- Айзек Азимов

- Предисловие

- День охотников

- Шах Пепе С.

- Баттон, Баттон

- Перст обезьяны

- Эверест

- Пауза

- Давайте не будем

- Каждый - исследователь

- Пустота!

- Какое дело пчеле?

- Они не прилетят

- Покупаем Юпитер

- Памяти отца

- Дождик, дождик, перестань!

- Отцы-основатели

- Ссылка в ад

- Необходимое условие

- Глубокое исследование

- В лето 2430 от Р.X.

- Движущая сила

- Возьмите спичку

- Тиотимолин к звездам

- Световирши

- notes

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

Спасибо, что скачали книгу в бесплатной электронной библиотеке Royallib.ru

Все книги автора

Эта же книга в других форматах

Приятного чтения!

Айзек Азимов

Покупаем Юпитер

(Сборник рассказов)

Предисловие

Я всегда, любезные читатели, оказывал вам полное доверие, ибо мне нечего было прятать (в литературном смысле слова). А потому разрешите поведать вам, как случилось, что я составил этот сборник.

Меня пригласили на Боскон XI (название съезда писателей-фантастов, который проводился в Бостоне с 1 по 3 марта 1974 года) в качестве почетного гостя, и оказалось, что по традиции организационный комитет издает небольшой сборник произведений почетного гостя. А потому они зубасто ухмыльнулись и попросили меня отобрать несколько рассказов.

Я оказался перед тяжкой дилеммой. Мои научно-фантастические произведения публикует высокочтимое издательство с безупречной репутацией «Даблдэй энд Компани», и я боялся, что в их корпоративных добрых карих глазах появится тень горькой обиды, коль я позволю издать себя кому-нибудь другому. Босконские комитетчики, оповещенные о моих опасениях, что разъяренные издатели разорвут меня в клочья, поспешили заявить, что их книга будет выпущена ограниченным тиражом в пятьсот экземпляров, не больше.

Тогда я робко обратился к Лоренсу П. Эшмиду, моему постоянному редактору в «Даблдэй», и спросил, можно ли мне дать согласие на просьбу комитета. Я подчеркнул, что предоставлю лишь несколько рассказов, никогда не печатавшихся в моих даблдэйских сборниках. Ларри, добрейшая душа, сказал: «Ну конечно, Айзек, валяйте!» И я взялся за дело.

Результатом явилась книжица, озаглавленная «А вы их не упустили?» («Несфа Пресс», 1974), содержавшая восемь рассказов. По плану она должна была выйти как раз к открытию Боскона XI, где, как мы уповали, могли разойтись сотни (или десятки) экземпляров. Увы, прихоти издательских процессов привели к тому, что книжка вышла точно после закрытия съезда, так что по результатам продажи тираж оказался даже еще более ограниченным, чем намечалось.

Но Ларри выжидал благоприятного момента. Его мягкая доброта прячет безошибочное редакторское чутье. И в конце концов он спросил:

— Эта книжечка вышла, Айзек?

— А как же! — ответил я с улыбкой (я всегда испытываю простодушную радость, говоря о своих книгах) и подарил ему экземпляр, когда мы снова встретились.

Ларри его пролистал и заметил:

— Какая жалость, что эти рассказы изданы таким малым тиражом. А нельзя «Даблдэю» переиздать их?

Я указал на непреодолимое препятствие:

— Тут общий объем же всего двадцать тысяч слов!

— Гак добавьте еще! — немедленно отозвался Ларри. (И как это я сам не сообразил!) Затем выяснилось, что «Даблдэй» задался честолюбивой целью включить все мои рассказы в те или иные сборники. Собственно я не слишком уверен, что это такая уж хорошая мысль, поскольку, несомненно, часть моих рассказов хуже других, а кое-какие, возможно, и вовсе не заслуживают бессмертия.

Ларри (он куда больший любитель Азимова, чем я сам) отмел это возражение со смехом и указал, что, во-первых, ни один рассказ не кажется скверным всем читателям без исключения, во-вторых, никакой азимовский рассказ не может быть по-настоящему скверным, и, в-третьих, и хорошие или плохие—они все представляют исторический интерес.

Третий пункт меня очень смущает. У меня давно возникло ощущение, что в мире научной фантастики я — национальный монумент и что молодые читатели всегда изумляются (а то и негодуют), обнаружив, что я еще жив.

Ну, я и сдался (а кто бы выдержал гипнотический взгляд Ларри?). И добавил достаточно рассказов, чтобы довести общее число до двух дюжин. В большинстве они не очень длинны (в среднем по две с половиной тысячи слов) и в предыдущих моих сборниках не печатались. Я расположил их в хронологическом порядке.

Тем из вас, кто читал мои книги «До Золотого века» («Даблдэй», 1974) и «Ранний Азимов» («Даблдэй», 1972), известно, что в совокупности они образуют нечто вроде литературной автобиографии по 1949 год, когда я впервые продал книгу в «Даблдэй», а затем переехал в Бостон, где стал преподавать на медицинском факультете университета.

Эту книгу я сопровождаю биографическими примечаниями к рассказам. Отчасти из-за множества читательских писем, утверждающих, что примечания «даже увлекательнее» самих рассказов. (Дань восхищения моим стилем или щелчок моему творческому таланту?) А отчасти — это попытка увернуться от настояний некоторых редакторов (привет, Ларри!), чтобы я написал автобиографию — подробную, исчерпывающую во всех отношениях.

Я отговариваюсь, что исчерпать могу только возможности своей пишущей машинки и что со мной никогда ничего интересного не случалось, но они не желают слышать. Однако если в этих сборниках я подкину достаточно автобиографического материала… Понятно?

На протяжении сороковых годов я писал исключительно для Джона Кэмпбелла. И даже начинал опасаться, что моя писательская карьера немедленно оборвется, если с редактором или его журналом что-нибудь произойдет.

Да, конечно, свой первый роман «Камешек в небе» я продал в «Даблдэй», и он вышел в свет 19 января 1950 года, менее чем через три недели после моего тридцатого дня рождения, но мне казалось, что рассчитывать на дальнейший успех я не могу. А вдруг у меня больше не получится? Я чувствовал себя спокойно, только сотрудничая с журналами, к чему привык за первые одиннадцать лет литературной карьеры.

Однако пятидесятые годы знаменовались бешеным ростом журнального рынка в области научной фантастики, и я быстро оказался в огромном плюсе.

Один из журналов, задуманных в 1950 году, должен был получить название «Гэлэкси Сайенс Фикшн». Редактором намечался Гораций Л. Голд, чьи рассказы я читал с восхищением, а потому был очень польщен, когда он попросил у меня рассказ для первого номера — ведь он, естественно, хотел сделать его безупречным.

К сожалению, времени мне дали самую малость. Рассказ ему требуется через неделю, сказал он, а я очень нервничал, что буду писать не для Джона Кэмпбелла. В конце-то концов я понятия не имел, что нравится Горацию, тогда как с Джоном, после долгих лет совместной работы, мы подходили друг другу как инь и ян.

Все же я напряг все силы и произвел на свет «Дарвинистскую бильярдную». Гораций ее взял, но без видимого восторга, и меня преследовала ехидная мысль, уж не взял ли он рассказ только потому, что срочно нуждался в материале для критически важного первого номера в том далеком октябре 1950 года.

Скажу вам по личному опыту, что чувство, которое охватывает тебя, когда ты продаешь заведомо сомнительную вещь благодаря своему имени или отчаянного положения редактора, куда хуже, чем то, которое ты испытываешь после отказа. (Конечно, исключая случаи, когда тебе эти деньги совершенно необходимы.) Поэтому я тут же предложил Горацию написать для него еще рассказ — и написал[1]. Гораций взял и ею для ноябрьского номера 1950 года. На этот раз он не был в цейтноте и мог привередничать, так что я испытал большое облегчение, когда он взял рассказ — хотя я не мог не заметить, что и его он взял без особого восторга.

Постепенно с течением месяцев и лет я убедился, что, беря рассказ, Гораций никогда не изъявлял особого восторга, а часто очень заметно не изъявлял особого восторга. (А вот отказывал с яростью, с такой яростью, что мало-помалу потерял очень много писателей, не желавших подвергаться поношениям, какими он сопровождал свои отказы.) В любом случае я со временем понял, что мои муки из-за «Дарвинистской бильярдной» были напрасны. Возможно, это не самый лучший мой рассказ, но Гораций был им доволен в той степени, в какой бывал доволен вещами, которые брал, хотя, возможно, мера эта величиной не поражала.

Важность «Дарвинистской бильярдной» для меня заключается в том, что вместе с «Камешком в небе» рассказ знаменовал начало публикаций в разных местах и конец моей полной зависимости от Джона Кэмпбелла — но отнюдь не конец моей великой благодарности ему.

День охотников

Day of the Hunters (1950)

Перевод: В. Постников, А. Шаров

Все кончилось в тот же вечер, когда и началось. Да и особенного-то ничего не произошло. Просто эта история взволновала меня и волнует по сей день.

Видите ли, Джо Блоч, Рей Мэннинг и я сидели за своим любимым столом в баре на углу – делать было нечего, надо было как-то убить время. Такое вот начало.

Все затеял Джо Блоч, заговорив об атомной бомбе и о том, что, по его мнению, следует с ней сделать, добавив при этом, что, мол, еще пять лет назад кто бы о ней вообще подумал. А я сказал, нет, пять лет назад о ней многие думали и даже писали о ней рассказы, а вот теперь им придется туго – попробуй-ка потягайся с газетами. В результате всего этого завязался общий разговор о том, как самое невероятное становится явью, причем приводилось множество примеров.

Рей заявил, будто слышал от кого-то, что какой-то крупный ученый отправил в прошлое кусок свинца на две секунды или на две минуты, а может, и на две тысячные секунды – он не уверен, на сколько именно. А этот ученый, мол, никому ничего не рассказывает, потому как считает, что никто ему не поверит.

Ну, тут я, не без сарказма, спросил, откуда же тогда он-то об этом узнал. У Рея немало друзей, только ведь они и мои друзья, и ни один из них ни с каким крупным ученым не знаком. Но Рей лишь ответил: неважно, мол, как он узнал, – хочешь верь, хочешь нет.

Ну, а после этого уже ничего не оставалось, кроме как завести разговор о машинах времени, о том, как, предположим, вы бы вернулись в прошлое и убили бы собственного дедушку; или о том, почему не вернется никто из будущего и не расскажет нам, кто выиграет очередную войну, или даже о том, а можно ли будет после нее жить хоть где-нибудь на Земле, независимо от того, кто выйдет победителем.

Рей, например, считал, что неплохо было бы знать победителя седьмого забега, пока еще идет шестой.

Но Джо считал по-другому.

– Беда ваша, ребята, в том, что у вас на уме одни войны да скачки. А мне просто интересно. Знаете, что бы сделал я, будь у меня машина времени?

Нам разумеется, сразу же захотелось это узнать, и мы, как уже не раз бывало, приготовились над ним посмеяться, неважно, что он там еще задумал.

– Будь она у меня, – продолжал он, – я бы вернулся на пару, а то и на пяток, а может, и на все пятьдесят миллионов лет назад и узнал, что случилось с динозаврами.

Лучше бы Джо этого вообще не говорил, потому как мы с Реем оба не видели в этом никакого смысла. Рей сказал; кого, мол, волнуют какие-то динозавры, а я добавил, что единственное, на что они оказались способны, это оставить целую кучу скелетов для любителей протирать полы в музеях, и что они хорошо сделали, что ушли с дороги и освободили место для людей. Тут Джо, разумеется, говорит, что некоторые его знакомые – и окидывает нас многозначительным взглядом – ничуть не лучше динозавров, но мы не обращаем на это никакого внимания.

– Вы, глупые ребятки, можете себе смеяться и делать вид, будто что-то там знаете, но это потому, что вы начисто лишены воображения, – говорит он. – Эти динозавры были громадные. Миллионы всевозможных видов – здоровенные, как дома, и безмозглые, как дома, – по всей Земле. А потом вдруг, совершенно неожиданно, вот так, – и он щелкает пальцами, – их уже нет, ни одного.

Как это так, захотелось нам узнать.

Но он как раз допивал пиво, а другой рукой, держа в ней монету и как бы желая продемонстрировать, что хочет расплатиться, подзывал Чарли, официанта, и потому лишь пожал плечами:

– Не знаю, хотя я не прочь бы это узнать.

Вот и все. На этом бы все и закончилось. Я бы сказал что-нибудь, Рей отпустил бы какую-нибудь шуточку, мы бы пропустили еще по кружечке, потрепались бы о погоде и о «Бруклинских ловкачах» и забыли бы даже и думать о динозаврах.

Только этого не произошло, и теперь я ни о чем другом не думаю, только о динозаврах, и меня буквально тошнит.

Потому что один забулдыга за соседним столом поднимает глаза и кричит:

– Эй!

Мы его даже не заметили. Так уж у нас заведено: когда ходим по барам, не выискивать незнакомых бухариков. Тут за знакомыми-то не знаешь как уследить. На столе перед этим чудаком стояла уже ополовиненная бутылка виски, в руке он держал полупустой стакан.

– Эй! – произнес он, и мы все на него воззрились, а Рей сказал:

– Спроси его, Джо, чего ему.

Джо сидел к нему ближе всех. Он откинулся на стуле, балансируя на задних ножках, и спросил:

– Что вам угодно?

А забулдыга ответил:

– Мне послышалось, вы, джентльмены, упоминали динозавров?

Он слегка покачивался над столом, глаза у него налились кровью, а глядя на его рубашку, можно было догадаться, что когда-то она была белой, но нас, наверное, озадачили его голос и его манера говорить. В них не было ничего от выпивохи, если вы понимаете, о чем я толкую.

Во всяком случае, Джо вроде как успокоился и сказал:

– Нуда, Вас что-нибудь интересует?

Он вроде как улыбнулся нам. Странная это вышла улыбка: она начиналась в уголках рта, но, не дойдя до глаз, угасала. Он сказал:

– Вы бы хотели построить машину времени и вернуться в прошлое, чтобы узнать, что случилось с динозаврами?

Я видел, что Джо ожидает, что сейчас последует попытка что-нибудь у нас выманить, вызвав нас на доверительный разговор. Я и сам ожидал того же.

– А что? – спросил Джо. – Вы хотите предложить свои услуги? Хотите построить ее для меня?

– Нет, сэр, – ответил забулдыга, обнажив грязные зубы. – Я мог бы, да не стану. И знаете почему? Да потому, что пару лет назад я построил машину времени для себя, вернулся в мезозойскую эру и узнал, что случилось с динозаврами.

Позже я посмотрел в словаре, как пишется «мезозойская», вот почему я написал это слово правильно, если вдруг вы удивитесь: я узнал также, что мезозойская эра – это период, когда все динозавры занимались тем, чем там им полагалось заниматься. Но, разумеется, тогда мне было многое непонятно, и я склонялся к мысли, что с нами разговаривает какой-то ненормальный. Джо впоследствии утверждал, будто все знал об этой мезозойской хреновине, только пусть себе говорит и кричит сколько угодно, мы с Реем все равно ему не поверим.

Как бы там ни было, мы пригласили выпивоху к нашему столу. По-моему, я рассчитывал, что он поделится с нами своей бутылкой, да и другие, наверное, думали то же самое. Только, подсаживаясь к нам, он зажал бутылку в правой руке, и там она и осталась.

– Где это вы построили машину времени? – спросил Рей.

– В университете Среднего Запада. Мы работали над ней вместе с дочерью.

И выговор у него был такой, как будто он действительно сотрудник колледжа.

– И где же она сейчас, эта машина? – не удержался я. – У вас в кармане?

Он и глазом не моргнул, он вообще ни разу не рассердился на нас, как мы ни пытались острить. Он знай себе говорил, как будто виски развязало ему язык и ему безразлично, уйдем мы или останемся.

– Я ее поломал, – ответил он. – Она мне была не нужна. Надоела.

Мы ему не поверили и сочли его за никчемного человека. Пожалуйста, поймите меня правильно. Резон такой: ведь если бы кто-то изобрел машину времени, он мог бы загрести миллионы долларов – он мог бы загрести все деньги в мире, просто зная, что произойдет на бирже, на скачках, на выборах. Он бы не выбросил все это просто так, и мне безразлично, какие бы у него на то были мотивы. Да и потом, в путешествие во времени никто из нас все равно не собирался верить: а вдруг вы бы действительно убили собственного дедушку, и что тогда?

Впрочем, оставим это.

– Разумеется, вы ее поломали, – сказал Джо. – Ну еще бы. Как ваша фамилия?

Но на этот вопрос он нам так и не ответил. Мы задавали его ему несколько раз, а кончили тем, что стали называть его «профессором».

Он допил содержимое стакана и неторопливо наполнил его снова. Нам он ничего не предложил, и мы все тянули пиво.

– Ну, продолжайте, – сказал я. – Что же случилось с динозаврами?

Но ответил он не сразу. Он уставился в самую середину стола и говорил так, будто обращался к столу.

– Даже и не знаю, сколько раз Кэрол отправляла меня в прошлое – всего на несколько минут или часов, – прежде чем у меня получился этот большой скачок. Динозавры меня не интересовали; мне лишь хотелось посмотреть, насколько далеко может перенести меня машина на имеющемся в моем распоряжении количестве энергии. Вероятно, это было опасно, но особого значения не вмело. Тогда шла война – подумаешь, еще одна потерянная жизнь!

Он нежно прижал к себе стакан, как будто задумался о жизни вообще; потом он, похоже, перескочил сразу через многое и продолжал:

– Стояла ясная, солнечная погода; земля была сухая, твердая. Не было ни болот, ни папоротников. Никаких признаков мезозойского биогеоценоза, который мы обычно ассоциируем с динозаврами.

Во всяком случае, мне кажется, сказал он именно так. Заумные слова до меня не всегда доходили, поэтому дальше я буду вставлять лишь те, которые запомнил. Написание их я проверил и должен сказать, что, хоть он и здорово заложил в тот вечер, произносил он их без запинки.

Это-то, наверное, и встревожило нас. Он говорил так, как будто ему все знакомо, и все эти слова, что называется, прямо скатывались у него с языка.

– Был поздний век, – продолжал он, – безусловно, меловой период. Динозавры уже находились на стадии исчезновения – все, кроме маленьких, с металлическими поясами и этими своими пистолетами.

Тут, как мне показалось, Джо чуть не клюнул носом в пиво. Когда профессор с некоторой грустью произнес эти слова, Джо, описав полукруг рядом со своим стаканом, так и подался вперед.

– Какие еще маленькие? – не на шутку разозлился он. – С чьими металлическими поясами? С какими пистолетами?

Профессор взглянул на него, потом опустил глаза обратно в никуда.

– Это были маленькие рептилии, ростом в четыре фута. Они стояли на задних ногах, сзади болтался толстый хвост, и у них были короткие руки с пальцами. На талиях у них были пристегнуты широкие металлические пояса, на которых висели пистолеты. Причем не обычные пистолеты, которые стреляют пулями, а энергометы.

– Что-что? – спросил я. – Скажите, когда это было? Миллионы лет назад?

– Совершенно верно, – согласился он. – Они были покрыты чешуей, у них не было век, и они, вполне вероятно, откладывали яйца. Но они пользовались энергометами. Их было пятеро. Как только я выбрался из своей машины, они бросились ко мне. Их, наверное, были миллионы по всей Земле – миллионы. По всей земной поверхности. Они тогда определенно были хозяевами положения.

По-моему, именно тут Рей решил, что профессор ему попался: на лице у Рея появилось такое выражение, из-за которого тебя так и подмывает грохнуть его по голове пустой пивной кружкой – полную-то жалко.

– Ах вот как, профессор, их, значит, были миллионы? – сказал он. – А как же эти ребята, которые только тем и занимаются, что разыскивают старые кости и носятся с ними, пока не определят, как выглядели динозавры? Музеи буквально забиты их скелетами, разве нет? А вы видели хоть один с металлическим поясом? Если бы их были миллионы, что же с ними стало? Где же их кости?

Профессор вздохнул, вздохнул с самой неподдельной грустью. Вероятно, до него впервые дошло, что он выступает в баре перед тремя простыми парнями в рабочих спецовках. А может, ему было все равно.

– Ископаемых находят не так уж и много, – возразил он. – Подумайте, сколько всего животных жило на Земле. Сколько миллиардов и триллионов. И сравните с тем, сколько мы находим ископаемых. А ведь эти ящеры были разумными существами. Не забывайте об этом. Они не собирались попадать в снежные заносы или грязь, не собирались они и падать в лаву, разве что совершенно случайно. А теперь вспомните, как мало обнаружено ископаемых людей – даже тех субразумных человекоподобных обезьян, живших миллион лет назад.

Говоря это, он смотрел на свой полупустой стакан и все вертел его и вертел в руках.

– Да и что бы показали ископаемые? – сказал он. – Металлические пояса ржавеют, от них ничего не остается. Эти маленькие ящеры были теплокровными. Я-то это знаю, но вы бы не могли доказать это по окаменелым костям. Ну и что? А можно было бы через миллион лет определить по скелету человека, как выглядит Нью-Йорк? Могли бы вы отличить человека от гориллы и сказать, кто придумал атомную бомбу, а кто ел бананы в зоопарке?

– Ну нет, – решительно возразил ему Джо. – Скелет гориллы от человеческого отличит кто угодно. У человека мозг больше. Любой дурак скажет, кто обладал разумом.

– Да что вы? – Профессор засмеялся сам себе, как будто все это до того просто и очевидно, что и времени на объяснения тратить не стоит. – Вы судите обо всем по тому типу мозга, который удалось развить человеческим существам. Эволюция идет по-разному. Птицы летают по-своему, летучие мыши – по-своему. У жизни множество всяких закавык. Как вы думаете, какой частью своего мозга вы пользуетесь? Примерно пятой. Именно так утверждают психологи. Насколько им известно – насколько известно всем, – восемьдесят процентов нашего мозга вообще не используется. Каждый как бы работает на малой скорости, кроме разве что нескольких человек за всю историю. Леонардо да Винчи, например. Архимед, Аристотель, Гаусс, Гала, Эйнштейн…

Кроме Эйнштейна, я никогда ни о ком из них не слыхал, но даже и бровью не повел. Он назвал и нескольких еще, но я здесь вставил лишь тех, кого запомнил.

Затем он сказал:

– Мозг у тех маленьких рептилий был крошечный, может, в четверть человеческого, а может, и того меньше, но они использовали его весь – целиком и полностью. По их костям, вероятно, этого не скажешь, но они были разумные существа – разумные, как и люди. И они были хозяевами Земли.

И тут Джо выдал по-настоящему блестящую идею. Мне даже показалось на какое-то мгновение, что он припер-таки профессора к стенке, и я страшно обрадовался.

– Послушайте, профессор, – сказал он, – если эти ящеры были такие умные, почему же они после себя ничего не оставили? Где же их города, и здания, и всевозможные штуковины, которые мы постоянно находим от пещерных людей – каменные ножи и все такое прочее? Ну, черт меня дери, да если бы люди исчезли с лица земли, вы только представьте, что бы мы оставили после себя! Нельзя было пройти и милю, без того чтобы не наткнуться на какой-нибудь город. А наши дороги!

Но профессора просто было не удержать, Он даже как бы встряхнулся.

– Вы по-прежнему судите о других формах жизни по человеческим меркам, – просто ответил он. – Мы строим города, дороги, аэропорты и все остальное, что нам нужно, а они этого не делали. Они были по-другому устроены. Весь их образ жизни, во всем, был совершенно иной. Они не жили в городах. Искусства вроде нашего у них не было. Я не уверен, что же именно у них было, поскольку вся их жизнь была настолько чужда мне, что я просто оказался не в состоянии ее постичь… кроме пистолетов. Вот они-то были такие же, как у нас. Странно, правда? Насколько я знаю, может, мы каждый день натыкаемся на их останки и даже не догадываемся, что это такое.

Мне к тому времени весь этот треп уже изрядно поднадоел. Профессора просто невозможно было на чем-нибудь поймать. Чем умнее становился ты сам, тем умнее становился он.

– Послушайте, – сказал я. – Откуда вы столько обо всем этом знаете? Вы что, жили с ними? Или, может, они трекали по-английски? Или, того чище вы сами говорите на языке ящеров? Скажите-ка на нем несколько слов.

Я, наверное, тоже взбеленился. Знаете, как бывает: скажет тебе парень что-нибудь такое, чему ты не веришь, потому как все это враки, а вот заставить его признать, что он врет, никак не можешь.

Профессор, однако, не разозлился, он лишь снова неторопливо наполнил стакан.

– Нет, – продолжал он, – я ничего не говорил, и они ничего не говорили. Они просто посмотрели на меня своими холодными, жесткими, немигающими глазами – глазами змеи, и я понял, что у них на уме, но я видел, что и они догадались, о чем думаю я. Не спрашивайте у меня, как это произошло. Произошло – и все тут. Все. Я понял, что они вышли на охоту, как знал я и то, что упускать меня они не собираются.

И мы не спросили. Мы просто сидели и смотрели на него, потом Рей сказал:

– А что дальше? Как вам удалось бежать?

– Это оказалось легко. По гребню холма суетливо прошмыгнуло какое-то животное. Оно было длинное – футов, наверное, десять – и узкое и бежало, припадая к земле. Ящеры возбудились, и их возбуждение передалось мне. Казалось, их захлестнула жажда крови, и, совершенно позабыв обо мне, они унеслись прочь. Я забрался обратно в машину, вернулся и разломал ее.

Такого конца нам еще сроду не приходилось слышать. Джо прокашлялся:

– Ну, и что же случилось с динозаврами?

– Как, неужели непонятно? А я-то полагал, что все довольно просто. Все сделали именно эти разумные ящеры. Они были охотниками – по инстинкту, по выбору. Это было их хобби в жизни. Они убивали не ради пищи, а ради развлечения.

– И они просто стерли с лица земли всех динозавров?

– Во всяком случае, всех, что тогда жили; все современные им виды. Думаете, это невозможно? А сколько времени понадобилось нам, чтобы уничтожить стадо бизонов в сто миллионов голов? А что стало с дронтом за несколько лет?! Предположим, если бы мы всерьез взялись за это, то сколько бы продержались львы, тигры и жирафы? Господа, да к тому времени, как я увидел этих ящеров, на Земле не осталось никакой крупной дичи – ни одной рептилии, пожалуй, длиннее пятнадцати футов. Все исчезло. Эти чертенята гонялись теперь за маленькими, суетливо перебегавшими по земле, и, вероятно, с сожалением вспоминали добрые старые времена.

Мы молча сидели, смотрели на свои пустые кружки и думали. Все эти динозавры, здоровенные, как дома, убиты маленькими ящерами с пистолетами. Убиты ради спортивного интереса.

Потом Джо наклонился над столом, положил руку на плечо профессора, легонько так, и потряс его.

– Эй, профессор, – сказал он, – но если так, то что же случилось с этими маленькими ящерами, у которых были пистолеты? А? Вы не возвращались туда, чтобы узнать?

– Вы все еще не понимаете? Ими уже овладевали новые желания. Я прочел это по их глазам. Крупная дичь у них кончалась – они лишились своего удовольствия. Ну и, как вы думаете, что же они сделали? Они обратились к другой дичи – самой крупной и самой опасной из всех – и повеселились на славу. Они охотились за этой дичью до конца.

– За какой еще дичью? – спросил Рей. Он ничего не понял, а мы с Джо все поняли.

– Да друг за другом, – громко сказал профессор. – Покончив со всеми остальными, они взялись друг за друга – пока не осталось ни одного.

И снова мы замолчали и задумались об этих динозаврах, здоровенных, как дома, а приконченных маленькими ящерами с пистолетами. Думали мы и об этих маленьких ящерах, которые так и не смогли перестать стрелять, даже когда упражняться в стрельбе можно было только друг на друге.

– Бедные глупые ящеры, – произнес Джо.

– Да, – вздохнул Рей, – бедные чокнутые ящеры.

И тут случилось нечто такое, что нас не на шутку напугало. Профессор вдруг вскочил, а глаза у него были такие, будто вот-вот выскочат из орбит, а сам он накинется на нас.

– Дураки безмозглые! – закричал он. – Чего сидите и распускаете нюни по каким-то рептилиям, которые подохли сто миллионов лет назад? То был первый разум на Земле, и именно так он и кончил. Это уже в прошлом. Но мы-то уже второй разум – а как, черт побери, вы думаете, кончим мы?

Он оттолкнул стул и направился к двери. Но прежде чем совсем уйти, остановился и сказал:

– Бедное глупое человечество! Вот о чем надо плакать!

Шах Пепе С.

Shah Guido G. (1951)

Перевод: И. Гурова

Быстро выяснилось, что жизнь в Бостоне не стала препятствием для моей литературной карьеры. (Фактически ничто после работы над докторской диссертацией в 1947 году не превращалось в такое препятствие.)

После двух месяцев, прожитых в наемной квартирке (трущобного качества) совсем рядом с факультетом, мы переехали в пригород — если это так можно назвать. Ни я, ни моя жена не умели водить машину, когда приехали в Бостон, поэтому нам пришлось подыскать жилье рядом с автобусным маршрутом. И мы нашли его в довольно жалком городишке Сомервиль — примитивную квартиру на чердаке, где летом было невероятно жарко.

Там я написал свой второй роман «Звезды, как пыль» (Doubleday, 1951), тогда же маленькое частное издательство «Гноум Пресс» издало в 1950 году сборник моих рассказов о позитронных роботах «Я, робот» и первую повесть из цикла «Академия» в 1951 году[2].

В 1950 году я научился водить машину, а в 1951 году, к нашему великому удивлению, у нас родился сын. После девяти лет брака мы пришли к выводу, что обречены остаться бездетными. Однако в конце 1950 года у моей жены начались довольно загадочные физиологические явления, единственным объяснением которым стало то, что она беременна. Помню, первой намекнула мне на это Ивлин Голд (она тогда была миссис Гораций Голд). Я рассмеялся и ответил ей: «Нет, нет», но все же оказалось, что это «да, да», и 20 августа 1951 года родился Дэвид.

Научившись быстро писать книги и сделав хороший старт в направлении автомобилей и потомства, я стал готов ко всему и начал принимать предложения любого рода.

Среди многих НФ-журналов, выходивших в начале 50-х годов, был один под названием «Марвел Сайенс Фикшн» — реинкарнация более раннего «Марвел», выпустившего девять номеров с 1938-го по 1941 год. Прежний журнал специализировался на рассказах, делавших акцент на секс, поданный в весьма неуклюжей и дурацкой манере[3].

Когда в 1950 году «Марвел» вновь ожил (он и на сей раз продержался всего полдюжины номеров), меня попросили написать рассказ. Я мог, конечно, припомнить печальную историю этого журнала и отказаться, но как раз тогда мне в голову пришла идея рассказа, который я не мог не написать, потому что всем, кто меня знает, известно, что я неисправимый шутник.

Рассказ этот назывался «Шах Пепе С.», и был впервые опубликован в ноябрьском номере «Марвел» за 1951 год.

* * *

Фило Плэт ежегодно возвращался на место своего преступления. Своего рода эпитимья. В каждую годовщину он взбирался на голый гребень гряды и смотрел на мили и мили искореженного металла, бетона и костей.

Унылая пустыня. Обломки металла все еще не покрылись ржавчиной и торчали как клыки, оскаленные в бессильной ярости. Где-то в этом застывшем хаосе валялись скелеты тех, кто погиб — тысячи и тысячи — всех возрастов и обоего пола. И может быть — как знать? — пустые глазницы слепых черепов с проклятием обращены на него.

Смрад над пустыней давно развеялся, и ящерицы забирались в свои норы, никем не тревожимые. Ни один человек не приближался к огороженному кладбищу, где остовы валялись внутри кратера, созданного сокрушительным падением. Только Фило приходил. Год за годом он возвращался — и всегда, словно оберегаясь от дурного взгляда стольких незрячих глаз, брал с собой свою золотую медаль. Когда Фило стоял на гребне, она вызывающе поблескивала у него на груди. На ней было выбито просто: «Освободителю».

На этот раз с ним был Фултон. Когда-то Фултон принадлежал к визитам — в дни до падения, в дни, когда были высшие и низшие.

Фултон сказал:

— Меня поражает, что ты так упорно возвращаешься сюда.

— Я не могу иначе, — ответил Фило. — Знаешь, грохот удара был слышен на сотни и сотни миль вокруг, и сейсмографы повсюду в мире зарегистрировали толчок. Мой корабль находился почти прямо над этим местом, и его отшвырнуло на десятки миль точно взрывной волной. Но я помню, помню только один звук — всеобщий вопль, когда Атлантида начала падать.

— Это было необходимо сделать.

— Слова! — вздохнул Фило. — Там были младенцы, и много безвинных.

— Никто не безвинен.

— Как и я. Так следовало ли мне брать на себя роль карающей руки?

— Кто-то должен был это сделать, — заявил Фултон категорично. — Взгляни на мир теперь, двадцать пять лет спустя. Демократия восстановлена, образование вновь стало всеобщим, культура доступна массам, наука опять развивается. Две экспедиции уже высадились на Марсе.

— Знаю, знаю. Но ведь это тоже была культура. Атлантида — остров, который властвовал над миром, но только остров в небе, а не в море. Эго был город и одновременно целый мир, Фултон. Ты никогда не видел его хрустальной оболочки, его великолепных зданий. Драгоценный камень, созданный из камня и металла. Дивный сон.

— Концентрат счастья, извлеченного из скудного запаса, который распределялся среди миллиардов простых людей, живших на Поверхности.

— Ты прав. Да, иначе было нельзя. Но ведь все могло пойти по-иному, Фултон. Знаешь ли... — Фило сел на камень, сложил руки на коленях и уперся в них подбородком. — Иногда я думаю о том, как это было в старину, когда на Земле существовали нации и войны. Я думаю, каким чудом вначале, наверное, считали народы, что Организация Объединенных Наций стала настоящим всемирным правительством. И чем представлялась им Атлантида! Столица, управлявшая Землей, но не принадлежавшая Земле. Черный диск в небе, способный появиться где угодно над Поверхностью и на любой высоте, принадлежащий не одной какой-то стране, а всей планете; плод изобретательности не одной какой-то страны, но всего человечества... И во что она превратилась затем!

— Может, пойдем? — сказал Фултон. — Мы должны вернуться на корабль до темноты.

Но Плэт продолжал:

— Полагаю, это было неизбежно. Человечество еще не создало ни одного института, который не преобразовался бы затем в раковую опухоль. Вероятно, в доисторические времена шаман, появившийся как средоточие племенного опыта и мудрости, под конец стал последней преградой на пути развития племени. В древнем Риме армия из граждан...

Фултон терпеливо позволял ему говорить. Будто странный отголосок прошлого. Когда-то на него были устремлены другие глаза, терпеливо ожидающие, пока он говорил.

— ...армия из граждан, защищавшая римлян от всех врагов, начиная с Вей и кончая Карфагеном, преобразилась в профессиональную преторианскую гвардию, которая продавала императорский трон и взимала дань со всей империи. Турки создали янычар, как свой непобедимый авангард против Европы, а под конец султан стал рабом своих рабов - янычар. Бароны средневековой Европы защищали крепостных крестьян от набегов викингов и мадьяр, а затем шестьсот лет составляли паразитирующую аристократию, которая не давала обществу ничего.

Тут Плэт заметил устремленные на него терпеливые глаза.

— Вы не понимаете меня?

Один из техников посмелее пробормотал:

— С твоего разрешения, о высший, нам надо работать.

— Да, конечно.

Технику стало жаль его. Этот высший немножко не в себе, но человек неплохой. Хотя он нес всякую чепуху, он спрашивал о здоровье их детей, а им говорил, что они молодцы, что их труд ставит их выше высших.

— Видите ли, прибыл еще груз гранита и стали для нового театра, и нам необходимо перераспределить энергию. Но делать это становится все труднее. А высшие ничего не желают слушать.

— Об этом я и говорю. Вы должны заставить их слушать!

Но они только с недоумением уставились на него, и в этот

миг в подсознании Плэта тишком угнездилась некая идея.

Лео Спинни ждал его на хрустальном уровне. Он был ровесник Плэта, но выше и много красивей. Лицо у Плэта было худое, глаза — молочно-голубые, и он никогда не улыбался. Карие же глаза по сторонам прямого носа Спинни, казалось, никогда не переставали смеяться.

— Мы опоздаем на игру!

— Мне не хочется идти, Лео. Извини.

— Опять торчал с техниками? — усмехнулся Спинни. — И охота тебе тратить время?

— Они трудятся. Я уважаю их. Какое право мы имеем бездельничать?

— Должен ли я ставить под сомнение уклад жизни, когда он устраивает меня во всех отношениях?

— В таком случае в один прекрасный день кто-то поставит его под сомнение за тебя, — сказал Плэт.

— В весьма отдаленный день, не сегодня. И, говоря откровенно, тебе следует пойти. Генсер заметил, что ты не бываешь на играх, и ему это не нравится. Сдается мне, кое-кто сообщает ему о твоих разговорах с техниками и твоих посещениях Поверхности. Он того и гляди вообразит, что ты панибратствуешь с низшими!

Спинни весело захохотал, но Плэт промолчал. Им бы не помешало почаще общаться с низшими, узнать их мысли. У Атлантиды были пушки и батальоны валов. Но когда-нибудь она убедится, что этого не достаточно. Не достаточно, чтобы спасти Генсера.

Генсер! Плэт чуть не сплюнул. Полный его титул был Генеральный Секретарь Объединенных Наций. Два века тому назад должность была выборной, почетной. Теперь ее мог занять человек вроде Пепеле Сарштавастры, только потому что был признанным сыном своего столь же никчемного отца.

«Пепе С.» — так называли его низшие на Поверхности. И обычно — с горечью. «Шах Пепе С.». Потому что «шах» был титулом династии восточных деспотов. Низшие звали его таким, каким он был. Плэту хотелось рассказать про это Спинни, но время еще не настало.

Игры проводились в верхнем слое стратосферы в сотне миль над Атлантидой, а сам Небесный Остров находился в двадцати милях над уровнем моря.

Гигантский амфитеатр был полон, все глаза не отрывались от сияющей сферы в его центре. Каждый одноместный кораблик высоко вверху был представлен на ней собственным светящимся символом того цвета, который был присвоен его флоту. Эти искорки точно повторяли в миниатюре маневры кораблей.

Игра как раз началась, когда Плэт и Спинни заняли свои места. Пятнышки уже неслись друг к другу, атаковали, промахивались, лавировали.

Огромное табло сообщало о ходе сражения условными символами, которых Плэт не знал. То и дело раздавались возгласы одобрения по адресу того или иного флота, того или иного корабля.

В вышине под балдахином восседал Генсер, шах Пепе С., как его называли низшие. Плэт с трудом различал его фигуру, но прекрасно видел уменьшенную копию игровой сферы, предназначенную для его личного пользования.

Плэт впервые присутствовал на игре. Он не понимал ее тонкостей, и крики одобрения ставили его в тупик. Но он знал, что светящиеся пятнышки — это корабли, а часто вырывающиеся из них световые полоски символизируют энергетические лучи, которые в сотне миль над амфитеатром были настолько реальными, насколько их могли сделать взрывающиеся атомы. Каждый раз, чуть пятнышко выбрасывало лучик, зрители испускали крики, которые замирали в общем вздохе разочарования, когда цель проделывала петлю и оставалась невредима.

А затем зрители дружно взвыли и все — мужчины, женщины, сам Генсер — вскочили на ноги. Одно пятнышко попало под луч и теперь крутыми спиралями падало, падало... В сотне миль над ними настоящий корабль стремительно падал, входя в более плотные слои атмосферы, которые нагреют его оболочку из особого магниевого сплава и превратят ее в безобидную пыль задолго до того, как она достигнет земной поверхности.

Плэт отвернулся:

— Спинни, я ухожу.

Спинни делал пометки в своей табличке, говоря:

— На этой неделе Зеленые потеряли пять кораблей. Маловато! — Он вскочил на ноги с криком: — Даешь еще один!

Зрители подхватили его крик — снова и снова в размеренном ритме.

Плэт сказал:

— В этом корабле погиб человек.

— А как же! И к тому же ас Зеленых. Чего же лучше!

— Ты отдаешь себе отчет, что погиб человек!

— Так это всего лишь низшие. Какая муха тебя укусила?

Плэт медленно пробирался между рядами зрителей. Некоторые поглядывали на него и перешептывались. Но большинство пожирало глазами сферу. Вокруг веяло ароматами, а издалека в промежутке между криками доносилась чуть слышная чарующая музыка. Он вошел под главную арку, а за спиной у него вновь взвыл амфитеатр.

Плэт угрюмо боролся с подступающей к горлу тошнотой.

Он прошел мили две, а потом остановился. Стальные балки покачивались в хватке диамагнитных лучей, воздух звенел от распоряжений, отдаваемых с типичным выговором низших. На Атлантиде все время шло строительство. Двести лет назад, когда Атлантида была подлинным правительственным центром, ее отличали прямые линии и обширные пустые пространства. Теперь она стала иной — тем дворцом наслаждений в Ксанаду, о котором писал Колридж.

Хрустальный свод за последние два века много раз поднимали и расширяли. И всякий раз его утолщали, чтобы Атлантида могла с большей безопасностью подняться выше, чтобы еще надежнее уберечь ее от ударов метеоритов, не до конца сгоравших в сильно разреженном воздухе.

И по мере того как Атлантида становилась все бесполезнее, все привлекательнее, все больше высших оставляло свои поместья и заводы на управляющих и начальников смены и навсегда поселялось на Небесном Острове. И строили все обширнее, выше, замысловатее.

И вот возводится еще одно здание. По сторонам в тупой покорности долгу стояли валы. Название это было дано женщинам («Если их можно считать женщинами», — злобно подумал Плэт) и восходило к тем дням, когда Земля еще делилась на нации, хотя оно и претерпело изменения в написании, обозначая в прошлом волов, рабочую скотину. Впрочем, изменились и обязанности этих женщин: из вспомогательной силы они превратились в солдат, в боевых роботов.

Плэт понимал, что в этом был свой смысл. Женщины, пройдя соответствующую психологическую обработку, становились более целеустремленными, фанатичными, недоступными сомнениям или угрызениям совести, чем мужчины.

На любом строительстве всегда присутствовали валы, потому что строительство вели низшие, а на Атлантиде низших требовалось держать под строгим надзором. Как и запугивать их на Поверхности. Только за последние пятьдесят лет число атомных дальнобойных орудий, которыми щетинилась нижняя сторона Атлантиды, пришлось удвоить, а затем и утроить.

Плэт следил, как плавно опускается балка, слышал, как перекрикиваются двое мужчин, давая указания друг другу. Скоро на Атлантиде не останется места для новых построек.

Идея, которая чуть раньше проклюнулась у него в подсознании, тихо проникла в сознание. Ноздри Плэта раздувались. Нос задергался от запаха машинного масла и нагретого металла. В отличие от большинства высших, избалованных всяческими благоуханиями, Плэт привык к самым разным запахам. Он бывал на Поверхности и вдыхал ароматы ее зреющих нив и ядовитые пары ее городов.

Он сказал технику:

— Я серьезно подумываю о том, чтобы построить себе новый дом, и буду благодарен тебе, если ты порекомендуешь мне подходящее место.

Техник был изумлен и польщен.

— Благодарю вас, высший. Перераспределять имеющуюся энергию становится все сложнее.

— Поэтому я и обратился к тебе.

Разговаривали они долго. Плэт задавал множество вопросов, и, когда вернулся на хрустальный уровень, у него голова разламывалась от прикидок и расчетов. Два дня прошли в мучительных сомнениях. Затем ему вспомнилось, как падало, падало светящееся пятнышко, и юные недоумевающие глаза Спинни, его слова: «Так это всего лишь низшие».

Он наконец решился и попросил аудиенции у Генсера.

Генсер растягивал слова, подчеркивая скуку, которую и не думал скрывать.

— Плэты принадлежат к лучшим семьям, а ты развлекаешься с техниками. Мне докладывали, что ты разговариваешь с ними как с равными. От души надеюсь, что не возникнет необходимости напомнить тебе, что твои предприятия на Поверхности требуют твоего безотлучного присутствия.

— Техники требуют присмотра, государь, — сказал Плэт. — Они ведь из низших.

Генсер нахмурился:

— У главнокомандующей нашими валами есть свои обязанности. И такие вопросы входят в ее компетенцию.

— Она делает все, что может, государь, я не сомневаюсь. Но я вошел в доверие к техникам. Они ненадежны. С какой стати я стал бы пачкаться о них, если бы не думал о безопасности Атлантиды.

