной сон.

Человек, вошедший в комнату, это подтверждал. Кому-кому, а ему было бы вполне удобно в любом кошмаре.

Он был высокий, тощий, седой, а борода его, легкая и длинная, отливала каким-то сомнительным цветом. Хотя его должны бы давно убить, он дожил до невероятного возраста — то ли до ста пятидесяти (и выглядел неплохо), то ли до ста десяти (и выглядел старовато).

— Мое дорогое дитя! — заквакал он очень высоким голосом.

— Фредди! — закричала красавица в кимоно.

— А, черт, — сказал новый пришелец.

Все молчали, пока лорд Эмсворт не издал какой-то звук.

— Ну, что же это! — воскликнул Фредди. — И ты здесь!

Его жена спросила:

— Правда, это твой отец?

— Конечно, — ответил он. — Он самый. Кто ж еще? Он, он и он. Только он говорил, что не пойдет.

— Я передумал, — тихо сказал лорд Эмсворт.

— Вот видишь! — сказала миссис Трипвуд своей недоброй подруге. — Так я и думала.

Бедный граф странно застонал.

— Неужели я такой? — спросил он и закрыл глаза.

— Хорошо, — сказала мисс Йорк, обращаясь к Фредди во всей своей мерзкой властности. — Хорошо, вот и вы, в роли Санта-Клауса, но что с того? Агги ясно написала, что видеть вас не хочет.

По всей вероятности, Любовь преобразила мягкого Фредди. Сняв бороду и брови, он твердо взглянул на мисс Йорк.

— Я говорю не с вами, — сказал он. — Вы змея.

— Вон что?

— Да. Вы отравили душу бедной Агги. Если бы не вы, я бы все объяснил.

— Что ж, объясняйте. Времени было много, могли подготовиться.

— Агги, — сказал Фредди, — как тебе идет эта штука!

— Не юлите, — сказала мисс Йорк. — Переходите к делу.

— Это дело и есть, — сказала миссис Трипвуд. — А зачем тебе тогда морковные актрисы?

— Золотисто-рыжие, — уточнил Фредди.

— Морковные.

— Да, морковные.

— Почему же ты с ней обедаешь?

— Да, почему? — вмешалась мисс Йорк.

— Я говорю не с вами, — напомнил Фредди.

— Помолчи, Джейн. Да, Фредди?

— Понимаешь, Агги…

— Никогда не верь мужчине, который так начинает.

— Джейн, ты не можешь помолчать? Фредди, я слушаю.

— Я хотел ей продать сценарий, а тебе — сделать сюрприз.

— Ой, как хорошо! Нет, правда?

— Вы хотите, чтобы мы поверили… — снова вмешалась мисс Йорк.

— Именно. Сама понимаешь, надо было ее обхаживать.

— Конечно!

— Приходится.

— Еще бы!

— Когда их покормишь — совсем другое дело.

— Ну естественно!

— Ты веришь в этот бред? — опомнилась мисс Йорк.

— Конечно, — сказал Фредди. — Веришь, дорогая?

— А то как же, милый!

— Мало того, — продолжал Фредди, вынимая что-то из кармана, словно фокусник, — я могу все доказать. Вот телеграмма. «Супер-Ультра-Фильм» предлагает тысячу долларов за сценарий. Так что в другой раз, пожалуйста, не судите о других по себе!

— Да, — сказала Агги. — Я бы очень хотела, чтобы ты не вмешивалась в чужие дела.

— Прекрасно сказано, — заметил Фредди. — Прибавлю…

— Она фальшивая, — сказала мисс Йорк.

— Кто?

— Телеграмма.

— То есть как? — вскричал Фредди.

— А так. Они послали телеграмму, потому что вы послали телеграмму, чтобы они послали телеграмму.

— Не понимаю, — сказал Фредди.

— Зато я понимаю, — сказала его жена, — и не хочу больше вас видеть, Джейн Йорк.

— Присоединяюсь, — сказал Фредди. — Турки таких, как вы, топят в Босфоре. В мешке.

— Лучше мне уйти, — сказала мисс Йорк.

— Гораздо лучше, — сказал Фредди.