Генсер слушал — сначала с сомнением, а затем со страхом на своем одутловатом лице. Потом сказал:

— Я прикажу их арестовать.

— Осторожнее, государь, — произнес Плэт. — Пока мы не можем обойтись без них: ведь никто из нас не умеет обслуживать орудия и антигравы. Лучше просто закрыть для них самую возможность бунта. Через две недели будут устроены игры и празднества в честь открытия нового театра.

— И что они намерены предпринять тогда?

— Мне не удалось точно установить, государь. Но я уже знаю достаточно, чтобы рекомендовать прибытие на Атлантиду дивизии валов. Разумеется, втайне и в самую последнюю минуту, чтобы бунтовщики не успели изменить свои планы. Им придется вовсе от них отказаться, а упущенный удобный момент не повторится еще долго. А я тем временем узнаю побольше. Если понадобится, мы обучим новых техников. И, государь, вряд ли стоит заранее кого-нибудь посвящать в это дело. Если техники преждевременно проведают о наших контрмерах, неизвестно, как все обернется.

Генсер подпер подбородок унизанной кольцами рукой, призадумался — и поверил.

«Шах Пепе С., — сказал про себя Фило Плэт. — Ты войдешь в историю, как Шах Пепе С.».

Фило Плэт наблюдал за празднеством издали. Центральные площади Атлантиды были черны от толп. Отлично. Ему удалось выбраться лишь с трудом. И как раз вовремя, так как корабли дивизии валов уже повисли в небе.

Теперь они осторожно маневрировали, располагаясь в строгом порядке над аэродромом Атлантиды на поднятой платформе, которая вполне могла принять все корабли одновременно. Плэт торопливо взглянул на город. Толпы затихли, следя за незапланированным парадом, и ему показалось, что он никогда еще не видел столько высших, собравшихся вместе на Небесном Острове. Внезапно его оледенило опасение — еще можно предупредить, остановить...

И тут же он понял — поздно! Корабли опускались стремительно, надо было торопиться, если он хочет спастись на своем суденышке. С ужасом Плэт подумал, что друзья на Поверхности могли и не получить его вчерашнего предупреждения — или не поверить, получив. Если они не начнут действовать быстро, высшие сумеют оправиться от первого, пусть самого сокрушительного удара.

Он уже был в воздухе, когда валы приземлились — семь тысяч пятьсот каплеобразных кораблей накрыли аэродром точно сетью. Плэт гнал свой кораблик вверх, продолжая наблюдать.

И Атлантида вдруг погрузилась во тьму! Точно свечу накрыла могучая ладонь. Только сейчас она озаряла ночь ярким сиянием в радиусе пятидесяти миль, а теперь стала черным пятном на черном фоне.

В ушах Плэта тысячи воплей слились в единый панический крик невыразимого страха. Он продолжал полет, и волна от удара Атлантиды о поверхность Земли подхватила его кораблик и отшвырнула далеко-далеко.

Этот крик всегда звучал у него в ушах, не стихая.

Фултон уставился на Плэта:

— Ты это кому-нибудь рассказывал?

Плэт покачал головой. Мысли Фултона также перенеслись на четверть века назад.

— Конечно, мы получили твое сообщение. И ты прав: поверить ему было трудно. Многие опасались ловушки, даже когда пришло известие о Падении. Ну да это история. Высшие, те, кто был на Поверхности, впали в панику, и с ними было покончено, прежде чем они успели опомниться. Но объясни, — попросил он Плэта с внезапным беспощадным любопытством, — как ты это устроил? Мы всегда думали, что ты вывел из строя силовые установки.

— Знаю. Правда куда менее героична, Фултон. Мир предпочитает верить мифу. Пусть верит.

— Но я-то могу узнать правду?

— Если хочешь. Как я тебе уже говорил, высшие строили, строили и строили. Антигравитационные энергетические лучи должны были выдерживать вес зданий, атомных орудий и внешней оболочки — вес, который с годами удвоился, а затем утроился. Просьбы техников о более новых, более мощных установках отклонялись, поскольку высшие предпочитали располагать пространством и деньгами для своих дворцов, а энергии на данный момент всегда хватало. Техники, как я упомянул, уже дошли до точки, когда каждое новое строительство внушало им возрастающие опасения. Я расспрашивал их и установил точно, насколько малым стал запас надежности. Они ждали только завершения постройки нового театра, чтобы опять обратиться к властям с просьбой о новых установках. Но они понятия не имели, что по моему совету Атлантиде внезапно придется принять тяжесть всех кораблей дивизии валов. Семь тысяч пятьсот кораблей, полностью экипированных! И когда валы приземлились, силовые установки не выдержали дополнительной нагрузки почти в две тысячи тонн. Они вышли из строя, и Атлантида превратилась в огромную скалу на высоте десяти миль над земной поверхностью. Такой скале оставалось только одно — рухнуть вниз.

Плэт встал, и они вместе пошли к их кораблю. Фултон невесело засмеялся:

— А знаешь, в названиях есть роковая сила.

— О чем ты?

— О том, что второй раз в истории Атлантида погибла под валами, хоть и не морскими.

* * *

Теперь, прочтя рассказ, вы, конечно, заметили, что написан он исключительно ради заключительной скверной игры слов, не так ли? Честно говоря, один человек как-то подошел ко мне и сказал тоном глубокого омерзения:

— Ваш «Шах Пепе С.» просто чушь собачья.

— Совершенно верно, — ответил я.— И если вы повторите заголовок по складам, то получите «пса». Что доказывает, что я и сам так думаю.

Иными словами, заголовок тоже содержит своего рода игру слов.

В ожидании Дэвида мы, естественно, не могли оставаться в нестерпимых условиях сомервильской квартиры. И поскольку я теперь умел водить машину, нас больше не связывали автобусные маршруты, и мы могли поискать что-нибудь подальше. А потому весной 1951 года мы устроились в квартире в Уолтеме (штат Массачусетс). Она была несравненно лучше предыдущей, хотя летом тоже оказалась жарковатой.

В гостиной имелись два малюсеньких встроенных книжных шкафа, и я использовал их для хранения моих собственных книг в хронологическом порядке; пока мы жили там, их набралось девятнадцать. Когда в 1952 году вышел мой учебник по биохимии, я присоединил его к прочим по тому же принципу. Никаких поблажек ему оказано не было. На мой взгляд, учебник ничем не превосходит научно-фантастический роман, ничем не респектабельнее.

Если я и лелеял честолюбивые замыслы, то к респектабельности они никакого отношения не имели. Меня томило желание написать что-нибудь смешное. Однако юмор — смешная штука. Ладно-ладно, — своеобразная штука, если вы не терпите легкой игры словами. Невозможно быть почти остроумным, или слегка остроумным, или довольно-таки остроумным, или сносно остроумным. Либо вы остроумны, либо нет, среднего не дано. И обычно писатель считает себя остроумным, а читатель с ним не соглашается.

Следовательно, за юмор не следует браться с бухты-барахты, особенно в начале писательской карьеры, когда человек еще не научился владеть своими инструментами как следует. И тем не менее практически каждый начинающий писатель пробует свои силенки в юморе, блаженно веруя, что проще ничего и придумать нельзя.

Не был исключением и я. К тому времени когда я написал и предложил в редакции четыре рассказа, из которых ни один взят не был, у меня возникло ощущение, что пора написать смешной рассказ. И я его написал: «Кольцо вокруг Солнца», который мне удалось продать и который был включен в «Раннего Азимова».

Даже пока он писался, я его особенно смешным не считал. И несколько других смешных рассказов, рожденных мною, как-то: «Рождество на Ганимеде» (тоже имеется в «Раннем Азимове») и «Робот ЭЛ-76 попадает не туда» (включен в «Остальные истории о роботах», «Даблдэй», 1964), тоже по-настоящему смешными мне не кажутся.

Преуспел я (на мой взгляд исключительно, про ваш я ничего не скажу) только в 1952 году. Я написал два рассказа: «Ах, Баттен, Баттен!» и «Перст обезьяны», которые по моему твердому убеждению у меня получились. Я непрерывно хихикал, пока писал каждый, и сумел всучить оба в «Стартлинг сториз», в каковом журнале они и появились — «Ах, Баттен, Баттен!» в январском номере (1953), а «Перст обезьяны» в февральском за тот же год.

И, любезный читатель, если тебе они не кажутся смешными, постарайся не ставить об этом в известность меня. Позволь мне сохранить мои иллюзии.

Баттон, Баттон

(Ах, Баттен, Баттен!)

Button, Button (1953)

Перевод: П. Мелкова

Меня ввел в заблуждение смокинг, поэтому в первые две секунды я его не узнал. Возможный клиент, первый заглянувший ко мне за неделю, и выглядел он прекрасно.

Несмотря на что, что утром, в 9-45, на нем был смокинг. Там, где кончался рукав, были еще десять дюймов узловатой руки и шесть дюймов костлявой ладони. И брюками и носками видна была голая кожа. Но в целом выглядел он прекрасно.

Потом я посмотрел ему в лицо и увидел, что это совсем не клиент. Это мой дядя Отто. Красота кончилась. Как обычно, лицо у моего дяди Отто было как у ищейки, которую ближайший друг только что пнул в крестец.

Моя реакция была не очень оригинальная. Я воскликнул:

– Дядя Отто!

Вы тоже узнали бы его, если бы посмотрели ему в лицо. Пять лет назад, когда его портрет поместили на обложке «Тайм» (это было в 57 или 58), 204 читателя написали, что никогда не забудут это лицо. Большинство добавляли кое-что относительно кошмаров. Если хотите знать полное имя моего дяди, его зовут Отто Шлеммельмайер. Не торопитесь с выводами. Он брат моей матери. Моя фамилия Смит.

Он сказал:

– Торопись, мой мальчик, – и застонал.

Интересно, но не очень понятно. Я спросил:

– А почему смокинг?

Он ответил:

– Взял напрокат.

– Хорошо. Но почему вы в нем утром?

– А что, уже утро? – Он огляделся, потом подошел к окну и выглянул.

Таков мой дядя Отто Шлеммельмайер.

Я заверил его, что уже утро, и он с усилием заключил, что, должно быть, всю ночь бродил по улицам.

Отнял пригоршню пальцев от лба и сказал:

– Я так расстроился, Гарри. На банкете…

Пальцы немного поблуждали, потом собрались в кулак, который начал пробивать дыры в моем письменном столе.

– Но теперь все кончено. Отныне все будет по-моему.

Мой дядя Отто всегда говорит так, с того самого времени, как открыл эффект Шлеммельмайера. Может, это вас удивит. Может, вы думаете, что эффект Шлеммельмайера сделал моего дядю знаменитым. Ну, как посмотреть.

Он открыл эффект в 1952, и, возможно, вы об этом слышали. Если коротко, то он изобрел германиевое реле, которое отвечает на мысли, улавливая электромагнитное излучение клеток мозга. Он долгие годы работал, чтобы встроить такое реле в флейту, так чтобы она играла под воздействием мысли. Тогда все могли бы играть, не нужно никакого умения, только мысль.

Но потом, пять лет назад, парень из «Консолидейтид Армз» Стивен Виленд модифицировал эффект Шлеммельмайера и повернул его. Он изобрел поле ультразвуковых волн, которое через германиевое реле активизировало клетки мозга и убил крысу на расстоянии двадцати футов. И, как выяснилось позже, смог убивать и людей.

После чего Виленд получил премию в десять тысяч долларов и повышение по службе, а главные держатели акций «Консолидейтид Армз» получили и продолжают получать миллионы, когда правительство купило патент и разместило заказы.

Мой дядя Отто? Он получил портрет на обложке «Тайм».

После чего, все, кто оказывался близко от него, скажем, в нескольких милях, могли понять, что у него горе. Некоторые считали, что это потому, что он не получил денег; другие – из-за того, что его великое открытие стало средством убийства людей.

Вздор! Все из-за флейты! Вот что оказалось настоящим гвоздем в стуле его жизни. Бедный дядя Отто. Он так любил свою флейту. Всегда носил ее с собой, готовый продемонстрировать по первой просьбе. Когда он ел, она лежала рядом со столом в специальном ящичке, когда спал – была рядом. о утрам по воскресеньям физические лаборатории университета заполнялись ужасными звуками музыки под неумелым мысленным управлением: дядя Отто исполнял какую-нибудь слезливую немецкую песню.

Беда в том, что ни один изготовитель не желал к ней прикоснуться. Как только стало известно о ее существовании, союз музыкантов пригрозил, что ни один инструмент во всей стране не прозвучит; многочисленные компании по организации развлечений призвали своих лоббистов и выстроили в ряды для немедленных действий, даже старый Пьетро Фаранини сунул свою дирижерскую палочку за ухо и начал делать пылкие заявления для газет и надвигающейся смерти искусства.

Дядя Отто так и не пришел в себя.

Он говорил:

– Вчера у меня исчезла последняя надежда. «Консолидейтид» сообщила, что будет в мою честь банкет давать. Кто знает, сказал я себе. Может, они мою флейту будут покупать. – Когда мой дядя волнуется, порядок слов в его речи меняется от английского к немецкому.

Его слова заинтересовали меня.

– А в чем дело? – спросил я. – Тысяча гигантский флейт, размещенных в ключевых точках вражеской территории, будут исполнять коммерческие мелодии так громко, что…

– Тише! Тише! – Дядя со звуком пистолетного выстрела опустил кулак на мой стол, пластиковый календарь испуганно подпрыгнул и упал. – И ты насмехаешься? Где твое уважение?

– Простите, дядя Отто.

– Тогда слушай. Я пошел на банкет, и там произносились речи об эффекте Шлеммельмайера и о том, как приручить энергию мозга. И когда я думал, что они мою флейту будут покупать, они дали мне это!

Он достал что-то похожее на двухтысячедолларовую золотую монету и швырнул с меня. Я уклонился.

Если бы она попала в окно, конечно, разбила бы его и угодила в какого-нибудь прохожего, но она ударилась в стену. Я подобрал ее. По весу ясно было, что она только покрыта золотом. На одной стороне надпись «Медаль Элиаса Бенкрофта Саффорда» – большими буквами и «доктору Отто Шлеммельмайеру за его вклад в науку» – маленькими. На другой стороне профиль, очевидно, не моего дяди Отто. Вообще не похоже даже на профиль собаки, скорее на свинью.

– Это, – объявил дядя Отто, – Элиас Бенкрофт Саффорд, председатель правления «Консолидейтид Армз».

Он продолжал:

– Как только я понял, что к чему, я встал и очень вежливо сказал: «Джентльмены, чтоб вам подохнуть, не сходя с места!» и вышел.

– И ходили всю ночь по улицам, – продолжил я за него, – и пришли сюда, даже не переодевшись. Вы все еще в смокинге.

Дядя Отто вытянул руку и посмотрел на рукав.

– В смокинге? – спросил он.

– В смокинге! – повторил я.

Его длинное, с мощными челюстями, лицо покраснело пятнами, и он взревел:

– Я прихожу сюда с делом первостепенной важности, а ты только и болтаешь, что о смокинге И это мой собственный племянник!

Я дал огню прогореть. Дядя Отто гений нашей семьи, поэтому мы, умственно отсталые его не трогаем. Ну, разве только не даем ему упасть в канализацию или выпасть из окна.

Я спросил:

– И чем же я могу вам быть полезен, дядя Отто?

Я постарался, чтобы звучало это по-деловому старался установить отношения: адвокат-клиент.

Он немного подождал и ответил:

– Мне нужны деньги.

Ну, он не в то место пришел. Я сказал:

– Дядя, как раз сейчас у меня не…

– Не твои, – сказал он.

Я почувствовал себя лучше.

– Я открыл новый эффект Шлеммельмайера, лучший. Но о нем не будет публикаций в научных журналах. Мой большой рот на замке. Эффект принадлежит только мне. – Говоря, он дирижировал невидимым оркестром.

– Благодаря этому эффекту, – продолжал он, – я заработаю много денег и открою собственную фабрику флейт.

– Хорошо, – солгал я, думая о фабрике.

– Но не знаю как.

– Плохо. – Я солгал, по-прежнему думая о фабрике.

– Беда в том, что у меня слишком гениальный мозг. Я создаю концепции, недоступные обычным людям. Но, Гарри, я не могу придумать, как заработать деньги. Этого таланта у меня нет.

– Плохо, – сказал я и на этот раз не солгал.

– Поэтому я пришел к тебе как к юристу.

Я испустил умоляющий смешок.

– Я пришел к тебе, – продолжал он, – чтобы ты помог мне своим искаженным, лживым, пронырливым, бесчестным умом юриста.

Я внимательно выслушал этот неожиданный комплимент и ответил:

– Я вас тоже люблю, дядя Отто.

Он, должно быть, понял сарказм, потому что побагровел от гнева и заорал:

– Не будь таким обидчивым! Будь как я – терпеливым, все понимающим, добродушным, тупая башка! Кто говорит о тебе как о человеке? Как человек ты дубина, глупая копф! Но как юрист ты должен быть мошенником. Все это знают.

Я вздохнул. Меня предупреждали, что случаются неудачные дни.

– В чем заключается ваш новый эффект, дядя Отто? – спросил я.

Он ответил:

– Я могу уходить назад во времени и извлекать предметы из прошлого.

Я действовал быстро. Левой рукой достал из жилетного кармана часы и беспокойно посмотрел на них. Правой потянулся к телефону.

– Да, дядя, – сердечно сказал я, – я только что вспомнил об очень важном свидании, на которое уже опаздываю. Всегда рад вас видеть. Боюсь, что сейчас должен с вами попрощаться. Да, сэр, увидеться с вами – удовольствие6 большое удовольствие. Ну, до свиданья. Да, сэр…

Поднять телефонную трубку я не смог. Я ее поднимал, да, но руки дяди Отто прижимала ее книзу. И спорить невозможно. Я вам говорил, что дядя был в гейдельбергской команде борцов в 32 году?

Он мягко (для себя) взял меня за локоть, и я обнаружил, что стою. И тем самым экономлю силы.

– В мою лабораторию пошли, – сказал он.

И в его лабораторию мы пошли. И так как у меня не было ни ножа, ни желанию отрезать левую руку по плечо, я в его лабораторию пошел тоже…

Лаборатория моего дяди Отто вдоль по коридору и за углом в университетском здании. Со времени открытия эффекта Шлеммельмайера его освободили от всех занятий и предоставили самому себе. И лаборатория об этом свидетельствовала.

Я спросил:

– А вы ее не закрываете?

Он хитро взглянул на меня, сморщив нос.

– Она закрыта. С помощью реле Шлеммельмайера. Я думаю слово – и дверь открывается. Без этого никто не может зайти. Даже президент университета. Даже уборщик.

Я пришел в возбуждение.

– Дядя Отто! Мысленный замок может принести вам…

– Ха! Я должен продать патент, чтобы кто-нибудь разбогател? После прошлого вечера? Никогда. Я сам богатым стану.

Вот каков мой дядя Отто. Он не из тех, с кем приходится долго спорить, прежде чем они увидят свет. Ч ним вы знаете, что он никогда света не увидит.

Поэтому я сменил тему. Я сказал:

– А машина времени?

Дядя Отто на фут выше меня, на тридцать фунтов тяжелее и силен, как бык. Приходится ограничивать свое участие в споре, иначе посинеешь.

Я посинел соответственно.

Он сказал:

– Шшш!

Я его уже понял.

Он выпустил меня и сказал:

– Никто не знает о проекте Х. – И повторил подчеркнуто: – Проект Х. Понял?

Я кивнул. Говорить я не мог, гортань приходит в себя медленно.

Он сказал:

– Я не прошу тебя на слово мне верить. Я буду тебе демонстрировать.

Я старался держаться поближе к двери.

Он сказал:

– У тебя есть бумажка с твоим почерком?

Я порылся во внутреннем кармане жилета. Там у меня заметки для возможного письма возможного клиента когда-нибудь в будущем.

Дядя Отто сказал:

– Не показывай мне. Просто порви. На маленькие кусочки порви и кусочки в мензурку положи.

Я разорвал листок на сто двадцать восемь частей.

Он задумчиво посмотрел на них и начал нажимать кнопки на… ну, на машине. На ней толстая опаловая стеклянная пластинка, похожая на поднос дантиста.

Последовало ожидание. Он продолжал колдовать над машиной.

Потом сказал: «Ага!» и еще произнес странный звук, который я не могу передать.

Над стеклянным подносом, примерно в двух футах, появилось смутное изображение листка бумаги. Оно постепенно приобрело резкость, и… к чему тянуть? Это был мой листок. Мой почерк. Абсолютно четкий. Абсолютно законный.

– Можно его взять? – Я говорил хрипло – отчасти от удивления, отчасти из-за мягкого способа обращения моего дяди.

– Нет, – ответил он и провел сквозь него рукой. Бумага осталась нетронутой. Он сказал: – Это только изображение в фокусе четырехмерного параболоида. Второй фокус в прошлом, до того, как ты порвал листок.

Я тоже провел рукой. И ничего не почувствовал.

– Теперь смотри, – сказал он. Нажал кнопку на машине, и изображение листка исчезло. Потом он взял несколько листков бумаги из пачки, бросил их в пепельницу и поднес к ним горящую спичку. Потом выбросил пепел в раковину. Снова нажал кнопку, и бумага появилась, но с отличиями. Кое-где не хватало неровных кусков.

– Сгоревшие листы? – спросил я.

– Да. Машина должна проследить по времени гипервекторы молекул, на которые она сфокусирована. Допустим, некоторые молекулы рассеялись в воздухе – пф-ф-ф!

Я понял.

– Ну, если у вас пепел документа?

– Только молекулы этого пепла можно проследить.

– Но они будут так распределены, – заметил я, – что можно будет увидеть очертания всего документа.

– Гмм. Может быть.

Идея все более захватывала меня.

– Послушайте, дядя Отто. Знаете ли вы, сколько заплатит департамент полиции за такую машину? Да это будет такая помощь законным…

Я замолчал. Мне не понравилось, как он напрягся. вежливо спросил:

– Что вы сказали, дядя Отто?

Он проявил поразительное спокойствие. Реагировал только криком.

– Раз и навсегда, племянник. Все мои открытия отныне только я один использую. Сперва мне нужно начальный капитал получить. Капитал их другого источника, без моих идей продавания. После этого я фабрику по изготовлению флейт открываю. И потом, много спустя, ради прибыли времявекторную машину производить могу. Но сначала флейты. Прежде всего мои флейты. Вчера вечером я поклялся.

– Благодаря эгоизму мир великой музыки лишился. Неужели имя мое в истории как имя убийцы останется? Неужели эффект Шлеммельмайера – это способ мозги человеческие поджаривать? Или прекрасную музыку разуму приносить? Великую, удивительную, бессмертную музыку?

Правую руку он поднял ораторским жестом, левую держал за спиной. Стекла окон завибрировали от его слов.

Я быстро сказал:

– Дядя Отто, вас услышат.

– Тогда перестань кричать, – ответил он.

– Но послушайте, возразил я, – как вы собираетесь получить начальный капитал, если не хотите использовать свою машину?

– Я тебе еще не сказал. Я могу сделать изображение реальным. Что если изображение окажется ценным?

Звучит неплохо.

– Ну, например, какой-нибудь утраченный документ, рукопись, первое издание – такие вещи?

– НЕт. Есть ограничение. Два ограничения. Три ограничения.

Я подождал, пока он прекратит считать. Три, по-видимому, оказалось пределом.

– И что это за ограничения?

– Во-первых, предмет в настоящем должен находиться в фокусе, иначе я не смогу сфокусировать на нем в прошлом.

– То есть вы не можете получить из прошлого то, что сейчас не видите?

– Да.

– В таком случае препятствия номер два и три представляют чисто академический интерес. Но все же каковы они?

– Я могу переместить из прошлого только грамм материала.

Грамм! Тринадцатая часть унции!

– А в чем дело? Не хватает энергии?

Мой дядя Отто ответил нетерпеливо:

– Это универсальные экспоненциальные отношения. Всей энергии вселенной не хватит, чтобы два грамма принести.

Звучит туманно. Я спросил:

– А третье препятствие?

– Ну. – Он колебался. – Чем больше отделены друг от друга два фокуса, тем гибче связь. Нужно уйти на большую глубину, прежде чем настоящее потянет обратно. Другими словами, я в прошлое на сто пятьдесят лет углубиться должен.

– Понятно, – сказал я (на самом деле совсем нет). – Подведем итоги.

Я старался говорить как юрист.

– Вы хотите доставить из прошлого нечто такое, что принесло бы вам капитал. Оно должно существовать сейчас, вы должны его видеть, так что это не может быть утраченная историческая или археологическая ценность. Это нечто должно весть меньше одной тринадцатой унции, так что это не может быть бриллиант Куллинан или что-то в этом роде. Оно должно быть старше ста пятидесяти лет, так что редкой маркой быть тоже не может.

– Совершенно верно, – подтвердил дядя Отто. – Ты понял.

– Что понял? – Я задумался на две секунды. – Ничего не могу придумать, – сказал я. – Ну. до свиданья, дядя Отто.

Я не думал, что сработает, просто попробовал.

Не сработало. Руки дядя Отто сжали мои плечи, и я стоял на цепочках на дюйм над полом.

– Вы порвете мне пиджак, дядя Отто.

– Харалд, – сказал он. – Как юрист клиенту ты должен мне больше, чем просто «до свидания».

– Я не принимал поручения, – умудрился я прохрипеть. Воротник начал пережимать мне шею. Я попытался глотнуть, и верхняя пуговица рубашки отскочила.

Он стал уговаривать меня:

– Между родственниками поручение – это простая формальность. Ты должен верно служить мне как клиенту и как дяде. К тому же если ты мне не поможешь, я свяжу тебе ноги за шеей и буду играть тобой, как баскетбольным мячом.

Ну, как юрист, я всегда восприимчив к логике. Я сказал:

– Сдаюсь. Вы выиграли.

Он выпустил меня.

И тут – когда я оглядываюсь, именно это кажется мне самым невероятным, – мне пришла в голову мысль.

Гигантская идея. Идея-кит. Такая, которая человеку приходит раз в жизни.

В то время я не все рассказал дяде Отто. Мне нужно было несколько дней, чтобы подумать. Но я сказал ему, что делать. Сказал, что ему придется поехать в Вашингтон. Спорить с ним нелегко, но, с другой стороны, если знать моего дядю Отто, есть способы.

Я отыскал в своем бумажнике две жалких десятидолларовых бумажки и дал ему.

И сказал:

– На поездной билет я вам выпишу чек, а две десятки сможете взять себе, если я вас обманул.

Он подумал.

– Ты не дурак, чтобы рисковать двумя десятками, – признал он.

Он абсолютно прав…

Он вернулся через два дня и объявил, что объект в фокусе. В конце концов он ведь выставлен на всеобщее рассмотрение. В заполненной азотом герметичной витрине, но дядя Отто сказал, что это не имеет значения. И в лаборатории, в четырехстах милях, фокусировка оставалась точной. Дядя Отто и в этом заверил меня.

Я сказал:

– Две вещи, дядя Отто, прежде чем мы что-то сделаем.

– Что? Что? Что? – Он очень долго продолжал: – Что? Что? Что?

Я сообразил, что он беспокоится. И сказал:

– Вы уверены, что если мы принесем из прошлого кусочек чего-то, этот кусочек не исчезнет из объекта в настоящем?

Дядя Отто потрещал большими костяшками и ответил:

– Мы создаем новую материю, а не крадем старую. Зачем иначе нужна была бы такая огромная энергия?

Я предъявил второй пункт.

– А какова будет моя плата?

Можете мне не верить, но до сих пор я даже не упоминал о деньгах. Дядя Отто тоже, но это не удивительно.

Его рот растянулся в подобии улыбки.

– Плата?

– Десять процентов с общей суммы, – объяснил я.

Его челюсть обвисла.

– А какова общая сумма?

– Может, сто тысяч долларов. У вас остается девяносто.

– Девяносто тысяч! Дьявол! Чего же мы ждем?

Он подскочил к машине, и через полминуты на подносе появилось изображение пергамента.

Пергамент был исписан мелким четким почерком и походил на образчик старых соревнований по каллиграфии. Внизу подписи: одна большая и пятьдесят пять маленьких.

Забавно! Я чуть не задохнулся. Репродукции я видел много раз, но ведь это оригинал. Подлинная Декларация Независимости!

Я сказал:

– Будь я проклят! Вы это сделали.

– А сто тысяч? – спросил дядя Отто, переходя к сути.

Наступило время объяснить.

– Видите, дядя, внизу листа подписи? Это фамилии великих американцев, отцов своей страны, кого все мы глубоко почитаем. Все касающееся их интересует подлинного американца.

– Ну, ладно, – проворчал мой дядя Отто. – Сейчас подыграю тебе на флейте «Звездно-полосатый».

Я тут же рассмеялся, чтобы показать, что принял его слова за шутку. Альтернатива шутке совершенно невыносима. Слышали когда-нибудь, как мой дядя играет на флейте «Звездно-полосатый»?

Я сказал:

– Один из подписавших, представитель Джорджии, умер в 1777 году, на следующий год после подписания Декларации. Он мало что оставил, поэтому аутентичный экземпляр его подписи чрезвычайно ценен. Его звали Баттон Гвинетт.

– А как это нам поможет получить деньги? – спросил дядя Отто, его мозг, как всегда, цеплялся за вечные истины вселенной.

– Вот это, – сказал я просто, – аутентичная, подлинная подпись Баттона Гвинетта, прямо на Декларации Независимости.

Дядя Отто застыл в полном молчании, а заставить замолчать дядю Отто непросто.

Я сказал:

– Видите, слева эта подпись вместе с подписями двух других представителей Джорджии: Лаймена Холла и Джорджа Уолтона? Заметьте, что они свои подписи потеснили, хотя и сверху и снизу достаточно места. В сущности Большая буква в фамилии «Гвинетт» практически соединяется с именем Холла. Поэтому мы не будем пытаться их разделить. Возьмем все три. Можете сделать это?

Видели когда-нибудь счастливую ищейку? Ну, дядя Отто, конечно, справился.

Пятно более яркого света накрыло фамилии троих представителей Джорджии.

Дядя Отто прерывающимся голосом сказал:

– Я раньше никогда это не пробовал.

– Что! – закричал я. И он только сейчас мне это говорит.

– Требуется слишком много энергии. Не хотел, чтобы в университете заинтересовали, что происходит. Но не беспокойся! Мои расчеты не могут быть ошибочными.

Я молча начал молиться, чтобы его расчеты не оказались ошибочными.

Свет становился все ярче, послышалось пронзительное гудение, заполнившее лабораторию. Дядя Отто нажал кнопку, потом вторую, потом третью.

Помните, как несколько недель назад весь Манхеттен и Бронкс двенадцать часов были без электричества, потому что из-за перегрузки отключились все линии? Не скажу, что мы это сделали: не хочу, чтобы нас заставляли расплачиваться за ущерб. Но скажу так: электричество исчезло, когда дядя Отто нажал на третью кнопку.

Все огни в лаборатории погасли, и оказался на полу, в ушах у меня страшно звенело. Дядя Отто лежал поперек меня.

Мы помогли друг другу встать, и дядя Отто отыскал фонарик.

Он взвыл от горя.

– Расплавилась! Расплавилась! Моя машина разрушена.

Но подписи? – крикнул я. – Вы их получили?

Он прекратил кричать.

– Я не посмотрел.

Он посмотрел, а я закрыл глаза. Исчезновение ста тысяч долларов не так легко перенести.

Он воскликнул: «Ага!» – и я быстро открыл глаза. В руке его был обрывок пергамента шириной примерно в два дюйма. На нем три подписи, верхняя – подпись Баттона Гвинетта.

Имейте в виду, подписи абсолютно подлинные. Это не подделка. Ни одного атома не подделано при перемещении. Хочу, чтобы это было ясно. В руках дяди Отто была подпись самого Баттона Гвинетта из Джорджии на самом подлинном оригинале Декларации Независимости.

Было решено, что с обрывком пергамента в Вашингтон поедет дядя Отто. Я для этого не подходил. Я юрист. Предполагалось бы, что я слишком много знаю. А он просто гений науки, и предполагалось, что он ничего не знает. К тому же кто заподозрит доктора Отто Шлеммельмайера в чем угодно, кроме абсолютной честности?

Мы неделю готовились. Я купил по такому случаю книгу, старую историю колониальной Джорджии, в магазине подержанных книг. Дядя Отто должен был взять ее с собой и заявить, что нашел документ среди страниц: письмо Конгрессу от имени штата Джорджия. Он пожал плечами и решил сжечь его над горелкой Бунзена. Физика старые письма не интересуют. Но тут он почувствовал странный запах и обратил внимание, что оно горит медленно. Он загасил пламя, но спас только кусочек с подписями. Посмотрел на них, и имя Баттона Гвинетта что-то ему напомнило.

Он заучил эту историю. Я обжег края пергамента, так что чуть затронута была самая нижняя подпись – Джорджа Уолтона.

– Так будет реалистичнее, – объяснил я. – Конечно, подписи без самого письма не так ценны, но ведь целых три подписи, все подписавшие Декларацию.

Дядя Отто выглядел задумчивым.

– А если сопоставят подписи с теми, что под Декларацией, и увидят, что все совпадает даже микроскопически, разве ничего не заподозрят?

– Конечно. Но что они смогут сделать? Пергамен подлинный. Чернила подлинные. Подписи подлинные. Им придется это признать. Как бы они ни подозревали, ничего доказать не смогут. Подумают ли они о путешествии в прошлое? Надеюсь, они поднимут вокруг этого шум. Известность увеличит цену.

Последняя фраза заставила дядю Отто рассмеяться.

На следующий день он уехал в Вашингтон с видениями флейт в голове. Длинных флейт, коротких флейт, басовых флейт, флейт тремоло, макрофлейт, микрофлейт, флейт для индивидуальной игры и флейт для оркестра. Мир флейт, управляемых мыслью.

– Помни, – были его последние слова, – у меня нет денег, чтобы восстановить машину. Это должно сработать.

– А я ответил:

– Дядя Отто, неудачи не может быть.

Ха!

Он вернулся через неделю. Я каждый день звонил ему, и он каждый раз отвечал, что проверяют.

Проверяют.

Ну, а вы не стали бы проверять? Но что это им даст?

Я ждал его на вокзале. Лицо его было лишено выражения. Я не осмеливался расспрашивать на людях. Хотел спросить: «Да или нет?», но подумал: пусть скажет сам.

Я отвел его в свой кабинет. Предложил сигару и выпивку. Спрятал руки под столом, но от этого только затрясся стол, так что я сунул их в карманы и дал им возможность подрожать.

Он сказал:

– Проверили.

– Конечно! Я ведь говорил, что будут проверять. Ха ха, ха! Ха, ха?

Дядя Отто медленно затянулся. Сказал:

– Ко мне пришел человек из архива и сказал: «Профессор Шлеммельмайер, вы стали жертвой очень ловкого мошенника». Я сказал: «Да? А как может эта подделка быть. Подпись подделана есть?» И он ответил: «Подпись, несомненно, не выглядит как подделка, но должна быть ею!» «А почему быть должна?» – спросил я.

Дядя Отто положил сигару, поставил выпивку и наклонился над столом ко мне. Он меня так захватил, что я сам наклонился к нему, так что сам заслужил.

– Совершенно верно, – пролепетал я, – почему быть должна? оказать подделку невозможно: подпись подлинная. Почему тогда она должна быть подделкой, а?

Голос дяди Отто стал ужасающе сладким. Он спросил:

– Мы взяли пергамент в прошлом?

– Да Да. Вы и сами это знаете.

– Далеко в прошлом.

– Больше ста пятидесяти лет. Вы сказали…

– Сто пятьдесят лет назад пергамент, на котором написали Декларацию Независимости, был совершенно новым. Нет?

Я уже начал понимать, но недостаточно быстро.

Дядя Отто переключил скорости, и голос его превратился в глухой рев:

– А если Баттон Гвинетт умер в 1777 году, как может быть подлинной его подпись на абсолютно новом пергаменте?

И тут весь мир обрушился на меня.

Скоро я надеюсь снова встать на ноги. Я по-прежнему болею, но доктора говорят, что кости не сломаны.

Но все же дядя Отто не заставил меня проглотить этот проклятый пергамент.

Перст обезьяны

The Monkey’s Finger (1953)

Перевод: А. Шаров, В. Постников

– Да. Да. Да. Да. Да. Да. Да. Да. Да. Да. Да. Да. Да. Да. Да. Да, – сказал Марми Таллинн, писатель-фантаст, всякий раз придавая голосу новую модуляцию и высоту тона. Кадык на его длинной шее ходил ходуном.

– Нет, – отрезал Лемюэл Хоскинс, редактор научно-фантастического журнала, глядя немигающим взором сквозь стекла очков в стальной оправе.

– Значит, вы против научного опыта. Вы и слушать меня не желаете. Как это понимать? Меня забаллотировали? – Марми принялся подниматься на носках и опускаться, дыхание у него участилось. В тех местах, где он хватался за голову, волосы его спутались.

– Один против шестнадцати, – сказал Хоскинс.

– Слушайте, – не унимался Марми, – ну почему вы всегда правы? Почему я всегда не прав?

– Марми, посмотрите правде в глаза. С каждого из нас спрашивают по-своему. Упади тираж: журнала, и я погорел. Меня тут же вышвырнут. Президент фирмы «Спейс паблишерс» даже не станет задавать вопросов, уж вы мне поверьте. Он просто посмотрит цифры. Но тираж пока не падает, а растет. Выходит, я хороший редактор. Ну, а с вами дело обстоит так: когда редакторы принимают вашу продукцию, вы талант. Когда они вас отвергают, вы бездельник. В данном конкретном случае вы бездельник.

– Есть и другие редакторы. На вас, знаете ли, свет клином не сошелся. – Марми воздел руки и растопырил пальцы. – Считать умеете? Вот сколько научно-фантастических журналов с удовольствием возьмут любое произведение Таллинна, причем возьмут с закрытыми глазами.

– Ну и на здоровье, – сказал Хоскинс.

– Послушайте, – голос Марми смягчился. – Вы хотите, чтобы я внес в повествование два изменения, верно? Вам нужен был вводный эпизод с войны в космосе. И я вам его представил, вот он. – Марми помахал рукописью под носом у Хоскинса, и тот отодвинулся, будто от нее попахивало. – Но вы также хотели, чтобы в эпизод, где действие происходит на обшивке корпуса космического корабля, я ввел короткую ретроспективную сцену с действием внутри корабля, – продолжал Марми, – А вот этого вам не видать как своих ушей. Если я пойду на это изменение, я испорчу концовку, которая в ее теперешнем виде исполнена пафоса и глубокого чувства.

Редактор откинулся в кресле и воззвал к своей секретарше, которая на протяжении этого спора знай себе неторопливо печатала. К подобным сценам она привыкла.

– Вы слышите, мисс Кейн? И он еще толкует о пафосе, глубоком чувстве… Что он, писатель, может понимать в таких вещах? Да вы меня послушайте! Если вы вставите эту ретроспективную сцену, вы усилите напряжение, уплотните сюжет, прибавите ему убедительности.

– Каким же образом я прибавлю ему убедительности? – в отчаянии вскричал Марми. – По-вашему, если я заставлю ребят в космическом корабле толковать о политике и социологии, когда они того и гляди взорвутся, повествование от этого станет убедительнее? О Господи Боже!

– А больше ничего и не остается. Если вы начнете толковать о политике и социологии после кульминации, читатель у вас заснет.

– Но я же пытаюсь доказать вам, что вы ошибаетесь. И я могу это доказать. Какой прок от разговоров, когда я условился о научном эксперименте…

– О каком еще эксперименте? – Хоскинс снова обратился к секретарше: – Как вам это нравится, мисс Кейн? Он уже вообразил себя одним из своих героев.

– Так уж вышло, что я знаком с одним ученым.

– С кем именно?

– С доктором Арпдтом Торгессоном, профессором психодинамики из Колумбийского университета.

– Сроду о таком не слыхал.

– Я полагаю, это о многом говорит, – с презрением сказал Марми. – Вы никогда о нем не слыхали! Да вы и об Эйнштейне-то услышали только тогда, когда ваши авторы стали упоминать о нем в своих рассказах!

– Очень смешно. Ну, и что этот Торгессон?

– Он разработал способ научного определения ценности литературного произведения. Это огромная работа… она… она…

– И она закрытая?

– Разумеется, закрытая. Он же не профессор от научной фантастики. В научной фантастике, когда человек придумывает какую-нибудь теорию, он тут же растрезвонивает о ней в газетах. В настоящей жизни такого не бывает. Ученый порой годами экспериментирует, прежде чем что-нибудь напечатать. Публикация – дело нешуточное.

– Тогда откуда об этом знаете вы, если не секрет?

– Так уж вышло, что доктор Торгессон – мой поклонник. Так уж случайно оказалось, что ему нравятся мои рассказы. Так уж получилось, что он считает меня лучшим из всех писателей-фантастов.

– И он знакомит вас со своей работой?

– Совершенно верно. Я как будто чувствовал, что вы встанете на дыбы из-за этого рассказа, и попросил его устроить для нас показательный опыт. Он обещал – если только мы не станем болтать. Он сказал, что эксперимент будет интересный. Он сказал…

– Что же в нем такого тайного?

– Ну… – Марми замялся. – Послушайте, а что, если бы я сказал вам, что у него есть обезьяна, которая из головы может отстукивать на машинке «Гамлета»?

Хоскинс в тревоге воззрился на Марми.

– Что это вы тут устраиваете? Хотите сыграть со мной злую шутку? – Он повернулся к мисс Кейн: – Когда писатель десять лет строчит научную фантастику, его для вящей безопасности надо держать в клетке-одиночке.

Мисс Кейн знай себе размеренно печатает.

– Вы слышали, что я сказал, – продолжал Марми. – Обыкновенная обезьяна, на вид даже смешнее среднестатистического редактора. Я договорился на сегодняшний полдень. Пойдете со мной или нет?

– Разумеется, нет. Вы думаете, я оставлю кучу рукописей вот такой высоты, – он провел рукой по горлу, – ради ваших глупых шуток? Вообразили себя комиком, а я, значит, должен вам подыгрывать?

– Если это шутка, Хоскинс, я угощаю вас обедом в любом ресторане по вашему выбору. Мисс Кейн свидетель.

Хоскинс откинулся в кресле.

– Вы угостите меня обедом?! Вы, Мармадъюк Таллинн, самый известный в Нью-Йорке тунеядец, живущий в долг, собираетесь уплатить наличными?!

Марми всего передернуло – и не оттого, что его упрекнули в скупердяйстве, а потому, что произнесли его имя полностью, все его три ужасных слога.

– Повторю, – заявил он, – обед за мной: где хотите и что хотите. Бифштекс, грибы, грудка цесарки, марсианский аллигатор – что угодно.

Хоскинс встал и взял шляпу с крышки ящика для картотеки.

Да ради того только, чтобы поглядеть, как вы разворачиваете огромные старинные долларовые купюры, которые прячете в ложном каблуке своей левой туфли с тысяча девятьсот двадцать восьмого года, я бы пошел пешком в Бостон…

Доктор Торгессон был польщен. Он тепло пожал Хоскинсу руку и сказал:

– Я читаю «Космические истории». С тех самых нор, как приехал в эту страну, мистер Хоскинс. Превосходный журнал. И особенно мне нравятся рассказы мистера Таллинна.

– Вы слышите? – не удержался Марми.

– Слышу. Марми говорит, что у вас, профессор, есть какая-то одаренная обезьяна.

– Да, – ответил Торгессон, – но, разумеется, это должно остаться между нами. К публикациям я еще не готов, а преждевременная шумиха может погубить мою профессиональную карьеру.

– Дальше редактора не пойдет, профессор.

– Хорошо, хорошо, садитесь, джентльмены, садитесь. – Он принялся вышагивать перед ними туда-сюда. – Что вы сказали мистеру Хоскинсу о моей работе, Марми?

– Ничего, профессор.

– Так. Ну, мистер Хоскинс, поскольку вы редактор журнала научной фантастики, мне, я полагаю, не нужно спрашивать, имеете ли вы представление о кибернетике.

Хоскинс сверкнул из-под очков в стальной оправе взглядом, в котором сконцентрировались все его умственные способности.

– Ну да. Счетные машины… Массачусетский технологический институт… Норберт Винер… – Он пробормотал что-то еще.

– Да-да. – Торгессон зашагал быстрее. – Тогда вы должны знать, что на принципах кибернетики созданы компьютеры для игры в шахматы. Правила шахматных ходов и задачи игры встроены в их схемы. Возьмите любое положение на доске, и машина вычислит все возможные ходы с их последствиями и выберет тот единственный, который обеспечит наибольшую вероятность победы в партии. Машину даже можно настроить так, что она будет учитывать темперамент противника.

– Ну да, – согласился Хоскинс, задумчиво поглаживая подбородок.

– Теперь представьте ситуацию, в которой вычислительной машине предложат отрывок из литературного произведения, к которому компьютер затем сможет добавить слова из своего запаса. Из того словаря, который служит материалом для создания величайших литературных ценностей. Естественно, эту машину пришлось бы научить, что означают различные клавиши на пишущей машинке. Разумеется, подобный компьютер был бы гораздо сложнее, чем любой шахматный.

Хоскинс беспокойно заерзал.

– А как же обезьяна, профессор? Марми упоминал какую-то обезьяну.

– Но ведь именно к этому я и подхожу, – сказал Торгессон. – Естественно, ни одна рукотворная машина не может быть достаточно сложной. Другое дело – человеческий мозг. Он и сам по себе уже вычислительная машина. Разумеется, я не могу использовать мозг человека: этого мне, увы, не позволяет закон. Но даже и мозг обезьяны, если им умело манипулировать, в состоянии сделать гораздо больше, чем любая машина, когда-либо созданная человеком. Подождите! Пойду принесу крошку Ролло.

Он вышел из комнаты. Хоскинс подождал немного, потом с опаской посмотрел на Марми и сказал:

– Эх, братец!

– В чем дело? – спросил Марми.

– В чем дело?! Да ведь этот человек самозванец. Скажите мне, Марми, где вы наняли этого жулика?

– Жулика?! – оскорбился Марми. – Ну знаете! Мы находимся в кабинете настоящего профессора в Фейеруэзер-холл, Колумбийский университет. Надеюсь, хоть Колумбийский университет вы узнаете? На 116 авеню вы видели статую Альма Матер. Я еще показал, где кабинет Эйзенхауэра.

– Разумеется, но…

– А это кабинет доктора Торгессона. Взгляните на эту пыль – он дунул на какой-то учебник и поднял целое облако пыли. – Одна эта пыль уже говорит о том, что тут все самое настоящее. А взгляните-ка на заглавие этой книжки: «Психодинамика человеческого поведения». Автор – профессор Арндт Ролф Торгессон.

– Допускаю, Марми, допускаю. Есть какой-то Торгессон, а это его кабинет. Как вы пронюхали, что настоящий Торгессон в отпуске, и как вам удалось воспользоваться его кабинетом, я не знаю. Но неужели вы пытаетесь убедить меня, что этот шут с его обезьянами и компьютерами – настоящий ученый? Х-ха!

– Судя по вашей природной подозрительности, можно сделать лишь один вывод: у вас было несчастливое и полное лишений детство.

– Подозрительность во мне развилась от постоянного общения с писателями, Марми. Ресторан я уже выбрал, и сводить меня туда вам обойдется в кругленькую сумму.

Марми фыркнул:

– Это не будет стоить мне даже того самого жалкого цента, который вы время от времени мне кидаете. Тс-с-с! Он возвращается.

К шее профессора липнула обезьянка-капуцин, имевшая очень грустный вид.

– А это, – представил профессор, – крошка Ролло. Поздоровайся, Ролло.

Обезьянка дернула себя за вихор.

– Боюсь, он переутомился, – сказал профессор. – Ну, вот тут у меня как раз кусок его рукописи.

Он опустил обезьянку, позволив ей дернуть себя за палец, а сам тем временем вытащил из кармана пиджака два листка бумаги и протянул их Хоскинсу. Тот прочел:

«Быть или не быть, таков вопрос. Что благородней духом – покоряться пращам и стрелам яростной судьбы иль, ополчася против роя смут, сразить их противоборством? Умереть, уснуть и только; и сказать, что сном кончаешь…»

Он поднял глаза.

– Это напечатал крошка Ролло?

– Не совсем. Это копия с того, что напечатал он.

– Ах, копия. Ну, крошка Ролло не знает своего Шекспира. Здесь должно быть: «Иль ополчась на море смут».

Торгессон кивнул:

– Вы совершенно правы, мистер Хоскинс. Шекспир действительно написал «море». Но, видите ли, это смешанная метафора, На море с оружием не бросаются. Ролло выбрал односложное слово и отстукал «рой». Это одна из редких ошибок Шекспира.

– Позвольте мне понаблюдать, как он печатает, – попросил Хоскинс.

– Пожалуйста. – Профессор выкатил столик с машинкой. За ней тянулся проводок. Он объяснил: – Приходится пользоваться электрической машинкой, иначе физическое напряжение оказывается слишком большим. Необходимо также подсоединить крошку Ролло вот к этому трансформатору.

Он сделал это, используя в качестве подводящих проводов два электрода, которые едва заметно торчали из шерсти на голове зверька.

– Ролло подвергся весьма тонкой операции на мозге, в результате которой несколько проводков были вживлены в различные участки коры. Мы можем блокировать свободную деятельность мозга и, по сути дела, использовать его как компьютер. Боюсь, подробности были бы…

– Давайте посмотрим, как он печатает, – повторил Хоскинс.

– Что бы вы хотели?

– Он знает «Лепанто» Честертона? – почти не раздумывая спросил Хоскинс.

– Наизусть он ничего не знает. Его писательство – просто вычисления. Прочтите отрывок из этого произведения, чтобы он мог проникнуться настроением и высчитать продолжение.

Хоскинс кивнул, набрал в грудь воздуха и громовым голосом принялся читать:

– «Бьет в Садах Солнца сто один фонтан, Усмехается фонтанам Византийский Султан, Смех его, знак радости, предвестник беды, Колеблет черный лес, лес его бороды, Изгибает полумесяцем кроваво-красный рот: Срединным морем мира завладел султанский флот…»[4]

– Достаточно, – сказал Торгессон. Наступило молчание. Они ждали. Обезьяна разглядывала пишущую машинку.

– Этот процесс, само собой, требует времени, – сказал Торгессон. – крошке Ролло надо принять во внимание романтичность этого стихотворения, несколько архаичный оттенок, четкий монотонный ритм и все такое прочее.

И вдруг черный пальчик потянулся и коснулся какой-то клавиши. Это была буква «б».

– Заглавных букв он не пишет, – объяснил ученый. – Не ставит и знаков препинания, да и слова не всегда отделяет друг от друга. Вот почему я обычно перепечатываю его работу, когда он заканчивает.

Крошка Ролло нажал «е», потом «л», потом «о», «с», «т», «е», «н», «н», «а», «я». Потом, после продолжительной паузы, он стукнул по пробельной клавише.

– «Белостенная», – сказал Хоскинс.

Слова печатались сами собой:

«белостенная италия от страха чуть жива в адриатике ждет гибель веницейского гольва у монархов христианских папа ради Христа молит войско для спасения святого креста»

– Боже мой! – воскликнул Хоскинс.

– Значит, у стихотворения такое именно продолжение? – спросил Торгессон.

– Видит Бог! – отвечал Хоскинс.

– Если так, значит, Честертон, должно быть, поработал на славу. Тут все на своем месте.

– Видите? – проговорил Марми, сжимая Хоскинсу плечо. – Видите, видите, видите? – И еще раз добавил: – Видите?

– Черт меня подери! – не успокаивался Хоскинс.

– А теперь, – сказал Марми, взъерошив себе волосы так, что они стали похожи на хохолок какаду, – давайте перейдем к делу. Давайте проверим мой рассказ.

– Да, но…

– Не бойтесь. Крошке Ролло это по силам, – заверил Торгессон Хоскинса. – Я частенько читаю ему отрывки из лучших образцов научной фантастики, включая многие рассказы Марми. Просто поразительно, насколько он улучшил многие произведения.

– Не в этом дело, – сказал Хоскинс. – Любая обезьяна способна писать научную фантастику лучше иных наших литературных поденщиков. Но ведь в рассказе Таллинна тридцать тысяч слов. Этому монаху[5] понадобится целая вечность, чтобы отстукать его.

– А вот и нет, мистер Хоскинс, а вот и нет. Я прочту ему рассказ, а в самом важном месте пусть продолжает он.

Хоскинс сложил руки.

– Валяйте, я готов.

– А я и подавно, – заявил Марми и тоже скрестил руки.

Крошка Ролло, пушистый комочек, похожий на несчастного каталептика, сидел и слушал, а мягкий голос доктора Торгессона мерно повышался и понижался, пока он читал о битве в космосе и о последующей борьбе пленников-землян, стремившихся вернуть себе потерянный корабль.

Один из героев выбрался на обшивку корабля, и доктор Торгессон передавал эти колоритные события с легким восхищением. Он читал:

– «Безмолвие вечных звезд повергло Стелни в оцепенение. Саднящее колено резко напомнило о себе, когда он ждал, что чудовища услышат звук удара и…»

Тут Марми неистово дернул доктора Торгессона за рукав. Торгессон поднял глаза и отключил Ролло.

– Ну вот, – сказал Марми. – Понимаете, профессор, именно здесь Хоскинс лезет своими липкими пальцами в мою работу. Я продолжаю эпизод за пределами космического корабля. Наконец Стелни побеждает, и корабль снова оказывается в руках землян. Затем я начинаю объяснять. Хоскинс хочет, чтобы я прервал эту сцену, вернулся на борт корабля, приостановил действие на целых пять страниц, затем снова вышел в космос… Вы когда-нибудь слышали такую муру?

– Может быть, пусть все-таки решает обезьяна? – предложил Хоскинс.

Доктор Торгессон включил крошку Ролло, и черный сморщенный пальчик неуверенно потянулся к машинке. Хоскинс и Марми одновременно подались вперед, их головы мягко соприкоснулись над тельцем размышляющего крошки Ролло. Машинка отстукала букву «н».

– «Н», – подбодрил Марми, кивая.

– «Н», – согласился Хоскинс.

Машинка пробила «а», затем продолжала в более быстром темпе; «…чнут действовать стелни ждал в беспомощном ужасе что сейчас откроются шлюзовые камеры и неумолимо появятся облаченные в скафандры ларусы».

– Слово в слово, – восхищенно проговорил Марми.

– Да, у него, безусловно, ваш слащавый стиль.

– Читателям он нравится.

– Только потому, что их среднее умственное развитие… – Хоскинс умолк.

– Продолжайте, продолжайте, – подбодрил Марми. – Говорите уж. Скажите, что коэффициент их умственного развития на уровне двенадцатилетнего ребенка, и я процитирую вас во всех научно-фантастических журналах нашей страны. Скажите, ну!

– Джентльмены, – встревожился Торгессон. – Джентльмены, вы мешаете крошке Ролло.

Они повернулись к машинке, которая по-прежнему размеренно отстукивала: «звезды кружили по своим орбитам а чувствительное нутро землянина упорно подсказывало стелни что корабль вращается стоя на одном месте».

Каретка откатилась назад, чтобы начать новую строку. Марми затаил дыхание. Если что-то и произойдет, то именно сейчас.

И обезьяна, протянув палец, отстукала «*».

– Знак сноски! – завопил Хоскинс.

А Марми пробормотал:

– Звездочка…

– Звездочка?!– удивился Торгессон. Последовала строчка еще из девяти звездочек.

– Все, братец, – сказал Хоскинс. Он быстро объяснил вытаращившему глаза Торгессону: – У Марми такая привычка – пробивать строчку из звездочек, когда он хочет указать на радикальное изменение действия. А радикальное изменение действия – именно то, чего я от него добивался.

Машинка начала новый абзац: «внутри корабля…»

– Отключите его, профессор, – попросил Марми. Хоскинс потирал руки от удовольствия.

– Когда я получу переработанный вариант, Марми?

– Какой вариант? – холодно спросил тот.

– Обезьяний. Сами же говорили…

– Да, говорил. Для этого я и привел вас сюда. Этот крошка Ролло, он – машина, холодная, бесчувственная логическая машина.

– Ну и что?

– А то, что хороший писатель – не машина. Он пишет не умом, а сердцем, – Марми несколько раз стукнул себя в грудь. Хоскинс застонал.

– Что вы со мной делаете, Марми? Если вы опять заведете свою песню о душе и сердце писателя, я просто не выдержу, меня вырвет прямо здесь, сию же минуту. Давайте придерживаться обычной формулы: «Ради денег я напишу что угодно».

– Одну минуту, – сказал Марми. – Послушайте. Крошка Ролло поправил Шекспира. Вы сами указали на это. Крошка Ролло хотел, чтобы Шекспир сказал: «против роя смут». И он был прав с его машинной точки зрения. «На море смут» в данных обстоятельствах выступает как смешанная метафора. А вам не кажется, что Шекспир тоже это знал? Шекспир просто знал, когда нарушить правила, вот и все. Крошка Ролло – машина, которая правил нарушать не может. А хороший писатель может и должен. «Море смут» производит большее впечатление, в этом есть некая раскатистость, мощь. А то, что метафора смешанная, – пустяки, черт с ним.

Далее. Велев мне сменить место действия, вы руководствовались механическим правилом для поддержания напряженности повествования, поэтому, разумеется, крошка Ролло согласен с вами. Но я-то знаю, что обязан нарушить правила, чтобы не снизить глубокого эмоционального воздействия концовки, какой я ее вижу. В противном случае у меня получается механическая продукция, которую в состоянии выдать и компьютер.

– Но ведь… – начал было Хоскинс.

– Давайте голосуйте за механическое! Скажите еще, что мечтаете стать моим редактором, как крошка Ролло!

– Ладно, Марми, – с дрожью в голосе сказал Хоскинс, – я возьму рассказ в его нынешнем виде. Нет, не давайте его мне, пошлите почтой. Пойду поищу бар, если вы не против.

Он нахлобучил шляпу и повернулся, готовый уйти. Торгессон крикнул ему вслед:

– Пожалуйста, никому не рассказывайте о крошке Ролло!

Из-за хлопнувшей двери донеслось в ответ:

– Вы что, думаете я сошел с ума?

Удостоверившись, что Хоскинс ушел, Марми довольно потер руки.

– Великая вещь мозги, – сказал он и до упора вдавил палец в висок. – С каким удовольствием я продал этот рассказ, профессор. Эта сделка стоит всех предыдущих вместе взятых.

Он весело плюхнулся в ближайшее кресло. Торгессон посадил крошку Ролло себе на плечо.

– И все же, Мармадъюк, – мягко спросил он, – как бы вы поступили, если б крошка Ролло напечатал вместо своей версии вашу?

По лицу Марми пробежала грустная тень.

– Черт возьми, – сказал он, – как раз этого я от него и ждал.

Эверест

Everest (1953)

Перевод: И. Гурова

В 1952 году[6] готовы были уже отказаться от подъема на Эверест. Только фотографии не позволяли отказываться.

Ну, не очень хорошие фотографии: нечеткие, с полосами, но нас интересовали только темные пятна на белом фоне. Эти пятна были живыми существами. Свидетели клялись в этом.

Я сказал:

– Что за дьявол, уже сорок лет говорят о живых существах, которые встречаются на склонах Эвереста. Пора что-то с этим делать.

Джимми Роббонс (прошу прощения, Джеймс Абрам Роббонс) был одним из тех, кто убедил меня. Он помешан на альпинизме. Он все знает о тибетцах, которые не приближаются к Эвересту, потому что это гора богов. Он может перечислить на память все загадочные человекоподобные следы, даже замеченные на снегу на высоте в двадцать пять тысяч футов. Он наизусть помнит все рассказы о тощих и высоких живых существах, которые носятся по ущельям выше последнего лагеря; его со страшным трудом умудряются разбить альпинисты.

Приятно иметь такого энтузиаста в главном комитете по изучению Земли.

Последняя фотография, однако, добавила силы его словам. Вряд ли можно подумать, что на ней люди.

Джимми сказал:

– Послушайте, босс, дело не в том, что они здесь, а в том, что они так быстро двигаются. Посмотрите на эту фигуру. Она размазана.

– Могла повернуться камера.

– Тут крутой утес. И люди клянутся, что эта штука быстро двигалась. Каким должен быть метаболизм, чтобы бежать при таком количестве кислорода? Послушайте, босс, поверили бы вы в глубоководных рыб, если бы не видели их сами? Рыбы ищут новые ниши в окружающей среде, которые смогут заселить, и уходят все глубже и глубже и однажды обнаруживают, что не могут вернуться. Они так сильно адаптировались, что могут жить только под многотонным давлением.

– Ну…

– Черт побери, неужели вы не можете применить это и здесь? Какие-то существа вынуждены подниматься в гору. Они постепенно привыкают к разреженному воздуху и низким температурам. Могут питаться мхом или редкими птицами, точно так же, как рыба постепенно отказывается от верхней фауны, медленно опускаясь вниз. И вот однажды они обнаруживают, что не могут спуститься. Я не говорю, что это люди. Могут быть серны, горные козлы, барсуки или что угодно.

Я упрямо ответил:

– Свидетели говорят, что они отдаленно напоминают людей, а следы, несомненно, подобны человеческим.

– Или птичьим, – сказал Джимми. – Невозможно решить.

Вот тогда я и сказал:

– Пора что-то с этим делать.

Джимми пожал плечами и ответил:

– Уже сорок лет пытаются подняться на Эверест. – И покачал головой.

– Ради Бога, – сказал я. – Все вы, альпинисты, свихнувшиеся. Вас не интересует вершина. Вам нужно подняться на нее определенным путем. Пора перестать дурачиться с пиками, лагерями, веревками и прочими принадлежностями Джентльменского клуба, который каждые пять лет посылает в горы новых сосунков.

– К чему вы ведете?

– Самолет изобрели в 1903 году, знаешь ли.

– Пролететь над Эверестом! – Он сказал это так, как английский лорд говорит «Охотиться на лису!», а рыболов: «Насадить червяка!»

– Да, – ответил я, – пролететь над Эверестом и опустить кого-нибудь на вершину. Почему бы и нет?

– Он там долго не проживет. Тот парень, который спустится, я хочу сказать.

– А почему бы и нет? – снова спросил я. – Можно сбросить припасы и кислородные баки, а парень будет в космическом костюме. Естественно.

Потребовалось время, чтобы договориться с Воздушным Флотом, а к этому времени Джимми Роббонс настолько свихнулся, что решил добровольно отправиться на вершину Эвереста.

– В конце концов, – почти шепотом сказал он, – я буду первым человеком, вступившим на нее.

Это начало рассказа. Сам же рассказ гораздо проще и требует всего нескольких слов.

Самолет прождал две недели лучшего времени года (для Эвереста, разумеется), пока не дождался относительно летной погоды, и вылетел. Получилось. Пилот сообщил по радио, как выглядит с высоты вершина Эвереста, а потом описал, как выглядел Джимми Роббонс, когда его парашют становился все меньше и меньше.

Потом снова началась буря, и самолет с трудом вернулся на базу. Потребовалось ждать еще две недели, пока установится погода.

И все это время Джимми провел в одиночестве на крыше мира, а я презирал себя как убийцу.

Две недели спустя самолет отправился на поиски его тела. Не знаю, зачем это, но таков человек. Сколько погибло в последней войне? Кто может сосчитать? Но деньги не считают, когда нужно спасти одного или даже просто вернуть его тело.

Тело не нашли, но увидели дымовой сигнал; он поднимался вверх, и его уносил ветер. Спустили кошку и подняли Джимми, по-прежнему в космическом скафандре. Выглядел он как из ада, но, несомненно, был жив.

Постскриптум к этому рассказу связан с моим посещением больницы на прошлой неделе. Джимми поправляется очень медленно. Доктора говорят шок, они говорят истощение, но глаза Джимми говорят гораздо больше.

Я сказал:

– Джимми, ты не стал говорить с репортерами, отказался говорить с правительством, но со мной ты можешь поговорить?

– Мне нечего сказать, – прошептал он.

– Конечно, есть, – возразил я. – Ты две недели в бурю прожил на вершине Эвереста. Ты не мог этого сделать, у тебя не хватило бы припасов. Кто тебе помог, Джимми, мальчик?

Вероятно, он знал, что меня обмануть не сможет. Или ему хотелось с кем-то поделиться.

Он сказал:

– Они разумны, босс. Сжимали для меня воздух. Установили небольшой блок питания, чтобы у меня было тепло. Устроили дымовой сигнал, когда заметили возвращающийся самолет.

– Понятно. – Я не хотел торопить его. – Мы так и думали. Они приспособились к жизни на Эвересте. И не могут спуститься вниз.

– Не могут, А мы не можем подняться. Даже если погода будет благоприятная, они нас остановят.

– Но они, похоже, не злые существа. Зачем им нам мешать? Тебе ведь они помогли.

– У них нет ничего против нас. Они разговаривали со мной. Телепатия.

Я нахмурился.

– Ну, тогда…

– Но они не хотят общаться с нами. Они за нами наблюдают, босс. Вынуждены. У нас есть атомная энергия. Вот-вот появятся космические корабли. Они обеспокоены. И Эверест единственное место, на котором они могут жить.

Я нахмурился сильнее. Он вспотел, и руки его дрожали.

Я сказал:

– Спокойней, парень. Спокойней. Кто эти существа?

И он ответил:

– А кто же может на всей Земле жить только в разреженном воздухе и холоде Эвереста? В этом-то все дело. Они не с Земли. Они марсиане.

Вот и все.

Пауза

The Pause (1954)

Перевод: И. Гурова

Порошок находился в тонкостенной прозрачной капсуле. Капсула, в свою очередь, была завернута в двойную изолирующую пленку. В этой пленке с интервалом в шесть дюймов укреплены были и другие капсулы.

Полоска двигалась. Каждая капсула застывала в металлическом зажиме прямо напротив слюдяного окошка. На табло радиационного счетчика появлялось число, оно регистрировалось на бумажном цилиндре. Капсула передвинулась; ее место заняла следующая.

В 1-45 отпечаталось 308. Минуту спустя 256. Минуту спустя 391. Еще минуту спустя 477. Минуту спустя 202. Еще минуту 251. Минутой позже 000. Минутой позже 000. Минутой позже 000. Минутой позже 000.

Вскоре после двух Александр Джоханнисон проходил мимо счетчика, краем глаза поглядывая на ряды чисел. Пройдя два шага, он остановился и вернулся.

Промотал бумажный цилиндр назад, вернул в прежнее положение и сказал:

— С ума сойти!

Он сказал это с яростью. Высокий, худой, с большими руками, песочного цвета волосами, светлыми бровями, он в тот момент выглядел усталым и недоумевающим.

Джин Дамелли двигался с обычной легкой небрежностью, которую вносил во все свои действия. Он смуглый, волосатый и низкорослый. Нос у него когда-то был сломан, и от этого Джин совсем не походил на физика-атомщика.

Дамелли сказал:

— Мой проклятый Гейгер не работает, и мне совсем не хочется проверять его. Есть сигарета?

Джоханнисон протянул пачку.

— А другие счетчики в здании?

— Я не пробовал, но, наверное, они в порядке.

— Мой счетчик тоже ничего не регистрирует.

— Не разыгрывай. Это ничего не значит. Пошли выпьем коки.

Джоханнисон сказал с большим напряжением, чем намеревался:

— Нет! Я иду к Джорджу Дьюку. Хочу взглянуть на его машину. Если и она…

Дамелли потащился за ним.

— Она будет в порядке, Алекс. Не будь глупцом.

Джордж Дьюк выслушал Джоханнисона, неодобрительно глядя на него поверх очков без оправы. Это лишенный возраста человек с малым количеством волос и еще меньшим — терпения.

Он сказал:

— Я занят.

— Слишком заняты, чтобы сказать, работает ли ваша машина?

Дьюк встал.

— О, дьявол, может ли человек поработать здесь? — Его линейка со стуком упала на пол.

Он подошел к уставленному лабораторному столу и снял тяжелую серую свинцовую крышку с еще более тяжелого серого свинцового контейнера. Длинными щипцами достал из контейнера маленький серебристый цилиндр.

Дьюк мрачно сказал:

— Не подходите.

Но Джоханнисон не нуждался в этом совете. Он держался на расстоянии. За прошлый месяц он не подвергался излучению, но не было смысла подходить ближе к «горячему» кобальту.

По-прежнему при помощи щипцов, держа руки как можно дальше от тела, Дьюк поднес блестящий цилиндр с концентрированной радиоактивностью к окошку счетчика. На расстоянии в два фута счетчик должен был застучать, как бешеный. Но он этого не сделал.

Дьюк сказал «Гм!» и выронил цилиндр. Пошарил в поисках, нашел и снова поднес к счетчику. Ближе.

Ни звука. Огоньки на шкале не вспыхнули. Никакие числа не показались.

Джоханнисон сказал:

— Нет даже фонового излучения

Дамелли сказал:

— Святой Юпитер!

Дьюк положил цилиндр обратно в свинцовый контейнер, так же осторожно, как и доставал, и остановился, глядя на них.

Джоханнисон ворвался в кабинет Билла Эверарда, Дамелли шел за ним. Джоханнисон несколько минут возбужденно говорил, костяшки его рук, которые он положил на стол Эверарда, побелели. Эверард слушал, его гладко выбритые щеки покраснели, жесткий воротничок впился в шею.

Эверард посмотрел на Дамелли и вопросительно ткнул пальцем в Джоханнисона. Дамелли пожал плечами, поднял руки ладонями вверх и наморщил лоб.

Эверард сказал:

— Не понимаю, как они могут все выйти из строя.

— Вышли, вот и все, — настаивал Джоханнисон. — Все вышли из строя около двух часов. Примерно час назад, и ни один не заработал снова. Даже Джордж Дьюк ничего не смог сделать. Говорю вам, дело не в счетчиках.

— Но ведь вы рассказываете о них.

— Я говорю, что они не работают. Но это не их вина. Им нечего показывать.

— Что это значит?

— Я хочу сказать, что здесь нет радиоактивности. Во всем здании. Нигде.

— Я вам не верю.

— Послушайте, если патрон с горячим кобальтом не регистрируется на счетчике, может быть, не в порядке счетчик. Но если тот же патрон не разряжает простой электроскоп, если он не отражается на фотопленке, то что-то не в порядке с патроном.

— Ну, ладно, — сказал Эверард, — патрон неисправен. Кто-то ошибся и не заполнил его.

— Этот патрон сегодня утром работал, но неважно. Может, патроны как-то подменили. Но я принес кусок урановой смолки с нашей витрины на четвертом этаже, и он тоже никак не регистрируется. Не скажете же, что кто-то забыл поместить в него уран.

Эверард потер ухо.

— А вы что думаете, Дамелли?

Дамелли покачал головой.

— Не знаю, босс. Хотел бы знать.

Джоханнисон сказал:

— Не время раздумывать. Время действовать. Звоните в Вашингтон.

— О чем? — спросил Эверард.

— О зарядах атомных бомб.

— Что?

— Возможно, в этом ответ, босс. Послушайте, кто-то нашел способ останавливать радиоактивность, всю сразу. И это накрывает всю страну, все Штаты. Но это делается только для того, чтобы вывести из строя атомные бомбы. Они не знают, где мы их держим, и потому накрывают всю страну. И если это так, неизбежно нападение. В любую минуту. Звоните, босс!

Рука Эверарда потянулась к трубке. Его глаза встретились с взглядом Джоханнисона.

Он сказал в трубку:

— Междугородный, пожалуйста.

Было пять минут четвертого. Эверард положил трубку.

— Это был член комиссии? — спросил Джоханнисон.

— Да, — ответил Эверард. Он хмурился.

— Ну, хорошо. Что он сказал?

— Сынок, — ответил Эверард, — он спросил у меня: «А что такое атомная бомба?»

Джоханнисон удивленно посмотрел на него.

— Какого дьявола это значит? «Что такое атомная бомба?» Я понял! Уже обнаружили выход их строя и не хотят об этом говорить. Даже с нами. Что теперь?

— Ничего, — ответил Эверард. Он снова сел в свое кресло и сердито посмотрел на физика. — Алекс, я знаю, у вас трудная работа, поэтому не стану реагировать. Но меня беспокоит, как вам удалось втянуть меня во весь этот вздор.

Джоханнисон побледнел.

— Это не вздор. Разве член комиссии так сказал?

— Он сказал, что я дурак, и он прав. Какого дьявола вы приходите сюда со своими выдумками об атомных бомбах? Что такое атомная бомба? Никогда о них не слышал.

— Вы никогда не слышали об атомных бомбах? Что это? Попытка закрыть информацию?

— Никогда не слышал. Похоже на комикс.

Джоханнисон повернулся к Дамелли, чье оливковое лицо стало еще смуглее от беспокойства.

— Скажи ему, Джин.

Дамелли покачал головой.

— Не впутывай меня в это.

— Ну, хорошо. — Джоханнисон наклонился вперед, глядя на ряд книг на полке над головой Эверарда. — Не знаю, к чему все это, но пора разобраться. Где Гласстоун?

— Здесь, — ответил Эверард.

— Нет. Не «Учебник физической химии». Мне нужен «Курс атомной энергии».

— Никогда о таком не слышал.

— О чем это вы говорите? Он всегда стоит здесь на полке.

— Никогда не слышал, — упрямо ответил Эверард.

— И о «Меченых атомах в биологии» Кеймена не слышали?

— Нет.

Джоханнисон закричал:

— Ну, ладно. Воспользуемся учебником Гласстоуна. Он тоже подойдет.

Он снял толстую книгу и пролистал страницы. Раз, потом вторично. Нахмурился, посмотрел на титул. Третье издание, 1956. Страница за страницей пролистал первые две главы. Все на месте: атомная структура, квантовые числа, электроны и их оболочки, перескоки электронов — но нет радиоактивности, ни слова о ней.

Он посмотрел на таблицу элементов на внутренней стороне переплета. Потребовалось всего несколько секунд, чтобы увидеть, что перечислен только 81 элемент, восемьдесят один нерадиоактивный элемент.

У Джоханнисона пересохло в горле. Он хрипло спросил у Эверарда:

— Вы слышали об уране?

— А что это такое? — холодно ответил Эверард. — Торговая марка?

В отчаянии Джоханнисон уронил Гласстоуна и потянулся за «Справочником по химии и физике». Заглянул в указатель. Поискал радиоактивные ряды, уран, плутоний, изотопы. Нашел только изотопы. Дрожащими пальцами перелистывал страницы. Перечислены только устойчивые изотопы.

Он умоляюще сказал:

— Хорошо. Сдаюсь. Хватит. Вы подготовили фальшивые книги, чтобы разыграть меня. — И попытался улыбнуться.

Эверард застыл.

— Не будьте глупцом, Джоханнисон. Лучше отправляйтесь домой. Покажитесь врачу.

— Я здоров.

— Может, вам только кажется. Вам необходим отпуск, я вам его предоставляю. Дамелли, сделайте мне одолжение. Посадите его в такси и проследите, чтобы он уехал домой.

Джоханнисон стоял в нерешительности. Неожиданно он закричал:

— Тогда зачем здесь все эти счетчики? Зачем они?

— Не знаю, что вы называете счетчиками. Если вы имеете в виду компьютеры, то они помогают нам решать проблемы.

Джоханнисон указал на табличку на стене.

— Ну, ладно. Видите эти буквы? К! А! Э! Комиссия по атомной энергии! — Он отчетливо произнес каждое слово.

Эверард в свою очередь произнес:

— Комиссия по аэрокосмическим экспериментам. Отправьте его домой, Дамелли.

Когда они вышли на тротуар, Джоханнисон повернулся к Дамелли. Настойчиво произнес:

— Послушай, Джин, не действуй заодно с этим парнем. Эверард продался. Каким-то образом они до него добрались. Представь себе, как он размещает фальшивые книги, чтобы свести меня с ума.

Дамелли ровным голосом ответил:

— Успокойся, Алекс. Ты немного торопишься. С Эверардом все в порядке.

— Ты сам свидетель. Никогда не слышал об атомной бомбе. Уран торговая марка. Как он может быть в порядке?

— Что касается этого, то я тоже никогда не слышал ни об атомной бомбе, ни об уране.

Он поднял палец.

— Такси!

Машина пролетела мимо.

Джоханнисон с трудом избавлялся от головокружения.

— Джин! Ты был со мной, когда замолчали счетчики. Ты был здесь, когда смолкла урановая смола. Ты пошел со мной к Эверарду, чтобы прояснить ситуацию.

— Если хочешь правду, Алекс, то ты сказал, что тебе нужно кое-что выяснить у шефа, и попросил меня идти с тобой, вот и все. Насколько я знаю, ничего не выходило из строя, и какого дьявола ты возишься со смолой? Мы не используем здесь смолу… Такси!

Машина остановилась у обочины.

Дамелли открыл дверцу и поманил Джоханнисона. Джоханнисон сел, потом с покрасневшими от ярости глазами повернулся, вырвал дверцу из рук Дамелли, захлопнул ее и крикнул шоферу адрес. Высунулся из окна, глядя на стоящего на тротуаре Дамелли.

Джоханнисон закричал:

— Скажи Эверарду, что ничего у него не выйдет. Я нормальнее всех вас.

Он упал на обивку сидения. Дамелли слышал адрес. Неужели они опередят его, свяжутся с ФБР раньше и сообщат что-нибудь о нервном срыве? Кто поверит ему, если Эверард будет утверждать обратное? Но отказаться от замершей радиоактивности они не смогут. И от фальшивых книг тоже.

Но что это ему даст? Враг вот-вот нападет, а такие люди, как Эверард и Дамелли… Насколько предательство охватило страну?

Он неожиданно застыл.

— Шофер! — воскликнул он. Потом громче: — Шофер!

Человек за рулем не обернулся. Мимо спокойно двигались машины.

Джоханнисон попытался приподняться, голова его кружилась.

— Шофер! — прошептал он. Это не дорога в отделение ФБР. Его везут домой. Но откуда шофер знает его домашний адрес?

Шофер, конечно, подсажен. Джоханнисон почти ничего не видел, в ушах у него шумело.

Боже, какая организация! Сопротивляться бессмысленно. Он потерял сознание.

Он идет по тропе к небольшому двухэтажному дому с кирпичным фасадом, в котором живет с Мерседес. Как он выбрался из машины, не помнит.

Он обернулся. Никакого такси не видно. Автоматически он нащупал кошелек и ключи. Все на месте. Ничего не тронуто.

Мерседес ждала его у входа. Она не удивилась его возвращению. Он быстро взглянул на часы. Почти час до обычного времени его возвращения.

Он сказал:

— Мерси, надо убираться отсюда и…

Она хрипло ответила:

— Я все знаю, Алекс. Входи.

Она для небо как небо. Прямые волосы, светловатые, разделены посредине и собраны в конский хвост; широко расставленные голубые глаза, слегка по-восточному раскосые, полные губы, маленькие уши, прижатые к голове. ДжоХаннисон пожирал ее глазами.

Но он видел, что она сдерживает возбуждение.

Он спросил:

— Тебе звонил Эверард? Или Дамелли?

Она ответила:

— У нас гость.

Он подумал:

— Они до нее добрались.

Надо увести ее. Они убегут, попытаются скрыться. Но смогут ли? Гость будет стоять в тени у двери. Это зловещий человек, представил себе Джоханнисон, с низким грубым голосом и иностранным акцентом, рука у него в кармане пиджака, и бугор больше кулака.

Он осторожно вошел.

— В гостиной, — сказала Мерседес. По ее лицу скользнула улыбка. — Я думаю, все в порядке.

Гость стоял. У него какая-то нереальная, слишком совершенная внешность. Лицо и тело безупречны и тщательно лишены всякой индивидуальности. Он мог сойти с рекламного плаката.

Голос как у профессионального диктора. Ни малейшего акцента.

Он сказал:

— Было довольно трудно доставить вас домой, доктор Джоханнисон.

Джоханнисон ответил:

— Кто бы вы ни были, чего бы вам ни нужно, я с вами не имею дела.

Мерседес вмешалась:

— Нет, Алекс, ты не понимаешь. Мы уже разговаривали. Он сказал, что вся радиоактивность прекращена.

— Да, верно, и я хотел бы, чтобы этот манекен объяснил мне, как это сделано. Послушайте, вы американец?

— Ты все еще не понимаешь, Алекс, — сказала его жена. — Она прекратилась по всей Земле. И этот человек не с Земли. Не смотри на меня так, Алекс. Это правда. Я знаю, что это правда. Посмотри на него.

Гость улыбнулся. Улыбка его была совершенна. Он сказал:

— Тело, в котором я появился, тщательно изготовлено в соответствии со спецификациями, но это только материя. И находится под полным контролем. Он протянул руку, и кожа исчезла. Обнажились мышцы, сухожилия, кровеносные сосуды. Стены сосудов исчезли, и кровь текла без всякой поддержки. Все исчезло, и появилась гладкая серая кость. Потом и она исчезла.

Потом все появилось снова.

Джоханнисон прошептал:

— Гипноз!

— Вовсе нет, — спокойно ответил гость.

— Откуда вы? — спросил Джоханнисон.

— Трудно объяснить. И разве это важно?

— Мне нужно понять, что происходит! — воскликнул Джоханнисон. — Разве вы не понимаете?

— Да. Понимаю. Поэтому я и здесь. В данный момент я разговариваю более чем с сотней людей на вашей планете. В разных обличьях, конечно, потому что у разных частей вашего населения разные стандарты, касающиеся внешности.

У Джоханнисона появилась беглая мысль, а не сошел ли он все-таки с ума. Он сказал:

— Вы с… с Марса? Или еще откуда? Вы нас захватываете? Это война?

— Видите ли, — ответил гость, — именно такое отношение мы и хотим исправить. Люди больны, доктор Джоханнисон, очень больны. Уже десятки тысяч ваших лет мы знаем, что ваш вид обладает большими возможностями. И для нас было большим разочарованием, что ваше развитие пошло патологическим путем. Определенно патологическим! — Он покачал головой.

Мерседес прервала:

— Он сказал мне перед твоим приходом, что они пытаются нас вылечить.

— Кто их просил? — прошептал Джоханнисон.

Гость только улыбнулся. Он сказал:

— Мне эта работа поручена очень давно, но с такими болезнями всегда трудно бороться. Прежде всего, возникают трудности при коммуникации.

— Но мы способны к коммуникации, — упрямо сказал Джоханнисон.

— Да. До некоторой степени. Я использую ваши концепции, вашу кодовую систему. Она очень неадекватна. И я не могу объяснить подлинную природу болезни вашего вида. Приблизительно ее можно определить как болезнь духа.

— Хм.

— Это разновидность социальной болезни, с которой очень трудно справиться. Я долго колебался, прежде чем применить прямое средство. Было бы печально, если бы случайно такая потенциально одаренная раса, как ваша, погибла бы безвозвратно. В течение нескольких тысячелетий я пытался действовать непрямо, через отдельные индивидуальности. В каждом поколении рождаются люди с естественным иммунитетом к этой болезни. Философы, моралисты, военные, политики. Все те, кто верил во всемирное братство. И те, кто…

— Ну, хорошо. Вы потерпели неудачу. Пока оставим на этом. Не расскажете ли мне о своем народе, не о моем?

— Что я могу рассказать так, чтобы вы поняли?

— Откуда вы? Начните с этого.

— У вас нет соответствующей концепции. Я не со двора.

— С какого двора.

— Я имею в виду вселенную. Я из-за вселенной.

Снова вмешалась Маргарет, наклонившись вперед.

— Алекс, ты не понимаешь, что он имеет в виду? Предположим, ты будешь разговаривать с туземцами Новой Гвинеи по телевизору. С такими туземцами, которые никого, кроме своего племени, не видели. Можешь ли ты объяснить им, как работает телевидение или как ты можешь одновременно обращаться ко многим людям? Можешь объяснить, что это на самом деле не ты, а просто иллюзия, которая может исчезнуть и снова появиться? Ты даже не сможешь объяснить им, откуда появился, потому что для них их остров — вся вселенная.

— Значит, мы для него дикари. Так? — спросил Джоханнисон.

Гость ответил:

— Ваша жена говорит метафорически. Позвольте мне закончить. Я больше не могу направлять ваше общество на самоизлечение. Болезнь зашла слишком далеко. Я собираюсь изменить темперамент расы.

— Каким образом?

— У вас нет ни слов, ни концепций для объяснения этого. Вы видите, что наш контроль над материей совершенен. Остановить радиоактивность очень просто. Чуть труднее предусмотреть, чтобы все, включая книги, соответствовало миру с отсутствующей радиоактивностью. Еще труднее — и для этого потребовалось гораздо больше времени — стереть все мысли о радиоактивности из памяти людей. Сейчас уран на Земле не существует. И никто никогда о нем не слышал.

— Я слышал, — возразил Джоханнисон. — А ты, Мерси?

— Я тоже помню, — ответила Мерседес.

— Вы пропущены не без причины, — сказал гость, — и еще свыше сотни других, мужчин и женщин, по всему миру.

— Никакой радиоактивности, — прошептал Джоханнисон. — Навсегда?

— На пять ваших лет. Это пауза, и ничего больше. Просто пауза, назовем ее периодом анестезии, чтобы прооперировать расу без угрозы преждевременной атомной войны. Через пять лет феномен радиоактивности вернется, вместе со всем ураном и торием, которые ныне не существуют. Однако знания не вернутся. Вот для этого и нужны вы. Вы и остальные, подобные вам. Вы постепенно заново обучите мир.

— Работа немаленькая. Нам потребовалось пятьдесят лет, чтобы дойти до нынешнего состояния. Почему бы просто не восстановить знания? Вы ведь можете это?

— Операция, — ответил гость, — будет серьезной. Потребуются десятилетия, чтобы убедиться, что не возникли осложнения. Поэтому мы специально хотим, чтобы обучение заново шло медленно.

Джоханнисон сказал:

— Как мы узнаем, что время пришло? Когда операция кончится?

Гость улыбнулся.

— Когда время придет, узнаете. Будьте в этом уверены.

— Да, дьявольски трудная задача — ждать пять лет, пока у тебя в голове прозвенит гонг. А если это время так и не наступит? Если ваша операция не удастся?

Гость серьезно ответил:

— Будем надеяться на ее удачу.

— Но что если нет? Нельзя ли временно очистить и нашу память? Чтобы мы нормально прожили это время.

— Нет. Простите. Ваша память мне нужна нетронутой. Если операция не удастся, если лекарство не подействует, мне понадобится небольшой резервуар нормальных, нетронутых сознаний, чтобы вырастить на этой планете новое население, к которому можно будет применить другое средство. Любой ценой ваш вид должен быть сохранен. Вы слишком ценны для нас. Именно поэтому я трачу столько времени, объясняя вам ситуацию. Если бы я оставил вас в таком состоянии, в котором вы были час назад, пять дней, не говоря уже о пяти годах, полностью вас бы уничтожили.

И не говоря больше ни слова, он исчез.

Мерседес приготовила ужин, и они сидели за столом, как в самый обычный день.

Джоханнисон сказал:

— Это правда? На самом деле было?

— Я тоже видела, — ответила Мерседес. — И слышала.

— Я просмотрел свои книги. Все изменились. Когда эта… пауза кончится, нам придется работать по памяти, всем нам, кто остался. Потребуется немало времени, чтобы достучаться до тех, кто не помнит. Неожиданно он рассердился. — И чего ради, хотел бы я знать? Чего ради?

— Алекс, — робко сказала Мерседес, — может, он и раньше приходил на Землю и говорил с людьми. Он прожил тысячи и тысячи наших лет. Может, этот тот, кого так давно считают…

Джоханнисон посмотрел на нее.

— Богом? Это ты хочешь сказать? Откуда мне знать? Знаю только, что они гораздо развитее нас и что он лечит нас от болезни.

Мерседес сказала:

— Я думаю о нем как о враче или о том, что эквивалентно врачу в его обществе.

— Врач? Он все время повторял, что трудно установить коммуникацию. А какой врач не может общаться со своими пациентами? Ветеринар! Врач животных!

Он оттолкнул тарелку.

Его жена сказала:

— Даже и так. Если он положит конец войне…

— Зачем ему это? Что мы для него? Мы животные. Мы для него животные. Буквально. Он почти так и сказал. Когда я спросил его, откуда он, он сказал, что не со «двора». Поняла? Скотный двор. Потом он поправился на вселенную. Он не из вселенной. Трудности в коммуникации выдали его. Он использовал свою концепцию вселенной, привычную ему, а не нашу. Итак, вселенная — скотный двор, а мы лошади, цыплята, овцы. Выбирай сама.

Мерседес негромко сказала:

— Господь мой пастырь. Я не хочу…

— Прекрати, Мерси. Это метафора, а здесь реальность. Если он пастух, то мы овцы со странным неестественным желанием или способностью убивать друг друга. Зачем нас останавливать?