Лорд Эмсворт, очнувшись, слабо заморгал. Ему было лучше, но в меру. Фредди тем временем рассказывал свой сценарий:

— Понимаешь, муж и жена. Он очень бедный, понимаешь… нету денег. Попал под машину, а они не хотят оперировать. Хотят пятьсот долларов. А где их взять? Понимаешь?

— Конечно.

— Сила, а?

— Еще какая!

— Ты подожди, что будет! Жена охмурила миллионера, он обещал деньги. Тут звонят доктора, то есть к нему. Она смеется, чтобы он не понял, как она страдает. Забыл тебе сказать, если его не резать, ему конец. Здорово?

— Блеск!

— То ли еще будет! Они идут в спальню… Эй, эй! Ты что, уходишь?

Лорд Эмсворт уже поднялся.

— Тебе получше?

— Да, спасибо…

— О, лорд Эмсворт! — сказала Агги. — Простите меня!

Он погладил ее по руке, снова удивляясь, почему такая милая и умная девушка полюбила Фредди.

— Не за что, не за что! А вот вы мне скажите, когда Фредерик… э… был с бородой, он напоминал меня?

— Очень, очень!

— Спасибо, моя дорогая. Приезжайте в Бландинг, как только сможете.

И он задумчиво вышел.

— Есть у вас парикмахерская? — спросил он внизу.

— Да, сэр.

— Покажите, пожалуйста, где она, — сказал граф.

Лорд Эмсворт сидел в своей библиотеке, допивая последний бокал. В открытое окно вплывали запах цветов и тихие звуки насекомых.

Казалось бы, все хорошо. Энгус Макалистер сообщил, что зеленая тля побеждена китовым жиром; больная корова шла на поправку и обретала аппетит; бороды не было.

И все-таки графа что-то томило.

Он позвонил в звонок.

— Милорд?

Лорд Эмсворт с одобрением взглянул на верного слугу. Бидж много лет служил их дому. Хороший человек… И смотрит как-то так, чему-то радуется…

— Бидж, — сказал граф, — будьте добры, позвоните в Лондон.

— Слушаюсь, милорд.

— Отель «Савой», номер шестьдесят семь.

— Хорошо, милорд.

— Спросите мистера Фредерика, как там кончается.

— Кончается, милорд?

— Да.

Время шло. Граф размышлял. Дворецкий вернулся.

— Я говорил с мистером Фредериком, милорд.

— Да?

— Он передает привет и просит сказать, что в спальне был черный ягуар, милорд.

— Ягуар?

— Ягуар. Привязан к ножке кровати. Он защищал честь жены, милорд.

— А! — сказал лорд Эмсворт. — Спасибо, Бидж.

© Перевод. Н.Л. Трауберг, наследники, 2011.

Хранитель тыквы

Утренний свет янтарным душем пролился на Бландингский замок, радостно озаряя увитые плющом стены, парки, сады, службы и тех обитателей, которым посчастливилось выйти на воздух. Он падал на зелень газонов и камень террас, на благородные дубы и пестрые цветы, а кроме того — на обвислый зад штанов Энгуса Макалистера, который был старшим садовником у девятого графа Эмсворта и с горьким шотландским упорством мешал слизню тихо спать под листом латука. Падал свет и на белые брюки Фредди Трипвуда, который поспешал через луг, и на его отца, то есть самого графа, и на Биджа, дворецкого, которые стояли на башне, причем граф глядел в телескоп, а верный слуга держал его шляпу.

— Бидж, — сказал лорд Эмсворт.

— Милорд?

— Меня обманули. Он не работает.

— Вы плохо видите, милорд?

— Я ничего не вижу. Дворецкий был сметлив.

— Если бы я снял чехольчик, милорд, было бы виднее.

— Э? Чехольчик? Какой чехольчик? А, да! Снимите его, Бидж.

— Сейчас, милорд.

— Вот это другое дело! Да, куда лучше! Превосходно! Я вижу корову.

— Милорд?

— Там, на лугу. Поразительно! Просто рядом. Спасибо, Бидж. Можете идти.

— Ваша шляпа, милорд.

— Наденьте на меня, хорошо?

— Сейчас, милорд.

Надев на хозяина шляпу, дворецкий ушел, а хозяин смотрел на корову.