— Он сказал…

— Я знаю, что он сказал. Он сказал, что у нас большие возможности. Мы очень ценны. Верно?

— Да.

— Но каковы возможности, какова ценность овец для пастуха? Овцы этого не знают. Не могут знать. Может, если бы знали, предпочли бы жить сами по себе. Рискнули бы встречей с волками.

Мерседес беспомощно смотрела на него.

Джоханнисон воскликнул:

— Вот что я спрашиваю себя! Куда мы идем? Куда? Знают ли это овцы? Знаем ли мы? Можем ли знать?

Они сидели и смотрели на свои нетронутые тарелки.

Снаружи доносился шум машин и крики играющих детей. Приближалась ночь, постепенно совсем стемнело.

Давайте не будем

Let's Not (1954)

Перевод: И. Гурова

Профессор Чарлз Киттредж бежал размашисто, неуверенно вскидывая ноги, и успел отшвырнуть стакан, который младший профессор Хебер Вандермир уже поднес к губам. Все произошло словно запечатленное замедленной съемкой.

Вид у Вандермира, не слышавшего, как подбегал Киттредж, — настолько поглощали его собственные мысли, был теперь и растерянный и пристыженный. Он опустил глаза на осколки стакана в расползающейся лужице.

— Что это?

— Цианистый калий. Я сохранил кусочек, когда мы собирались… просто на случай…

— И чем бы это помогло? Ну вот, одним стаканом меньше. И придется убирать осколки… Нет, этим займусь я.

Киттредж нашел бесценный кусок картона, чтобы сгрести осколки, и еще более драгоценную тряпочку, чтобы вытереть ядовитую жидкость. А потом вышел — надо было выбросить осколки, а также (какая жалость!) картонку и тряпочку в один из трубопроводов, который извергнет их на поверхность.

Когда он вернулся, Вандермир сидел на койке, вперив в стену остекленевший взгляд. Волосы физика совсем поседели, и, естественно, он исхудал. В Убежище толстяков не было. Киттредж — с самого начала долговязый, тощий и седой — по контрасту почти совсем не изменился.

— Помните былые дни, Китт? — пробормотал Вандермир.

— Стараюсь не вспоминать.

— Единственная остающаяся нам радость. Университеты были университетами. Занятия, оборудование, студенты, воздух, свет и люди… Люди!

— Учебное заведение остается учебным заведением, пока есть хотя бы один учитель и один ученик.

— Вы почти правы, — тоскливо отозвался Вандермир. — Учителей есть даже двое. Вы — химик, я — физик. Нас двое. Остальное мы можем почерпнуть из книг. И один аспирант. Он будет первым, кто получит докторскую степень здесь внизу. Такая честь! Бедняга Джонс.

Киттредж заложил руки за спину, чтобы они не дрожали.

— И двадцать мальчиков и девочек, которые тоже со временем получат дипломы.

Вандермир поднял голову. Лицо у него стало совсем серым.

— А чему нам их учить пока? Истории? О том, как человек обнаружил, что заставляет водород делать бум-бум? И радовался, как беззаботная птичка, пока один бум-бум следовал за другим?.. Географии? Мы можем описать, как ветры повсюду рассеивали сверкающую пыль, а водяные потоки уносили растворившиеся изотопы по глубинам и мелям океана.

Киттредж и Вандермир были единственными учеными, кому удалось спастись. Ответственность за существование сотни мужчин, женщин и детей лежала на них, пока они прятались тут от опасностей и трудностей поверхности, от ужаса, сотворенного Человеком — тут, в этом пузырьке жизни в полумиле под поверхностью планеты.

С упорством отчаяния Киттредж попытался вдохнуть мужество в Вандермира:

— Вы знаете, чему мы должны их учить. Мы должны сохранить науку живой, чтобы когда-нибудь нам удалось вновь населить Землю. Начать заново.

Вандермир не ответил, он отвернулся к стене. Киттредж продолжал:

— Почему же нет? Даже радиоактивность не вечна. Пусть потребуется тысяча лет… пять тысяч! Когда-нибудь уровень радиации на поверхности Земли снизится до терпимого.

— Когда-нибудь.

— Ну да, когда-нибудь. Неужели вы не понимаете, что наша школа здесь — самая важная школа в истории человечества? Если мы добьемся своего, вы и я, наши потомки вновь обретут открытое небо и свободно текущую воду.

— У них даже будут, — Киттредж криво улыбнулся, — университеты, такие, которые помним мы.

— Я ничему этому не верю, — пробормотал Вандермир. — Вначале, когда все казалось предпочтительнее смерти, я бы поверил во что угодно. Но теперь это бессмысленно, и только. Ну хорошо, мы научим их всему, что знаем сами, здесь внизу… а потом умрем — здесь внизу.

— Вскоре вместе с нами начнет учить и Джонс, затем вырастут и другие. Дети, уже почти не помнящие прошлого, станут учителями, а потом начнут учить и те, кто родился здесь. Это станет решающим моментом. Едва все перейдет в руки здешних уроженцев, никакие воспоминания не будут подрывать их стойкости духа. Это будет их жизнь, и у них будет цель, к которой надо будет стремиться, ради которой надо будет бороться… целый мир, который необходимо вновь обрести. При условии, Ван, при условии, что мы сохраним физику как науку на университетском уровне. Вы ведь понимаете почему, правда?

— Конечно, понимаю, — ответил Вандермир с раздражением, — но отсюда не следует, что это осуществимо.

— Сдаться — значит сделать это заведомо неосуществимым. Заведомо.

— Ну хорошо, Я попробую, — прошептал Вандермир. Киттредж лег на собственную койку, закрыл глаза и с отчаянием пожалел, что не стоит сейчас в защитном скафандре на поверхности планеты. Хотя бы на минуту там оказаться. Хотя бы на минуту. Он встал бы возле каркаса демонтированного корабля — беспощадно выпотрошенного ради создания пузырька жизни здесь внизу. И тогда сразу после захода солнца он укрепил бы свое мужество, поглядев в небо и увидев еще раз, еще один раз мерцающую в разреженной холодной атмосфере Марса яркую мертвую вечернюю звезду, которая была Землей.

* * *

Кое-кто обвиняет меня в том, что я «накручиваю километраж», то есть пишу чересчур длинно. Делаю я это вовсе не сознательно, но не могу не признать, что километраж накапливается. Это случалось даже в такие давние годы, как 1954-й.

Я написал «Давайте не будем» для моего факультета, и, разумеется, мне за него ничего не заплатили. Однако вскоре Мартин Гринберг из «Гноум-Пресс» попросил меня сделать вступление к новой задуманной им антологии «Все о будущем», которая должна была выйти в свет в 1955 году.

Я не хотел ему отказывать, потому что Мартин Гринберг человек симпатичный, хотя по гонорарам сильно отставал от эпохи. С другой стороны, у меня не было особого желания одаривать его новым материалом, а потому я пошел на компромисс.

— Может, взамен небольшой рассказик? — сказал я и предложил ему «Давайте не будем».

И Мартин использовал его как одно из вступлений (другое, более ортодоксальное, написал Роберт А. Хайнлайн) и — чудо из чудес! — заплатил мне десять долларов.

В том же самом году меня подстерег еще один поворотный пункт. (Странно, сколько поворотных пунктов набирается в твоей жизни и как трудно их распознавать в тот момент!) Со времени моей докторской диссертации я пописывал и чисто научную литературу. Например, статьи, касавшиеся моих исследований. Правда, их было мало, так как я очень скоро обнаружил, что исследователь-фанатик из меня не получится. Да и писать статьи было тяжким трудом, поскольку научная литература до отвращения стилизована и в ней особенно ценится скверный язык.

Возиться с учебником было интереснее, однако меня стесняли и связывали два моих соавтора — оба чудесные люди, но вот стиль и того и другого сильно отличается от моего. Такое положение возбудило у меня желание написать собственную книгу по биохимии — не для студентов, а для широкой публики. Мне это представлялось чистой мечтой, так как я в сущности не мог заглянуть за пределы собственной научной фантастики.

Однако мой соавтор Билл Бойд написал научно-популярную книгу о генетике «Генетика и человеческие расы» («Литтл-Браун», 1950), а в 1953 году приехал из Нью-Йорка некто Генри Шуман, владелец небольшого издательства, носившею его фамилию. Он попытался убедить Билла написать книгу для него; Билл был занят, но по доброте душевной попытался обойтись с мистером Шуманом помягче и познакомил его со мной, указав, что книгу могу написать и я.

Конечно, я согласился и тут же написал. Когда подошел срок издания, Генри Шуман продал свою фирму другой небольшой фирме, «Абеляру». И моя книга вышла как «Химия жизни» («Абеляр-Шуман», 1954).

Это была первая моя не научно-фантастическая книга, которая появилась только под моей фамилией без соавторов, и моя первая научно-популярная книга.

Более того: выяснилось, что писать такие книги очень легко — гораздо легче научной фантастики. Мне потребовалось на книгу десять недель, причем в день я тратил на нее не больше часа-двух, и было это величайшим удовольствием. Я тут же начал обдумывать другие научно-популярные книги, какие мог бы написать, и так началось то, что составило часть моей жизни, хотя тогда мне это и в голову не приходило.

И еще в том же году выяснилось, что скоро у нас появится очередной отпрыск, что опять застало нас врасплох и создало серьезную проблему.

Когда мы только переехали в нашу уолтемскую квартиру весной 1951 года, нас было двое. Мы спали в одной спальне, а другая служила кабинетом. В этой второй спальне был написан роман «Космические течения» («Даблдэй», 1952).

После рождения Дэвида, когда он настолько подрос, что ему понадобилась собственная комната, он получил вторую спальню, а мой кабинет перекочевал в нашу, и там-то были написаны «Стальные пещеры» («Даблдэй», 1953).

Затем 19 февраля 1955 года родилась моя дочь Робин Джоан, и я еще заранее перебрался в коридор. Другого места для меня не оставалось. Четвертый мой роман про Лаки Старра был начат как раз в тот день, когда ее привезли домой из клиники: «Лаки Старр и большое солнце Меркурия» («Даблдэй», 1956). Он посвящен «Робин Джоан, которая сделала все от нее зависящее, чтобы помешать».

А мешала она очень компетентно. С ребенком в каждой спальне и со мной в коридоре обстановка была достаточно скверной, но вскоре Робин Джоан должна была неминуемо потребоваться собственная комната, а потому мы решили заняться поисками дома.

Для меня это явилось тяжелой травмой. Я никогда еще не жил в своем доме. Все тридцать пять лет моей жизни прошли в разных квартирах. Однако оставалось смириться с необходимостью. В январе 1956 года мы нашли дом в Ньютоне (штат Массачусетс) чуть западнее Бостона и 12 марта 1956 года въехали туда.

А 16 марта 1956 года на Бостон обрушился один из худших буранов на памяти старожилов. Выпало три фута снега. Мне никогда еще не доводилось разгребать снег, а тут требовалось проложить глубокую и широкую траншею по подъездной дороге. И только-только я успел кое-как справиться с этой задачей, как 20 марта разразился новый буран и выпало еще четыре фута снега.

Наваленный у стен снег, начав таять, просочился за обшивку в подвал, где мы обнаружили небольшое наводнение… Господи, как мы жалели, что живем не в уютной квартирке!

Но мы выжили — и тут возникла куда более серьезная тревога. Во всяком случае для меня. Двое детей, дом, закладная настолько изменили мою жизнь, что меня начали мучить сомнения, а сумею ли я еще написать хоть что-нибудь. (Мой роман «Обнаженное солнце» («Даблдэй», 1957) был закончен за два дня до переезда.) Понимаете, возникает такое чувство, что писатель — это нежный росток, который необходимо лелеять, не то он засохнет, и любая резкая перемена в образе жизни вызывает ощущение, что все твои цветки оборваны.

Бураны, разгребание снега, выкачивание воды из подвала, то да се — и я действительно некоторое время ничего не писал. А затем Боб Леман попросил у меня рассказ для «Фьючер», и в июне 1965 года я впервые сел писать в новом доме. Стояла сильная жара, но в подвале было прохладно, и я водворил туда мою пишущую машинку и наслаждался прохладой в жару — редчайшее удовольствие.

Тревога оказалась напрасной: я не утратил способности писать. Я сочинил «По-своему исследователь», и рассказ вышел в № 30 «Фьючер». (В то время журнал выходил так нерегулярно, что издатель предпочитал не помечать номера названиями месяцев.)

Каждый - исследователь

Each an Explorer (1956)

Перевод: А. Бурцев

Герман Чаунс был человеком предчувствий. Иногда он оказывался прав, иногда нет - пятьдесят на пятьдесят. Однако считая за единицу всю вселенную возможностей, из которых выискивается правильный ответ, половина выглядела не так уж плохо.

Чаунс не всегда был доволен делом, как можно было бы ожидать. Оно отнимало у него слишком много усилий. Люди толпились вокруг проблемы, ничего не делая с ней, затем вручали ему и говорили:

- А что ты думаешь по этому поводу, Чаунс? Включай-ка свою старую интуицию.

И если он доходил до кипения, ответ становился ему ясен.

Его работа в Исследовательском Отряде бывала и похуже.

- Вы думаете, что цена планеты перекрывает ее достоинства? говорили ему. - А что ты думаешь, Чаунс?

Под давлением и стечением обстоятельств в этом путешествии его напарником стал Аллен Смит.

Смит в точности соответствовал своему имени. После первого дня знакомства он сказал Чаунсу:

- Что до тебя, то извилины твоего мозга должны носить особое название. Сталкиваясь с какой-либо задачей, ты знаешь о ней настолько мало, что, скорее всего, любой другой на твоем месте вообще не пришел бы к какому-либо решению. Это называется предчувствием только для таинственности, но это не предчувствие.

Сказав это, он откинул волосы назад. Они были светлыми и спускались на лоб, как тюбетейка.

Чаунс, чьи волосы были буйными, а нос слегка вздернут и смещен в сторону, тихо сказал:

- Может, это телепатия?

- Что?

- Или ее отголоски.

- Чушь, - сказал Смит с явственной насмешкой, что было вполне в его манере. - Ученые тысячелетиями выискивали телепатов и нигде не нашли. Этого просто нет: ни предзнания, ни телекинеза, ни ясновидения и ни телепатии.

- Я допускаю это, но тем не менее, если я принимаю картину мыслей группы людей - даже и не зная, над чем они думают - то могу собрать информацию и прийти к ответу. Я буду знать большее чем любой из них в отдельности, и могу вынести лучшее решение... иногда.

- Есть ли у тебя какие-нибудь доказательства этого?

Чаунс обратил на него свои кроткие карие глаза.

- Только предчувствие.

Они неплохо поладили. Чаунс приветствовал практические знания партнера, а Смит поддерживал его склонность к размышлениям. Они часто спорили, но никогда не ссорились.

Даже достигнув свою цель, коей было шаровое звездное скопление, никогда прежде не испытывавшее удары ядерного реактора человечества, несмотря на усилившееся напряжение они не стали относиться друг к другу хуже.

Смит заметил:

- Хотел бы я знать, что делают на Земле с собранными нами фактами. Мне это кажется просто расточительством.

- Земля только начинает распространять свое влияние. Трудно сказать, куда продвинется по Галактике человечество через миллион лет. Все сведения, добываемые нами, могут в один прекрасный день пригодиться в каком-либо мире.

- Ты говоришь словами пособия для новобранцев исследовательских отрядов. Думаешь, что на этот раз нам попадется что-нибудь интересное?

Смит посмотрел в иллюминатор. На близком расстоянии скопление походило на порошок талька, высыпанный на черный лист бумаги.

- Может быть. У меня предчувствие... - Чаунс замолчал, раза два моргнул и вяло улыбнулся.

- Давай зафиксируем наугад любую звездную группу. Она даст тебе с десяток звезд для исследования по классификации Мак-Коллинза 0,2.

- Ты ошибаешься, - пробормотал Чаунс. Он почувствовал короткое возбуждение, которое появлялось всякий раз при встрече с новыми мирами, готовыми расстелиться перед ними. Это было очень заразительное чувство, каждый год оно охватывало сотни гонцов, и они толпой валили в Отряд, горя нетерпением увидеть миры, которые в один прекрасный день назовут их именами; каждый - исследователь...

Зафиксировав группу, они сделали гиперпространственный прыжок в ее середину и стали изучать звезды в поисках систем. Компьютеры исполняли свою работу. Поток информации непрерывно увеличивался, и все шло заведенным порядком... пока в двадцать третьей системе, вскоре после прыжка, не вышли из строя гиператомные двигатели корабля.

Чаунс пробормотал:

- Чудесно. Анализаторы показывают, что все в порядке.

Он был прав. Стрелки приборов неустойчиво колебались, нигде не замирая даже на короткое время, и не показывали какого-либо установленного повреждения. Конечно, ремонт в таких условиях был невозможен.

- Никогда не видел ничего подобного, - провозгласил Смит. Придется отложить все дела и искать неполадки вручную.

- Мы можем сделать это в более удобных условиях, - предложил Чаунс. - Обычные пространственные двигатели в порядке, а в этой системе имеются две приличные планетки.

- И насколько они приличны?

- Первая и вторая из четырех, имеющихся в наличии. Обе водородно-кислородного типа. Первая несколько теплее и больше, вторая немного холоднее и меньше. Достаточно?

- Жизнь?

- Есть, во всяком случае, растительная.

Смит проверил. В этом не было ничего удивительного: растительность чаще всего встречается именно на таких мирах, ее вполне можно обнаружить и в телескоп, а более точно определить спектрометрами. В любой растительной форме есть четыре фотохимических пигмента, н каждый можно определить по отражаемому им световому спектру.

- Растительность на обеих планетах хлорофиллового типа, - заметил Чаунс. - Они будут выглядеть по-настоящему уютно, почти как Земля.

- Какая из них ближе к нам? - спросил Смит.

- Номер два, мы как раз на пути к ней. Я чувствую, что это будет красивая планета.

- А я пока посмотрю, что с приборами, раз ты не хочешь подумать над этим.

На этот раз предвидение Чаунса не обмануло их. Планета казалась совсем знакомой, с запутанной системой океанов, обеспечивающих климат с малыми перепадами температуры. Горные цепи были низкими и округлыми, а широко распространенная растительность намекала на плодородие.

Чаунс был за пультом управления. Нетерпение Смита все росло.

- Что ты все копаешься и выбираешь?

- Я ищу голую площадку. Не хочу сжигать ни акра растительности.

- А что будет, что и сожжешь?

- А что будет, если не сожгу? - спросил Чаунс и нашел, наконец, нужную площадку.

Только после посадки они осознали истинное значение открытой ими планеты.

Чаунс был ошеломлен. Животная жизнь встречается значительно реже растительной, а проблески разума еще более редки. А здесь, за полмили от места посадки, стояла группа низеньких, крытых соломой хижин, явно созданных обладателями первобытного разума.

- Осторожно, - испуганно сказал Смит.

- Мне не кажется, что нам угрожает опасность, - ответил Чаунс. Твердой поступью он шагнул на поверхность планеты, Смит последовал за ним.

- Просто великолепно. Еще никто не сообщал о чем-либо лучшем, нежели пещеры или сплетенные на ветках гнезда.

- Надеюсь, они не опасны.

- Для этого здесь слишком мирно. Чувствуешь, какой ароматный воздух?

Местность, понижаясь к месту их посадки до самого горизонта за исключением той стороны, где ровную линию нарушала низкая цепь холмов, была успокаивающе бледно-розового цвета, нарушаемого пятнами зелени хлорофиллоносов. На последней четверти мили розовый цвет распадался на отдельные цветы, хрупкие и ароматные. И только в непосредственной близости от хижин земля казалась янтарной от чего-то, выглядевшего, как созревшие злаки.

Появившиеся из хижин существа с робким доверием направились к кораблю. У них было по четыре ноги и покатые тела, достигающие в загривке трех футов. На загривках прочно сидели головы с выпуклыми глазами (Чаунс насчитал шесть), расположенными по кругу и способными на независимые друг от друга движения. Чаунс подумал, что это обусловлено неподвижностью их голов.

У каждого существа был раздвоенный на конце хвост, образующий две сильные фибриллы, которые были высоко подняты. Они быстро вибрировали, и из-за этого казались туманными и расплывающимися.

- Идем, - позвал Чаунс. - Они не причинят нам вреда, я уверен в этом.

Существа на некотором расстоянии окружили людей. Их хвосты издавали модулированные, жужжащие звуки.

- Таким способом они могут переговариваться, - предположил Чаунс. - И мне они кажутся явными вегетарианцами. - Он показал в сторону хижин, где на корточках сидело маленькое существо, собирая хвостом и засовывая в рот янтарные злаки. При этом существо выплевывало шелуху, как человек, сосущий китайские вишни и выплевывающий косточки.

- Люди едят латук, - возразил Смит, - но это еще ничего не доказывает.

Появились новые существа, потолкались около людей и исчезли в розовом и зеленом.

- Вегетарианцы, - твердо сказал Чаунс. - Посмотри, каким способом они обрабатывают свои поля.

Злаки состояли из пучка нежно розовых побегов у самой почвы. Из центра пучка рос волосатый ствол, покрытый с интервалами в два дюйма мясистыми с прожилками почками, которые почти что пульсировали от пронизывающей их жизненной энергии. Ствол завершался бледно-розовыми цветами, которые, если бы не цвет, выглядели совершенно по-земному.

Растения стояли геометрически правильными рядами. Земля возле каждого была тщательно разрыхлена и посыпана порошком, который вряд ли мог быть чем-то иным, кроме удобрения. Узкие дорожки, рассчитанные только на одно существо, перекрещивали поля, и каждая дорожка была окаймлена канавками, очевидно, для стока воды.

Существа разбрелись по полям и принялись за работу. Только несколько из них остались с людьми.

Чаунс кивнул:

- Они хорошие фермеры.

- Неплохие, - согласился Смит. Он подошел к ближайшему растению и протянул руку к цветку, но в шести дюймах от него рука замерла, потому что звуки от вибрации хвостов стали пронзительными, а одно существо даже коснулось его. Прикосновение было слабым, но решительным, а хвост оказался между Смитом и растением.

От неожиданности Смит упал на спину.

- Что, во имя космоса...

Он потянулся за бластером, но Чаунс остановил его:

- Для волнения нет причин, полегче, приятель.

Возле людей собралось уже с полдюжины существ, смиренно и кротко протягивая им стебли злаков, пользуясь для этого хвостами и подталкивая их к людям мордами.

- Они довольно дружелюбны, - заметил Чаунс. - Может, рвать цветы против их обычаев. Скорее всего, с растениями они обращаются согласно строгим правилам. У любой цивилизации, имеющей сельское хозяйство, есть свои обряды плодородия, и господь ведает, что они в себя включают. Правила выращивания растений должны быть строгими, иначе у них не было бы таких аккуратных ровных рядов... Великий Космос, что это?

Снова раздалось жужжание хвостов, и все существа рядом с людьми упали на спины. Из самой большой хижины, стоящей в центре группы домишек, вышло еще одно существо.

- Наверное, это вождь, - пробормотал Чаунс.

Вождь медленно выступал, высоко подняв хвост, и в каждом его фибрилле было что-то маленькое и черное. Когда он приблизился к людям на расстояние пяти футов, хвост наклонился вперед.

- Он подает его нам, - в изумлении сказал Смит. - Чаунс, ради бога, взгляни, что в нем.

Чаунс нетерпеливо присмотрелся и задохнулся от неожиданности.

- Это гиперпространственные прицелы Гамова. Приборы стоимостью в десять тысяч долларов.

Через час Смит вышел из корабля. Еще с трапа он закричал в крайнем возбуждении:

- Они действуют, они настоящие. Мы богачи!

- Я проверил их хижины, но больше не нашел ничего интересного, отозвался Чаунс.

- Но не может же их быть только две. Господи, это такое же верное дело, как полные руки наличных.

Но Чаунс стоял подбоченясь и выглядел довольно сердитым. Трое хвостатых существ ходили за ним по пятам из хижины к хижину, ни во что не вмешиваясь, но оставаясь все время между ним и геометрически правильными рядами бледно-розовых цветущих растений. И сейчас они продолжали смотреть на него во все множество глаз.

- Это самая последняя модель, - продолжал Смит, показывая надпись на приборе: "Модель Х-20, производство Гамова, Варшава, Европейский центр".

Чаунс посмотрел и нетерпеливо сказал:

- Меня интересует, где их можно найти еще. Я знаю, что они есть еще где-то здесь, и хочу их заполучить. - На его щеках выступил румянец, дыхание участилось.

Солнце садилось, и температура упала ниже приятной. Смит два раза чихнул, за ним чихнул и Чаунс.

- Мы можем подцепить пневмонию. - Смит швыркнул носом.

- Я заставлю понять их, - упрямо сказал Чаунс. Поспешно расправившись с банкой свиного фарша и кружкой кофе, он готов был сделать еще одну попытку.

Он высоко поднял прицел.

- Еще, - сказал он туземцам, - еще, - делая при этом округлые движения руками. Он показал сначала на один прицел, потом на второй, затем изобразил воображаемый ряд добавочных прицелов перед ним. - Еще.

Когда солнце совсем скрылось за горизонтом, со всех концов поля послышалось громкое жужжание. Каждое существо, находящееся на поле, опустив голову, подняло хвост и изо всех сил вибрировало им в наступающих сумерках.

- Великий Космос, - встревоженно пробормотал Смит. - Эй, погляди-ка на цветы. - И снова чихнул.

Бледно-розовые цветы, закрываясь, съеживались на глазах.

Чаунс крикнул, перекрывая жужжание:

- Возможно, это реакция на заход солнца. Ты же знаешь, что многие цветы на ночь закрываются. Шум может быть религиозным сопровождением этого события.

Легкий хлопок хвоста по запястью привлек внимание Чаунса. Кончик хвоста ближайшего к нему существа был поднят к небу, указывая на светящуюся точку низко над горизонтом. Хвост махнул в сторону прицела, затем вновь указал на звезду.

- Конечно... внутренняя планета, - возбужденно сказал Чаунс, - на ней другие обитатели. Они, должно быть, прилетели оттуда. - Затем, вспомнив кое о чем, он внезапно закричал: - Эй, Смит, гиператомные двигатели все еще не починены!

Смит выглядел потрясенным, потому что тоже забыл об этом. Затем пробормотал:

- Ты хочешь сказать... Но они в порядке.

- Ты наладил их?

- Я к ним даже не притрагивался. Но когда я стал проверять прицелы, то использовал гиператомные, и они работали. Я даже не обратил на это внимания, совсем забыл, что они были неисправны. Во всяком случае, они действуют.

- Тогда идем, - немедленно сказал Чаунс. Он даже не вспомнил об отдыхе.

Во время шестичасового полета никто не смог спать. Они провели все это время за пультом управления, охваченные почти наркотической страстью. Как и в первый раз, они выбрали обнаженный участок почвы и приземлились.

Планета была теплее первой. Климат напоминал тропическую жару. Неподалеку спокойно текла широкая, мутная река. Ближний берег, покрытый затвердевшим илом, был усеян широкими отверстиями.

Они вышли наружу, и Смит хрипло вскрикнул:

- Гляди-ка, Чаунс!

Чаунс сбросил с плеча его руку и сказал:

- Будь я проклят, если это не те же растения!

Они не ошиблись: бледно-розовые цветы, стебли с жилистыми почками и внизу почки побегов. Растения стояли такими же геометрически правильными рядами, заботливо высаженные и удобренные, окруженные ирригационными канавками.

- Мы часом не ошиблись и не вернулись... - протянул Смит.

- Посмотри на солнце, оно в два раза больше. И взгляни-ка туда...

Из ближайших нор на берегу появились гладко-коричневые существа, лишенные членов. Они были около фута в диаметре и десять в длину. Оба конца одинаково бесформенные и тупые. По бокам тянулись выпуклости. Как по сигналу, эти выпуклости выросли в жирные пузыри, разделившиеся надвое, и образовали безгубые зияющие рты, открывающиеся и закрывающиеся с шумом, напоминающим стук сухих палочек.

Затем, как это случилось и на первой планете, после того, как первое любопытство было удовлетворено и страхи улеглись, большая часть существ поползла к заботливо обрабатываемому полю растений.

Смит чихнул, закрываясь рукавом куртки, с которой облачком поднялась мелкая пыль.

С изумлением посмотрев на нее, он похлопал себя и сказал:

- Проклятие, я весь пропылился. - Пыль поднялась с него, как бледно-розовый туман. - Ты тоже, - прибавил он, отряхивав Чаунса.

Оба стали чихать.

- Думаю, мы набрались этой пыли на той планете.

- Мы можем подхватить аллергию.

- Это неважно. - Чаунс поднял один из прицелов и крикнул змеевидным существам: - У вас есть такие?

Какое-то время не было слышно ничего, кроме плеска воды. Потом несколько змеевидных существ скользнули в реку и вернулись с серебристыми кусками водорослей.

Затем одно из существ, несколько длиннее остальных, подползло к ним, приподняло один конец на несколько дюймов и стало водить им из стороны в сторону. Одна из выпуклостей распухла, затем раскололась с отчетливым хлопком. В образовавшихся половинках лежали два прицела, точные копии двух первых.

- Господь небесный, разве они не красавцы? - исступленно воскликнул Чаунс.

Поспешно шагнув вперед, он протянул к прицелам руки. Державшая их опухоль утончилась и вытянулась, образуя подобие щупалец, которые протянулись к нему.

Чаунс рассмеялся. Это были настоящие прицелы Гамова, точные копии двух первых. Он стал вертеть их в руках.

До него как сквозь туман донесся крик Смита:

- Ты что, не слышишь меня? Чаунс, будь ты проклят, послушай!

- Что? - сказал Чаунс, смутно сознавая, что Смит кричит ему уже около минуты.

- Посмотри на цветы.

Цветы закрывались, как и на первой планете. Вдоль их рядов стояли змеевидные существа, поднявшись на одном из концов и раскачиваясь в странном, ломаном ритме. Над бледно-розовыми цветами были видны только их верхние тупые концы.

- Ты говорил, что они закрываются с приходом ночи. А сейчас ясный день, - напомнил Смит.

Чаунс пожал плечами.

- Разные планеты, разные растения. Пошли дальше. Здесь мы получили два прицела, но их должно быть больше.

- Чаунс, давай полетим домой. - Смит крепко расставил ноги и схватил Чаунса за шиворот.

Чаунс с негодованием повернулся к нему.

- Что ты делаешь?

- Я ударю тебя, если ты сейчас же не вернешься со мной на корабль.

Секунду Чаунс стоил неподвижно, затем его бешенство угасло, и им овладела слабость.

- Олл райт.

Они были на полпути из звездного скопления, когда Смит заговорил:

- Как ты?

Чаунс сел на койке и взъерошил волосы.

- Кажется, нормально. Снова в своем уме. Сколько я спал?

- Двенадцать часов.

- А ты?

- Я подремал. - Смит нарочито повернулся к приборам и что-то слегка подрегулировал. Затем быстро спросил: - Ты понимаешь, что произошло на этих планетах?

- А ты? - медленно спросил Чаунс.

- Предполагаю.

- Вот как? Могу я узнать, что именно?

- На обеих планетах одни и те же растения. Ты согласен с этим?

- Да, конечно.

- Они как-то переселились с одной планеты на другую. На обеих они растут отлично, но случайно - я полагаю, случайно - произошло перекрестное опыление и два вида смешались. Такое довольно часто случается и на Земле.

- Перекрестное опыление придало им силу? Так?

- Да, и именно мы это устроили. Мы сели на одну планету и были покрыты пыльцой. Помнишь, как закрылись цветы? Это могло произойти только после того, как они выпустили пыльцу. И это было то, что заставило нас чихать. Потом мы высадились на другую планету и стряхнули пыльцу с одежды. Тем самым мы положили начало новому гибридному виду. Мы были всего лишь парой двуногих пчел, Чаунс, выполнивших свой долг по отношению к цветам.

Чаунс напряженно улыбнулся.

- Дьявол, не в том дело. Разве ты не видишь опасность? Не понимаешь, почему нам нужно скорее вернуться домой?

- Почему?

- Потому что организмы не приспосабливаются к тому, чего нет. Эти растения определенно приспособлены к межпланетному опылению. Мы даже получили плату за свою пчелиную работу. Не нектаром, конечно, но прицелами Гамова.

- Ну?

- Ну, не было бы никакого межпланетного опыления, если бы кто-то или что-то не совершал этого. В этот раз ее выполнили мы, но мы были первыми человеческими существами в этом скоплении. Значит, до этого другие негуманоиды выполняли эту работу. Может быть, те самые, что в первый раз пересадили цветы на другую планету. Это означает, что где-то в скоплении есть разумная раса, достаточно развитая для космических путешествий. И Земля должна узнать об этом.

Чаунс медленно покачал головой.

Смит нахмурился.

- Ты находишь в моих рассуждениях изъяны?

С несчастным видом Чаунс опустил голову на руки.

- Разреши тебе сказать, что ты почти во всем ошибся.

- Почему? - гневно спросил Смит.

- Твоя теория перекрестного опыления хороша, но ты не принял во внимание некоторые пункты. Когда мы появились в этой звездной системе, наш гиператомный двигатель вышел из строя, а автоматический контроль не мог найти ни причину поломки, ни пути ее устранения. После приземления мы не приложили ни малейшего усилия, чтобы исправить поломку. Фактически, мы забыли об этом. Когда позднее двигатели включились, ты обнаружил, что они в полном порядке, но это не произвело на тебя никакого впечатления, и ты упомянул об этом только через несколько часов.

Возьмем во внимание кое-что еще: как удобно мы выбрали посадочные площадки на этих двух планетах - как раз возле поселений. Это что, слепая удача? А наша невероятная уверенность в доброжелательности существ? Мы даже не позаботились пронести анализ атмосферы, прежде чем подвергнуться ее воздействию.

А о чем мы вообще побеспокоились? Разве что я по-настоящему обезумел от прицелов Гамова. Почему? Да, они ценные, но уж не настолько... и я обычно летаю не в погоне за легкой добычей.

Во время его речи Смит встревоженно молчал. Теперь он сказал:

- Не понимаю, какую роль может играть любое из этих дополнений.

- Оторвись на секунду от своих выводов, и ты поймешь. Разве тебе не ясно, что мы находились под чьим-то мысленным воздействием?

Рот Смита раскрылся. Он замер на полпути между осмеянием и сомнением.

- Ты опять упираешь на телепатию?

- Да, факты есть факты. Я уже говорил тебе, что мои предчувствия могут быть основаны на рудиментарной телепатии.

- Это тоже факт? Несколько дней назад ты так не думал.

- Я думаю так теперь. Слушай, я лучший приемник, чем ты, и был под более сильным воздействием. Теперь мне это ясно... я настаиваю на этом, потому что принял больше, чем ты. Понятно?

- Нет, - резко ответил Смит.

- Тогда слушай дальше. Ты сам сказал, что прицелы Гамова явились нектаром, который подкупил нас стать опылителями. Ты сам сказал это.

- Верно.

- Ну, тогда откуда они взялись? Прицелы - продукция Земли. Мы даже прочитали на них название фабрики и модели, буква в букву. Если в скоплении были нечеловеческие существа, то откуда же взялись прицелы? Там нам это не казалось странным, а тебя, кажется, не волнует и теперь.

- Ну...

- Что ты сделал с прицелами после того, как мы вернулись на корабль, Смит? Ты забрал их у меня, я точно помню это.

- Я положил их в сейф.

- Ты доставал их с тех пор?

- Нет.

- А я?

- Нет, насколько я знаю.

- Даю тебе слово, что я их не трогал. Тогда почему бы нам не открыть сейф?

Смит медленно подошел к сейфу. Ключом к нему служили их отпечатки пальцев. Не глядя, он пошарил внутри. Выражение его лица изменилось, когда он с коротким вскриком выгреб содержимое сейфа наружу.

Он держал четыре камня разного цвета, представлявших собой грубые прямоугольники.

- Они использовали наши собственные эмоции, чтобы управлять нами, - тихо сказал Чаунс, словно вбивая слова в упрямый лоб напарника. Они заставили нас вообразить, что гиператомные двигатели не в порядке, для того чтобы мы приземлились на одной из планет. После приземления они заставили нас думать, что в наших руках ценные приборы, и мы должны лететь за ними на вторую планету.

- Кто они? - простонал Смит. - Хвостатые или змеи? Или и те и другие.

- Ни те, ни другие, - сказал Чаунс. - Это растения.

- Растения? Цветы?

- Точно. Мы видели, как два различных вида существ заботятся об одном и том же виде растений. Являясь сами животными, мы, естественно, предположили, что хозяева здесь животные. Но почему мы предположили это? Это растения, о которых заботятся.

- На Земле тоже выращивают растения, Чаунс.

- Но мы их едим.

- Может, эти существа тоже едят свои растения.

- Разреши мне сказать, что их не едят. Они управляли нами достаточно хорошо. Вспомни, как внимательно я искал голую землю для приземления.

- Я не испытывал такой потребности.

- Ты не был под контролем, они не беспокоились о тебе. Затем, вспомни, что мы не замечали пыльцы, хотя были покрыты ею... не замечали до тех пор, пока не высадились на второй планете. Потом мы по приказу стряхнули ее с себя.

- Никогда не слышал ничего настолько невозможного!

- Почему невозможного? Мы не связываем разум с растениями, потому что у растений нет нервной системы. Но у этих растений она должна быть. Вспомни жилистые почки на стеблях. И еще, растения не могут свободно двигаться. Но если они развили телепатические способности, то не нуждаются в свободе передвижения, так как могут управлять передвигающимися животными. Они получают заботу, удобрения, ирригацию, опыление и так далее. Животные заботятся о них, преданно посвящая себя этому делу, и счастливы, потому что растения дают им чувство счастья.

- Мне будет тебя жаль, - уныло сказал Смит, - если ты попробуешь, рассказать эту историю на Земле.

- У меня нет на этот счет никаких иллюзий, - пробормотал Чаунс, однако... Что я могу сделать, так это попытаться предупредить Землю. Ты же видел, что они делают с животными.

- Если слушать тебя, то они делают из них рабов.

- Хуже. Либо обладатели хвостов, либо змеи, либо те и другие когда-то были достаточно цивилизованны, чтобы развить космические путешествия. В противном случае растения не росли бы сразу на двух планетах. Но, скорее всего, путем мутаций у растений развилось чувство телепатии, что и привело цивилизацию животных к концу. Животные на атомной стадии развития опасны. Тогда их заставили все забыть и превратиться в то, что мы видели сейчас. Проклятие, Смит, эти растения - самые опасные существа во Вселенной! Земля должна узнать о них, потому что в один прекрасный день земляне могут вторгнуться в эту систему.

Смит рассмеялся.

- Знаешь, ты совершенно не в своем уме. Если растения держали нас под контролем, то почему они позволили нам убраться оттуда, чтобы предупредить остальных?

Чаунс помолчал.

- Не знаю.

Потом он с силой почесал голову. Почему им позволили уйти? И кроме того, почему он чувствует настоятельную необходимость предупредить Землю о тех, с кем земляне не встретятся, возможно, еще тысячелетия?

Он напряженно размышлял и появились кое-какие проблески. Какая-то мысль вертелась в голове, но ускользнула. На секунду он отчаянно подумал, что эта мысль была _устранена_, но затем это чувство также исчезло. Он только знал, что корабль должен идти к Земле на полной скорости, нужно спешить.

Итак, после бесчисленных лет ожидания возникли надлежащие обстоятельства. Протоспоры двух планетных видов материнского растения встретились и смешались, спрятались в одежде, волосах и корабле новых животных. Почти одновременно сформировались гибридные споры. Только они имели способность и потенцию адаптироваться на новой планете.

Теперь споры спокойно ждали на корабле, который с помощью последнего импульса материнского растения спешил в новый, зрелый мир, где свободно передвигающиеся животные возьмут на себя заботу об их потребностях.

Споры ждали с терпением растений (всепреодолевающим терпением растений, о котором животные понятия не имеют) прибытия в новый мир каждая, в своем маленьком роде, исследователь...

Пустота!

Blank! (1957)

Перевод: И. Гурова

Редакторы вечно придумывают всякие трюки. И порой их жертвой становлюсь я.

Четырнадцатого ноября 1956 года в редакции «Инфинити Сайенс Фикшн» я беседовал с его издателем Ларри Шоу. Мы хорошо ладили (не хотелось бы, чтобы это прозвучало, словно исключение; я вообще хорошо лажу практически со всеми), и я имел обыкновение навещать Ларри, когда судьба заносила меня в Нью-Йорк.

В этот день его осенила идея: он даст мне заглавие для рассказа - наименее вдохновляющее, какое только сумеет придумать, - а я напишу без проволочек рассказ, исходя из заглавия. Потом предложит то же заглавие двум другим писателям, и они сделают то же.

Я опасливо спросил: а какое заглавие? И он ответил:

- «Пустота».

- «Пустота»? - переспросил я.

- «Пустота», - кивнул он.

Ну, я подумал-подумал и написал нижеследующий рассказ под заглавием «Пустота!» (с восклицательным знаком). Рэндолл Гаррет написал «Пустота?» с вопросительным знаком, а Харлан Эллисон написал «Пустота» вообще без знака препинания.

* * *

- Положительно, - сказал Огест Пойнтдекстер, - существует такая вещь как необоримая гордыня. Греки называли ее «хубрис» и считали вызовом богам, за которым всегда следует «ате» - воздаяние. - Он неуверенно протер свои бледно-голубые глаза.

- Очень мило! - раздраженно отозвался доктор Эдвард Баррон. - Но какое отношение это имеет к тому, что сказал я? - Лоб у него был высокий, перерезанный горизонтальными складками, которые глубоко наморщивались, когда он презрительно поднимал брови.

- Самое прямое, - ответил Пойнтдекстер. - Создание машины времени уже само по себе вызов судьбе. А вы еще усугубляете его своей безапелляционной уверенностью. Откуда у вас убеждение, будто ваша машина способна действовать на протяжении всего времени, исключая самую возможность парадокса?

- А я и не знал, что вы суеверны, - заметил Баррон. - Все очень просто: машина времени - такая же машина, как всякая другая, и кощунственна она ровно настолько же. Математически она аналогична лифту, поднимающемуся и опускающемуся в шахте. Так почему же это может грозить воздаянием?

- Лифт не чреват парадоксами, - энергично возразил Пойнтдекстер. - Спускаясь с пятого этажа на четвертый, вы не можете убить собственного деда в его детстве.

Доктор Баррон мотнул головой с раздражением, почти бешенством.

- Я этого ждал. Именно этого. А почему бы вам не предположить, что я встречусь с самим собой или изменю историю, сообщив Макклеллану, что Стонуолл Джексон намерен сделать бросок на Вашингтон или еще что-нибудь? Я вас спрашиваю прямо: отправитесь вы со мной в машине или нет?

Пойнтдекстер замялся:

- Я... я... пожалуй, нет.

- Почему вы все усложняете? Я уже объяснил, что время инвариантно. Если я отправлюсь в прошлое, то только потому, что уже побывал там. Все, что я решу сделать и сделаю, я уже изначально сделал в прошлом и, значит, ничего там не изменю, никаких парадоксов не возникнет. Если бы я решил убить моего деда в младенчестве и сделал бы это, меня бы здесь не было. Но я здесь! Следовательно, я не убивал своего деда. Как бы я ни пытался его убить, факт остается фактом: я его не убивал и, выходит, не убью. Вы понимаете, о чем я?

- Да, понимаю. Но правы ли вы?

- Конечно, прав! Господи, почему вы не математик, а только техник с университетским образованием? - Изнывая от нетерпения, Баррон не потрудился скрыть презрительности. -Послушайте, эта машина возможна только потому, что некие математические взаимосвязи времени и пространства верны. Это-то вы понимаете, хотя и не способны разобраться в математических тонкостях? Машина существует, следовательно, математические соотношения, которые я разработал, имеют аналоги в реальности. Так? Вы видели, как я засылал кроликов на неделю в будущее. И видели, как они появлялись из ничего. На ваших глазах я отправил кролика в прошлое через неделю после того, как он появился.

- Ладно, со всем этим я согласен.

- В таком случае вы должны мне поверить: уравнения, лежащие в основе этой машины, предполагают, что время состоит из частиц, существующих в неизменном порядке. Если бы порядок расположения частиц мог бы подвергнуться какому бы то ни было изменению - любому изменению! - уравнения были бы неверны, и эта машина не работала бы. Данный способ путешествия во времени был бы не осуществим.

Пойнтдекстер протер глаза еще раз и сказал:

- Жаль, что я не знаю математики.

- Просто подумайте о фактах, - продолжил Баррон. - Вы попытались отправить кролика в прошлое на две недели, хотя послан он был туда за неделю. Вот это создало бы парадокс, верно? А что произошло? Индикатор зафиксировался на сроке в неделю, и перенастроить его не удалось. Создать парадокс невозможно. Так вы отправитесь со мной?

Пойнтдекстер чуть было не ввергнул себя в бездну согласия; ужаснулся, мысленно попятился и ответил:

- Нет.

- Я бы не просил вас о помощи, - не отступал Баррон, - если бы мог справиться сам, но вы знаете, что для интервалов длиной свыше месяца необходимы два человека. Мне нужен кто-то для контролирования Шаблонов, чтобы мы вернулись с абсолютной точностью. И воспользоваться я хочу именно вашей помощью. Ведь мы уже разделяем это. это великое свершение. Неужто вы предпочтете, чтобы часть славы досталась кому-то третьему? Для новых помощников настанет время, когда мы заявим о себе как о первых путешественниках во времени за всю историю человечества. Господи, да неужели вам не хочется увидеть, что с нами станется через сто лет? Через тысячу? Неужели вы не хотите увидеть Наполеона? Или Иисуса, если на то пошло? Мы будем как... как (Баррона словно увлекло собственное красноречие)... как боги!

- Вот именно! - пробормотал Пойнтдекстер. - Хубрис! Путешествие во времени не настолько приблизит меня к богам, чтобы ради этого пойти на риск застрять где-то не в моем времени.

- Хубрис! Застрять! Нагоняете на себя выдуманные страхи. Мы просто будем двигаться между частицами времени, как лифт между этажами. Собственно, путешествие во времени даже безопаснее, поскольку кабина лифта может оборваться, а в машине времени отсутствует сила тяготения, которая сбросила бы нас вниз на смерть. Никаких неполадок быть не может. Я гарантирую. - Баррон постучал себя по груди средним пальцем правой руки. - Я гарантирую!

- Хубрис!- пробормотал Пойнтдекстер и все-таки рухнул в бездну согласия, наконец уступив уговорам.

Вместе они забрались в машину.

Пойнтдекстер не разбирался в управлении теоретически, как Баррон, так как не был математиком, но он знал, какими рычагами и кнопками пользоваться и для чего.

Баррон сел за пульт Движения, обеспечивающий силу, которая гнала машину по оси времени. Пойнтдекстер сидел за Шаблонами, которые фиксировали точку отправления, чтобы машина в любой момент могла вернуться назад.

У Пойнтдекстера застучали зубы, когда начало движения отозвалось у него внутри живота. Словно от быстрого спуска в лифте, но не совсем. Что-то трудно уловимое, и тем не менее вполне реальное.

- А что, если... Баррон рявкнул:

- Ничего случиться не может! Бога ради!

Тут же последовал сильный толчок, и Пойнтдекстера отбросило на стенку.

- Черт побери! - пробормотал Баррон.

- Что произошло? - спросил Пойнтдекстер еле слышно.

- Не знаю, но это неважно. Мы всего на двадцать два часа в будущем. Выйдем поглядим, что произошло.

Дверь машины скользнула в прорезь, Пойнтдекстер судорожно выдохнул весь воздух из легких.

- Тут же ничего нет! Ничего! Ни вещества. Ни света. Пустота!

- Земля сдвинулась! - истерично закричал Пойнтдекстер. - Мы этого не учли. За двадцать два часа она продвинулась на тысячи миль в пространстве, обращаясь вокруг Солнца.

- Нет, - слабым голосом возразил Баррон, - я этого не забыл. Машина сконструирована так, чтобы следовать по ходу времени Земли, куда бы она ни двигалась. Кроме того, даже если бы Земля ушла из-под машины, то где Солнце? Где звезды?

Баррон вернулся к пульту. Ничто не поддавалось нажиму, ничто не работало. Дверь не закрылась. Пустота!

Пойнтдекстеру было трудно дышать, трудно пошевельнуться.

- Так что же произошло? - еле выговорил он.

Баррон медленно прошел к центру машины и с мучительным усилием сказал:

- Частицы времени. По-моему, мы застряли. между двумя частицами. Пойнтдекстер попытался сжать кулаки и не сумел.

- Не понимаю.

- Как лифт. Как лифт. - У Баррона уже не было голоса, чтобы произносить слова, он только шевелил губами. - Да, как лифт. застрявший между этажами.

Пойнтдекстер не мог даже пошевелить губами. Он подумал: в безвременьи ничто не может существовать. Всякое движение замирает, всякое сознание. Все, все. В них минуту-другую сохранялась инерция времени - ну, как тело наклоняется вперед при внезапном торможении автомобиля, но она стремительно замирала.

Свет внутри машины померк и погас. Чувства, сознание застыли. Одна последняя мысль, один последний мысленный вздох: хубрис. ате! Тут остановилась и мысль. Ничто! На всю вечность там, где даже вечность не имела смысла, не будет ничего, кроме. пустоты!

* * *

Все три «Пустоты» были опубликованы в июньском номере «Инфинити» за 1957 год, и идея уловки, полагаю, заключалась в предоставлении читателю возможности сравнить их и обнаружить, в каком направлении работали три совершенно разных воображения, исходя из одного невыразительного заглавия.

Быть может, вам бы хотелось прочесть здесь все три рассказа, чтобы вы могли сами их сравнить. Ничего не выйдет!

Во-первых, мне пришлось бы испрашивать разрешение у Рэндолла и у Харлана, а я вовсе не желаю этим заниматься. А во-вторых, вы недооцениваете мою эгоцентричную натуру. Я не хочу, чтобы их рассказы включались в мой сборник!

Кроме того, следует объяснить, что я всегда расшивал журналы с моими рассказами - просто потому, что мне негде разместить все журналы, публиковавшие мои рассказы. Журналов слишком мною, а места слишком мало Я выдираю мои рассказы и переплетаю их вместе томик за томиком,

на случай если они мне понадобятся (как, например, для подготовки этой книги). По правде сказать, у меня уже и для томиков места не хватает.

Но как бы то ни было, когда у меня дошли руки до июньского номера «Инфинити» за 1957 год, я выдрал только «Пустоту!», а «Пустоту?» и «Пустоту» выбросил.

Впрочем, вы, возможно, учитывая мою эгоцентричную натуру, ничего другого от меня и не ждали.

Какое дело пчеле?

Does a Bee Care? (1957)

Перевод: И. Гурова

В далеком прошлом, в середине пятидесятых, когда некоторые из менее богатых научно-фантастических журналов (не то чтобы хоть какие-то из них были особенно богатыми) просили у меня рассказ, я обычно соглашался на гонорар, какой платили «Поразительные истории» и «Гэл-экси» за рассказы, писавшиеся специально для них. Платили они, вполне доверяя моему слову, что рассказ создавался именно для них, а не был извлечен со дна ящика. (Порой бывает очень сподручно слыть таким идиотом, что ты и сжульничать не сумеешь.) Из чего, собственно, следует, что в тех случаях, когда редактор А отвергал мой рассказ, я считал своим долгом, сообщить об этом редактору Б, когда предлагал ему тот же рассказ. Во-первых, когда от твоего рассказа отказываются, естественно, возникает мысль вроде: «Ох ты! Значит, рассказ - редкостная дрянь!» И только честно дать следующему редактору возможность согласиться с таким мнением. Во-вторых, если следующий редактор рассказ все-таки возьмет, ему уже не требуется платить что-то сверх своего обычного гонорара. Это означало потерю десятка-другого долларов, зато мне было уютнее внутри своей сморщенной душонки.

Как бы то ни было, «Какое дело пчеле?» был написан в октябре 1956 года после того, как я обсудил идею с Робертом П. Миллзом из «Фэнтези энд Сайенс Фикшн», который стал главным редактором нового сестринского журнала «Венчер Сайенс Фикшн».

Видимо, исполнение обмануло его ожидания, потому что Миллз отверг рассказ, сочтя его недостойным как «Венчер», так и «F&SF». А потому я передал его журналу «Иф. Уорлд оф Сайенс Фикшн», упомянув про отказ, и получил за него не самый высокий гонорар. Рассказ появился в июньском номере за 1957 год.

Печальнее всего то, что я так и не понял, из-за чего его могли отвергнуть или взять, а также, кто из редакторов был прав - тот, кто отверг рассказ, или тот, кто его взял. Вот почему я не редактор и не собираюсь им становиться.

А впрочем, судите сами.

* * *

Корабль возник как металлический скелет. Затем снаружи его постепенно покрыла сверкающая кожа, а внутри расположились жизнеобеспечивающие органы странных форм.

Из всех, кто принимал участие в его создании (за одним исключением), Торнтон Хаммер физически делал меньше остальных. Возможно, именно поэтому он пользовался наибольшим уважением. Его областью были математические формулы, проходившие основной линией на чертежах, а те в свою очередь послужили основой объединения всяких масс и различных форм энергии, которые воплотились в корабль.

Теперь Хаммер угрюмо смотрел сквозь плотно сидевшие на носу очки. Их стекла ловили свет флюоресцентных трубок наверху и отражали его прожекторными лучами. Теодор Ленгел, инспектор отдела кадров корпорации, оплачивающей постройку, встал рядом с ним и сказал, тыча указательным пальцем:

– Вон тот! Вон тот человек.

Хаммер прищурился:

– Вы говорите про Кейна?

– В зеленом комбинезоне. С гаечным ключом.

– Ну да, Кейн. Что вы имеете против него?

– Я хочу узнать, чем он занимается. Он идиот! - У Ленгела было круглое пухлое лицо, и его отвисшие щеки затряслись.

Хаммер перевел на него взгляд. Каждый дюйм его сухопарой фигуры дышал негодованием.

– Вы его беспокоили?

– Беспокоил?! Я с ним разговаривал. Это моя обязанность: разговаривать с людьми, выяснять их точку зрения, получать информацию, на основе которой разрабатывают кампании для поднятия производительности.

– И чем же вам помешал Кейн?

– Он наглец. Я спросил его, что он чувствует, принимая участие в строительстве корабля, который полетит на Луну. Я немножко поговорил о том, что корабль откроет путь к звездам. Ну, может быть, я несколько увлекся, произнес настоящую речь, как вдруг он грубо повернулся ко мне спиной и хотел уйти. Я окликнул его: "Куда вы идете?" А он сказал: "Мне такая болтовня надоела. Иду посмотреть на звезды".

Хаммер кивнул:

– Ну да, Кейн любит смотреть на звезды.

– Но был же полдень! Этот человек - идиот. Я потом наблюдал за ним. Он вообще не работает.

– Я знаю.

– Так почему его не уволили?

С еле сдерживаемой яростью Хаммер процедил:

– Потому что он мне нужен здесь. Потому что он мой талисман.

– Талисман? - с недоумением повторил Ленгел. - Что это значит, черт побери?

– Это значит, что в его присутствии мне лучше думается. Когда он проходит мимо, сжимая свой чертов гаечный ключ, меня осеняют идеи. Это случалось уже три раза. Не знаю, как объяснить... И не интересуюсь объяснениями! Но так и есть.

– Вы шутите.

– Вовсе нет. А теперь оставьте меня в покое.

Кейн стоял там в своем зеленом комбинезоне, держа гаечный ключ. Смутно он сознавал, что корабль почти построен - не предназначенный для пилотируемого полета, но внутри достаточно пустого пространства, где может уместиться человек. Он знал это, как знал еще многое другое. Например, что надо держаться подальше от других людей, например, что надо всегда ходить с гаечным ключом, пока люди не привыкнут, что он всегда ходит с гаечным ключом, и перестанут замечать этот ключ. Защитная окраска, в сущности, слагается из мелочей... вроде гаечного ключа, который всегда у тебя в руке.

Кейн был полон побуждений, которые не всегда понимал. Например, стремление смотреть на звезды. Вначале, много лет назад, он просто смотрел на звезды с какой-то неясной ноющей тоской. Но мало-помалу его внимание сосредоточилось на определенном участке неба, а затем на одной только точке. Он не знал почему. В этом месте не было звезд. Там не на что было смотреть.

В конце весны и летом это место находилось высоко в ночном небе, и порой Кейн смотрел на него всю ночь напролет, пока оно не исчезало за юго-западным горизонтом. А в другие времена года он смотрел на это место днем.

С этим местом была связана какая-то мысль, которую ему никак не удавалось нащупать. С годами она крепла, все больше приближалась к поверхности и уже, казалось, должна была найти себе выражение. Но все-таки оставалась смутной.

Кейн беспокойно переступил с ноги на ногу и подошел к кораблю. Почти завершенному, почти готовому к полету. Все было точно подогнано одно к другому. Почти.

Ибо внутри у самого носа оставалось пустое пространство чуть больше человеческого тела. И к этому пространству вел проход, чуть шире человеческого тела. Завтра проход будет заполнен последними деталями, но перед тем надо заполнить пространство. Только совсем иным, чем планировали они.

Кейн подошел еще ближе, но никто не обратил на него внимания. Все давно привыкли к его присутствию.

Предстояло подняться по металлической лестнице и пройти по мостику, чтобы проникнуть в последний не загерметизированный люк. Кейн знал про этот люк так, словно выстроил весь корабль собственными руками. Он поднялся по лестнице, прошел по мостику. Там никого не было...

Он ошибся. Там оказался один человек, который резко спросил:

– Что ты тут делаешь?

Кейн выпрямился, его рассеянные глаза уставились на говорившего. Он поднял гаечный ключ и несильно ударил человека по голове. Тот упал.

Кейн с полным равнодушием оставил его лежать. Сознание к нему скоро вернется, но не прежде, чем Кейн успеет забраться в люк. А придя в себя, человек не вспомнит ни Кейна, ни то, что упал без сознания. Просто из его жизни исчезнут пять минут, которых он никогда не хватится.

В потайном месте было темно и, разумеется, отсутствовала вентиляция, но Кейн не обращал на это никакого внимания. Он забрался туда с инстинктивной уверенностью и улегся, уютно свернувшись, словно в материнской утробе.

Через два часа они вмонтируют последние приборы, задраят люк и, сами того не зная, оставят на корабле Кейна - единственное существо из плоти и крови среди металла, керамики и горючего.

Кейн не боялся, что его обнаружат. Никто не знал о существовании его тайника. Он не значился в чертежах. Техники и строители не подозревали, что оставили свободное место в корпусе.

Кейн все устроил сам. Он не отдавал себе отчета в том, как именно сделал это. Но сделал. Он не раз замечал свое воздействие на людей, не понимая, как и почему воздействует на них. Взять, например, этого Хаммера, того, кто руководил постройкой и наиболее поддавался воздействию. Из всех смутных фигур, окружавших Кейна, он был наименее смутной. И порой Кейн четко сознавал его присутствие - когда проходил мимо него в своих неторопливых и неопределенных блужданиях по строительной площадке. Только это и требовалось - пройти мимо.

Кейн помнил, что так случалось и прежде. Особенно с теоретиками. Когда Лиза Мейтнер решила провести проверку на барий среди продуктов нейтронной бомбардировки урана, Кейн был рядом - никем не замеченный бродил по соседнему коридору.

Он сгребал опавшие листья и мусор в парке в 1904 году, когда мимо, размышляя, прошел молодой Эйнштейн. Внезапно Эйнштейн зашагал быстрее, словно подгоняемый неожиданной мыслью. Кейна словно током ударило.

Но как это делалось, он не знал. А паук знает архитектурные теории, когда начинает плести паутину?

Впрочем, истоки уходили глубже в прошлое. В тот вечер, когда молодой Ньютон смотрел на луну и в голове у него забрезжила некая мысль, Кейн был поблизости.

И еще глубже в прошлое.

Пейзаж Нью-Мексико, обычно пустынный, был весь усеян человеческими муравьями, которые копошились возле металлической колонны, устремленной острием вверх. Она не походила на все предшествовавшие ей конструкции. Она достигнет Луны и обогнет ее, прежде чем вернуться обратно. Бесчисленные приборы сфотографируют Луну, измерят ее теплоотдачу, проверят радиоактивность и с помощью микроволн установят химический состав. Автоматически колонна выполнит почти всю программу, которую выполнил бы человеческий экипаж корабля. И полученная информация позволит в следующий раз отправить на Луну корабль с человеческим экипажем.

Но только в определенном смысле и этот первый имел на своем борту человека.

Возле стартовой площадки собрались представители разных правительств, разных промышленных компаний, разных общественных и экономических групп. Были там и телеоператоры, и журналисты.

При нулевом счете заработали двигатели, и корабль начал внушительный подъем.

Кейн словно бы откуда-то слышал вой рассекаемого воздуха и чувствовал гнет ускорения. Он высвободил свое сознание, приподнял его и выдвинул вперед, оборвав прямую связь между ним и телом, чтобы не замечать боли и других неприятных ощущений.

Как сквозь туман он понимал, что его долгое путешествие близится к концу. Ему уже не надо будет принимать хитрые меры, чтобы люди не поняли, что он бессмертен. Ему уже не надо будет держаться незаметно, вечно скитаться, меняя имена и личности, манипулируя чужим сознанием.

Конечно, не все шло гладко. Например, возникали легенды о Вечном Жиде и Летучем Голландце... Но он уцелел. Его не разоблачили.

Он видел свое место в небе. Видел сквозь всю плотную массу корабля. Ну, не то чтобы "видел". Но более точного слова у него не находилось.

Впрочем, он не сомневался, что точное слово существует. Он не мог бы объяснить, как узнал хотя бы ничтожную часть того, что знал. Просто пока одно столетие сменялось другим, он постепенно обрел эти знания с уверенностью, которая не нуждалась в объяснениях.

Возник он как яйцо (или как нечто, для обозначения чего слово "яйцо" было наиболее подходящим), положенное на Земле еще до того, как бродячие охотники, которые позднее стали называться "людьми", построили города. Его родитель выбрал Землю с большим тщанием. Далеко не всякий мир был пригоден для такой цели.

Но какой мир подходит? Какие существуют критерии? Этого Кейн и сейчас не знал.

А разве оса-наездник должна изучать арахнологию прежде, чем отыскать паука единственного подходящего для ее потомства вида и парализовать его укусом, сохраняя в нем жизнь?

В конце концов он вышел из яйца, принял облик человека, стал жить среди людей и обороняться от людей. И его единственной целью было заставить людей пойти путем, который завершится кораблем и тайником внутри корабля, с ним самим внутри тайника.

Потребовалось восемь тысяч лет усилий и разочарований. Теперь, когда корабль покинул атмосферу, место в небе стало более четким. Это был ключ, отпиравший сознание. Это был последний кусочек головоломки, завершающий картину.

В том месте поблескивали звезды, невидимые невооруженному человеческому глазу. Одна пылала особенно ярко, и все существо Кейна устремлялось к ней. Слово, которое столько времени зрело в нем, вырвалось наружу.

– Мой дом, - прошептал он.

Он знал? Изучает ли лосось картографию, чтобы найти верховье речки, где за несколько лет до этого он вышел из икринки? Завершился последний этап в медленном взрослении, которое потребовало восьми тысяч земных лет, и Кейн был уже не личинкой, а взрослой особью.

Взрослый Кейн вырвался из человеческой плоти, которая оберегала личинку, и вышел из корабля. Он устремился вперед с немыслимой скоростью - к своему дому, откуда когда-нибудь он отправится блуждать по космосу, чтобы отложить яйцо на какую-нибудь планету.

Он мчался через космос, не вспоминая о корабле, в котором остался пустой кокон. Он не думал о том, что гнал целый мир к овладению техникой и космическими полетами для того лишь, чтобы нечто, называющееся Кейном, могло стать взрослым и исполнить свое предназначение.

Какое дело пчеле до цветка, когда она кончает сосать нектар и улетает?

* * *

Перечитывая «Какое дело пчеле?», я невольно вспоминал издателей и редакторов, с которыми работал, и то, как некоторые из них вдруг проваливаются в никуда.

Были редакторы, которых я видел часто, так что между нами возникала близость. Затем по той или иной причине они оставляли свой пост и исчезали из поля моего зрения. Горация Голда я не видел уже много лет, например, и очень давно не видел Джеймса Л. Куинна, который купил «Какое дело пчеле?» и еще несколько моих рассказов. У него был южный говор, насколько помню. Обаятельнейший человек! А теперь я не знаю, где он находится, да и жив ли он.

Они не прилетят

Silly Asses (1958)

Перевод: А. Шаров

Нарон, представитель умудренной жизнью ригеллианской расы, был галактическим летописцем в четвертом поколении.

У него было две книги – большая, содержащая перечень многочисленных разумных рас из всех галактик, и поменьше, куда заносились лишь цивилизации, достигшие зрелости и мастерства в той степени, которая позволяла им вступить в Галактическую Федерацию.

Из большой книги были вычеркнуты те расы, которые в силу разных причин потерпели крушение: невезение, биохимические и биофизические несовершенства и социальная несправедливость взимала свою дань.

Зато ни один из членов Федерации, внесенных в маленькую книгу, не был оттуда вычеркнут.

Грузный и неправдоподобно древний Нарон поднял глаза на подошедшего гонца.

– Нарон! – воскликнул тот. – Единственный Великий…

– Ну-ну, поменьше церемоний. Что такое?

– Еще одна группа организмов достигла зрелости.

– Превосходно. Превосходно. Быстро же они теперь взрослеют, года не проходит без новичков. Кто это на сей раз?

Гонец назвал код галактики и внутригалактические координаты планеты.

– Да, да, – проговорил Нарон. – Я знаю этот мир.

Гладким почерком вписал он имя планеты в первую книгу и перенес его во вторую, по традиции использовав то наименование, под которым планета была известна большей части своих обитателей. Он написал: Earth.

– Эти юные создания поставили рекорд, – сказал он. – Никто другой не проходил путь от зарождения разума до зрелости с такой быстротой. Надеюсь, здесь нет ошибки?

– Нет, сэр, – сказал гонец.

– Они получили термоядерную энергию, не так ли?

– Да, сэр.

– Ведь это главный критерий, – Нарон усмехнулся. – Скоро их корабли начнут разведку пространства и вступят в контакт с Федерацией.

– Дело в том, Единственный Великий, – неохотно проговорил гонец, – что, по сообщениям Наблюдателей, они еще не проникли в пространство.

– Как? – изумился Нарон. – Так-таки и не проникли? Даже на уровне космических станций?

– Пока нет, сэр.

– Но если у них есть термоядерная энергия, где они проводят испытания и мирные взрывы?

– На своей планете, сэр.

Нарон выпрямился во весь свой двадцатифутовый рост и загремел:

– На своей планете?!

– Да, сэр.

Нарон медленно вытащил свой стилос и перечеркнул последнюю запись в малой книге. Такого прежде не бывало, но ведь Нарон был очень мудр и, подобно любому другому жителю Галактики, мог видеть неизбежное.

– Глупые ослы, – пробормотал он.

Покупаем Юпитер

Buy Jupiter (1958)

Перевод: И. Мартынов

Хотя он и был симулакрум,[7] однако быстро сообразил, почему люди не торопятся с переговорами. Давно отказавшись от надежды овладеть реальной сущностью энергии, они теперь поджидают его в своей убогой скорлупке, окруженной белым пламенем защитного поля, в нескольких десятках километров над поверхностью Земли.

– Нам понятны ваши нерешительность и сомнения, – мягко говорил симулакрум с окладистой золотой бородой и широко расставленными темно-оранжевыми глазами, – нам остается только уверять вас, что мы не причиним вам никакого вреда. Мы можем представить веские доказательства, что наша древняя раса обитает на кольце вокруг звезды спектрального класса GO, так что ваше Солнце излучает слишком мало энергии для нас, а ваши планеты слишком массивны и не подходят для нашей расы.

Представитель Земли (который был Министром по делам науки и по поручению Правительства выполнял функции полномочного Представителя Земли на переговорах с инопланетянами) возразил:

– Но ведь вы сами недавно сообщили, что теперь мы находимся на одном из ваших главных торговых путей.

– Да, новая колония Киммоношек культивирует недавно заложенные поля текучих протонов.

– Прекрасно, но ведь не исключена опасность использования торговых маршрутов в военных целях. Могу только повторить, что вы получите наше согласие лишь в том случае, если честно и правдиво объясните, зачем вам нужен Юпитер.

Как только был задан этот вопроса симулакрум, как всегда, начал темнить:

– Если народ Ламбержа…

– Ясно, – сурово ответил Министр, – для нас это звучит объявлением войны. Вы и те, кого вы называете народом Ламбержа…

– Но мы предлагаем вам выгодный вариант, – сказал симулакрум поспешно. – Вы осваиваете только внутренние планеты вашей системы, на них мы не претендуем. Нас интересует лишь одна планета, называемая Юпитером, которую, я полагаю, ваша раса не только не сможет никогда приспособить для жизни, но даже посетить. Размеры Юпитера, – он снисходительно усмехнулся, – для вас чуть-чуть великоваты.

Министр, которому не понравился тон гостя, чопорно заявил:

– Все это так, однако спутники Юпитера – отличные объекты для колонизации, и мы намереваемся вскоре их заселить.

– Наша сделка этому не помешает. Спутники – ваши в любом случае. Мы просим только сам Юпитер, совершенно бесполезную газообразную планету. Вы, конечно, понимаете, что мы можем преспокойно присвоить Юпитер, не спрашивая вашего согласия. Однако мы пошли на переговоры, так как предпочитаем покупать, а не захватывать. Такое решение позволит избежать конфликтов в будущем. Как видите, я с вами совершенно откровенен.

– Так зачем вам нужен Юпитер? – упрямо переспросил Министр.

– Ламберж…

– У вас война с Ламбержем?

– Это не важно.

– Да ведь если вы и вправду затеваете войну и с нашей помощью создадите на Юпитере укрепленную базу, народ Ламбержа может расценить нас как ваших союзников и обрушить на нас свою мощь. Земляне не могут позволить втянуть себя в такую неприятную историю.

– Я не собираюсь вас ни во что втягивать. Даю честное слово, что вашей расе не будет причинено никакого вреда. Конечно, – тут симулакрум снова попытался припугнуть собеседника, – в обмен на ваше понимание и великодушие. Наши супергенераторы будут ежегодно снабжать планеты вашей системы любым необходимым количеством энергии.

– Можно ли истолковать это так, – сказал Министр, – что будущий прирост энергии легко удовлетворит любую потребность в ней, которая может возникнуть?

– Да, возможности возрастут в пять раз по сравнению с вашим нынешним максимальным потреблением энергии.

– Что ж, как вы уже могли понять, наше Правительство наделило меня довольно широкими полномочиями для ведения переговоров, но все-таки я должен провести ряд консультаций. Лично я склонен доверять вам, однако не могу принять решение, точно не уяснив, зачем вам нужен Юпитер. Если аргументы будут достаточно правдоподобными и убедительными, я, вероятно, смогу доказать Правительству и народу необходимость подписать с вами взаимовыгодное соглашение. Если же я попытаюсь подписать соглашение без объяснений. Правительство и население Земли просто-напросто вынудят меня расторгнуть его. В таком случае вы сможете, как уже было сказано, завладеть Юпитером силой. Но ведь это будет захватом чужой собственности, чего, судя по всему, вам бы не хотелось.

Симулакрум нетерпеливо прищелкнул языком:

– Я не могу продолжать до бесконечности эту маленькую распрю. Ламберж…

Он прервал поток слов, подумал и продолжил:

– Можете ли вы дать честное слово, что ваша неуступчивость – это не уловка, инспирированная Ламбержем, чтобы задержать наше…

– Клянусь! – заверил Министр.

Министр по делам науки бодро вошел в зал заседаний Правительства, энергично массируя выпуклый лоб. Он выглядел сейчас лет на десять моложе, чем раньше, когда начинал долгие и бесплодные переговоры с симулакрумом.

– Я сообщил ему, – начал он сдержанно, – что его народ может получить желаемое, как только я заручусь формальным согласием Президента. Надеюсь, Президент и Конгресс не станут возражать. Слава Богу, пекущемуся о нас, мы, господа, получаем в свое распоряжение невероятную мощь взамен никуда не годной планеты, которую нам все равно никогда не освоить.

– Но ведь мы пришли ас выводу, что только война Миццаретта с Ламбержем может объяснить их посягательства на Юпитер, – прорычал Министр обороны, багровея от возмущения. – В этих обстоятельствах, если сопоставить их военный потенциал с нашим, нам абсолютно необходим строгий нейтралитет.

– Но, коллега, речь идет не о войне, – возразил Министр по делам науки. – Симулакрум представил нам объяснение причин, побуждающих его народ колонизировать Юпитер – с моей точки зрения, весьма убедительное и рациональное.

Полагаю, Президент будет полностью согласен с моим мнением, так же, как и вы, господа, когда во всем разберетесь. У меня с собой их планы строительства Нового Юпитера…

Члены Правительства возбужденно зашумели.

– Новый Юпитер? – судорожно выдохнул Министр обороны.

– Не слишком отличающийся от старого, господа, – пояснил Министр по делам науки. – Мне переданы эскизы – оригинал можно будет увидеть из Глубокого Космоса.

Он положил репродукции на стол. На одном из них была изображена целая вереница разноцветных планет: желтая, светло-зеленая, светло-коричневая, с узорчатыми лентами белоснежных турбулентных завихрений. Все они сверкали, подобно крапинкам драгоценных камней на бархатном фоне Космоса. Между ними протянулись странные полосы тьмы, темно-бархатные, как и их космический фон, украшенные причудливыми узорами.

– Это, – сказал Министр по делам науки, – дневная сторона планеты. Ночную сторону можно посмотреть на другом эскизе.

Здесь Юпитер выглядел тонким полумесяцем, окруженным космической тьмой, однако во тьме проступали какие-то полосы, украшенные сходным с предыдущим орнаментом, который фосфорицировал ярко-оранжевым цветом.

– Насколько я понимаю, – пояснил Министр по делам науки, – это обычный оптический феномен, светящийся газ, который не вращается вместе с планетой, а зафиксирован на границе ее атмосферы и Космоса.

– И что это означает? – спросил Министр торговли.

– Как вы уже поняли, – продолжал Министр по делам науки, – через нашу Солнечную систему теперь проходит один из их важнейших торговых путей. Не менее семи кораблей с Миццаретта побывали в последнее время в нашей Солнечной системе, и каждый энергично проводил телескопические наблюдения Земли и других важнейших планет. Любопытство туристов, которое так легко понять… Массивные планеты – редкостная экзотика для пришельцев из эфемерных миров.

– И что же означают эти таинственные знаки?

– Да просто реклама. В переводе текст звучит примерно так: «Покупайте Миццареттский Эргон, Незаменимый для Поддержания Внутреннего Тепла и Сохранения Вашего Здоровья. Дешево! Гарантированно! Эффективно!»

– Вы имеете в виду, что Юпитер нужен им всего лишь как рекламный щит у дороги? – вспылил темпераментный Министр обороны.

– Совершенно верно. Как мне представляется, Ламберж тоже производит таблетки эргона, конкурирующие с миццареттскими. Это и вызывает у Миццаретта горячее желание заполучить Юпитер навеки в свое полное распоряжение, причем только легальным путем, на случай будущей тяжбы с Ламбержем. К счастью, для нас мицца– реттцы явные новички в такого рода торговых сделках.

– Почему вы так считаете? – спросил Министр внутренних дел.

– Да потому, что они легкомысленно пренебрегают получением определенных привилегий на других наших планетах. Щит на Юпитере будет столь же успешно рекламировать Солнечную систему, как и их собственную продукцию. Так что, когда их конкуренты с Ламбержа появятся у нас, чтобы добиваться уничтожения миццареттской рекламы на Юпитере, мы спокойненько предложим им купить Сатурн со всеми его кольцами. Думаю, будет легко разъяснить ламбержцам, что кольца придают Сатурну несравненно более эффектный вид из Космоса.

– А потому, – подхватил, внезапно просияв, Министр финансов, – он и обойдется им значительно дороже.

И все собравшиеся от души, как дети, развеселились.

Памяти отца

A Statue For Father (1959)

Перевод: Р. Вадиева

В те ранние годы, когда я с ужасом стал замечать, что фантастики пишу все меньше и меньше, меня время от времени охватывало отчаяние.

А не получится ли так, что я вообще больше не смогу писать фантастику? Предположим, я захочу ее писать - но смогу ли?

И вот 23 июля 1958 года я ехал в Маршфилд, штат Массачусетс, чтобы провести там трехнедельный отпуск (я ненавижу отпуска). И я, сидя за рулем, стал придумывать рассказ, дабы отвлечься от мыслей про отпуск, а заодно проверить, способен ли я писать фантастику. Результатом стал рассказ «Памяти отца». Я продал его в новый журнал «Сэтеллайт Сайенс Фикшн», где он и был напечатан в февральском номере 1959 года.

* * *

Невероятно! Неужели не слышали? Быть такого не может. Я думал, все знают. Ну, если вы настаиваете, я, конечно, расскажу. Мне самому эта история очень по душе, да только слушатели не всегда находятся. Представляете, мне даже посоветовали держать язык за зубами, потому что, говорят, мой рассказ не совпадает с легендами, которые слагают о моем отце. И все-таки правда дороже, не говоря уже о нравственности, верно? Иной раз тратишь время вроде бы на то, чтобы удовлетворить собственное любопытство, и вдруг совершенно неожиданно, безо всякого на то усилия, обнаруживаешь себя благодетелем человечества... Мой отец был физиком-теоретиком, и, сколько я его помню, он вечно занимался проблемой путешествий во времени. Не думаю, чтобы он когда-нибудь задавался вопросом, что значат эти хронопутешествия для простого смертного. На мой взгляд, его просто интересовали математические связи, управляющие Вселенной.

Проголодались? Ну и прекрасно. Ждать придется не более получаса. Для такого гостя, как вы, все будет приготовлено наилучшим образом, это дело чести.

Отец был беден, что, собственно, немудрено для университетского профессора. Разбогател он случайно. В последние годы своей жизни он был так баснословно богат, что, можете не сомневаться, хватит и мне, и моим детям, и внукам, всем хватит.

В честь отца поставили несколько памятников. Самый старый - на холме, там, где было сделано открытие. Кстати, из окна он виден. Разобрали надпись? Вы не совсем удачно встали. Впрочем, неважно.

Так вот, когда отец занялся путешествиями во времени, почти все ученые эту затею отвергли как совершенно безнадежную. А началось все с того всплеска, когда впервые стали устанавливать хроноворонки.

Там вообще-то не на что смотреть, воронки эти совершенно вне логики и контроля. То, что вы увидите, искажено и зыбко: фута два в поперечнике и исчезает обычно в мгновенье ока. Настраиваться на прошлое, по моему разумению,- это вроде того, как следить за пушинкой в самый разгар урагана.

Некоторые пытались выудить что-нибудь из прошлого, проталкивая в воронку этакую железную кошку. Иногда, при особом упорстве, это получалось, но на секунды, не больше того. А чаще ничего не выходило. Из прошлого ничего не удавалось вытащить, до тех самых пор... Я еще скажу об этом.

И вот после пятидесяти лет бесплодных поисков физики потеряли всякий интерес к проблеме. Дело, казалось, зашло в тупик. Оглядываясь назад, я, честно говоря, не могу их винить, хотя кое-кто оспаривал даже самый факт проникновения воронок в прошлое. Это при том, что сквозь воронки случалось видеть и таких животных, которые давно вымерли.

Как бы то ни было, отец объявился тогда, когда про хронопутешествия успели забыть. Он убедил правительство выдать ему заем на постройку воронки и начал все сызнова. Я ему помогал. Был я тогда свежеиспеченным доктором физики. Год. спустя или что-то около того наши совместные усилия обернулись серьезной неудачей. Отцу не хотели возобновить кредит: в университете решили, что он, исследователь-одиночка, да к тому же в совершенно безнадежной области, только подмачивает их репутацию, а промышленности и вовсе было безразлично. Декан, который смыслил только в финансах, вначале намекал, что, мол, неплохо бы переключиться на что-либо более обнадеживающее, а кончил тем, что попросту вышвырнул его вон.

Конечно же, после смерти отца этот господин - он все еще здравствует и занимается своими расчетами - выглядел довольно глупо, так как отец в своем завещании отвалил факультету миллион долларов звонкой монетой, но заодно упомянул со злорадством, что из-за недальновидности декана отказывает в недвижимом имуществе. Это было похоже на посмертную месть. Но еще задолго до того...

Я не смею настаивать, но, пожалуй, лучше не есть больше соломки. Чтобы утолить острое чувство голода, достаточно чистого бульона, только ешьте не торопясь.

И все же мы как-то выкрутились. Отец забрал из университета купленное в кредит оборудование и установил его на этом самом месте.

Те годы были для нас очень нелегкими, и я упрашивал отца отступиться. Но он не сдавался и каждый раз ухитрялся добыть где-то недостающую тысячу.

Жизнь текла своим чередом, и ничто не могло помешать его исследованиям. Умерла мать; отец пережил это и вернулся к работе. Я женился, у меня родился сын, а потом и дочь; я не мог уже, как прежде, заниматься только его делами. Он продолжал без меня. Как-то он сломал ногу, но даже в гипсе продолжал работать.

Да, я воздаю ему должное. Конечно, я помогал ему - вел переговоры с Вашингтоном, консультировался. Но душой предприятия был он.

Несмотря на все наши усилия, мы топтались на месте. Милостыню, которую мы насобирали, с таким же успехом можно было взять да и спустить в воронку понятно, при условии, что она туда проскочит. Нам так и не удавалось пропихнуть туда кошку. Только один-единственный раз мы были близки к этому протолкнули ее на два фута по ту сторону. И вдруг фокус изменился, видимость появилась ненадолго, и где-то там, в мезозое, мы разглядели самодельную железяку, ржавеющую на берегу реки.

Но в один день, поистине знаменательный, видимость продержалась десять долгих минут - поверьте, это шанс из миллиона. Боже мой! Мы ужасно волновались, в спешке устанавливая камеры. По ту сторону воронки появлялись, двигались и исчезали странные, загадочные твари. А в довершение всего воронка оказалась настолько проницаемой, что, клянусь, между нами и прошлым не было уже ничего, кроме воздуха. Наверное, это было следствием долгой настройки, но мы тогда не могли этого доказать.

Как и следовало ожидать, в самый нужный момент кошки под руками не оказалось. Но проницаемость воронки, видимо, была уже вполне достаточной что-то стремительно пролетело сквозь нее, двигаясь из прошлого в настоящее. Я рванулся инстинктивно и схватил это нечто.

В тот же момент видимость исчезла, но это нас уже не беспокоило. Мы с некоторой опаской уставились на то, что я держал в руках. Это был плотный ком ила, гладко срезанный в местах удара о края воронки, и на нем несколько яиц, похожих на утиные.

– Яйца динозавра! - закричал я. - Разве не так?

– Сразу не скажешь...- растерянно ответил отец.

– Пока из них кто-нибудь не вылупится,- выпалил я, плохо справляясь с внезапным волнением. Я укладывал яйца так, будто они были драгоценными. Они еще хранили тепло жаркого доисторического солнца.

– Если нам повезет,- сказал я,- мы станем обладателями тварей, которые жили сотни миллионов лет назад. Это же единственный случай, когда что-то действительно добыто из прошлого. Если объявить во всеуслышанье...

Я размечтался о рекламе и о возможных кредитах, представлял себе, какую мину скорчит декан... Но отец рассудил иначе.

– Никому ни слова!- твердо сказал он.- Если это обнаружится, десятки исследовательских групп выйдут на след и обставят меня. Объявляй как тебе вздумается, но только после того, как я разгадаю этот фокус с воронками. А пока надо молчать. Да не смотри ты на меня так, через год все будет в порядке!

Вся надежда была на яйца - они должны дать нам твердые доказательства. Я положил их в термостат, задал температуру и приладил сигнальное устройство - - на тот случай, если будут хоть какие-нибудь признаки жизни.

Они вылупились через девятнадцать дней, в три часа ночи - четырнадцать крошечных кенгуру с зеленоватыми чешуйками, когтистыми задними лапками, маленькими пушистыми боками и тонкими, словно плеть, хвостиками.

Вначале я решил, что это тираннозавры, но они оказались слишком маленькими. Месяц спустя стало ясно, что ростом они будут не больше собаки.

Отец казался разочарованным, но я не унывал и по-прежнему надеялся, что когда-нибудь возьму свое на рекламе. Двое из них погибли в юном возрасте, но остальные двенадцать выжили - пять самцов и семь самочек. Я кормил их рубленой морковью, вареными яйцами и молоком и очень к ним привязался. Были они чудовищно тупы, но ласковы. И поразительно красивы. Их чешуйки... Впрочем, надо ли описывать? Их фотографии довольно популярны.

Должен признать, что понадобилось немало времени, прежде чем фотографии оказали должное впечатление на публику. Я не говорю о виде с натуры, так сказать. Что же касается отца, он был по-прежнему невозмутим. Прошел год, другой, третий, а от исследований все не было толку. Единственный прорыв не повторялся, но отец не отступал.

Пять самок тем временем отложили яйца, и вскоре у нас было уже с полсотни детенышей.

Генри, разве еще не готово? Ну, хорошо.

Так вот, это случилось, когда у нас вышли последние доллары, а добыть новые было невозможно. Куда только я не совался - всюду терпел неудачу. Правда, втайне я даже радовался этому - в надежде, что отец наконец-то сдастся. Но с выражением решительным и неумолимым он принимался за очередной эксперимент.

Честное слово, если бы не случайность, человечество лишилось бы одного из самых замечательных открытий. Знаете, как это бывает - Ремзен проводит по губам испачканным пальцем и открывает сахарин, Гудьир роняет смесь на плиту и раскрывает секрет вулканизации...

У нас было так: в лабораторию случайно забрел маленький динозавр. Они к тому времени так расплодились, что я не поспевал за ними углядеть.

Конечно, такое бывает не часто, может быть, раз в сто лет. Сами посудите: два контакта случайно оказались открытыми, и как раз между ними протиснулся динозавр. Короткое замыкание, яркая вспышка - и новенькая воронка, буквально на днях установленная, исчезла в потоке искр.

В тот момент мы не поняли всей важности происшедшего. Мы знали только одно: злосчастная тварь устроила замыкание и угробила установку ценой в двести тысяч долларов. Мы были окончательно разорены, а взамен нам достался хорошо зажаренный динозавр. Нас только слегка опалило, зато он, бедняга, получил полную порцию электроэнергии. Мы сразу почувствовали это, такой аромат носился в воздухе. Я осторожно ткнул динозавра щипцами. Обугленная кожа от прикосновения сместилась, обнажив белую, как у цыпленка, сочную плоть. Я не удержался и попробовал. Это было потрясающе вкусно, мне и сейчас трудно передать словами то, что я тогда ощущал.

Даже не верится, но так оно и было: сидя у разбитого корыта, мы были на седьмом небе, когда уплетали динозавра за обе щеки. И не могли остановиться, пока не обглодали дочиста, хотя он не был даже приправлен. И только потом я сказал:

– Слушай, может будем разводить их для еды? Помногу и систематически!

Отец согласился, да и что ему оставалось делать: ведь мы были вконец разорены.

Вскоре я получил солидный заем - после того, как пригласил президента на обед и угостил его обещанным динозавром. С тех пор это срабатывало безукоризненно. Каждый, кто хоть раз попробовал то, что сейчас зовут динокурятиной, не мог уже довольствоваться привычными блюдами. Невозможно и представить себе приличное меню без динокурятины - если, конечно, вы не погибаете с голоду. А единственные поставщики этого чуда во все рестораны это мы...

Бедный отец! Никогда он не был счастлив, разве что в те незабываемые минуты, когда впервые попробовал динокурятину. Он все колдовал над своими воронками, а вслед за ним - добрый десяток исследовательских групп: как он предсказывал, так и случилось! Но никакого толку, за исключением динозавров, из этого и до сих пор не вышло.

Благодарю вас, Пьер. Все сделано как нельзя лучше. А теперь, сэр, с вашего разрешения я ее разрежу. Нет, соли не нужно, только чуточку соуса. Ну, вот, наконец-то у вас на лице то самое выражение - как у человека, впервые познавшего блаженство!

* * *

Сперва я назвал рассказ «Благодетель человечества», решив, что такое название будет иметь тонкий привкус иронии, и я возмутился, когда Лео Маргулис из журнала «Сэтеллайт» его изменил. Когда журнал «Сэтердэй Ивнинг Пост» попросил у меня разрешение перепечатать рассказ (и он появился в этом журнале в номере за март-апрель 1973 года), я поставил им условие, чтобы исходное название было восстановлено. Но затем, увидев свое название напечатанным, я задумался и решил, что название Лео лучше. Поэтому здесь рассказ снова публикуется под названием «Памяти отца».