Девятый граф Эмсворт очень любил новые игрушки. Больше всего он любил свой сад, но бывали и увлечения, на сей раз — вот этот телескоп. Прочитав в журнале статью об астрономии, он его выписал, приспособил на этой башне и сейчас испытывал.

Корова понемногу теряла свою прелесть. Она была не хуже других коров, но и не увлекательней. Насмотревшись на то, как она жует и глядит куда-то, лорд Эмсворт решил повернуть трубу, но тут в поле зрения оказался его сын Фредерик. Легкий и белый, он бежал по травам, словно пастушок из Феокрита, торопящийся к нимфе, и девятый граф забеспокоился. Он всегда беспокоился, увидев младшего сына, ибо все меньше понимал, что же с ним делать.

Треска, породившая три миллиона пятьсот тысяч детей, любит их всех, а вот наши лорды смотрят искоса на младшего сына. Надо сказать, на Фредди Трипвуда всякий посмотрел бы искоса. Если он жил в Лондоне, он обрастал долгами, если же возвращался в замок, бродил без дела и маялся. Вероятно, отчиму было не легче с Гамлетом, чем отцу — с Фредериком. Но сейчас он вел себя совсем уж странно, ничуть не маялся; и внутренний голос подсказал лорду Эмсворту, что это — не к добру.

Лорд Эмсворт отошел от телескопа другим человеком. Он часто мечтал, что в один прекрасный день появится красивая девушка из хорошей семьи и заберет от него Фредди; но неугомонный голос подсказывал, что это — не она. Девушки из хорошей семьи, если они не спятили, держат себя приличней.

Нет, все иначе. Здесь, в затворе, далеко от столичной суеты, Фредди затеял грязную интрижку. Вне себя от горя и гнева, лорд Эмсворт побежал вниз, на террасу, где и метался, словно пожилой леопард, ожидающий ужина, пока что-то белое не замелькало среди деревьев.

Горько и гневно глядел отец на приближающегося сына. Поправив пенсне, он увидел довольную улыбку — наверное, именно так улыбалась бы овца — и букетик полевых цветов, который этот Фредерик нежно поглаживал на ходу.

— Фредерик! — взревел несчастный лорд.

Тот остановился. Витая и мечтая, он не заметил отца, но был слишком счастлив, чтобы загрустить.

— Здравствуй! — приветливо ответил он, поискал тему поприятней и прибавил: — Какая погода!

Граф Кларенс не хотел отвлекаться. Он шагнул вперед с тем именно видом, который был у злодея, убившего в Тауэре несчастных принцев.

— Фредерик, — спросил он, — кто эта девушка?

Фредерик остановился и словно бы проглотил что-то очень большое.

— Девушка? — удивился он. — Какая девушка?

— Которую ты целовал на лугу, — ответил отец.

— Ах, эта! — воскликнул Фредди. — Да… — Он помолчал. — Да-да! Как раз хотел тебе сказать!

— Хотел?

— Еще как! Все в порядке. То есть ничего такого. Это моя невеста.

Лорд Эмсворт закричал так, словно одна из пчел, гудевших над клумбами лаванды, нашла время и силы ужалить его в шею.

— Кто она? Как ее зовут?

— Агги Доналдсон.

— Что?

— Это от «Ниагары», родители туда ездили после свадьбы. Понимаешь, она из Америки. У них там странные имена. Нет, ты подумай! Ниагара!

— Кто она такая?

— Красавица. Очень умная. Ты ее полюбишь.

— Кто она такая?

— Играет на саксофоне.

— Кто, — повторил лорд Эмсворт, — она такая?

Фредди откашлялся. Он понимал, что дольше скрываться незачем, но истина, вероятней всего, особой радости не вызовет.

— Понимаешь, — сказал он, — она родственница Макалистера. Приехала в Англию, понимаешь, гостит у него.

Лорд Эмсворт воздел руки и кинулся к тисовой аллее.

Старший садовник обернулся. Он был невысок и плотен, брови его подошли бы к более высокому лбу и вместе с рыжей бородой придавали ему устрашающий вид. Лицо у него было честное, да и умное, а вот сладости и света в нем не хватало.

— Макалистер, — сказал граф, приступая к делу прямо, — где ваша родственница?

— Р-р-родственница?

— Да. Пусть она уедет!

— Куда это?

Лорду Эмсворту было не до всяких частностей.