Кстати, Боб Миллс, которого я упоминал в связи с рассказом «Покупаем Юпитер», был моим весьма близким другом, когда работал в журналах «Фэшпези энд сайенс фикшн» (F&SF) и «Вен-чер». Я и сейчас не потерял с ним контакт. Он продал свою душу дьяволу и стал его агентом, но мы время от времени встречаемся и остались друзьями до сих пор.

Боб тоже приложил руку к тому, что я переключился на нефантастику. Поскольку я терпеть не мог писать научные статьи, то в 1953 году принялся сочинять якобы химические статьи и отсылать их в «Журнал химического образования». Наклепав с полдюжины, я спохватился - до меня дошло, что я за них ничего не получаю, а мои читатели такие журналы и в руки не берут.

Тогда я начал писать научно-популярные статьи для НФ-журналов; такие статьи предоставили мне несравненно больший простор и многообразие тем, чем рамки научного журнала. Первой такой статьей стала «Гемоглобин и Вселенная», появившаяся в февральском номере «Эстаундинг» за 1955 год.

Однако в сентябре 1957 года мне позвонил Боб Миллс и спросил: не могу ли я регулярно писать статьи для «Венчер»? Я охотно согласился, и уже в январе 1959 года вышла первая из них «Ограниченная плодовитость». Увы, «Венчер» продержалась лишь еще несколько номеров, но затем меня попросили вести такую же колонку для F&SF. В ноябре 1958 года в F&SF появилась первая моя статья под названием «Пыль веков».

Серия моих статей в F&SF жила и процветала. Сперва меня просили писать колонку на полторы тысячи слов - как в «Венчер», но быстро увеличили заказ до четырех тысяч слов, и начиная с декабря 1958 года все мои статьи стали более длинными.

Серия статей в F&SF оказалась поразительно успешной. В июне 1975 года была опубликована уже двухсотая. До сих пор я не пропустил ни единого номера, поэтому вполне вероятно, что это самая длинная серия статей одного автора (не являющегося редактором), когда-либо появлявшаяся в НФ-журнале. Издательство «Даблдэй» периодически выпускает сборники этих статей, их вышло уже одиннадцать.

Однако для меня важнее всего удовольствие, которое я получаю при работе над этими статьями. Мне до сих пор нравится писать их гораздо больше, чем любое другое. Я постоянно опережаю график их написания на месяц или два, потому что мне не терпится сесть за машинку, но издатели вроде бы не возражают.

В определенном смысле именно Боб Миллс помог мне выработать стиль написания этих статей - раскованный и неформальный. Этот стиль ухитрился просочиться и в мои сборники прозы (чему свидетельство данная книга). Когда я писал статьи для Боба, он постоянно называл меня «Добрым Доктором», а я его «Любезным Редактором», и мы с удовольствием подшучивали друг над другом в сносках, пока Боб не оставил этот пост. (Нет, это не было причиной и следствием.)

В любом случае статьи помогли мне укрепиться в научно-популярной области, но сделали возврат к прозе еще труднее. Боб, как вы должны понять, не одобрял мой отход от прозы. Время от времени он предлагал мне сюжеты, пытаясь заманить меня за письменный стол, и иногда мне его предложения нравились. Одно из них, например, вылилось в рассказ «В четвертом поколении», напечатанный в апрельском номере F&SF за 1959 год и позднее включенный в сборник «Приход ночи». Этот рассказ один из моих любимых.

Когда же я написал по его идее «Дождик, дождик, перестань», то думал, что он окажется столь же удачливым. Рассказ был написан 1 ноября 1958 года, передан редактору 2 ноября, и отвергнут 3 ноября. Вот уж, воистину, Любезный Редактор!

Со временем я подыскал дом и этому рассказу, и он вышел в сентябрьском номере «Фантастик Юниверс Сайенс Фикшн» за 1959 год.

Дождик, дождик, перестань!

Rain, Rain, Go Away (1959)

Перевод: А. Шельвах

Сборник «Ранний Азимов» принес издательству «Даблдэй» неплохие деньги, и тогда там решили выпустить целую серию книг, представляющих ранний период творчества того или иного писателя - если, конечно, он проработал в жанре фантастики достаточно долго, чтобы иметь этот самый период. Второй в серии вышла книга моего старого доброго приятеля Лестера Дель Рея («Ранний Дель Рей», Даблдэй, 1975).

Лестер в отличие от меня обошелся без автобиографических экскурсов, но придумал кое-что похитрее - в послесловиях к рассказам он излагает свои взгляды на то, как следует сочинять научную фантастику.

Я с удовольствием поступил бы точно так же, если бы знал, как ее следует сочинять и как сочинять вообще что бы то ни было. Дело в том, что я-то пишу исключительно по наитию. Тем не менее и мне иногда приходят в голову кое-какие соображения, касающиеся трудностей писательского ремесла. Одним из них я хочу поделиться с начинающими писателями в связи с рассказом «Дождик, дождик, перестань!» По возможности избегайте реалий времени. Они привязывают действие к определенному историческому моменту и только отвлекают читателя. Например, в моем рассказе упоминается некий Шондиест, бейсболист. Кто теперь его помнит? Вот вы, скажем, помните? Но даже если помните, какое значение имеет для вас тот факт, что события в рассказе происходят не сегодня, а пятнадцать лет назад? Да, я посвятил множество страниц объяснениям, как и при каких обстоятельствах возникали мои ранние вещи, но ведь это совсем другое дело. Мы же с вами приятели.

* * *

- А вот и она, - сказала Лилиан Райт, натягивая шнур жалюзи, чтобы лучше видеть происходящее в соседнем дворе.

- Ты это о ком? - Ее муж Джордж в предвкушении трансляции бейсбольного матча крутил ручку настройки - пытался сделать изображение контрастнее.

- О миссис Саккарос, - ответила Лилиан и, опережая обычное мужнино «А кто это?», пояснила: - Боже мой, Саккаросы - наши новые соседи.

- Понятно.

- Собирается загорать. Она без конца загорает. Интересно, где ее мальчик? В такую погоду он всегда стоит посреди их огромного двора и лупит мячом в стену. Ты его когда-нибудь видел, Джордж?

- Нет, но я его постоянно слышу. Это похоже на китайскую пытку водой. Хлоп об землю, хлоп об стену, хлоп об землю, хлоп об стену...

- Он славный мальчик, спокойный и воспитанный. Я бы хотела, чтобы наш Томми с ним подружился. И возраст у него подходящий. На вид ему лет десять.

- Не замечал, чтобы у Томми возникали трудности при знакомстве.

- С нашими новыми соседями познакомиться непросто. Они такие замкнутые. Я до сих пор не знаю, чем занимается мистер Саккарос.

- А зачем тебе знать? Не твое это дело.

- Но все-таки странно: я никогда не видела, как он уходит на работу.

- Соседи могли бы сказать то же самое про меня.

- Ты работаешь дома.

- Смею тебя уверить, мистер Саккарос держит супругу в курсе относительно рода своих занятий.

- Джордж, - Лилиан отошла от окна и с отвращением посмотрела на экран телевизора (Шондиест готовился бить по мячу), - я считаю, что мы должны сделать первый шаг.

- Первый шаг? Что ты имеешь в виду? - Откупорив большую, запотевшую бутылку кока-колы, Джордж поудобнее устроился в кресле.

- Мы должны с ними познакомиться.

- Разве ты этого еще не сделала? Ты же разговаривала с ней, когда они въезжали.

- Я с ней поздоровалась, она мне ответила, но тем дело и кончилось. Ей было не до меня, у них в доме все тогда стояло вверх дном. Однако прошло уже два месяца, а мы по-прежнему только здороваемся. Она довольно-таки странная.

- Странная?

- Вот она лежит, загорает, а сама то и дело поглядывает на небо. Я замечала это за ней тысячу раз. И никогда не выходит из дому, если день облачный. Однажды ее мальчик играл, как обычно, с мячом, и вдруг она ему кричит, чтобы он немедленно шел в дом, потому что начинается дождь. Я тоже ее услышала и думаю: «Боже милостивый, у меня же белье во

дворе сушится!», выскочила на крыльцо - и что ты думаешь? Небо было совершенно чистое. Нет, ползли какие-то тучки на горизонте, но и только.

- Но потом все-таки пошел дождь?

- В том-то и дело, что нет. Не было никаких причин для беспокойства.

Две подачи подряд, затем непростительный промах и перебежка. Джордж и не заметил, как Лилиан ушла в кухню. Когда игра немного выровнялась, он крикнул:

- Это все потому, что они из Аризоны и не разбираются, какие тучи дождевые, а какие

нет!

Лилиан, громко стуча высокими каблуками, вбежала в гостиную:

- Из Аризоны?

- Так сказал Томми.

- А ему откуда это известно?

- Томми разговаривал с их парнем. Вероятно, этот малый все-таки делает перерывы в своих тренировках. Они приехали из Аризоны. Или из Алабамы. В общем, откуда-то с юга. На память нашего сына особенно полагаться не следует, но скорее всего они из Аризоны. Тамошние жители не способны оценить прелесть влажного климата.

- Почему же ты молчал до сих пор?

- Потому что Томми сказал мне об этом только сегодня утром. Кроме того, я был уверен, что тебе он сообщает подобные новости в первую очередь. Клянусь, не предполагал, что для тебя это вопрос жизни и смерти. Ого!.. - Мяч летел к зрителям на трибуну справа, и пит-черу уже больше не на что было рассчитывать.

Лилиан снова подошла к окну:

- Обязательно с ней познакомлюсь. Она ужасно милая. О боже, нет, ты только погляди, Джордж!

Джордж не отрывал глаз от экрана.

- Понятно, - сказала Лилиан, - заметила вон то облачко. И сразу побежала домой. Ну и

дела.

Двумя днями позже, когда Джордж вернулся из библиотеки, где делал необходимые для работы выписки, Лилиан встретила его, ликуя:

- Не планируй никаких дел на завтра.

- Это звучит как приказ.

- Это и есть приказ. Мы отправляемся вместе с Саккаросами в Мерфи-парк.

- С кем?

- С нашими новыми соседями, Джордж. Неужели так сложно запомнить их фамилию?

- Я в восторге. Но каким образом ты это устроила?

- Сегодня утром я подошла к их двери и позвонила.

- И все? Так просто?

- Нет, это было довольно трудно. Я вся тряслась и никак не могла решиться нажать на звонок, пока не сообразила, что, если кто-нибудь из них в этот момент выйдет из дома, я буду выглядеть крайне глупо.

- И она тебя не выставила?

- Она была невероятно любезна. Узнала меня и пригласила в дом. Сказала, что очень рада со мной познакомиться. Представляешь?

- И тогда ты предложила поехать с детьми в Мерфи-парк?

- Ну да, мне пришло в голову, что она вряд ли захочет лишить своего мальчика такого удовольствия.

- Психология матери.

- Но видел бы ты их гнездышко!

- Вот, оказывается, в чем дело. Тебе же всегда любопытно, как живут другие люди. Агентство Кука теряет в твоем лице благодарного клиента. Только умоляю, избавь меня от

рассказов о том, какие у наших соседей постельные покрывала. И размеры их платяных шкафов мне знать тоже совсем необязательно.

Тайна счастливой семейной жизни супругов Райт заключалась в том, что Лилиан пропускала мимо ушей вечное подтрунивание мужа. Как ни в чем не бывало она принялась описывать именно постельные покрывала в доме Саккаросов, а размеры платяных шкафов сообщила с точностью до дюйма.

- И такая везде чистота! Просто поразительно.

- Давай-давай, ходи к ней почаще. Очень скоро выяснится, что тебе за этой чистюлей не угнаться, и тогда ты ее возненавидишь.

- У нее в кухне, - Лилиан в очередной раз сделала вид, будто не слышала реплики Джорджа, - все блестит. Даже не верится, что она когда-нибудь готовит. Мне захотелось пить, и она, наливая воду, пустила такую тоненькую струйку, что ни одна капля не пролилась в раковину. И это вышло у нее совершенно естественно, как будто она всегда так делает. А стакан она подала мне, обернув его накрахмаленной салфеткой. Прямо как в больнице.

- Похоже, эти Саккаросы из тех, кто сами себе создают лишние трудности. Она сразу приняла твое предложение?

- О нет, далеко не сразу. Она спросила у мужа, знает ли он прогноз погоды на завтра. Мистер Саккарос ответил, что все газеты обещают погожий денек, однако следует дождаться, что скажет радио.

- Он так и сказал: все газеты?

- Я тоже обратила на это внимание. Как будто ему неизвестно, что в газетах печатается одна и та же официальная метеосводка. Но вообще мне показалось, что они действительно выписывают все газеты. Во всяком случае, я видела какие-то невероятные кипы.

- Короче, ничто не ускользнуло от твоего внимания.

- Тогда, - невозмутимо продолжала Лилиан, - миссис Саккарос позвонила в бюро погоды и узнала самую последнюю сводку. Они посовещались и решили принять мое предложение. Но если погода изменится к худшему, они нам перезвонят.

- Ну что же, раз такое дело, поехали.

Уже издали чета Саккаросов произвела на Джорджа приятное впечатление: молодые, статные, с улыбками на смуглых лицах. Пока они шествовали по длинной садовой дорожке от своего дома к машине Райтов, он успел шепнуть Лилиан:

- Теперь мне все понятно. Это с ним тебе хотелось познакомиться, а не с.

- А хоть бы и так. Что за чемоданчик у него в руке?

- Портативный радиоприемник. Держу пари, парень прихватил его, чтобы слушать метеосводки.

Саккарос-младший бежал следом за родителями, размахивая каким-то предметом, -при ближайшем рассмотрении Джордж определил, что это барометр. Саккаросы разместились на заднем сиденье, машина тронулась, и завязался непринужденный разговор, который не прерывался на протяжении всего пути до Мерфи-парка. Саккарос-младший был столь воспитан и рассудителен, что Райт-младший, впечатленный его положительным примером, тоже старался держаться в рамках приличия. Лилиан не могла припомнить, когда последний раз она выбиралась на природу в таком чудесном настроении, которое не мог испортить даже тот факт, что фоном для их оживленной беседы служила негромкая, но непрерывная воркотня радиоприемника. Она умела не обращать внимания на подобные пустяки.

Лучшей погоды для поездки в Мерфи-парк и пожелать было невозможно: солнечно, сухо и умеренно жарко. Даже мистер Саккарос (он придирчиво изучал каждый квадрат ярко-синего неба и отвлекался от этого занятия лишь для того, чтобы взглянуть на барометр) был, казалось, доволен.

Лилиан отвела обоих мальчиков на площадку аттракционов и купила каждому билеты на все виды головокружительных развлечений, какими только располагал Мерфи-парк.

- Пожалуйста, - сказала она миссис Саккарос, когда та полезла в сумочку за деньгами, - позвольте мне сделать им приятное. Вы заплатите в следующий раз.

Вернувшись к машине, Лилиан застала Джорджа в одиночестве.

- А где... - начала она.

- У киоска со сладостями. Я сказал им, что подожду тебя здесь, а потом мы к ним присоединимся, - угрюмо объяснил Джордж.

- Почему ты такой мрачный? Что-нибудь случилось?

- Да ничего особенного. Просто у меня создалось впечатление, что эти Саккаросы чертовски богаты.

- Почему ты так решил?

- Действительно непонятно, чем он занимается. Я попробовал это выяснить...

- Ну и кто из нас любопытный - ты или я?

- Я же для тебя старался. И знаешь, что он мне ответил? Что «изучает жизнь»!

- Очень глубокомысленно. Вот почему у них дома так много газет.

- Да, но иметь красивого и богатого соседа мне вовсе не улыбается.

- Не говори ерунды.

- Между прочим, они не из Аризоны.

- Вот как?

- Я спросил его, из каких они мест. Наверное, говорю, вы из Аризоны. Он так на меня вытаращился, а потом засмеялся и спрашивает: разве у меня аризонский выговор?

Лилиан сказала задумчиво:

- Выговор у него в самом деле странный. Впрочем, на юго-западе у многих испанские предки, а Саккарос - фамилия, конечно, испанская.

- По-моему, она больше смахивает на японскую. Пойдем, они нам машут. Ого, погляди, чем задумали нас угостить наши друзья!

Каждый из Саккаросов держал в руках по дюжине порций сахарной ваты - лакомства, представлявшего собой насаженный на палочку пышный ком взбитого в центрифуге и застывшего сиропа. Эта розовая волокнистая масса начинала таять уже на губах и оставляла во рту тошнотворный приторный вкус.

Райты получили по две порции и горячо поблагодарили за угощение. Потом они вчетвером гуляли по парку, метали в мишень дротики, клюшками закатывали шары в лунки, сбивали с пьедесталов деревянные чурки, сфотографировались и записали на фотокарточки собственные голоса. Когда они зашли за детьми на площадку аттракционов, Томми и Саккарос-младший от избытка острых ощущений пребывали уже в полуобморочном состоянии.

Саккаросы немедленно повели своего отпрыска к киоску со сладостями. Томми выразил страстное желание съесть что-нибудь посущественнее и, получив от Джорджа четверть доллара, отправился покупать сосиску в тесте.

- Давай постоим здесь, - сказал Джордж жене. - Кажется, они снова собрались полакомиться сахарной ватой. Если я ошибаюсь, готов затолкать в себя дюжину порций в качестве извинения. Правда, боюсь, что от одного ее вида меня вывернет наизнанку.

- Очень хорошо тебя понимаю. Смотри, они и своего мальчика пичкают этой дрянью.

- Я предложил Саккаросу гамбургер, но он состроил брезгливую гримасу и отказался. Конечно, гамбургерами сыт не будешь, но после сахарной ваты - это же пища богов!

- Да уж, сахарной они теперь сыты на всю оставшуюся жизнь. А я хотела угостить ее апельсиновым соком, и она отскочила от меня с таким испуганным видом, как будто я собиралась выплеснуть ей этот сок в лицо. Можно подумать, что они никогда не бывали в парке, и все им здесь в новинку.

- Возможно, - Джордж и Лилиан медленно шли вслед за Саккаросами. - Смотри, Лил, собираются тучи.

Мистер Саккарос, приложив к уху приемник, озабоченно смотрел на небо.

- Ага, - сказал Джордж, - он тоже это заметил. Доллар против пятидесяти, что сейчас наши милые соседи запросятся домой.

Не успел он договорить, как Саккаросы обступили его с трех сторон, вежливые, но явно взволнованные. О да, они замечательно отдохнули и в самое ближайшее время непремен-

но пригласят Райтов к себе, но сейчас, к сожалению, им нужно срочно вернуться домой, потому что надвигается гроза.

Миссис Саккарос была чрезвычайно огорчена, что столь многообещающий прогноз погоды не оправдался. Джордж попытался их успокоить.

- В нашем климате трудно предсказать погоду с абсолютной точностью. Но даже если начнется гроза, а этого, кстати, может и не случиться, она продлится не более получаса.

Его увещевания не подействовали - миссис Саккарос, нервно комкая в руке носовой платок, вся дрожала, а у Саккароса-младшего в глазах уже стояли слезы.

- Ну хорошо, хорошо, поехали домой, - покорно сказал Джордж.

Дорога назад показалась Джорджу бесконечной. Все молчали, зато оглушительно верещал радиоприемник. Мистер Саккарос то и дело щелкал переключателем - бюро погоды по всем станциям предвещало кратковременные грозы с ливнями.

Саккарос-младший вдруг громко объявил, что барометр падает. Его мать, обхватив ладонью подбородок, устремила скорбный взгляд в небеса, а потом спросила у Джорджа, нельзя ли прибавить скорость.

- Погода и в самом деле портится, - откликнулась Лилиан, желая показать своей новой подруге, что разделяет ее озабоченность. Джордж, впрочем, услышал, как она хмыкнула себе под нос: «Ну и дела!»

Ветер клубил пыль над проезжей частью, когда машина влетела в улицу, на которой они жили. Кроны деревьев шелестели зловеще. Блеснула молния.

- Друзья, через пару минут вы будете дома, - сказал Джордж.

Он остановил машину возле дома Саккаросов и открыл заднюю дверцу. На щеку ему упала первая капля. Да, они вернулись как раз вовремя.

Саккаросы, бледные, бормоча слова благодарности, выбрались из машины и что есть мочи припустили по длинной садовой дорожке.

- Ну и дела, - сказала Лилиан. - Можно подумать, что они.

И тут небеса разверзлись, и хлынул такой ливень, как будто там, наверху, прорвало плотину. По крыше машины забарабанили мириады увесистых капель. Не добежав до своего дома, Саккаросы остановились и в отчаянии запрокинули головы. С каждой секундой их лица под водяными струями теряли очертания. Саккаросы на глазах уменьшались в росте, сморщивались, у них подкашивались ноги. Еще миг - и на садовой дорожке ничего от них не осталось, кроме трех кучек мокрой слипшейся одежды.

Райты в ужасе взирали на происшедшее. Наконец, Лилиан нашла в себе силы закончить начатую фразу:

- ...они сахарные и боятся растаять!

Отцы-основатели

Founding Father (1965)

Перевод: А. Шельвах

Итак, я продолжал трудиться на поприще научно-популярной литературы. Весной 59-го Леон Свирски из «Бэйзик Букс» уговорил меня засесть за «Путеводитель по науке для здравомыслящих людей», довольно объемистое сочинение, увидевшее свет в 60-м. Это была моя первая большая удача. Критики встретили книгу доброжелательно, и мой годовой доход внезапно вырос вдвое. Но, как вы понимаете, старался я не только ради денег. Между тем семейство мое увеличилось, я начал искать дополнительные источники заработка и поэтому вернулся к фантастике.

В марте 65-го издатель «Гэлэкси» Фредерик Пол, преемник Горация Голда, как раз вознамерился снова сбить меня с пути истинного, каковым я считал писание научно-популярных книг. Фред прислал мне картинку, которую собирался запустить на обложку журнала. «Сочини для нас что-нибудь, — писал он, — с картинкой тебе будет легче».

Картинка мне, однако, ничуть не помогла. На ней крупным планом было изображено скорбное лицо мужчины в шлеме космонавта. На заднем плане виднелось еще несколько грубо сколоченных крестов, и на верхушке каждого из них — по шлему. Я смотрел на эту картинку и не мог придумать ничего путного.

Я уж было решил отказаться от предложения Фреда, но мне не хотелось огорчать его признанием в собственном бессилии, ведь он был моим другом и верил в меня, как никто. Поднатужившись, я сочинил-таки нижеприведенный рассказ, который был напечатан в августовском номере «Гэлэкси» за 1965 год.

* * *

Первоначальное стечение катастрофических обстоятельств произошло пять лет назад, то есть с тех пор безымянная планета, обозначенная на картах аббревиатурой ХС-12549Д, совершила пять оборотов, что соответствовало одиннадцати годам по земному летоисчислению.

Впрочем, ни у кого из пятерых членов экипажа «Странника Джона» не возникало желания производить эти подсчеты.

Если бы на Земле знали, чем они здесь занимаются, их деятельность была бы названа героической, достойной упоминания в анналах Космической службы. Еще бы, на протяжении пяти лет (по земному летоисчислению — одиннадцати!) они вели отчаянную борьбу с атмосферой планеты.

И вот трое умерли, у четвертого уже желтели белки, что являлось несомненным признаком смертельного заболевания, и только пятый еще держался на ногах.

Никакого героизма тут не было. На самом деле они боролись с тоской, с ощущением полнейшей безысходности и создали в своем металлическом пузыре-бункере подобие земного образа жизни лишь по той единственной причине, что ничего другого им просто не оставалось.

Если кто-нибудь из пятерых и вдохновлялся возвышенными идеями, то предпочитал об этом помалкивать. Возможность возвращения на Землю они перестали обсуждать уже через год, а к исходу второго и само слово «Земля» исключили из речевого обихода.

Зато другое слово постоянно присутствовало в их разговорах. Даже когда они молчали, каждый мысленно повторял его по нескольку раз на дню. И это слово было «аммиак».

Впервые оно прозвучало тогда, когда их заботило только одно: как посадить свою раздолбанную жестянку на поверхность ХС-12549Д и при этом остаться в живых.

Да, можно предусмотреть любую аварию, любую из возможных поломок и ошибок. Можно предполагать, что их будет несколько. Но предусмотреть такое?..

Из-за вспышки сверхновой спеклась электроника. Ладно, это дело поправимое — было бы время. Метеорит угодил в клапан фидера — тоже не смертельно: клапан можно заменить, было бы время. Рассчитали траекторию с недостаточной поправкой на действие гравитационных сил, в результате корабль получил такое ускорение, что полетела к чертям гиперантенна, а все пятеро потеряли сознание… Но, придя в себя, они сумели бы поставить новую гиперантенну — было бы время!

Кажется невероятным, чтобы вышеперечисленные беды могли обрушиться на экипаж «Странника Джона» одновременно. Еще труднее вообразить, что весь этот кошмар случится в момент фантастического по трудности приземления, когда им будет не хватать как раз самого необходимого для устранения любой неполадки — времени.

Экипаж «Странника» попал именно в такой переплет и все-таки ухитрился совершить посадку на планету ХС-12549Д. Правда, лишь для того, чтобы уже больше никогда не подняться с ее поверхности.

Собственно, тот факт, что им удалось приземлиться, сам по себе являлся чудом. Судьба, однако, подарила каждому из них (словно в насмешку) еще по пять лет жизни.

Обнаружить их здесь мог только сбившийся с курса корабль, но шансов на это было мало. Вернее, вообще никаких. После такого количества приключившихся с ними бед рассчитывать на счастливую случайность уже не приходилось.

Да, плохи были дела у экипажа «Странника Джона». Но главная причина бедственного их положения объяснялась одним коротким словом «аммиак»

…Глядя, как приближается по спирали поверхность планеты, глядя в лицо смерти, каковая была так близко, как никогда прежде, и явилась бы для них воистину проявлением милосердия со стороны судьбы, (если бы наступила мгновенно, а не растянулась на годы), Чоу успел-таки краем глаза заметить, что абсорбционный спектрограф зашкаливает.

— Аммиак! — воскликнул он.

Остальные слышали его, но им было некогда задумываться над тем, что означает восклицание, перед ними стояла задача посадить корабль, посадить хотя бы лишь для того, чтобы мгновенная гибель превратилась для них в медленное умирание.

Но когда они наконец сели на песчаный грунт, поросший скудной голубоватой (голубоватой?) растительностью: травой, похожей на осоку, и чахлыми безлиственными деревцами, и увидели над собой зеленоватое (зеленоватое?) небо, покрытое перистыми облачками, это слово прозвучало вновь.

— Аммиак? — с трудом выдавил Петерсен.

— Четыре процента, — ответил Чоу.

— Не может быть!

Но так было. И справочники подтверждали, что это возможно. В справочниках Космической службы говорилось, что на планете с определенной массой, объемом и температурой при наличии на ее поверхности океана возможен один из двух видов атмосферы: либо азотно-кислородная, либо состоящая из азота и двуокиси углерода. В первом случае жизнь на такой планете способна развиваться, во втором — остается на примитивном уровне.

Увы, о планетах типа ХС-12549Д ничего не было известно, кроме трех параметров — массы, объема и температуры. Предполагалось, что атмосфера на них либо азотно-кислородная, либо состоит из азота и двуокиси углерода. Правда, в справочниках не указывалось, что на ХС-12549Д должен быть обязательно один из этих двух видов атмосферы. Просто на ранее открытых планетах было так, но с точки зрения термодинамики допускались отклонения. То есть теоретически они были возможны, практически же — маловероятны.

И вот экипажу «Странника» суждено было остаток своих дней провести на планете с атмосферой, о которой в справочниках не было ни слова.

Они переоборудовали корабль в бункер и постарались максимально приблизить условия жизни к земным. Взлететь они не могли, не могли даже послать через гиперпространство сигнал о помощи, но в остальном дела обстояли несколько лучше. Например, используя фильтры, им удавалось за счет воды и воздуха планеты компенсировать неизбежные потери, возникающие при замкнутых циклах очистки.

Они выходили из бункера — скафандры, слава Богу, остались целы. Надо же было хоть чем-то себя занять. На планете отсутствовала какая бы то ни было фауна, поэтому выход на поверхность не грозил опасностью встречи с хищными животными. Куда ни кинь взгляд — одни лишь синие кустарники. Аммонизированный хлорофилл, аммонизированный протеин.

Они подвергали местную растительность лабораторному анализу, изучали микроскопические компоненты, тщательно фиксируя результаты своих исследований. Затем попытались выращивать эти растения в искусственной атмосфере, лишенной аммиака, и потерпели неудачу. На некоторое время им пришлось стать геологами — они исследовали поверхностные отложения и состав почвы. Также им потребовалось применить свои познания в астрономии, чтобы сделать спектральный анализ солнца, сиявшего над ХС-12549Д.

Барэр говорил:

— Когда-нибудь люди вспомнят об этой планете, и тогда собранные нами материалы пригодятся. Что ни говори, а она уникальна, эта ХС-12549Д. Во всей Галактике не найти аналога…

— Нам повезло, — горько усмехаясь, откликался Сандропулос. Он просчитал термодинамическую ситуацию и объяснил товарищам: — В этой сверхстабильной системе происходит постоянная геохимическая реакция окисления аммиака, в результате которой он разлагается, возникает азот. Растительность усваивает азот, и аммиак восстанавливается. Эти растения адаптировались к его присутствию в атмосфере. Если уровень восстановления аммиака упадет до двух процентов, то содержание его в атмосфере будет экспоненциально убывать. А когда здешняя растительная жизнь зачахнет, тогда восстановление аммиака вообще прекратится.

— Так ты предлагаешь уничтожить растительность, чтобы избавиться от аммиака? — спросил Власов.

— Будь у нас какое-нибудь воздушное средство передвижения и запас мощной взрывчатки, мы могли бы попытаться это сделать, — ответил Сандропулос. — Нет, я имею в виду другое. Вот если здесь приживутся земные саженцы, тогда благодаря фотосинтезу образование кислорода в атмосфере повысит уровень окисления аммиака, а это в свою очередь несколько уменьшит его содержание в атмосфере данного региона. Рост наших растений приведет к задержке роста местной флоры. Восстановление аммиака замедлится — ну и так далее…

И вот с наступлением вегетационного сезона члены экипажа «Странника Джона» сделались огородниками, что, впрочем, обычно в практике Космической службы. На таких планетах, как ХС-12549Д, жизнь возможна только водно-протеинового типа, хотя варианты ее могут быть бесконечны. Пища, которую удается получить из растений, произрастающих на подобных планетах, малопитательна и неудобоварима. Космическая служба научилась со временем выращивать там земные растения. Часто, хотя далеко не всегда, местную флору удавалось победить. Таким образом земляне сделали несколько десятков планет пригодными для заселения. Существовали уже сотни сортов, способных выживать в экстремальных условиях. Именно они использовались для засевания новооткрытых планет. Аммиак убил бы обычное земное растение, однако в распоряжении экипажа «Странника Джона» были семена мутированных сортов, способные противостоять воздействию аммиака. Правда, силы им все равно не хватало. Ростки получались хилыми и вскоре погибали.

И все же с растениями дело обстояло не так плохо, как с бактероидами. Бактериальная жизнь планеты несравненно превосходила растительную, каковая представляла собой лишь синие скудные кустарники и безлиственные деревца. Зато местные микроорганизмы своим количеством и разнообразием видов подавляли любые попытки засеять почву образцами земной бактериальной флоры, способными помочь выживанию земных растений.

Власов сокрушенно качал головой:

— Ничего у нас не выйдет. Наши бактерии выживут лишь в том случае, если приспособятся к этой атмосфере.

— Да, от бактерий мало проку, — соглашался Сандропулос. — Только растения создадут систему, производящую кислород.

— Мы и сами можем ее создать, — возразил Петерсон. — Мы можем электролизовать воду.

— Но надолго ли хватит нашего оборудования? Нет, главное, чтобы прижились саженцы, тогда процесс фотосинтеза потихоньку-помаленьку, в течение какого-то количества лет даст желаемые результаты.

— Значит, надо заняться почвой, — сказал Барэр. — В почве разлагаются соли аммония. Мы выпарим их, и она станет пригодной для наших растений.

— А как насчет атмосферы? — спросил Чоу.

— В очищенной от аммония почве саженцы приживутся несмотря на атмосферу. У них это уже почти получается.

И люди продолжали бороться. Они работали упорно, хотя не слишком верили в то, что их усилия увенчаются успехом. Уж во всяком случае никто из них не надеялся дожить до того дня, когда можно будет отпраздновать победу. Просто за работой время шло незаметнее.

К следующему вегетационному сезону удалось подготовить участок для эксперимента. И снова их ждало разочарование. Растения все равно погибали.

Тогда каждый росток они поместили в стеклянный колпак и закачивали туда очищенный от аммиака воздух. Но это лишь незначительно помогало растениям.

Люди перепробовали разнообразные составы почвы и в самых различных комбинациях. Все было тщетно. Ростки выделяли так мало кислорода, что его не хватало даже на то, чтобы бороться с тем количеством аммиачной атмосферы, которое все же просачивалось внутрь стеклянных колпаков.

— Еще одно усилие, — говорил Сандропулос. — Еще чуть-чуть. Мы почти добились своего. Осталось немного.

Но их инструменты все больше приходили в негодность, а отпущенное время стремительно сокращалось. С каждым месяцем его становилось все меньше.

И внезапная смерть явилась для них облегчением. Они не могли понять, откуда эта слабость и отчего у них кружится голова. Никто из членов экипажа не подозревал, что возможно аммиачное отравление. Ведь все эти годы пищей им служили водоросли, которые они выращивали в уцелевших после кораблекрушения узлах гидропонной установки. И вот то ли свойства водорослей из-за проникновения аммиака в питательный раствор изменились, то ли в них попали какие-то местные бактерии… Также не исключалась вероятность, что земные бактерии в новых условиях мутировали и сделались опасными для жизни людей.

Итак, трое умерли — к счастью, без мук. Они приняли смерть почти с радостью, ибо устали от бесплодной борьбы.

А потом пришел день, когда и Чоу прошептал еле слышно:

— Какая глупая и жалкая смерть.

Петерсон — он оказался наименее восприимчив к болезни — повернул к товарищу залитое слезами лицо.

— Не умирай, — сказал он. — Не оставляй меня одного.

Чоу слабо улыбнулся:

— Это от меня не зависит. Но ведь ты можешь пойти со мной, старина. Дальше бороться бессмысленно. Оборудование вышло из строя, и надежды победить у нас нет, если она вообще была когда-нибудь.

Но даже теперь Петерсону была нестерпима мысль о поражении. Он думал только о том, как завершить начатое.

Он тоже очень устал, у него болело сердце, и, когда Чоу умер, Петерсону впервые пришло в голову, что ему и впрямь осталось единственное: заняться погребением четырех бездыханных тел.

Он смотрел на эти тела, и впервые за одиннадцать лет вспоминал Землю. Теперь он был один, ему некого было стесняться, и он плакал.

Да, он похоронит их. Он срубит несколько чахлых синих деревьев и сколотит из них четыре креста. На верхушку каждого повесит шлем, а в подножие поставит кислородный баллон. Пустой кислородный баллон. Как символ их поражения.

Конечно, все это глупые сантименты. Мертвым безразлично, помнят о них или нет. Кроме него никто никогда эти кресты не увидит.

Но он сделает это, чтобы отдать дань уважения своим товарищам. А также из чувства собственного достоинства, ибо он не из тех, кто бросает тела друзей непогребенными, пока еще способен держаться на ногах. А помимо всего прочего…

Некоторое время Петерсон сидел неподвижно, предаваясь раздумьям. Пока он еще жив, он будет бороться, пусть даже теми инструментами, какие у него остались. И друзей своих похоронит, чего бы это ему ни стоило.

Он похоронил их на подопытном участке. Земля, которую он вместе с товарищами обрабатывал так долго и мучительно, приняла нагие тела. Он похоронил друзей нагими для того, чтобы микроорганизмы, содержащиеся в их телах, успели начать процесс разложения, прежде чем их неизбежно победит местная микрофлора.

Он сделал все, как задумал: на верхушке каждого креста — шлем, у подножия — баллон. Укрепил кресты камнями и, безутешный, вернулся на корабль, где ему предстояло жить уже в одиночестве.

Петерсон продолжал работать и работал ежедневно, но в конце концов почувствовал зловещие симптомы болезни.

В этот день он с трудом поднялся на ноги. Он облачался в скафандр, уже понимая, что этот его выход на поверхность — последний.

Придя на подопытный участок, он упал на колени и… и вдруг увидел, что земные саженцы живы! Да-да, на этот раз они жили дольше обычного и выглядели свежими и сочными. Они зелеными пятнами тут и там покрывали почву. Они все-таки победили атмосферу планеты.

Тогда Петерсон посыпал почву подопытного участка удобрениями. Больше у него уже ни на что сил не оставалось.

Разлагающаяся человеческая плоть выделила питательные вещества, необходимые для роста саженцев. Именно они, эти вещества, довершили работу, начатую людьми. Живыми людьми.

Саженцы вырабатывали теперь кислород в таком количестве, что Петерсон не сомневался: планета ХС-12348Д выйдет в конце концов из эволюционного тупика, в котором пребывала доныне.

Если когда-нибудь сюда прилетят земляне (когда? через миллион лет?), они обнаружат здесь пригодную для жизни атмосферу и растительность, удивительно напоминающую земную.

Со временем кресты, конечно, сгниют и рассыплются в прах, проржавеет насквозь и станет пылью металл баллонов и шлемов, а кости превратятся в окаменелости. Земляне, которые заселят планету, будут лишь смутно догадываться о том, что здесь когда-то произошло. Может быть, для потомков сохранятся только материалы исследований, которые экипаж «Странника Джона» вел до последнего дня.

Но не в этом главное. Даже если вообще ни следа от них не останется, сама планета отныне и навсегда будет им памятником.

Умирающий Петерсон лежал среди зеленых растений, как бы осененный лаврами их общей победы.

* * *

Никто из издателей не изменяет так часто данные автором названия рассказов, как Фред Пол. Этим он иногда приводит меня в полное замешательство. Впрочем, что касается рассказа, о котором пойдет речь, то мое название — «Последнее средство» — было действительно не самым удачным, поэтому я согласился заменить его на предложенное Фредом — «Отцы основатели». (Терпеть не могу, когда он придумывает что-то лучше, чем я, но тут уж ничего не поделаешь.)

Ссылка в ад

Exile to Hell (1968)

Перевод: А. Шельвах

В 67-м исполнилось десять лет, как я переключился на научно-популярную литературу и перестал сотрудничать с журналом Джона Кэмпбелла. Джон к тому времени готовился отметить тридцатилетие своей издательской деятельности. В 60-м, кстати, он сменил название «Удивительные истории» на «Аналог», но и «Аналогу» мне все как-то не удавалось что-нибудь предложить.

Поэтому, едва закончив «Ссылку в ад», я немедленно отослал рукопись Джону. Слава богу, рассказ ему понравился, и мне было приятно увидеть его на страницах майского номера за 68-й год, даром что текст занял совсем немного места.

* * *

- Русские, - сказал Даулинг сухо, - ссылали каторжников в Сибирь. Французы отправляли их на остров Дьявола, а англичане - в Австралию. Это было давно, задолго до освоения космического пространства.

Он в задумчивости посмотрел на шахматную доску, его рука неуверенно повисла над столом.

Паркинсон, по другую сторону доски, тоже смотрел на фигуры, но шахматы, профессиональное хобби всех программистов, сейчас нисколько его не занимали.

«Ей-богу, - думал он с раздражением, - я бы на месте Даулинга чувствовал себя не в своей тарелке. Как-никак именно ему было поручено разрабатывать программу обвинения».

Известно, что программисты, постоянно имея дело с компьютером, в конце концов начинают напоминать его иными чертами характера, в частности своей бесстрастностью, невосприимчивостью к любым доводам, за исключением логических.

У Даулинга это проявлялось также в его безукоризненном проборе и сдержанно элегантном костюме. А вот Паркинсон, предпочитавший на судебных процессах разрабатывать программу защиты, был, напротив, всегда нарочито небрежен в деталях одежды.

- Ты хочешь сказать, - откликнулся он, - что ссылка - наказание столь древнее, что никого уже не пугает?

- Как раз наоборот. Это проверенная временем мера, а в наши дни она сделалась просто-таки эффективнейшим средством устрашения, - ответил Даулинг, не отрывая взгляд от доски. Он все-таки двинул вперед слона.

Паркинсон непроизвольно поднял голову и посмотрел вверх. Разумеется, ничего, кроме потолка, он не увидел, ведь они находились в помещении. Все здесь было наилучшим образом приспособлено для того, чтобы удовлетворить любые человеческие потребности и максимально защитить людей от воздействия внешней среды. Ведь там, снаружи, полыхала звездным огнем космическая ночь.

Когда он последний раз видел ту планету? Не так уж и давно. Интересно, в какой она сейчас фазе? В первой четверти? Или сияет во всей своей красе? Или, подобная голубоватому ногтю, низко висит над горизонтом? Ничего не скажешь, смотрится она красиво. Вернее, смотрелась когда-то, несколько столетий назад, когда космические путешествия стоили дорого и совершались крайне редко, а условия жизни на планетах еще не были связаны с использованием сложнейшего технического оборудования и не контролировались столь тща-

тельно. В настоящее время один вид той планеты наполняет душу ужасом, словно в небесах вращается тот самый пресловутый остров Дьявола. Из отвращения никто не называет ее по имени. Когда о ней заходит речь, говорят просто «она» или молча поднимают голову и многозначительно смотрят в потолок.

- Ты мог бы позволить мне разработать аргументацию против ссылки как единственно возможной меры...

- Зачем? На решение суда это все равно не повлияло бы.

- Сегодня, может, и не повлияло бы. Но в будущем? В будущем наказания за подобные преступления, несомненно, должны стать менее суровыми. Ссылку будут заменять смертной казнью.

- За порчу оборудования? И не мечтай.

- Но ведь он действовал в состоянии аффекта. Не спорю, налицо попытка нанести вред человеческому существу. Однако намерения портить оборудование у него не было.

- Это ничего не меняет. В данном случае отсутствие намерения не является смягчающим обстоятельством.

- А я считаю, что является, и именно эту точку зрения заложил в программу. Паркинсон, двинув пешку, защитил своего коня. Даулинг задумался.

- Ты все-таки решил атаковать ферзя. Нет, я тебе этого не позволю. Посмотрим, кто кого, - размышлял он вслух, а потом вернулся к предмету их разговора: - Мы не в каменном веке, Паркинсон. Мы живем в перенаселенном мире, и даже такой, по видимости, пустяк, как поломка консистора, может поставить под угрозу жизнь значительной части населения. Да, он действовал в состоянии аффекта, но в результате отключилась линия энергопитания, а это уже не шутка.

- Я же его не оправдываю.

- Судя по тому как ты разработал свою программу, у меня складывается обратное впечатление.

- Ничего подобного. Послушай, когда по вине Дженкинса лазерный луч нарушил структуру поля, я подвергался такой же опасности, как и остальные. Еще пятнадцать минут -и всем нам была бы крышка. Я прекрасно это понимаю, и все же настаиваю на том, что ссылка - наказание чрезмерное.

Для вящей убедительности Паркинсон постучал пальцами по доске - Даулинг придержал ферзя, чтобы тот не упал.

- Не считай это ходом, - предупредил он, переводя в нерешительности взгляд с фигуры на фигуру. - Нет, Паркинсон, ты ошибаешься. Именно такое наказание в полной мере соответствует преступлению, хуже которого и быть ничего не может. Сам посуди, наша жизнь здесь зависит от чрезвычайно хрупкой технологии. Авария могла всех нас обречь на гибель, и неважно, произошла она вследствие злого умысла, из-за недостатка опыта или по небрежности. Общество хочет чувствовать себя в безопасности и поэтому требует, чтобы подобные преступления карались предельно сурово. Страх перед смертной казнью преступника не остановит.

- Смерти все боятся.

- Но ссылка еще страшнее. Вот почему столь тяжкое преступление случилось за десять лет впервые. А ну-ка, что ты на это скажешь? - Даулинг переставил свою ладью на одно поле вправо от ферзя.

Замигал сигнальный свет. Паркинсон вскочил из-за стола.