— Куда угодно. Здесь ей жить нельзя.

— Почему?

— Не важно. Скажите, чтобы она уехала.

— Почему?

Лорд Эмсворт не заскрежетал зубами, но подскочил в воздух и уронил пенсне. Человек он был тихий, разумный и знал, что графы должны дважды подумать, прежде чем обращаться с низшими в ранненорманнском стиле, но сейчас не выдержал.

— Макалистер! — вскричал он. — Слушайте! Да, слушайте меня! Или она — или вы!

Свободные от бровей, бороды и усов части лица озарились странным светом; так озаряется тот, кто не забыл Беннокберна и знает, что в его земле жили Уильям Уоллес и Роберт Брюс.

— Хор-р-рошо, милорд, — сказал он. — Я уйду.

Лорд Эмсворт покинул поле битвы в ярости, но и в радости. Мысль о том, что шотландский садовник служил ему верой и правдой десять лет, не вызывала ни малейших угрызений.

Но позже, когда он курил после обеда, поруганный разум вернулся и тронул холодной рукой его сердце.

Что будет с тыквой без Энгуса Макалистера?

Вероятно, стоит сказать о том, как много значила тыква для нашего графа. Всем знатным родам чего-нибудь не хватает; род Эмсвортов не был исключением. Много поколений подряд из Бландингского замка выходили воины и правители, но ни один из них не получил премии за тыкву. За розы — бывало. За тюльпаны — допустим. За ранние сорта лука — естественно! Но не за тыквы. Можно ли это выдержать?

Год за годом пытался девятый граф смыть пятно с герба, но безуспешно. И вот появилась надежда. Глядя на золотистый шар, хозяин замка думал и верил, что сэр Грегори Парслоу-Парслоу, побеждавший три года подряд, не вырастит такой прекрасной тыквы.

Ухаживал за нею Макалистер. Он понимал ее. Он даже любил ее, сдержанно, как шотландец. Если он уйдет, что же будет?

Вот о чем размышлял лорд Эмсворт, когда день за днем пытался себя убедить, что на Макалистере свет клином не сошелся, и понимал, что это — пустая бравада. Главным садовником теперь был Роберт Баркер. Когда вы растите тыкву, вам не до сантиментов, и бедный граф признавал, что бывший помощник гордого Энгуса погубит все дело. Словом, он тосковал по шотландцу.

Быть может, ему мерещилось — но и тыква тосковала. Она худела и бледнела. На десятую ночь разлуки графу приснился странный сон: он обещал Его Величеству показать превосходнейшую тыкву, но, когда они к ней пришли, они увидели крохотный шарик, не больше горошины. Лорд Эмсворт проснулся, еще слыша горестные крики своего короля; и гордость его сдалась, содрогнувшись напоследок.

— Бидж, — сказал он утром, — вы, часом, не знаете… где живет Макалистер?

— Знаю, милорд, — ответил Бидж. — На Бакстон-кресчент, одиннадцать.

— Бакстон-кресчент? В жизни не слышал.

— По-видимому, милорд, это у Кромвел-роуд. Меблированные комнаты. Макалистер там останавливается, потому что рядом Кенсингтонский сад. Он любил, — прибавил дворецкий с почтительным упреком, ибо дружил с мятежным шотландцем десять лет, — он любил, милорд, жить поближе к цветам.

Телеграммы ближайших полусуток вызвали неподдельный интерес на местной почте.

Первая гласила:

«Лондон, Кромвел-роуд, Бакстон-кресчент, 11. Вернитесь. Эмсворт».

А вторая:

«Шропшир, Бландингский замок, лорду Эмсворту. Нет».

Этого граф не ожидал. Думал он туго, но справился и решил: пусть Роберт Баркер, надломленная трость, побудет у тыквы еще дня два, а он тем временем съездит в Лондон и наймет самого лучшего садовника, какой только бывает.

* * *

Доктор Джонсон полагал, что в Лондоне есть все на свете, и если вы устали от Лондона, вы устали от жизни. Лорд Эмсворт бы с этим не согласился. Он ненавидел Лондон. Его мучили толпы, запахи, мухи, омнибусы, такси и мостовые. Мало того — злосчастный город не мог произвести хорошего садовника. Граф обошел все агентства, расспросил всех кандидатов — и ни один из них ему не подошел. Жестоко говорить так о людях, но самый лучший из них был хуже Роберта Баркера.

Вот почему он был грустен, когда, на третий день, стоял у своего клуба, думая о том, куда же теперь пойти. Все утро он отвергал садовников, а что, кроме этого, можно делать в таком городе?

И тут он вспомнил, что тогда, за завтраком, Бидж говорил про Кенсингтонский сад. Можно пойти туда, посмотреть на цветы.

Он собрался уже взять такси, когда из отеля «Магнифисент» вышел молодой человек. В нем было что-то знакомое. Он перешел дорогу, и лорд Эмсворт, еще не веря своим глазам, странно закричал.

— А, здравствуй! — удивился и Фредди.

— Что… что ты тут делаешь? — спросил лорд Эмсворт с оправданной тревогой отца, давно запретившего сыну ездить в Лондон.

Фредди растерянно почесал правую ногу носком левой ноги.

— Понимаешь… — сказал он.

— Я понимаю, что тебе запрещено ездить в Лондон.

— Конечно, конечно, только я…

— И вообще, зачем сюда ездить, когда есть Бландинг?

— Да, конечно, только… — Тут Фредди почесал правой ногой левую. — Я как раз хотел тебя повидать. Именно! Очень хотел.

Это было не совсем так. Кого-кого, а своего отца Фредди видеть не хотел. Он хотел написать ему записку. План у него был такой: оставить записку (как можно более осторожную) и убежать, как кролик. Непредвиденная встреча этому плану помешала.

— Почему? — спросил лорд Эмсворт, резонно удивляясь, что сын хочет его видеть.

— Я… э… хотел тебе кое-что сказать. Новость.

— Вероятно, она очень важная, если ты приехал в Лондон.

— Именно. Очень важная. Ужас, какая важная! То есть исключительно. Ты ничего, в форме? Выдержишь?

— Фредерик! — вскричал лорд Эмсворт. — Говори! Скажи мне все! Кошки, да?

Лорду Эмсворту казалось, что кошки могут сделать с тыквой что-то страшное и лежат в засаде, поджидая.

Фредди удивился:

— Кошки? Какие кошки?

— Фредерик! Что с тыквой?

В нашем грубом мире есть люди, которых не трогают тыквы. К их числу принадлежал и Фредди. Мало того — он, как правило, отзывался о «Надежде Бландинга» с прискорбной насмешливостью и называл ее «Надди».

— Вроде ничего, — беспечно ответил он.

— Тогда о чем ты говоришь? — вскричал лорд Эмсворт. — Зачем ты сюда приехал? Зачем меня пугаешь?

Осторожно глядя на раскипятившегося отца, высокородный Фредди вынул из жилетного кармана какую-то бумажку.

— Понимаешь, — нервно сказал он, — это записка. Хотел тебе оставить. Ты ее прочитай. Ну, пока!

И, сунув записку несчастному графу, Фредди ушел, а граф растерянно и огорченно смотрел, как он прыгает в кеб. В сущности, его огорчало все, что бы Фредди ни сделал, но больше всего — вот такая загадочность.

Покрутив и ощупав записку, он внезапно понял, что тайна будет меньше, если он ее прочитает, — и надорвал конверт.

Записка оказалась короткой, но интересной.

«Дорогой отец! Понимаешь, мне очень жаль, только я больше не мог, поехал в город, и мы поженились. Приехал ее отец, ты понимаешь, и достал специальное разрешение, так что нас сразу поженили. Большой силы человек. Хочет тебя видеть. Все обговорить, понимаешь. Он тебе понравится, могучий дядя. Пока. Твой преданный сын Фредди. Р.S. Ничего, если я пока возьму машину? Я ее взял. Медовый месяц, ты понимаешь. Фр.».

Клуб консерваторов — здание солидное, но лорду Эмсворту показалось, что оно качается и кружится. Ни одному отцу не понравится такой поступок, и разумно ли ожидать особой радости от того, кому придется до конца своих дней содержать младшего сына с женой, а то и с детьми?

Довольно долго лорд Эмсворт стоял на мостовой. Пешеходы обходили его, собаки обнюхивали. Он никого не видел. Он стоял, дыша, словно рыба, пока не отдышался.