- Конец программы! Сейчас компьютер вынесет решение! Даулинг невозмутимо взглянул на него:

- Ты все еще надеешься, что Дженкинсу смягчат приговор? Не убирай фигуры, после доиграем.

Паркинсон и не думал продолжать игру. Ноги сами понесли его по коридору в направлении зала судебных заседаний. Когда они вошли, судья уже занял свое место. Через минуту два охранника привели обвиняемого.

С того момента когда Дженкинс в приступе слепой ярости набросился с кулаками на сослуживца и при этом локтем зацепил рубильник - отключилась линия энергопитания целого сектора! - у него не было иллюзий относительно последствий, каковые повлечет за собой это тягчайшее из всех преступлений. Он был явно подавлен, хотя изо всех сил старался не подавать виду.

А вот Паркинсон не умел скрыть своего волнения. Он боялся встретиться с Дженкин-сом взглядом. Ему даже представить было страшно, что сейчас творится у того на душе. Быть может, бедняга пытается всеми своими пятью чувствами воспринять напоследок прелесть этого уютного мира, с жадностью вдыхая ароматизированный воздух, наслаждаясь мягким, ласкающим глаз освещением? Быть может, ему хочется запомнить навсегда все блага и преимущества технократической цивилизации (ровная комнатная температура, чистейшая вода по первому требованию и так далее и тому подобное), предназначенные поддерживать прирученное человечество в состоянии эмоциональной спячки? Ведь на той планете.

Судья нажал на кнопку, и специальное устройство в компьютере произнесло официально-бесстрастным, но вполне человеческим голосом:

- Суд рассмотрел обстоятельства дела. На основании имеющихся прецедентов и в соответствии с законами данного региона Энтони Дженкинс признан виновным по всем пунктам обвинения и приговаривается к высшей мере наказания.

В зале находились только шестеро, но телевидение, разумеется, транслировало процесс для всего населения.

Теперь, используя предписанную терминологию, говорил уже сам судья:

- Осужденного доставят в космопорт, откуда он первым же транспортом будет отправлен в пожизненную ссылку.

Дженкинс вздрогнул, но не произнес ни слова. Паркинсон содрогнулся. «Многие ли из нас, - подумал он, - сознают чудовищную несоразмерность этой кары по сравнению с проступком Дженкинса? Когда же люди станут настолько человечны, чтобы отменить наказание ссылкой? Неужели кто-то из телезрителей способен сейчас без угрызений совести смотреть на несчастного, которому до конца своих дней суждено мыкаться на той планете среди странных, злобных существ и вдобавок в совершенно кошмарных условиях: ярко-синее, даже глазам больно, небо и ядовито-зеленая трава, днем невыносимая жара, ночью лютый холод и бурные порывы пыльного ветра, и всегда неспокойный океан?.. И вечная тяжесть в ногах, руках, во всем теле, обусловленная силой притяжения! Нет, невозможно смириться с этим ужасным приговором, обрекшим одного из нас, какова бы ни была его вина, покинуть Луну, ставшую обжитым и уютным домом, и жить отныне в аду. То есть на планете Земля.

Необходимое условие

Key Item (1968)

Перевод: И. Можейко

Джек Уивер в полном отчаянии выбрался из недр Мультивака. Тодд Немерсон, сидевший у пульта, спросил:

– Ничего нового?

– Ничего, - сказал Уивер, - ничего, ничего, ровным счетом ничего. И абсолютно непонятно, что же могло случиться.

– И тем не менее он не работает.

– Хорошо тебе рассуждать, сидя в кресле.

– Я не рассуждаю, я думаю.

– Он думает! - Уивер горько ухмыльнулся.

Немерсон развел руками:

– А почему бы и нет? Шесть бригад кибернетиков носятся по коридорам Мультивака и за три дня ничего не отыскали. Почему бы ради разнообразия кому-то и не начать думать?

– Думай не думай, ничего не изменится. Надо найти поломку. Где-то там замыкание:

– Вряд ли все так просто, Джек.

– А кто говорит, что просто? Ты знаешь, сколько в нем миллионов ячеек и контактов?

– И все-таки ты неправ. Если бы речь шла о реле или контакте, Мультивак использовал бы резервные линии, сам бы уж как-нибудь отыскал неполадку и сумел бы поставить нас об этом в известность. Вся беда в том, что Мультивак не только не отвечает на вопросы, он не может сообщить нам, что с ним стряслось.

– Что же делать?

– Думать надо. Мы что-то упускаем. Пойми, Джек, за последние сто лет все самые выдающиеся умы кибернетики старались усложнить Мультивак. Сегодня он может почти все, в том числе говорить и слушать нас. Практически по сложности он уже не уступает человеческому мозгу. Мы до сих пор не можем полностью разгадать человеческий мозг, почему же мы претендуем на полное понимание Мультивака?

– Ну вот, еще немного, и ты сообщишь мне, что Мультивак разумен.

– А почему бы и нет? - Немерсон задумался.

– К чему все это? - раздраженно спросил Уивер. - Допустим даже, что Мультивак разумен. Неужели это поможет нам то починить?

– Поможет, потому что мы сможем подойти к нему с человеческими мерками. Допустим, тебе задали вопрос, какой будет цена на пшеницу следующим летом, а ты не ответил. Почему ты не ответил?

– Потому что я этого не знаю! А Мультивак знает. Он, а не я, обладает всей нужной информацией. Пользуясь этой информацией, он может предсказывать тенденции в политике, экономике или, к примеру, в метеорологии. И мы отлично знаем, что он может, - он это не раз делал.

– Ну, хорошо. А допустим, я задал тебе вопрос, ты знаешь ответ на него, но мне его не сообщаешь. Почему?

– Потому, что у меня опухоль мозга, - огрызнулся Уивер, - потому, что я потерял сознание. Потому, что я в стельку пьян. И, наконец, черт побери, потому, что я сломался! Именно это мы и стараемся установить. Мы стараемся отыскать место, где произошла поломка. Мы стараемся отыскать необходимое условие его работы.

– И не нашли. - Немерсон поднялся с кресла. - Погоди, а на каком вопросе Мультивак замолчал?

– Откуда мне помнить? Прокрутить тебе пленку?

– Не надо. Скажи, работая с Мультиваком, ты ведь ведешь с ним беседу?

– Так положено. Это терапия.

– Ах да, конечно, терапия. Мы стараемся притворяться, что Мультивак разумное существо, чтобы не переживать: ах, машина умнее меня!

– Объясняй это как тебе удобнее.

– Но это же самообман, и ты отлично об этом знаешь. Такой сложный компьютер, как Мультивак, должен говорить и слушать. Недостаточно только закладывать в него вопросы и получать ответы. Слушай, Джек, задай мне тот, последний вопрос. Я хочу испытать мою собственную реакцию на него.

– Вот еще глупости, - отмахнулся Уивер.

– Я прошу тебя.

Уивер был в полном отчаянии и смертельно устал. Иначе он вряд ли подчинился бы такой просьбе. Он сделал вид, что закладывает программу в Мультивак, и начал говорить, как говорил всегда в эти минуты. Он высказал свое мнение о неполадках в сельском хозяйстве, вспомнил о новом уравнении ракетной струи, о пятнах на Солнце...

– Ну, хорошо, - закончил ом. - Обработай информацию и быстренько выдай ответ. - Несколько секунд Джек Уивер стоял, глубоко дыша. Потом смущенно пробормотал: - Ну вот... вот и все.

– По крайней мере, теперь я знаю, - сказал Немерсон, - почему я на месте Мультивака не стал бы тебе отвечать. Джек, очисти Мультивак. Попроси всех ремонтников выбраться изнутри. А потом заложи снова программу. Я сам буду говорить.

Бригады кибернетиков покинули машину, а Уивер, вздохнув, включил программное устройство. В двенадцатый раз за последние дни он пытался заставить Мультивак трудиться. Замигали огоньки на пульте управления. Пока Уивер закладывал программу, Немерсон начал говорить. Он говорил медленно, стараясь точно вспомнить слова Уивера и ожидая решительного момента - момента, когда он найдет необходимое условие работы компьютера.

Уивер кончил. В голосе Немерсона звучало волнение. Он сказал:

– Ну хорошо, Мультивак. Обработай информацию и выдай ответ. - Он сделал короткую паузу и добавил необходимое условие. Он сказал: - Пожалуйста!

И в то же мгновение включились все реле и контакты Мультивака.

И ничего удивительного. Машина может чувствовать, когда она перестает быть машиной!

Глубокое исследование

The Proper Study (1968)

Перевод: В. Ковалевский, Н. Штуцер

В наше время фантастикой интересуются и «глянцевые» журналы. Мои рассказы захотел издать не только «Сэтэрдэй Ивнинг Пост», но и «Бойз Лайф». Они прислали мне картину, надеясь, что она вдохновит меня на рассказ, и я попытался. Получился рассказ «Глубокое исследование», опубликованный в сентябрьском номере «Бойз Лайф» за 1968 год.

* * *

- Для демонстрации все готово, - тихо, будто обращаясь преимущественно к самому себе, произнес Оскар Хардинг, когда ему сообщили по телефону, что генерал уже поднимается наверх.

Бен Файф - молодой сотрудник Хардинга - еще глубже засунул крепко сжатые кулаки в карманы лабораторного халата.

- Ничего у нас не выйдет! - сказал он. - Генерал все равно мнение не изменит.

Он искоса бросил взгляд на резкий профиль своего более пожилого товарища, на его провалившиеся щеки и заметно редеющие волосы. Мало ли что Хардинг просто волшебник по части электронного оборудования! В данном случае он просто, видимо, не понимает, что за тип их генерал.

Хардинг мягко возразил:

- Ну разве можно что-нибудь утверждать заранее?

Генерал стукнул в дверь только раз, да и то лишь ради приличия. Вошел он быстро, даже не дождавшись приглашения. Двое солдат тут же заняли пост в коридоре, встав на часах по обе стороны двери, и, не моргая, уставились прямо перед собой, с винтовками наперевес.

Генерал Грюнвальд бросил: «Добрый день, профессор Хардинг!», небрежно кивнул в сторону Файфа, а затем в течение нескольких секунд вглядывался в третьего находившегося в комнате человека. То был мужчина с ничего не выражающим лицом, сидевший в некотором отдалении в кресле с высокой прямой спинкой, частично скрываясь за лабораторным оборудованием.

Отличительной чертой генерала была решительность - именно она определяла его походку, его осанку и его манеру разговаривать. Он весь состоял как бы из одних прямых линий и углов и во всем неуклонно придерживался этикета, принятого среди настоящих вояк.

- Не угодно ли присесть, генерал, - пробормотал Хардинг. - Я вам очень признателен. С вашей стороны так мило посетить нас. Я сам уже неоднократно пытался с вами встретиться. Прекрасно понимаю, что вы человек чрезвычайно занятой.

- Ну а поскольку я занят, - ответил генерал, - то давайте держаться ближе к делу.

- Я постараюсь быть как можно более кратким. Предполагаю, что вы знакомы с нашим проектом? Вам ведь известно о нейрофотоскопе?

- О вашем сверхсекретном проекте? Разумеется, мои помощники по науке стараются, насколько это в их силах, держать меня в курсе. Но я не буду возражать против некоторых дополнительных разъяснений. Что вам нужно?

От неожиданного вопроса Хардинг часто-часто заморгал. Потом выдохнул:

- Если коротко... то снятия грифа «секретно». Я хочу, чтобы весь мир узнал...

- А зачем вам надо, чтоб об этом узнали?

- Нейрофотоскопия, сэр, очень важная проблема и невероятно сложная. Я бы хотел, чтобы ученые всего мира могли над ней как следует поработать.

- Нет, нет и нет! Мы об этом уже несколько раз говорили. Открытие - наше, и им будем пользоваться только мы.

- Тогда, боюсь, оно останется незначительным. Разрешите мне объяснить все еще раз. Генерал нетерпеливо взглянул на часы:

- Время будет потеряно совершенно впустую.

- У меня есть новые аргументы. Я хочу их вам продемонстрировать. Уж раз вы все равно здесь, генерал, то не сможете ли вы уделить нам еще чуточку времени и выслушать меня? Я постараюсь опустить все научные детали и напомню лишь, что различные электрические потенциалы клеток головного мозга могут быть записаны в виде слабых и нерегулярных волновых колебаний.

- Энцефалограммы. Да, мне это известно. По-моему, ими занимаются уже больше сотни лет. И еще я знаю то, что вы с ними делаете.

- Э-э... да, - Хардинг стал еще серьезнее. - Излучения мозга несут заложенную в них информацию в очень компактной форме. Они одновременно дают нам целый комплекс сигналов из сотни миллиардов клеток. Я же открыл практический метод, который позволяет преобразовывать их в видимые цветные узоры.

- С помощью вашего нейрофотоскопа, - сказал генерал, указывая на аппарат. - Как видите, мне этот прибор знаком.

Ленточки за все кампании, в которых участвовал генерал, и ордена на его груди с точностью до миллиметра соответствовали предписаниям и правилам ношения наград.

- Совершенно верно. Этот прибор преобразует волны в красочные узоры, в изображения, которые заполняют собой пространство и быстро сменяют друг друга. Их можно фотографировать, и они очень красивы.

- Я видел фотографии, - холодно отозвался генерал.

- А приходилось ли вам видеть аппарат в действии?

- Раза два. Впрочем, вы сами тогда присутствовали.

- Ах да! - Профессор явно смутился, но тут же продолжил: - Зато вы не видели этого человека, - и Хардинг жестом указал на мужчину с остреньким подбородком, длинным носом, без малейшего намека на шевелюру и с каким-то странным отсутствующим выражением глаз, сидевшего в кресле. - Он наш новый подопытный.

- Кто такой? - спросил генерал.

- Мы зовем его просто Стивом. Он умственно отсталый, но дает самые яркие изображения из всех, какие нам когда-либо приходилось получать. Почему так, мы не знаем. Возможно, это как-то связано с его менталитетом.

- Вы что, намерены демонстрировать мне его возможности? - взорвался генерал.

- С вашего позволения, генерал. - Хардинг кивнул Файфу, который мгновенно приступил к делу.

Подопытный с обычным для него незаинтересованным видом наблюдал за действиями Файфа, апатично подчиняясь его распоряжениям. Легкий пластиковый шлем точно пришелся на его бритый череп, а каждый из электродов весьма сложной конфигурации сам собой оказался на нужном месте. Файф старался работать спокойно и без ошибок, несмотря на нервозность обстановки. Он до смерти боялся, что генерал вдруг взглянет на часы, встанет и уйдет. Наконец, тяжело дыша, Файф отступил в сторону.

- Приступать к активации, профессор Хардинг?

- Да. Начинайте!

Файф осторожно подсоединил контакты, и воздух над головой Стива тут же начал светиться, причем интенсивность свечения непрерывно возрастала. Появился разноцветный круг, в нем возникли другие; все они вращались, переплетались и расходились.

У Файфа откуда-то вдруг родилось ощущение острого беспокойства, но он тут же постарался подавить его. Это были эмоции подопытного - Стива, - лично же к Файфу они отношения не имели. Надо полагать, генерал ощутил нечто в том же роде, так как вдруг начал ерзать на своем стуле и пару раз громко кашлянул.

Хардинг возобновил объяснения:

- На самом деле картинки несут нисколько не больше информации, чем волновые излучения мозга, записанные в виде графиков, но их легче анализировать. В какой-то степени тут можно провести аналогию с тем, что происходит, когда мы помещаем микроб под окуляр мощного микроскопа. Ничего принципиально нового мы не добавили, но то, что лежит на предметном стеклышке, становится легче изучать.

Нервное состояние Стива непрерывно усиливалось. Файф ощущал, что виной тому неприятное и нерасполагающее к доверию присутствие генерала. Хотя Стив и не изменил своей позы и не выказывал явных признаков страха, краски на узорах, порожденных его мозгом, становились все грубее, а сами круги сталкивались все чаще и все агрессивней.

Генерал поднял руку, будто хотел оттолкнуть от себя прочь мерцающие цветовые вспышки.

- Ну и что вы думаете обо всем этом, профессор?

- Со Стивом мы можем продвигаться вперед гораздо быстрее, чем раньше. Уже за те два года, что прошли с тех пор, как я изготовил первую модель этого прибора, мы узнали о работе мозга больше, чем за предыдущие пятьдесят. Со Стивом и, возможно, с другими ему подобными, а также с помощью ученых всего мира.

- Мне доложили, что вы способны использовать эту штуковину для коммуникации с другими разумами, - резко оборвал его генерал.

- Коммуникация с разумами? - Хардинг задумался. - Вы имеете в виду телепатию? Ну, это уж слишком сильно сказано. Разумы, знаете ли, тоже разные бывают. Тончайшие особенности вашего мышления отнюдь не сходны с моим или с образами мышления других людей. Грубые зрительные формы мозговой деятельности, весьма возможно, будут плохо контактировать между собой. Нам ведь и самим приходится переводить мысли в слова - очень примитивный способ коммуникации, но даже тут налаживание подлинного контакта между людьми весьма затруднено.

- Я вовсе не имею в виду телепатию! Я имею в виду эмоции! Если подопытный ощущает гнев, то и «принимающий» может испытать наведенное чувство гнева, не так ли?

- Что ж, в некотором смысле так. Тут генерал разволновался.

- Эти штуки... ну, те что перед нами... - генерал ткнул пальцем в сторону цветных изображений, которые сейчас крутились настолько бурно, что вряд ли были способны доставить хоть кому-нибудь удовольствие, - их ведь можно использовать для управления эмоциями! Соедини их с трансляцией по телевидению, и пожалуйста - налаживай манипулирование эмоциями населения целых стран! Так можем ли мы отдать такую грозную силу в не те руки?!

- Если это действительно такая сила, то рук, в которые ее можно было бы отдать, в принципе просто не существует.

Файф нахмурился. Опасная реплика. Время от времени Хардинг был склонен забывать, что времена демократии давно прошли.

Но генерал на слова Хардинга не обратил внимания. Он гнул свое:

- Я и понятия не имел, что вы в этом деле продвинулись так далеко. Не знал, что у вас появилось это. этот Стив. Вы получите еще таких же. А пока армия возьмет контроль над проектом на себя. Полностью!

- Постойте, генерал, потерпите еще десяток секунд! - Хардинг обернулся к Файфу. -Дай-ка Стиву его книжку, Бен.

Файф выполнил распоряжение с особым рвением. Томик оказался одной из тех красочных калейдокнижек, где содержание передается с помощью цветных фотографий, которые медленно двигаются и сменяют друг друга, как только книжку раскрывают - нечто вроде мультиков, но в твердой обложке. Стив заулыбался, жадно потянувшись к книге.

Почти в то же мгновение изменился и характер цветных узоров, плясавших вокруг пластикового шлема. Кружение замедлилось, краски стали мягче, а сами узоры внутри большой окружности заметно упорядочились.

Файф облегченно вздохнул и позволил себе расслабиться. По всему телу разошлось благодатное тепло.

Хардинг между тем говорил:

- Генерал, пусть возможность контролировать эмоции вас не тревожит. Наш прибор вряд ли способен на подобное. Конечно, есть люди, чьими эмоциями управлять легко, но нейрофотоскоп для этого вовсе не нужен. Такие люди реагируют на ключевые слова, на музыку, на мундиры и еще на многое другое, совершенно без участия мысли. Когда-то Гитлер полностью контролировал положение в Германии, вовсе не имея телевидения, а Наполеон -Францию без радио и без массовых тиражей газет. Так что наш «скоп» ничего нового в этом плане не дает.

- Не верю я этому, - пробормотал генерал, но все же на его лице возникло выражение задумчивости.

Стив между тем продолжал «вчитываться» в свою книжку, и рисунки над его головой почти застыли, образовав изящный узор, выполненный в теплых и нежных тонах. В голосе Хардинга зазвучали настойчиво-увещевательные нотки:

- Однако всегда найдутся лица, которые сопротивляются ортодоксальности и не могут маршировать в общих рядах; эти люди играют в обществе важнейшую роль. Они не подчинятся подобным цветным узорам - так же, как и любой другой форме силового давления. Так зачем же трепетать по поводу жалкого пугала контроля над эмоциями? Давайте вместо этого будем видеть в нейрофотоскопе простой инструмент, с помощью которого мозговые функции человека могут быть подвергнуты глубокому изучению. Вот это-то и должно интересовать нас в первую очередь. Чтобы изучить человечество, надо сначала изучить человека, как когда-то справедливо заметил Александр Поп; ну а что такое человек, как не мозг?

Генерал продолжал хранить молчание.

- Если бы мы сумели понять, как работает мозг, - говорил тем временем Хардинг, - и узнали бы наконец, что именно делает человека Человеком, мы смогли бы встать на путь понимания самих себя, а ведь нет у нас задачи более трудной. и более важной! Но разве под силу такое одиночке или даже отдельной лаборатории? Тем более в обстановке секретности и страха? Тут необходима кооперация ученых всего мира. Генерал, снимите гриф «секретно» с нашего проекта! Подарите идею всему человечеству!

Генерал медленно кивнул:

- Я думаю... в конце концов, возможно, вы и правы...

- Я тут набросал соответствующий документ... Если вы подпишете его и подтвердите верность подписи отпечатком большого пальца, если вы воспользуетесь двумя часовыми в качестве свидетелей, если обратитесь к Исполнительному Совету по закрытой линии связи и если.

Все так и произошло. Все было сделано именно так под изумленным взором Файфа. Когда генерал удалился, нейрофотоскоп разобрали, а Стива увели в его помещение, Файфу наконец удалось преодолеть ступор удивления настолько, что он спросил:

- Как могло случиться, что генерал легко поддался уговорам, профессор Хардинг? Вы же вдалбливали ему свою точку зрения по меньшей мере в дюжине докладных, но это ничуть не помогало!

- Я никогда не излагал свою точку зрения ни в этом помещении, ни при работающем нейрофотоскопе, - отозвался Хардинг, - и у меня никогда не было столь мощного «передатчика» как Стив. Есть немало людей, которые, как я говорил, способны противостоять контролю над эмоциями, хотя многие другие просто не в состоянии этого сделать. Тех, кто обладает склонностью к конформизму, очень легко уговорить присоединиться к точке зрения оппонента. Вот я и сделал ставку на то, что каждый человек, который свободно чувствует себя в мундире и привык жить по уставу, легко может быть поколеблен в своих взглядах, каким несокрушимым он бы себе ни представлялся.

- Вы хотите сказать... Стив...

- Разумеется. Я дал генералу возможность сначала ощутить беспокойство и острый дискомфорт, а затем ты вручил Стиву его калейдокнижку, благодаря чему атмосфера обрела чувство спокойствия и счастья. Ты ведь тоже испытал это?

- Да, конечно.

- Я предположил, что генерал не сможет противостоять этой радости бытия, которая так внезапно последовала за тревогой, и он таки не смог! В этот момент что бы ему ни показали, он все воспринял бы как прекрасное и разумное.

- Но он же очнется и свое решение изменит?

- Безусловно, так и произойдет, однако какое это будет иметь значение? Главные результаты, касающиеся нейрофотоскопа, в эту самую минуту уже передаются по всему миру средствам массовой информации. Возможно, генералу и удастся запретить публикации в нашей стране, но уж никак не в других. Нет, ему придется сделать хорошую мину при плохой игре. Человечество сумеет наконец подвергнуть себя глубокому изучению!

* * *

Та картинка, о которой шла речь, изображала всего лишь примитивно написанную голову и серию бессмысленных психоделических символов, витающих вокруг нее. Моему уму это мало что говорило, и пришлось затратить чертову уйму времени, обдумывая сюжет «Глубокого исследования». Пол Андерсон тоже написал рассказ, основанный на впечатлении от той же картинки, и, возможно, ему это удалось куда легче, чем мне.

Оба рассказа появились в одном издании, и полагаю, что их было бы интересно сравнить, чтобы поработать над гипотезой о различиях в ходе мыслительных процессов у меня и у Пола; но, как и в случае с «Пустотой», я не сохранил рассказ Пола. Кроме того, мне вовсе не хочется, чтобы вы сравнивали наши мозги. Пол - блестящий писатель, и вы, чего доброго, заявитесь ко мне с тьмой низких истин, которым мне совсем не интересно глядеть в глаза.

В лето 2430 от Р.X.

Меж полуночью и восходом, когда сон не приходит и все старые раны начинают ныть, мне нередко является кошмарное видение будущего мира, где живут миллиарды людей и каждый из них пересчитан и перенумерован, где нельзя обрести ни искры гениальности, ни одного неординарного ума, ни единой яркой личности на всем битком набитом земном шарике.

Дж. Б. Пристли

2430 A.D. – Too Late For the Space Ark (1970)

Перевод: В. Ковалевский, Н. Штуцер

В начале 1970 года «Ай-Би-Эм Мэгэзин» обратился ко мне с цитатой из Дж. Б. Пристли, которая звучала так: «Меж полуночью и рассветом, когда сон не приходит и все старые раны начинают ныть, мне нередко является кошмарное видение будущего мира, где живут миллиарды людей, где каждый из них пересчитан и перенумерован, где нельзя обрести ни искры гениальности, ни одного неординарного ума, ни единой яркой личности на всем битком набитом земном шарике».

Редактор журнала попросил меня написать рассказ, основанный на этой цитате, что я и сделал к концу апреля, отправив его в редакцию почтой. Этим рассказом был «В лето 2430 от Р.Х.». Я отнесся к цитате из Пристли вполне серьезно и постарался описать мир его кошмаров. А «Ай-Би-Эм Мэгэзин» прислал мне отказ. Мне сказали, что им не нужен рассказ, подтверждающий цитату; им хотелось получить такой, который ее опровергал бы. Непонятно только, почему они не сказали мне об этом раньше.

В обычных условиях я бы наверняка разозлился и написал им, надо думать, весьма ядовитое письмо. Однако это время было для меня очень трудным, и к тому же имел место один личный крутой разворот, причем очень грустный для меня и затрагивавший самую основу моей жизни.

Мой брак, хромавший уже несколько лет, наконец рухнул. Шестого июля 1970 года, как раз когда на носу был двадцать восьмой юбилей нашей свадьбы, я ушел из дому и уехал в Нью-Йорк. Там я снял двухкомнатный номер в отеле, который мне предстояло использовать в качестве офиса все ближайшие пять лет.

Подобные перемены не могут не сопровождаться различными тревогами, неприятностями и огорчениями. Окруженный ими, я, будучи таким, каков я есть, восседая в двухкомнатном номере отеля в совершенно чужом городе, лишенный своей справочной библиотеки, которая все еще не пришла, больше всего терзался мыслью, удастся ли мне сохранить здесь свою способность писать.

Я вспомнил про рассказ «В лето 2430 от Р. X.», который в обычных условиях выбросил бы с негодованием. Но тогда, только для того, чтобы убедиться, могу ли я писать, восьмого июля 1970 года, спустя всего лишь пять дней после переезда, я начал другой рассказ, который должен был опровергнуть цитату из Пристли, и назвал его «Величайшее из достижений».

Получившееся я отправил в «Ай-Би-Эм Мэгэзин» — и вы мне не поверите: прочитав этот второй рассказ, они в конце концов решили взять первый. Это меня буквально сразило. Неужели мой второй рассказ так плох, что перед ним даже первый выглядит лучше? Или они изменили свое мнение еще до того, как я стал писать второй, но просто не соизволили сообщить мне об этом? Подозреваю, что верно последнее предположение. Во всяком случае, «В лето 2430 от Р. X.» был напечатан в октябрьском номере «Ай-Би-Эм Мэгэзин» за 1970 год.

Даже когда рассказ «В лето 2430 от Р. X.» был опубликован и весьма щедро оплачен, мои неврастеничные страхи не улеглись. Принятый журналом рассказ был все же написан еще тогда, когда я жил в Ньютоне, а тот, что они отвергли, — уже в Нью-Йорке.

И тогда я отнес «Величайшее из достижений» к Джону Кэмпбеллу (мы с ним снова оказались в одном городе впервые за двадцать пять лет) и изложил ему историю с «Ай-Би-Эм Мэгэзин». Я сказал, что даю ему рассказ, который они отвергли, и не обижусь, если он по такому случаю откажется его читать.

Добрый старина Джон пожал плечами и сказал: «Один редактор вовсе не обязан соглашаться с другими».

Он прочел рассказ и купил его. Я не стал говорить ему о своих страхах и безумных тревогах насчет того, что не смогу писать в Нью-Йорке, так как стыдился их, а Джон для меня все еще оставался тем великим человеком, перед которым вовсе не хотелось предстать болваном. И все же, взяв этот рассказ, он добавил еще одно благодеяние к длинному списку тех, которыми он меня уже осыпал.

(А в случае если вы беспокоитесь за меня, то спешу сообщить, что годы проведенные в Нью-Йорке, оказались для меня даже более продуктивными, чем те, что прошли в Ньютоне. В своем двухкомнатном номере я прожил 57 месяцев и опубликовал 57 книг.)

* * *

— Он согласился поговорить с нами, — сказал Альварес, когда из дверей появился второй мужчина.

— Отлично, — ответил Бантинг, — давление общественного мнения неизбежно должно на него подействовать. Странный тип. И как ему удалось избежать процесса генетической адаптации, ума не приложу. Но говорить с ним будете вы. Меня он раздражает, я даже забываю о вежливости.

Они свернули в коридор, по которому проходила Административная Тропа и где, как обычно, народу было совсем немного. Можно было воспользоваться двигающимися дорогами, но идти было недалеко — всего мили две, а Альварес обожал пешие прогулки, так что Бантинг не стал спорить.

Высокий и худощавый Альварес обладал той атлетической фигурой, которая бывает у человека, стремящегося побольше упражнять мускулатуру, человека, повседневно пользующегося, например, лестницами и пандусами, что подводило его почти к тому пределу, за которым его самого уже можно было обвинить в импульсивном характере. Бантинг, более мягкий и округлый, избегал даже ламп солнечного света, а потому был очень бледен.

Бантинг меланхолично заметил:

— Надеюсь, нас двоих будет достаточно.

— Думаю, да. Мы же намерены сохранить это дело в рамках своего сектора, если такая возможность представится.

— Вот именно! Вы знаете, я все время думаю: почему это должно было случиться именно в нашем секторе? Пятьдесят миллионов квадратных миль семисотого уровня жизненного пространства, и вот — на тебе! Именно в нашем жилом блоке!

— Да, можно сказать, выделились, хотя и в довольно неприятном аспекте, — отозвался Альварес.

Бантинг недовольно фыркнул.

— Но нам с вами это может оказаться на руку, — тихонько добавил Альварес, — особенно если мы сумеем уладить дело без шума. Мы ведь тогда достигнем пика. Достигнем конца. Достигнем цели. Все человечество достигнет. А добьемся этого мы с вами!

Бантинг тут же просветлел:

— Вы полагаете, они могут взглянуть на дело с такой точки зрения?

— Надо позаботиться о том, чтобы случилось именно так.

Их шаги были почти не слышны благодаря пластиковому покрытию на мелко дробленом гравии дорожки. Они проходили пересечения с другими коридорами и видели огромные толпы людей на двигающихся дорогах. Почти повсеместно ощущался легкий запах многочисленных разновидностей планктона. Однажды, почти инстинктивно, они почувствовали, что где-то над ними далеко вверху находится начало одного из гигантских трубопроводов, засасывающих воды океана в глубь города, а где-то поблизости, согласно правилу симметрии, наверняка находится другой, не менее гигантский трубопровод, который далеко-далеко внизу сбрасывает в океан городские стоки.

Целью путешествия Альвареса и Бантинга было жилое помещение где-то на задворках главного туннеля, но казавшееся отличным от тысяч таких же жилищ, мимо которых они проходили. Здесь присутствовало нечто, создававшее трудно уловимое, но тревожное ощущение пространства — вероятно, потому, что по обеим сторонам от двери на протяжении нескольких сот футов стена была совершенно сплошной. И еще тут чем-то пахло.

— Чувствуете? — пробормотал Бантинг.

— Мне уже приходилось с этим встречаться, — ответил Альварес. Нечто нечеловеческое.

— В самую точку попали, — кивнул Бантинг. — Надеюсь, он не захочет, чтоб мы на них любовались?

— Если и захочет, нам будет нетрудно уклониться.

Они позвонили, а затем ждали в молчании, не обращая внимания на гул непрерывной бурной жизнедеятельности — к нему они давно привыкли, как к неотъемлемой части своего окружения.

Дверь отворилась. Кранвиц ожидал посетителей. Одетый в такую же одежду, что и все — легкую, простую, серую, он ухитрялся выглядеть угрюмым и каким-то подержанным: волосы были слишком длинными, глаза налиты кровью и беспокойно бегали по сторонам.

— Можно нам войти? — спросил Альварес с холодной вежливостью.

Внутри запах был еще сильнее. Кранвиц закрыл дверь, гости сели. Кранвиц же продолжал стоять и до сих пор не проронил ни слова. Заговорил Альварес:

— В роли представителя и в присутствии Бантинга как вице-представителя я обязан задать вам вопрос: согласны ли вы подчиниться общественной необходимости?

Кранвиц, казалось, обдумывал сказанное. Когда он наконец заговорил, его низкий голос звучал хрипло, и ему пришлось несколько раз откашливаться.

— Не желаю, — ответил он. — И не обязан. Существует давнишний контракт с Правительством. Моя семья всегда обладала правом…

— Это нам известно, и вопрос о применении силы не стоит, возмутился Бантинг. — Мы просим вас согласиться добровольно.

Альварес предостерегающе коснулся колена Бантинга.

— Вы же понимаете, сейчас ситуация совсем не та, что была во времена вашего отца, и фактически даже не та, что была в прошлом году.

Длинный подбородок Кранвица чуть заметно дрогнул.

— Не вижу почему. Рождаемость в этом году упала на величину, соответствующую расчетам, и все остальное изменилось примерно в тех же пропорциях. Так происходит каждый год. Чем же, по-вашему, этот год отличаемся от других?

Его голосу, однако, не хватало убежденности в правоте. Альварес был уверен, что Кранвиц знает, в чем отличие этого года, а потому ответил совершенно спокойно:

— В этом году мы достигли поставленной цели. Рождаемость теперь точно соответствует смертности; численность населения полностью стабилизирована, строительство лишь компенсирует объем жилья, выходящего из строя. Морские фермы тоже дают неизменное количество пищи. И только вы загораживаете дорогу, мешая человечеству достигнуть Совершенства.

— И все это из-за нескольких мышек?

— Да, из-за нескольких мышек. И из-за других животных тоже. Морских свинок, кроликов. Птиц и ящериц. Я не производил подсчетов…

— Но ведь это последние животные, которые остались в нашем мире! Какой от них ущерб?

— А какая польза? — вскричал Бантинг.

Кранвиц ответил:

— Польза в том, что ими можно любоваться. В прежние времена…

Альварес все это уже слышал раньше. Он говорил, стараясь вложить в голос как можно больше сожаления и симпатии (к своему удивлению, совершенно искренних):

— Я знаю! Были такие времена! Столетия назад существовало огромное разнообразие форм органической жизни, в частности тех, которых вы так любите. А еще миллионы лет назад жили динозавры. Но у нас о них обо всех сохранились микрофильмы. И человечеству не угрожает опасность начисто их забыть.

— Как можно ставить на одну доску микрофильмы и живые существа?! — воскликнул Кранвиц.

Губы Бантинга искривились усмешкой:

— Действительно, микрофильмы не воняют.

— Наш зоопарк раньше был куда больше, — сказал Кранвиц, — но год за годом нам приходилось от многого отказываться. От всех крупных зверей. От хищников. От деревьев. Не осталось ничего, кроме небольших растений и маленьких зверюшек. Подарите им жизнь!

— Да к чему они? — ответил Альварес. — Ведь никто их даже видеть не хочет! Человечество против вас.

— Общественное мнение…

— Мы не можем удержать людей от противодействия тем, кто стоит на пути прогресса. Народу не нужны эти ошибки природы. Они вызывают только брезгливость, они и в самом деле отвратительны. Тогда зачем же они? — Голос Альвареса был вкрадчив и убедителен.

Теперь Кранвиц уже сидел. Его щеки покраснели, будто от лихорадки.

— Я мечтал… Когда-нибудь мы выйдем за пределы Земли и человечество приступит к колонизации внешних миров. Ему понадобятся животные. Захочется видеть какие-то другие формы жизни на новых безжизненных планетах. Тогда человечество начнет создавать новую, более разнообразную экологию, оно…

Его слова увядали под враждебными взглядами тех двоих, что сидели рядом. Вмешался Бантинг:

— Какие это миры вы собрались колонизировать?

— Достигли же мы Луны в 1969 году, — ответил Кранвиц.

— Разумеется, и даже основами колонию — а затем забросили ее. Во всей Солнечной системе нет планеты, которая могла бы поддерживать существование человека без непомерных технических средств и расходов,

— Но существуют же миры вокруг далеких звезд! Сотни миллионов похожих на Землю! Обязаны существовать! — выкрикнул Кранвиц.

Альварес покачал головой:

— Не доберешься. Мы окончательно истощили Землю и заполонили ее человеческими особями. Мы сделали наш выбор, и этот выбор — Земля. У нас нет ресурсов, чтобы осуществить проект строительства космического корабля, способного пересечь безбрежные пространства космоса. Вам никогда не случалось изучать историю двадцатого века?

— Это было последнее столетие открытого мира.

— Именно так, — сухо отозвался Альварес. — Надеюсь, вы не слишком романтизировали его? Мне тоже довелось изучать это безумие. Мир тогда был пуст — всего лишь несколько миллиардов человек, а им казалось, что он перенаселен, и, в общем-то, не без оснований. Более половины своих ресурсов люди растрачивали на войны и на подготовку к войнам. Они развивали свою экономику без учета будущего, травили среду, слепо растрачивали ресурсы и теряли их безвозвратно, позволяли случаю управлять своим генетическим фондом, безразлично относились к отклонениям людей от нормы во всех отношениях. Разумеется, они опасались того, что называли «популяционным взрывом», и мечтали о достижении новых миров как о средстве бегства от этой опасности. Мы в тех условиях поступали бы точно так же. Мне нет необходимости говорить вам об исторических событиях и научном прогрессе, которые изменили все это, но я все же напомню то, что вы, видимо, стараетесь позабыть. Было создано Мировое Правительство, началось развитие ядерной энергетики и генной инженерии. В условиях всепланетного мира и обилия энергии человечество смогло быстро наращивать свою численность, причем наука шла вровень с этим ростом. Было заранее определено, какую численность народонаселения Земля сможет обеспечить. Столько-то калорий солнечной энергии достигает поверхности планеты, столько-то тонн двуокиси углерода поглощают в год растения и столько-то тонн биомассы животных обеспечивает эта растительная масса. Земля могла поддерживать существование лишь двух триллионов тонн массы животного происхождения.

Тут Кранвиц не выдержал:

— И поэтому все два триллиона тонн следовало отвести людям?

— Именно так.

— Даже если это означает уничтожение всех других живых существ?

— Таков путь эволюции, — зло выкрикнул Бантинг. — Выживают лишь наиболее приспособленные.

Альварес снова слегка прикоснулся к его колену.

— Бантинг прав, Кранвиц, — сказал он мягко. — Рыбы с внутренним скелетом сменили панцирных, которые в свою очередь когда-то сменили трилобитов. Рептилии сменили амфибий, а им на смену впоследствии пришли млекопитающие. Теперь наконец эволюция достигла своего пика. Земля обеспечивает жизнь гигантского пятнадцатитриллионного населения людей…

— Но как? — горячо возразил ему Кранвиц. — Они ютятся в колоссальном сверхздании, занимающем всю поверхность суши, на которой больше нет ни растений, ни животных, кроме тех, что прозябают тут у меня. И весь ныне необитаемый океан превратился в планктонную похлебку. Никакой жизни, кроме планктона. Мы бесконечно снимаем с него урожай, чтобы прокормить человечество, и точно так же бесконечно пополняем океан органикой, чтобы прокормить планктон.

— Мы живем очень хорошо, — парировал Альварес. — Войн нет, преступности нет. Наша рождаемость строго регулируется; наша смерть легка. Наши дети генетически адаптированы, и на Земле нынче насчитывается двадцать миллиардов тонн нормального мозгового вещества. Трудно даже вообразить такое количество сложнейшего во всей вселенной органического продукта.

— И что же делает это колоссальное количество мозгов?

Бантинг испустил громкий вздох возмущения, но Альварес, все еще продолжая сохранять спокойствие, ответил:

— Мой друг, вы путаете путешествие с прибытием к месту назначения. Вполне возможно, что это результат вашего общения с животными. Когда Земля только развивалась, природа была вынуждена экспериментировать, опираясь на случайность. Тогда расточительность была оправданна. Земля была в те времена пустынна, свободной территории хоть отбавляй, и эволюция могла экспериментировать с десятью тысячами видов или даже больше, пока она не отобрала наконец нужные ей. Даже когда появилось человечество, ему приходилось идти на ощупь. В процессе обучения оно рисковало, пыталось совершать невозможное, валяло дурака, гибло. Но теперь человечество прибыло в свой дом. Люди целиком заняли планету, и им останется лишь наслаждаться Совершенством.

Альварес помолчал, давая собеседнику возможность проникнуться смыслом сказанного, затем продолжил:

— Мы жаждем этого, Кранвиц. Весь мир жаждет Совершенства, достигнутого нашим поколением, и мы хотим получить награду за свои достижения. Ваши животные нам мешают.

Кранвиц упрямо покачал головой:

— Они занимают ничтожно мало места. Потребляют ничтожно мало энергии. Если вы их уничтожите, то какое пространство выгадаете? Еще для двадцати пяти человек? Двадцати пяти при пятнадцати триллионах!..

— Двадцать пять человек — это семьдесят пять фунтов мозга. А что может быть противопоставлено по важности семидесяти пяти фунтам человеческого мозга? — взвизгнул Бантинг.

— У вас и без того миллиарды тонн этих мозгов!

— Знаем, — согласился Альварес, — но разница между Совершенством и неполным совершенством такая же, как между Жизнью и не совсем жизнью. Вся Земля готова отметить год 2430 от Рождества Христова год, когда компьютер сообщил нам, что планета наконец заполнена, цель достигнута; труды эволюции увенчались успехом. Неужели же мы должны страдать от нехватки места для двадцати пяти человек даже при пятнадцати триллионах? Это такая ничтожная, такая крохотная недостача… и все-таки это недостача! Думайте, Кранвиц! Пять миллиардов лет Земля ждала, чтобы ее заполнили. Неужели нам снова придется ждать? Мы не вправе заставить вас и не собираемся этого делать, но если вы уступите добровольно, то станете героем в глазах у всех.

— Да, — подхватил Бантинг, — и люди будут помнить, что Кранвиц совершил деяние, благодаря которому было достигнуто Совершенство!

Кранвиц ответил, подражая голосу Бантинга:

— И человечество запомнит, что именно Альварес и Бантинг убедили Кранвица поступить так, а не иначе!

— Если допустить, что нам это удалось, — кивнул Альварес, не позволяя своему раздражению вырваться наружу. — Но скажите мне, Кранвиц, сможете ли вы вечно противостоять объединенной воле пятнадцати триллионов людей? Каковы бы ни были ваши мотивы — а я признаю, что вы в определенном смысле идеалист — неужели вы посмеете лишить такое огромное количество людей последнего недостающего ему жалкого кусочка Совершенства?

Кранвиц молча смотрел в пол, и рука Альвареса сделала легкое движение в сторону Бантинга, который послушно промолчал. Тишина не нарушалась, пока текли томительные минуты.

И тогда Кранвиц прошептал:

— Могу я еще один день провести с моими животными?

— А потом?

— А потом… потом я больше не буду стоять между человечеством и Совершенством.

Альварес ответил:

— Я извещу об этом. Все будут вас почитать.

Оба гостя покинули комнату.

В огромном, занимающем весь континент здании пять триллионов из населяющих его людей мирно спали, около двух — мирно закусывали, половина триллиона неспешно занималась любовью. Остальные триллионы либо беседовали без всякой горячности, либо неторопливо общались со своими компьютерами, либо катались на машинах, либо изучали технологию, либо собирали микрофильмовые библиотеки, либо развлекали своих сограждан. Триллионы ложились спать, триллионы вставали с кроватей, это рутинное житье-бытье не нарушалось никакими случайностями.

Работали машины, проверяя собственную надежность и тут же исправляя найденные неполадки. Планктонная похлебка океана грелась под солнцем, и клетки планктона делились снова и снова, тогда как драги бесконечно вычерпывали похлебку ковшами, высушивали и миллионами тонн доставляли к конвейерам и трубопроводам, которые разносили эти тонны по всем уголкам бесконечного здания.