Отдышавшись же, он понял, что ему немедленно нужны цветы и деревья. Грохот машин, жар солнца, камень мостовой мучали его, как кошмар. Он замахал кебу.

— В Кенсингтонский сад, — сказал он, откидываясь на подушки.

Что-то вроде мира и покоя вошло в его душу, когда, расплатившись у сада, он нырнул в прохладную тень. Еще из кеба он видел алые и шафрановые блики, а теперь, свернув с главной аллеи, узрел прекрасные цветы во всей их славе.

— Ах! — выдохнул он, останавливаясь перед целым ковром тюльпанов. Какой-то человек в какой-то форме посмотрел на него с одобрением, а то и с восторгом.

— Ничего погодка, — заметил он.

Лорд Эмсворт не ответил, он не слышал. Забывшись в экстазе, он уже не знал, где он — точнее, ему казалось, что он в бландингском раю; и, словно сеттер, он двинулся к цветам.

Человек в форме — то был смотритель, обладавший всей полнотой власти, — восхитился и тут, узнав родственную душу, он горевал и обижался, когда люди проходили мимо цветов как ни в чем не бывало.

— Ничего по… — снова начал он.

И страшно закричал. Если бы он не увидел, он бы не поверил. Приличный (хотя и неприбранный) посетитель оказался мерзейшим из созданий, опаснейшим из злодеев — тем, кто рвет на газонах цветы!

Судите сами: легко переступив через перильца, он пошел по траве и раньше, чем вы договорили слово «погодка», начал свое темное дело. Два тюльпана он уже сорвал и взялся за третий.

— Эй, вы! — кричал смотритель.

Лорд Эмсворт очнулся и невероятно загрустил.

— Простите, мой дорогой… — сказал он, вылезая обратно.

Смотритель произнес длинную и пылкую речь. Лорд Эмсворт пытался что-то вставить, но тщетно. Угрозы гремели все громче, народу собиралось все больше. И тут раздался еще один голос:

— Что такое?

Власть и порядок материализовались в виде толстого констебля.

Теперь смотритель говорил не как отец, распекающий сына, а как старший брат, взывающий к справедливости при виде того, что творит младший.

— Он говорит, — перевел констебль, — что вы рвали цветы.

— Я его видел! — вскричал смотритель парка. — Вот как вас.

Констебль снова обратился к графу, словно к заблудшему чужеземцу:

— Он вас видел. Вот как меня.

Лорд Эмсворт обмяк и растерялся. Никому не желая дурного, он развязал дикие страсти и думал о том, что несправедливо, когда испытания выпадают человеку, который и так похож на Иова.

Констебль тем временем пососал химический карандаш и сурово спросил, открыв ту записную книжку, перед которой трепещут все шоферы такси:

— Имя, фамилия, адрес?

— Мой… э… дорогой, — отвечал девятый граф, — я, собственно… э… граф Эмсвортский.

Много пишут о неисповедимости толп и чаще всего — преувеличивают. Обычно толпа ведет себя вполне разумно. Когда она видит, к примеру, человека в мешковатых штанах, который рвет цветы с газона, а потом говорит, что он — граф, она смеется.

Констебль не поддержал ее оживления. Губы его горько искривились.

— Не предъявите ли карточку? — спросил он.

Близкие друзья лорда Эмсворта не спросили бы такой глупости. Карточки он терял сразу по приезде в Лондон, правда — после зонтика.

— Я… э… простите…

— Ха! — сказал констебль.

Толпа опять засмеялась, да так обидно, что лорд Эмсворт метнул в нее негодующий взгляд. И в этот самый миг увидел Макалистера.

— Макалистер! — вскричал он.

Дело в том, что к толпе подошли двое: невысокий человек с рыжей жесткой бородой и высокий, властный, красивый, вроде римского императора, если ему надеть очки без оправы.

— Макалистер! — взывал граф. — Дорогой мой, скажите им, кто я!

После того, что было, менее великодушный человек мог бы решить, что это — возмездие. Но не таковы шотландцы.

— Лор-р-рд Эмсвор-р-р-рт, — сказал садовник.

— А вы кто такой? — спросил констебль.

— Я у него р-р-работал, — ответил Макалистер. — В саду.

— Вот именно! — жалобно сказал граф. — Старшим садовником.

Констебль сдался. Возможно, лорд Эмсворт и не был похож на лорда, но Макалистер как нельзя больше походил на старшего садовника. Служитель закона боготворил аристократию и понял, что совершил непростительную оплошность.

Однако чести своей не уронил.

— Расходитесь, расходитесь, — сурово сказал он. — Не мешайте!

И ушел, гоня толпу перед собой. Римский же император подошел к лорду Эмсворту, протягивая широкую руку.

— Доналдсон, — сказал он. — Ну, вот мы и встретились, лорд Эмсворт. Ты уж прости, Энгус, нам надо поговорить. Да, лорд Эмсворт, давно пора.

Не без труда припомнив, с чем связана фамилия «Доналдсон», лорд Эмсворт открыл было рот, но заметил, что новый родственник смотрит на него так строго и властно, словно годами выписывал курсы, обещающие, что через десять уроков вы сможете смотреть начальству в глаза и оно заколеблется.

— Слушайте, лорд Эмсворт, — сказал он, — нам с вами ссориться не с чего, одна семья. Что до меня, я рад. Хороший парень.

Лорд Эмсворт заморгал.

— Вы говорите о Фредерике? — недоверчиво спросил он.

— Именно. Я понимаю, вам без него скучно. Но что поделаешь, молодость! Этот замечательный…

— Вы все еще говорите о Фредерике?

— Да-да. Так вот, такой прекрасный человек никогда не простит себе, что обидел отца. Простите его, лорд Эмсворт! Поддержите!

— Что поделаешь… — горестно откликнулся лорд. — Не голодать же ему…

Мистер Доналдсон как бы отмел такие слова широким взмахом руки.

— Положитесь на меня, — сказал он. — Человек я небогатый…

— Ах, что там… — печально сказал граф; и все же в самой широте собеседника было что-то такое, обнадеживающее.

— Навряд ли, — продолжал тот со свойственной ему честностью, — у меня наберется сейчас десять миллионов…

Лорд Эмсворт затрепетал, словно травинка на ветру.

— Десять… Десять… Простите, вы сказали, десять миллионов? Это доллары?

— Может и не набраться, тогда — девять с чем-то, — виновато ответил американец. — Не забывайте, дела у нас идут плохо, время суровое. Многим моим друзьям пришлось еще хуже. Но все выправляется! Да, выправляется. Я верю в Рузвельта и Новый курс. Наши собаки будут есть больше. Мой собачий корм… Я ведь тот Доналдсон, ну, тот самый.

— Корм? — воскликнул лорд Эмсворт. — Тот самый? Быть не может! Гм… да.

— Вы ведь слышали о моем корме?

— Нет, не слышал, — сердечно ответил граф.

— А! Ну… в общем, дела выправляются. Если вы не против, я могу предложить Фредерику надежную, а может — и выгодную работу. Я бы его послал на Лонг-Айленд… если вы не против, конечно. Не сомневаюсь, что со временем он принесет фирме большую пользу.

Лорд Эмсворт никак не мог представить, какая это польза — разве что Фредерик будет корм потреблять, — но себя не выдал. Мысль о том, что тот зарабатывает сам, да еще живет за три тысячи миль, все же приятна.

— К работе он готов, — продолжал Доналдсон. — Но без вашей поддержки, без отцовской поддержки ему будет трудно вложить в работу все свои силы.

— Конечно, конечно, конечно! — сказал лорд Эмсворт, радостно трепеща от любви к новому свойственнику. Богоподобный покровитель собак избавил его за неделю от того, кого ему пришлось терпеть двадцать шесть лет. — Ну конечно, конечно, конечно, конечно. Непременно. О чем тут говорить!

— Отплывают они в среду.

— Прекрасно!

— Рано утром.

— Превосходно!

— Можно передать им от вас привет? Отеческое напутствие?

— Конечно, конечно, конечно, конечно, конечно.

— Хорошо, передам.

— И скажите, — со всей серьезностью момента прибавил лорд Эмсворт, — чтобы он… а… э… не беспокоился… не торопился домой.

Онемев от разных чувств, он пожал руку Доналдсону и легко побежал к клумбе тюльпанов, у которой стоял его бывший садовник.

— Макалистер!

Садовник угрюмо посмотрел на бывшего хозяина. Отличить шотландца от солнечного света можно всегда; удалось это и лорду Эмсворту. Язык его прилип к нёбу, но молчать он права не имел.

— Макалистер… я бы хотел… я бы просил…

— Фуф?

— Я бы… ну, хотел… то есть спросил бы, вы нашли новое место?

— Фуф…

— Вернитесь ко мне! — вскричал граф. — Роберт Баркер никуда не годится! Вы вернетесь?

— М-да… — произнес он наконец.

— Превосходно! — возликовал лорд Эмсворт. — Великолепно!

— Я ничего такого не сказал.

— Мне показалось, — удивился бедный граф, — что вы сказали «да».

— Я не говорил «да», я говорил «м-да», — пояснил садовник. — Может — вернусь, а может — нет.

Лорд Эмсворт положил ему на плечо дрожащую руку:

— Макалистер, я повышу вам жалованье.

Шотландец молчал.

— Удвою!

Шотландец не двинулся.

— Энгус, — тихо сказал лорд Эмсворт, — вы нужны тыкве.

В наш суматошный век, когда всем так не хватает времени, могут найтись человека два, которые по тем, по иным ли причинам не успели зайти на сельскохозяйственную выставку. Для них я прибавлю несколько слов.

Конечно, сэр Грегори Парслоу-Парслоу из Матчингем-холла там был, но внимательный наблюдатель сказал бы, что ему изменила его горделивая уверенность. Время от времени он кусал губы, а взгляд у него был именно такой, какой появился у Наполеона при Ватерлоо.

Но баронет был рыцарем, он был джентльменом. Роду его неведома низость. Не дойдя до палатки, он быстро и смело протянул руку лорду Эмсворту.

— Поздравляю, — хрипло сказал он.

Лорд Эмсворт испуганно подскочил, ибо был погружен в раздумья.

— Э? О! Спасибо. Спасибо, мой дорогой, спасибо. Большое вам спасибо.

— Он поколебался. — Мы не могли оба выиграть…

Сэр Грегори подумал и понял, что он прав.

— Да, — сказал он. — Вы правы, Эмсворт. Именно, не могли. Ничего не поделаешь.

После чего кивнул, ушел, и никто не знает, какие ястребы терзали его широкую грудь. А лорд Эмсворт и стоявший рядом с ним Энгус почтительно повернулись к тому, что лежало на соломе в самом большом ящике, какой только видели в Шрусбери.

© Перевод. Н.Л. Трауберг, наследники, 2011.

notes

Примечания

1

Свершившийся факт (фр.).

2

Времена меняются, и мы меняемся с ними (лат.).

3

Форель, сваренная в вине (фр.).

4

Псевдоним (фр.).

5

Левый берег (Сены) (фр.).

6

Дерзай, дерзай, всегда — дерзай (фр.).

7

Мятный ликер (фр.).

8

Обеденном зале (фр.).

9

Светская дама (фр.).

10

Выше (лат.).

11

Тушеная курица (фр.).

12

Псевдоним (фр.).

13

Здесь: пресыщен (фр.).

14

Лос-анджелесский ресторан, построенный в 1926 году в форме шляпы, где бывали кинозвезды, режиссеры и т. п.

15

Лоуэлла Парсонс (1893–1972) — кинокритик, чью колонку в тридцатые годы печатали около четырехсот газет. В Голливуде ее высказывания о кинофильмах воспринимались как окончательный приговор.

16

Длинный мозг (лат.).

17

Жареные (фр.).

Table of Contents

Пелам Гренвилл Вудхаус Полная луна. Дядя Динамит. Перелетные свиньи. Время пить коктейли. Замок Бландинг

Полная луна

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Дядя Динамит

Часть первая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Часть вторая

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Часть третья

Глава 8

Глава 9

Часть четвертая

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Перелетные свиньи

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Время пить коктейли

Замок Бландинг

Восхождение Минны Нордстром

Голливудские робинзоны

Киватель

Лорд Эмсворт и его подружка

Мастер своего дела

Обезьяньи штучки

Общество для Гертруды

Сви-и-оу-оу-эй!

Сок одного апельсина

Хлопоты лорда Эмсворта

Хранитель тыквы

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17