А в других уголках здания собирались отходы жизнедеятельности человека — их подвергали облучению, обрабатывали, высушивали, поступающие трупы размельчали, тоже высушивали и обрабатывали, и все это сбрасывалось в океан.

В течение нескольких часов, пока происходило все сказанное выше, так же как оно происходило множество десятилетий до того и неуклонно будет происходить грядущие тысячелетия, Кранвиц в последний раз покормил своих питомцев, погладил морскую свинку, поднял к лицу черепашку, чтобы встретить ее бессмысленный взгляд, и пропустил меж пальцев живой клинок зеленой травинки.

Он пересчитал их всех — последних живых существ Земли, которые не были ни людьми, ни пищей для людей, затем продезинфицировал почву, в которой росли растения, и убил их. Он затопил клетки и другие помещения, где копошились зверюшки, предназначенными для этой цели газами, и животные перестали копошиться, а вскоре и совсем умерли.

Когда последнее существо погибло, между человечеством и Совершенством остался стоять один лишь Кранвиц, чьи думы все еще мятежно отклонялись от нормы. Но и для Кранвица тоже нашелся газ, так как он не хотел больше жить.

И после этого пришло истинное Совершенство, ибо по всей Земле среди ее пятнадцати триллионов обитателей и двадцати миллиардов тонн человеческих мозгов не было (раз уж Кранвиц помер) ни одной нестандартной идеи, ни единой интересной мысли, которая могла бы возмутить всеобщее спокойствие, а это означало, что изящное ничтожество единообразия наконец-то победило повсеместно.

* * *

Примечание: Численность населения Земли в 1970 году оценивалась в 3,68 млрд. человек. При современных темпах прироста оно удваивается каждые 35 лет. Если такой темп сохранится, то в 2430 году вес человеческой плоти и крови будет равен весу биомассы всех других животных, ныне обитающих на нашей планете. Так что в этих пределах прочитанный вами рассказ — отнюдь не фантазия.

Движущая сила

The Greatest Asset (1972)

Перевод: В. Вебер

Земля превратилась в огромный парк. Всю сушу покрывала буйная растительность.

На борту пассажирского лайнера Луна-Земля Лу Тансония мрачно наблюдал, как медленно увеличивается диск планеты. Длинный выступающий нос придавал печальное выражение его лицу, но сейчас это полностью соответствовало настроению молодого ученого.

Прежде Лу никогда не покидал Землю на столь длительный срок, и предвкушение не слишком приятного периода адаптации не улучшало его состояния, хотя не это служило причиной той грусти, что охватывала Лу по мере приближения к родной планете.

Издали, пока Земля оставалась огромным, сверкающим в солнечных лучах шаром в белых пятнах облаков, она сохраняла свою первозданную красоту. Казалось, ничто в ней не изменилось с тех пор, как триста миллионов лет назад жизнь впервые выкарабкалась из моря и двинулась по суше, чтобы завоевать ее.

И только когда корабль приблизился к атмосфере, стало заметным влияние человека на земную растительность. Девственной природы больше не существовало.

Леса стояли стройными рядами, и на каждом дереве чьи-то заботливые руки повесили табличку с указанием породы и места происхождения. Злаки на полях росли и менялись в строгом соответствии с законами севооборота, подкормка растений и прополка осуществлялись автоматами. Учитывались и немногие оставшиеся домашние животные, и Лу подозревал, что известно даже число травинок.

Дикие животные были так редки, что встреча с каким-то из них становилась сенсацией. Даже насекомых поубавилось, а крупные млекопитающие сохранились лишь в национальных парках, число которых неуклонно сокращалось. Почти исчезли кошки - более современным считалось держать дома белку.

Следует внести поправку! Уменьшился лишь животный мир Земли. Общая масса живых организмов не изменилась, но ее большую часть, почти три четверти, составляли представители одного вида - Homo sapiens. И несмотря на все усилия, прилагаемые, во всяком случае на словах, Всемирным бюро экологии, эта часть из года в год медленно, но неуклонно возрастала.

И сейчас, впрочем, как и всегда, Лу думал об этом со все возрастающим чувством потери. Присутствие человека не бросалось в глаза. Даже теперь, когда корабль делал последние витки вокруг планеты, он не видел и следа цивилизации. Гигантские, расползающиеся города исчезли. С большой высоты среди густой растительности еще можно было различить лучи старых автострад, но вблизи они стали невидимы. Человечество, миллиарды людей с их городами, машинами, энергетическими станциями, транспортными тоннелями ушло под землю. Использование солнечной энергии позволило забыть страх перед голодом или недостатком тепла.

Приближаясь к планете, Лу с волнением думал, что ждет его на Земле. Сегодня после долгих месяцев неудач он добился личной встречи с Адрастусом, ставшей его последней надеждой.

Ино Адрастус возглавлял Всемирное бюро экологии. Мало кто знал о функциях этой организации, да и вообще о ее существовании, но в действительности Адрастус занимал самый важный пост на Земле, потому что бюро контролировало все.

Именно об этом и говорил Ян Марли, удобно устроившись в кресле перед столом Адрастуса.

- Клянусь своими книгами, это самый важный пост на Земле. Об этом я и хочу написать.

Адрастус пожал плечами. Его приземистая фигура, каштановые с сединой волосы и светло-голубые глаза, окруженные паутиной морщинок, уже не один десяток лет были неотъемлемой частью административной машины. Он возглавлял Бюро экологии с начала его существования. Для тех, кто его знал, слова "Адрастус" и "экология" были синонимами.

- По правде говоря, едва ли я что-то решаю, - заметил он. Директивы, которые я подписываю, в действительности принадлежат не мне. Я их подписываю лишь потому, что подпись компьютера вызвала бы трудности психологического характера. Но вы же понимаете, что только компьютеры могут выполнить предварительную работу.

Ежедневно бюро переваривает невероятное количество информации. Данные поступают со всех концов земного шара и касаются не только рождения и смерти людей, миграции населения, производства и потребления, но и любых изменений в животном и растительном мире, не говоря уже о состоянии основных компонентов окружающей среды - воздуха, океана и почвы. Вся информация классифицируется в банках памяти, откуда мы и получаем ответы на все наши вопросы.

- Так ли уж на все? - спросил Марли, пристально посмотрев на Адрастуса.

- Мы научились не беспокоить компьютеры вопросами, не имеющими ответа, - улыбнулся тот.

- И в итоге - экологическое равновесие?

- Совершенно верно, но равновесие особое. Видите ли, равновесие поддерживалось в течение всей истории нашей планеты, но сохранялось оно лишь благодаря катастрофам. Каждый раз после периода временной неустойчивости экологическое равновесие достигалось голодом или эпидемиями, резким изменением климатических условий. Теперь каждодневный контроль и внесение соответствующих корректив позволяют нам пресекать развитие опасных тенденций, таким образом, мы поддерживаем равновесие, избегая катастроф.

- Именно вам, господин Адрастус, принадлежит фраза: "Движущая сила человечества - сбалансированная экология".

- Говорят, что это так.

- Но ведь именно ее я читаю на стене у вас за спиной.

- Мои только первые три слова, - сухо ответил Адрастус.

На световом табло над его головой ярко горели слова:

ДВИЖУЩАЯ СИЛА ЧЕЛОВЕЧЕСТВА...

- Заканчивать фразу совсем не обязательно, ее и так все знают.

- Чем еще могу быть вам полезен?

- Я хотел просить вас позволить мне посмотреть, как вы работаете.

- Вы увидите высокопоставленного клерка.

- Я в этом не уверен. Не могу ли я присутствовать на одной из встреч, назначенных вами на сегодня?

- На сегодня у меня назначена лишь одна встреча. С молодым ученым Лу Тансония. Можете остаться. Это сотрудник одной из наших лунных лабораторий. Слава богу, что у нас есть Луна. Иначе все эксперименты пришлось бы проводить на Земле, а нам и без того хватает хлопот.

- Вы имеете в виду эксперименты с радиоактивными веществами?

- Не только...

Едва подавляемое волнение и предчувствие беды отражались на лице Лу.

- Я рад, что мне представился случай встретиться с вами, господин секретарь, - начал он.

- Очень жаль, что это не произошло раньше, - ответил Адрастус. - Я получил превосходные отзывы о вашей работе. Познакомьтесь, пожалуйста, это Ян Марли, писатель. Надеюсь, он нам не помешает.

Лу мельком взглянул на писателя, кивнул и тут же повернулся к Адрастусу.

- Господин секретарь...

- Присядьте, - прервал его Адрастус.

Лу довольно неуклюже, еще не привыкнув к земной гравитации, сел в кресло и продолжил:

- Господин секретарь, я обратился к вам лично по поводу моего проекта...

- Я знаю, о чем вы говорите. Компьютеры ознакомились с его содержанием. Проект отклонен.

- Да! Поэтому я попросил меня принять!

Адрастус улыбнулся и покачал головой.

- Вы ставите меня в неловкое положение. Неужели вы рассчитываете, что я найду в себе смелость отменить их решение?

- Но вы должны это сделать! - с жаром воскликнул Лу. - Я специалист в области генной инженерии...

- Я знаю.

- Пусть сегодня, - продолжал Лу, не слушая Адрастуса, - она лишь придаток медицины, но ее возможности гораздо шире.

- Меня удивляют ваша слова. Вы же получили медицинское образование, и ваши работы в этой области широко известны. Мне говорили, что года через два ваши исследования позволят покончить с диабетом.

- И что из того? Излечение диабета приведет лишь к снижению уровня смертности и к увеличению численности населения на Земле.

- Мне известна такая точка зрения.

- Но ведь и вы думаете не иначе, господин секретарь. Вы писали об этом в своих работах. И любому мыслящему человеку, а вам тем более ясно, что происходит. Перенаселение означает ухудшение условий существования, а приспособление к новым условиям будет происходить за счет ограничения личных интересов каждого.

- Вы долго репетировали эту речь, мистер Тансония?

Лу слегка покраснел.

- К тому же виды и численность животных и растений, кроме тех, что идут нам в пищу, неуклонно сокращаются. С каждым годом экологическая система становится все проще.

- Но она остается в равновесии.

- Да, теряя при этом разнообразие и краски. И мы даже не знаем, насколько хорошо это равновесие. Мы принимаем его лишь потому, что ничего не можем предложить взамен.

- А что вы хотели бы предложить?

- Спросите компьютер, который отклонил мой проект. Я хочу начать широкую программу исследований по генной инженерии, основанную на использовании генного фонда животного и растительного мира. На этой основе я хочу получить новые виды, прежде чем окончательно исчезнут старые.

- И с какой целью?

- Чтобы создать искусственные экосистемы на основе растительных и животных видов, отсутствующих в природе.

- Что же вы в итоге получите?

- Не знаю. Если бы я мог предсказать результат, эту работу не стоило бы и затевать. Но зато мы выясним, что движет экосистемой. Пока же мы взяли то, что дала нам природа, затем все погубили и разрушили и теперь приспосабливаемся к оставшемуся. Почему бы нам не создать что-то самим и не изучать свое творение?

- Вы предлагаете строить экосистему вслепую, надеясь на случай?

- Наши знания не позволяют идти другим путем. Генная инженерия полагает, что в основе развития лежит случайная мутация. Применительно к медицине такая случайность должна сводиться к минимуму, так как в каждом исследовании требуется определенный результат. Я же хочу максимально использовать элемент случайности.

Адрастус на мгновение нахмурился.

- И где вы собираетесь создать такую экосистему? Что, если она соприкоснется с существующей на Земле и приведет к нарушению последней? Этого мы не можем позволить.

- Я намерен проводить эксперименты на астероидах. К этому выводу я пришел уже после того, как проект передали на заключение компьютерам. Быть может, это обстоятельство изменило бы их решение. Используем несколько небольших астероидов. Создадим на каждом из них нормальные условия существования, снабдим их источниками энергии. И наконец, заселим каждый группой растений и животных, способных образовать замкнутую экологическую систему. Посмотрим, что из этого выйдет. Если система окажется нежизнеспособной, постараемся понять причину, исключим или, скорее всего, что-то добавим или изменим соотношение различных видов. Мы создадим прикладную экологию - науку, по сложности и значимости превосходящую генную инженерию.

- Но какая от всего этого будет польза?

- Вероятно, трудно назвать что-то конкретное. Но разве можно утверждать, что пользы не будет? Увеличатся наши знания в той области, где они нам особенно необходимы, - Лу указал на горящие над Адрастусом слова. - Это же вы сказали: "Движущая сила человечества - сбалансированная экология". Я предлагаю провести экспериментальные исследования экологической системы в целом, которые ранее не проводились.

- Сколько вам нужно астероидов?

Лу заколебался.

- Десять, - и с возрастающим возбуждением добавил, - для начала.

- Берите пять, - сказал Адрастус, пододвинул к себе проект Лу и, зачеркнув заключение компьютера, быстро написал свое решение.

- Вы и теперь, отменив заключение компьютеров, станете утверждать, что являетесь лишь высокопоставленным клерком? - спросил Марли после ухода Лу. - Вы действительно полагаете, что предложение молодого человека заслуживает внимания?

- Я в этом не убежден. Вряд ли что-нибудь получится. Проблема настолько сложна, что, несмотря на весь его энтузиазм, для получения значительного результата потребуется гораздо больше средств, чем имеется в нашем распоряжении.

- Вы в этом уверены?

- Так считает компьютер. Поэтому он и отклонил проект.

- Тогда почему же вы отменили это решение?

- Потому что я, да и весь наш общественный институт существуем для того, чтобы сохранить нечто гораздо большее, чем экологическое равновесие.

Марли наклонился вперед.

- Простите, я что-то не понимаю.

- Дело в том, что вы неверно цитируете сказанное мною много лет назад. В свое время я сказал две фразы, которые потом трансформировались в одну, а возможность вновь разделить их мне уже не представилась. Вероятно, человечество не желает принять их в истинном виде.

- То есть слова "Движущая сила человечества - сбалансированная экология" принадлежат не вам?

- Совершенно верно. Я говорил: "Главная потребность человечества сбалансированная экология".

- Но у вас за спиной написано - "Движущая сила человечества..."

- Это начало второго предложения, которое люди отказываются повторить, но я никогда не забуду: "Движущая сила человечества - дух творческой неудовлетворенности". Я отменил решение компьютера не ради экологии. Она нужна нам лишь для того, чтобы жить. Я отменил его, чтобы сохранить жажду созидания и творческий дух этого юноши. Перестав творить, человек перестанет быть человеком. Сохранить дух творчества гораздо важнее, чем просто существовать.

Марли поднялся.

- Господин секретарь, я подозреваю, что вы не случайно выбрали время для интервью. Вы хотели, чтобы я опубликовал ваши слова, не так ли?

- Будем считать, - улыбнулся Адрастус, - что я просто хотел восстановить истину.

Возьмите спичку

Take a Match (1972)

Перевод: Т. Гинзбург

Космос был черным, куда ни глянь – сплошная чернота. Ни единого просвета, ни единой звезды.

Не потому, что не стало звезд… В сущности, именно мысль, что звезды могут исчезнуть, буквально исчезнуть, леденила Петра Хэнcена.

Это был старый кошмар, как его ни подавляй, но дремлющий в подсознании всех космических дальнепроходцев. Когда совершаешь прыжок через пространство тахионов, как знать, куда попадешь? Можешь с какой угодно точностью рассчитать время и расход горючего, можешь иметь лучшего в мире термоядерщика, но от принципа неопределенности никуда не деться. Промах всегда возможен, – больше того – даже неминуем.

А при скоростях, с которыми мчатся тахионы, ошибка на волосок может обернуться тысячью световых лет. Что как окажешься без всяких ориентиров, не сможешь определиться и найти обратный путь?

Исключено, говорят ученые. Во всей Вселенной, говорят они, нет места, откуда не видны были бы квазары, а уже по ним одним можно сориентироваться.

Да и вероятность выскочить при обычном прыжке за пределы Галактики равна одной десятимиллионной, а за пределы таких, скажем, галактик, как Андромеда или Маффей 1, – что-нибудь порядка одной квадриллионной. Выкиньте это из головы, говорят ученые.

Значит, когда корабль возвращается из парадоксального пространства сверхсветовых скоростей в обычный, знакомый мир нормальных физических законов, звезды должны быть видны. Если же их все-таки не видишь, значит, ты угодил в пылевое облако – вот единственное объяснение.

Если не считать ревниво оберегаемых термоядерщиками тайн, Хэнсен, высокий, угрюмый человек с дубленой кожей, знал все о суперкораблях, вдоль и поперек бороздящих Галактику и ее окрестности. Сейчас он был один в милом его сердцу капитанском отсеке. Отсюда он мог связаться с любым человеком на корабле, взглянуть на показатели любых приборов, и ему нравилась эта возможность незримо присутствовать всюду.

Впрочем, сейчас Хэнсена ничто не радовало. Он нажал клавишу и спросил:

– Что еще, Штраус?

– Мы в рассеянном скоплении, – ответил голос Штрауса. – Во всяком случае, уровень излучения в инфракрасном и микроволновом диапазонах свидетельствует о рассеянном скоплении. Беда в том, что мы не можем сориентироваться. Никакой надежды.

– В обычном свете видимости совсем нет?

– Абсолютно. И в ближнем инфракрасном – тоже. Облако густое, как каша. – А его размеры? – Решительно невозможно определить.

– Далеко ли может быть ближайший край?

– Не имею ни малейшего представления. Может, одна земная неделя, а может, десять световых лет.

– Вы разговаривали с Вильюкисом?

– Да! – отрывисто произнес Штраус.

– Что он говорит?

– Почти ничего. Он дуется. Он, конечно, воспринимает все это как личное оскорбление.

– Конечно, – Хэнсен бесшумно вздохнул. Термоядерщики ведут себя, как неразумные дети, а особая роль, которую они выполняют в глубоком космосе, заставляет все им прощать. – Полагаю, вы говорили ему, что такие вещи непредсказуемы, что они со всяким могут случиться.

– Я-то говорил. А он, как вы, верно, догадываетесь, возразил: «Только не с Вильюкисом».

– Если забыть, что с ним это уже случилось. Ну, мне говорить с ним нельзя. Что бы я ни сказал, он воспримет это как попытку давления сверху, а тогда мы вообще ничего от него не добьемся… Он не намерен воспользоваться ковшом?[8]

– Он говорит, что так можно повредить ковш.

– Повредить магнитное поле?!

– Не говорите ему этого, – предупредил Штраус. – Он заявит, что здесь не столько магнитное поле, сколько термоядерная труба, а потом еще будет обижаться на вас.

– Да. Я знаю… Ладно, пусть все займутся этой задачей. Должен же быть какой– то способ узнать направление и расстояние до ближайшего края облака. – Он прекратил разговор и мрачно задумался.

Прыжок они сделали, двигаясь на полусветовой скорости в направлении к центру Галактики, а значит, на такой же скорости снова вернулись – в пространство тардионов.

Теоретики отрицали такую возможность. Корабль, говорили они, не может очутиться в опасной близости от массивного небесного тела. Гравитационные силы, действующие на корабль при переходе от тардионов к тахионам и обратно, по самой своей природе являются силами отталкивания. Однако все тот же принцип неопределенности не позволял точно рассчитать эффект от взаимодействия всех таких сил…

Теоретики сказали бы: положитесь на инстинкт термоядерщика. Хороший термоядерщик никогда не ошибается.

Но именно термоядерщик загнал их в это облако.

– … О, вот вы о чем! Такое всегда возможно. Не беда. Облака чаще всего неплотные. Вы и не заметите, что попали в облако.

(О мудрец, не такое это облако!)

– Вам даже выгодно попасть в облако. Ковши смогут быстрее собрать газ, необходимый для термоядерных двигателей.

(О мудрец, не такое это облако!)

– Ну, тогда предоставьте термоядерщику найти выход.

(Но что если выхода просто нет?)

Хэнсен оборвал этот воображаемый диалог, стараясь прогнать последнюю мысль. Но как не думать о том, что всего сильнее тебя тревожит?

Астроном Генри Штраус был тучным мужчиной с самой заурядной внешностью, и только окрашенные контактные линзы придавали искусственную яркость его глазам. Он тоже был глубоко удручен. Еще с катастрофой иного рода он и смирился бы. Отваживаться на такое путешествие нельзя с закрытыми глазами. Всякий должен быть готов к катастрофе. Но когда она задевает то, чему ты посвятил свою жизнь, а твои профессиональные знания оказываются бесполезны…

Капитан в таком деле бессилен. Он может единовластно командовать всеми другими на корабле, но термоядерщик сам себе хозяин, и этого не изменить. Даже для пассажиров (как это ни огорчительно) термоядерщик – властелин космоса, затмевающий всех и все.

Спрос здесь превышает предложение. Компьютеры могут точно вычислить расход энергии, время, место и направление прыжка (если при переходе от тардионов к тахионам можно говорить о «направлении»), но пределы погрешности огромны, и уменьшить их способен лишь талантливый термоядерщик. Что это за талант, никто не знает – термоядерщиками рождаются, стать ими нельзя. Но сами они знают, что у них есть такой талант, и нет термоядерщика, который не извлекал бы выгоды из этого.

Вильюкис в этом смысле еще не самый трудный. Со Штраусом он, во всяком случае, поддерживает добрые отношения, однако не постеснялся увлечь самую хорошенькую девушку на корабле, хоть Штраус и первый обратил на нее внимание. (Это тоже давно стало чем-то вроде королевской привилегии термоядерщика")

Штраус вызвал Антона Вильюкиса на связь. Прошло немало времени, пока на экране возник взъерошенный и сердитый Вильюкис.

– Как труба? – мягко спросил Штраус.

– Думаю, я вовремя выключил ее. Сейчас осмотрел и повреждений не обнаружил. Теперь, – он глянул на свой костюм, – мне надо привести себя в порядок.

– Хорошо, что труба не повреждена.

– Но пользоваться ею нельзя.

– Может, придется, Вил, – осторожно начал Штраус. – Мы не знаем, что будет дальше. Если бы облако рассеялось…

– Если бы, если бы, если бы… Я скажу вам, что «если бы». Если бы вы, безмозглые астрономы, знали о существовании здесь облака, я сумел бы избежать его.

Сказанное было несправедливо и к делу не относилось, Штраус не поддался на провокацию.

– Облако может рассеяться, – сказал он.

– Как там анализы?

– Анализы скверные, Вил, Это самое плотное из всех когда-либо отмеченных гидроксильных облаков. Я не знаю в Галактике другого места с такой концентрацией гидроксила.

– И совсем нет водорода?

– Немного, конечно, есть. Процентов пять.

– Мало, – решительно заявил Вильюкис. – Но там не только гидроксил.

Там есть кое-что похуже гидроксила.

– Да, знаю. Формальдегид. Его больше, чем водорода. Вам понятно, что это значит, Вил? Какой-то процесс вызвал скопление кислорода и углерода настолько огромное, что оно поглотило весь водород в объеме, может быть, нескольких световых лет. Я ни о чем таком прежде и не слыхивал и не представляю, что это за процесс.

– На что вы намекаете, Штраус? Не хотите ли вы сказать, что это единственное в своем роде облако и что только я по своей глупости мог угодить в него?

– Не искажайте моих слов, Вил. Я выражаюсь достаточно ясно. Ничего подобного вы ведь не слышали. Сейчас, Вил, все мы зависим от вас. Я не могу вызвать помощь, потому что, не зная нашего местоположения, не представляю, куда нацелить гиперлуч. А определить местоположение я не могу из-за отсутствия звезд…

– Ну, а я не могу использовать термоядерную трубу. Так почему же я виноват? Ведь и вы не можете сделать свое дело, почему же всегда виноват термоядерщик? – кипятился Вильюкис. – Дело за вами, Штраус, за вами. Скажите мне, куда вести корабль, чтобы отыскать водород. Скажите мне, где кон чается это облако… Или ладно, черт с ним, с облаком! Скажите, где кончается это гидроксильно-формальдегидное засилие.

– Я бы рад помочь вам, – сказал Штраус, – но в каждой пробе я нахожу только гидроксил и формальдегид.

– С ними термоядерная реакция не пойдет.

– Я знаю.

– Вот, – бушевал Вильюкис, – видите, к чему приводит перестраховка!

Если бы термоядерщик мог сам принимать нужные решения, у нас была бы энергия для двойного прыжка, и мы горя бы не знали.

Штраус понимал, что он имеет в виду. Речь шла о возможности делать второй прыжок сразу вслед за первым. Но неопределенность, имевшая место при одном прыжке, при двух возросла бы во много раз, тут никакой термоядерщик не смог бы ничего поделать.

Было установлено строгое правило: между прыжками должны пройти сутки, а лучше – три дня. За это время можно подготовиться к следующему прыжку. Чтобы данное правило не нарушали, запас энергии дозировался с таким расчетом, чтобы его хватало лишь на один прыжок. Затем надо было снова собрать ковшами газ, сконденсировать его, накопить энергию и запустить термоядерные двигатели. На все это, как правило, требовалось не меньше суток.

– Сколько у вас осталось энергии, Вил? – спросил Штраус.

– Вот столечко, – Вильюкис на четверть дюйма развел большой и указательный пальцы.

– Скверно, – заметил Штраус. Расход энергии фиксировался и мог быть проконтролирован, но термоядерщики все же умудрялись создавать некоторый запас. И Штраус спросил:

– Вы уверены, что это все? Если запустить аварийные генераторы, выключить освещение…

– Да. И вентиляцию, и все бытовые приборы, и арматуру гидропоники. Знаю, знаю. Я уже прикидывал. Все равно не выйдет. Этот ваш дурацкий запрет делать двойной прыжок…

Штраус опять сдержался. Он знал, да и все знали, что в действительности о запрете позаботился союз термоядерщиков. На двойном прыжке иногда настаивали капитаны, но именно термоядерщики боялись оказаться несостоятельными. Впрочем, сейчас известный всем обязательный интервал между прыжками имел и свою положительную сторону. Его можно было при необходимости растянуть на целую неделю, не вызвав у пассажиров никаких подозрений. А за неделю что-нибудь, авось, прояснится. Пока еще шли только первые сутки.

Штраус сказал:

– Вы уверены, что ничего нельзя сделать с вашей системой? Скажем, отфильтровать примеси?

– Какие примеси! Это не примеси, это – основная масса. Примесь здесь – водород. Поймите, нужна температура в полмиллиарда, если не в миллиард градусов, чтобы атомы кислорода и углерода вступили в термоядерную реакцию. Это невозможно, я и пытаться не стану. Если бы я попытался и ничего не вышло, вся ответственность была бы на мне, а я этого не желаю. Вы должны доставить меня туда, где есть водород, вот и выполните свою работу. Ведите корабль к месту, где есть водород. Мне все равно, сколько вам потребуется для этого времени.

– При такой плотности облака мы не можем увеличить скорость, Вил. А на полусветовой скорости мы можем прокрутиться здесь и два года, и двадцать лет…

– Придумайте выход сами. Или пусть это сделает капитан.

Штраус в отчаянии отключил связь. Термоядерщику разумные доводы недоступны. Существовала даже теория (вполне серьезная), будто повторные прыжки влияют на мозг. При прыжке каждый тардион переходит в тахион, а затем происходит обратное превращение. Если бы при этом возникло малейшее отклонение, оно, естественно, сказалось бы в первую очередь на самом сложном, на мозге. Конечно, прямых доказательств тому пока не наблюдали: офицеры суперкораблей если и изменялись с годами, то лишь в связи с возрастом. Но, может быть, особое устройство мозга термоядерщиков, в чем бы оно ни заключалось, не позволяет полностью восстановиться этому исключительному созданию природы.

Чепуха! Не в том дело! Просто термоядерщики донельзя испорчены!

Штраус был в нерешительности. Может, обратиться к Черил? Если кто способен помочь, то только она. Вил – точно избалованное дитя. К нему нужен подход. Тогда он и в такой ситуации сможет что-нибудь придумать. Верил ли в это Штраус? Или ему просто претило застрять здесь на годы? В принципе суперкорабли приспособлены и для таких экстремальных условий. Но на практике этого еще не случалось, и ни экипаж, ни – тем более – пассажиры к экстремальным условиям не готовы.

Но как обратиться со столь щекотливым предложением к Черил? Что сказать, чтобы это не выглядело прямым подстрекательством к обольщению термоядерщика? Шли только первые сутки, и Штраус еще не чувствовал себя готовым толкнуть Черил в объятия Вильюкиса.

Ждать! Пока, во всяком случае, ждать!

Вильюкис хмурился. От ванны ему стало чуть легче, и он был доволен проявленной в разговоре со Штраусом твердостью. В сущности, Штраус – неплохой малый, но, как все они («они»– капитан, команда, пассажиры, все тупицы, населяющие Вселенную и не являющиеся термоядерщиками), он стремится избежать ответственности. Свалить ее на термоядерщика. Дудки! С Вильюкисом этот номер не пройдет.

Вильюкис встал и потянулся – высокий, с глубоко посаженными глазами, над которыми навесом торчали густые брови. Эта болтовня, что они могут застрять здесь на годы, – только попытка запугать его. Пусть как следует пораскинут мозгами, авось, определят размеры этого облака. Должно же оно где– то кончаться. Едва ли они сидят в самом центре. Конечно, если корабль находится вблизи одного края, а мчится к другому…

А вдруг дело и впрямь затянется на несколько лет? Такого еще не бывало. Самое длительное путешествие в глубоком космосе продолжалось восемьдесят восемь дней и тринадцать часов. Тот корабль попал в диффузную туманность и должен был снизить скорость, а потом наращивать ее до девяти десятых скорости света, чтобы можно было сделать прыжок.

Никто не погиб. Конечно, двадцать лет, например… Но этого не может быть.

Сигнальная лампочка трижды мигнула, пока он обратил на нее внимание.

Ну, если это капитан, Он ему покажет!…

– Антон!

Нежный настойчивый голос несколько поубавил досаду. Вильюкис позволил двери на миг открыться, чтобы впустить Черил.

Двадцать пять лет, зеленые глаза, решительный подбородок, матово-рыжие волосы…

– Что-нибудь случилось, Антон? – спросила девушка.

Даже термоядерщик не станет слишком откровенничать с пассажирами, и Вильюкис ответил:

– Вовсе нет. С чего вы взяли?

– Так сказал один пассажир. Некий Мартанд.

– Мартанд? Что он в этом смыслит?

– Затем подозрительно: – И почему вы слушаете какого-то дурака-пассажира? Что он собой представляет?

Черил слабо улыбнулась.

– Просто человек. Ему лет под шестьдесят, и он вполне безобиден, хотя, по-моему, не хочет, чтобы его считали таким. Но не в том суть. Все заметили, что звезд не видно, и Мартанд сказал: это неспроста.

– Вот как? Мы просто пересекаем облако. В галактике их полно, и суперкорабли постоянно проходят через них.

– Да, но Мартанд говорит, что и в облаке, как правило, видны звезды.

– Что он в этом смыслит? – повторил Вильюкис. – Он что, старый космический волк?

– Н-нет, – признала Черил. – Кажется, это вообще первое его путешествие. Но он, видать, очень знающий человек. – Чувствуется!

– Ступайте– ка к нему и велите заткнуться, если он не хочет попасть в изолятор. И сами тоже помалкивайте.

Черил склонила на бок головку.

– Знаете, Антон, мне начинает казаться, что у нас действительно что-то случилось. Вы так это сказали… А Луис Мартанд – интереснaя личность. Он школьный учитель. Преподает в старшем классе общий курс наук.

– Школьный учитель! Боже милостивый! Черил…

– Но вам стоило бы его послушать. Он говорит, что учить ребят – одна из немногих профессий, при которых надо иметь некоторое представление обо всем на свете, потому что ребята вечно задают вопросы и легко распознают липу.

– Вот и вам следовало бы научиться распознавать липу. В общем, велите ему заткнуться, не то я сам это сделаю.

– Хорошо. Но прежде скажите, верно ли, что мы пересекаем гидроксильное облако и что термоядерная труба выключена?

Вильюкис открыл рот, но тут же закрыл его. Наступила долгая пауза.

– Кто вам это сказал? – спросил он наконец.

– Мартанд. Ну, я пойду.

– Нет, – резко произнес Вильюкис. – Постойте. Кому еще Мартанд все это рассказывал?

– Никому. Он говорит, что не хочет сеять панику. Должно быть, я просто оказалась рядом, когда это пришло Мартанду в голову, и ему надо было с кем– нибудь поделиться.

– Знает он, что мы с вами знакомы?

Черил чуть сдвинула брови:

– Кажется, в разговоре я об этом упомянула.

Вильюкис фыркнул:

– Не воображайте, что этот старый идиот, которого вы подцепили, лезет из кожи вон ради вас. Это он пытается через ваше посредство произвести впечатление на меня.

– Вот уж нет. Он даже специально просил ничего вам не говорить.

– Зная, конечно, что вы тут же отправитесь ко мне.

– Да зачем ему это?

– Чтобы посадить меня в галошу. Вы знаете, что такое быть термоядерщиком? Все тебя ненавидят, все против тебя. Потому что ты необходим, потому что…

– Но при чем тут это? Если Мартанд ошибается, как он может посадить вас в галошу? А если он прав… Он прав, Антон?

– Что именно он говорил?

– Я не уверена, конечно, что могу все вспомнить, – задумчиво сказала Черил. – Это было через несколько часов после прыжка. В то время все говорили, что звезд не видно, а без них путешествовать в глубоком космосе совершенно неинтересно. В гостиной только и было разговоров, что о следующем прыжке. А потом пришел Мартанд и заговорил со мной… Пожалуй, он мне симпатизирует.

– Пожалуй, я ему не симпатизирую, – угрюмо заметил Вильюкис. – Продолжайте.

– Я сказала, что скучно лететь, когда ничего не видно, а он сказал, что так будет еще некоторое время, и мне показалось, будто он обеспокоен. Естественно, я спросила, почему он так думает, а он ответил, что термоядерная труба выключена.

– С чего он это взял?

– Он говорит, что в одном из мужских туалетов слышалось негромкое гудение, которое теперь смолкло. А в стенном шкафу, где лежат шахматы, одно место всегда нагревалось от трубы. И теперь это место холодное.

– Это все его доводы?

– Он говорит, – продолжала она, – что звезд не видно, так как мы находимся в густом облаке; а термоядерная труба выключена, потому что здесь не хватает водорода. По его словам, нам может не хватить энергии для нового прыжка, и если мы станем искать водород, мы можем на годы застрять в этом облаке.

Выражение лица Вильюкиса стало свирепым.

– Он паникер. Вы знаете, что за это…

– Он не паникер. Он предупредил, чтобы я никому ничего не говорила, потому что это вызовет панику, и еще потому, что ничего такого с нами не случится. Со мной он поделился просто потому, что я оказалась рядом, когда эта мысль пришла ему в голову. Вообще же он сказал, что есть очень легкий выход из положения и термоядерщику это, конечно, известно, так что беспокоиться не о чем… Однако вы ведь термоядерщик, вот я и подумала, что надо спросить у вас, верно ли это все насчет облака и насчет того, что вы уже принимаете какие-то меры.

– Ни черта он не понимает, этот ваш школьный учитель. Держитесь от него подальше… Гм-м… А говорил он, что это за легкий выход из положения?

– Нет. Спросить его?

– Нет. Зачем мне это? Что он может знать? Впрочем… Ладно, спросите. Мне любопытно, что у этого идиота на уме. Спросите.

– Я могу спросить. Но у нас действительно неприятности?

– Предоставьте это мне, – отрезал Вильюкис. – И пока я не сказал, что у нас неприятности, считайте, что их у нас нет.

Он долго глядел на захлопнувшуюся за Черил дверь, сердито и вместе с тем растерянно. Что он намерен предпринять, этот Луис Мартанд, этот школьный учитель, осеняемый идеями?

Если в конечном счете путешествие затянется, пассажиров надо осторожно к этому подготовить. Но кто станет слушать, если Мартанд уже сейчас обо всем раструбит?…

Почти яростно Вильюкис щелкнул тумблером, вызывая капитана.

Мартанд был строен, подтянут. Губы его все время, казалось, готовы сложиться в улыбку, хотя лицо неизменно сохраняло вежливую серьезность и словно бы даже надежду, как будто он постоянно ожидал услышать от собеседника нечто поистине важное.

Черил сказала ему:

– Я разговаривала с мистером Вильюкисом… Он, вы знаете, термоядерщик. Я передала ему ваши слова.

Мартанд с нескрываемым неудовольствием покачал головой:

– Боюсь, вам не следовало этого делать!

– Ему не понравилось…

– Конечно. Термоядерщики – народ особый, они не терпят, чтобы посторонние…

– Я это заметила. Но он уверяет, что для беспокойства нет причин.

– Конечно, нет. – Мартанд успокоительно погладил ее по руке. – Я ведь сказал вам, что из такого положения есть очень простой выход. Хотя допускаю, что Вильюкис не сразу до него додумается.

– До чего додумается? – 3атем мягко: – Почему он не сразу додумается, если вы додумались?

– Но он специалист, милая девушка. Специалисты мыслят привычными для их специальности категориями. Им трудно от этого отрешиться. Мне же нельзя быть косным. Демонстрируя перед классом опыт, я почти всегда должен импровизировать. Я, например, никогда еще не работал в такой школе, где имелся бы миниатюрный атомный реактор; и когда мы проводили занятия в поле, мне пришлось смастерить термоэлектрический генератор, работающий на керосине.

– Что это такое – керосин? – спросила Черил.

Мартанд, явно очень довольный, засмеялся:

– Вот видите? Люди забыли. Керосин – это такая горючая жидкость. Мне случалось нередко пользоваться еще более примитивным способом добычи огня: с помощью трения. Слышали о таком? Вы берете спичку…

Черил тупо смотрела на него, и он снисходительно продолжал:

– Ладно, неважно. Я просто пытаюсь, объяснить, почему ваш термоядерщик не сразу найдет выход. Я же привык пользоваться примитивными методами… Например, вы знаете, что это? – Он указал на смотровое окно, за которым фактически ничего не было видно, отчего и в гостиной отсутствовал народ.

– Облако, пылевое облако.

– Да, но какое? Основное вещество, присутствующее всегда и всюду, – водород. Он, можно сказать, заполняет Вселенную, и на этом держится навигация в глубоком космосе. Ни один корабль не может запастись горючим, необходимым для повторных прыжков или для того, чтобы то разгоняться почти до скорости света, то вновь резко замедлять ход. Нам приходится черпать горючее из космоса.

– Знаете, меня всегда это удивляло. Я думала, в космосе ничего нет, он пуст.

– Почти пуст, голубушка, а «почти», как известно, не считается. Делая сотню тысяч миль в секунду, успеваешь собрать и сконденсировать достаточно водорода, даже если в каждом кубическом сантиметре лишь несколько его атомов. А малые количества водорода при постоянно идущей термоядерной реакции дают нужную кораблю энергию, В облаках водорода обычно даже больше, чем нужно, но примеси могут иной раз испортить все дело. И сейчас именно такой случай.

– Откуда вы знаете, что здесь есть примеси?

– Зачем бы иначе мистер Вильюкис выключил термоядерную трубу? После водорода в космосе наиболее часто встречаются гелий, кислород и углерод. Раз трубу выключили, значит, здесь недостает горючего, то есть водорода, и имеются гибельные для сложной термоядерной системы вещества. Гелий тот безвреден. Скорее всего, это гидроксильные группы, образующиеся при соединении кислорода с водородом. Вам понятно?

– Пожалуй. Я проходила в школе этот общий курс наук, и кое-что мне запомнилось. Пыль фактически состоит из гидроксильных групп плюс твердые частицы.

– Собственно, гидроксил в умеренных количествах не очень опасен для термоядерной системы, но вот соединения углерода – другое дело. Здесь, скорее всего, есть еще и формальдегид. Теперь понимаете?

– Нет, – откровенно призналась Черил.

– Эти соединения не дадут термоядерной реакции. Если разогреть их до нескольких сот миллионов градусов, они просто распадутся на отдельные атомы. Но почему не использовать их при нормальной температуре? Гидроксил и формальдегид после сжатия вступят в обычную химическую реакцию, и это не причинит никакого вреда. Во всяком случае, я уверен, хороший термоядерщик сможет модифицировать систему и провести химическую реакцию при комнатной температуре. Энергию, которая при этом выделится, можно накопить и спустя какое– то время использовать для прыжка.

Черил сказала:

– Не понимаю, каким образом. Едва ли химические реакции могут заменить термоядерную.

– Вы совершенно правы, дорогая. Но нам ведь много и не надо. После предыдущего прыжка у нас не могло хватить энергии для нового – таков порядок. Но, держу пари, ваш приятель-термоядерщик позаботился снизить расход горючего до минимума. Это обычная тактика всех термоядерщиков. Теперь нам надо лишь восполнить небольшой дефицит, тут достаточно и энергии, которую дадут химические реакции. А потом, когда прыжок вызволит нас из этого облака, мы попутешествуем с неделю в космосе, снова накопим водород и сможем спокойно продолжать путешествие. Конечно… – Мартанд поднял брови и пожал плечами.

– Да?

– Конечно, если мистер Вильюкис по какой-то причине промедлит, положение может стать затруднительным. Ведь с каждым днем запас энергии на корабле будет истощаться, и через какоето время химические реакции уже не смогут пополнить его настолько, чтобы можно было осуществить прыжок. Надеюсь, мистер Вильюкис не станет слишком долго тянуть.

– Почему бы вам не поговорить с ним? Сейчас.

Мартанд покачал головой:

– Поговорить с термоядерщиком? Это невозможно, дорогая.

– Ну, тогда я сама с ним поговорю.

– О нет. Он наверняка сам до всего додумается. Я даже готов предложить вам пари, дорогая. Вы передадите ему в точности наш разговор и скажете, что я уверен: он уже сам принял такое решение и включил термоядерную трубу. И, конечно, если я выиграю… – Мартанд улыбнулся.

Черил тоже улыбнулась.

– Посмотрим…

Мартанд проводил ее задумчивым взглядом, и мысли его были заняты не только тем, как воспримет Вильюкис его идею.

Он не удивился, когда возникший, словно из-под земли, охранник сказал:

– Прошу вас следовать за мной, мистер Мартанд.

– Спасибо, что дали мне кончить, – спокойно ответил Мартанд. – Я боялся, что и того не позволят. Прошло больше шести часов, прежде чем Мартанд смог побеседовать с капитаном. Это время он провел в изоляции, но заключение не показалось ему слишком тягостным. И капитан, к которому его наконец допустили, хоть и выглядел усталым, но отнесся к учителю без особой враждебности.

– Мне доложили, – сказал Хэнсен, – что вы распространяете слухи, порождающие панику среди пассажиров. Это серьезное обвинение. – Я беседовал только с одной пассажиркой, сэр. И умышленно.

– Мы так и поняли. Мы тут же взяли вас под наблюдение, и я получил достаточно полный отчет о вашей беседе с мисс Черил Уинтер. Это была вторая беседа на данную тему.

– Да, сэр.

– Вы явно желали, чтобы содержание разговора было передано мистеру Вильюкису.

– Да, сэр.

– Вы не сочли нужным обратиться лично к мистеру Вильюкису?

– Я сомневался, что он станет меня слушать, сэр.

– Или ко мне.

– Вы, возможно, выслушали бы меня, но как вы передали бы эту информацию мистеру Вильюкису? Пожалуй, вы тоже были бы вынуждены прибегнуть к помощи мисс Уинтер. Термоядерщики – народ нелегкий.

Капитан рассеянно кивнул:

– На что вы рассчитывали, сообщая через мисс Уинтер свои соображения мистеру Вильюкису?

– Моя надежда, сэр, основывалась на том, что мисс Уинтер он выслушает с меньшим неудовольствием, чем любого другого, и не сочтет это враждебным выпадом с ее стороны. Я надеялся, он со смехом ответит ей, что напрасно она сообщает ему столь элементарные вещи, он сам давно до них додумался и уже запустил ковши для сбора газа. А затем он поспешит отделаться от мисс Уинтер и действительно запустит ковши, после чего доложит вам, сэр, о принятых мерах, не упоминая ни обо мне, ни о мисс Уинтер.

– Вы не подумали, что он может отвергнуть эту идею как несостоятельную?

– Такая возможность была, но этого не произошло.

– Откуда вы знаете?

– В помещении, куда меня заперли, сэр, уже через полчаса заметно померк свет. Я понял, что на корабле максимально снизили подачу тока и Вильюкис, должно быть, старается сберечь остатки горючего, чтобы их вместе с энергией, полученной от химической реакции, хватило для прыжка. Капитан нахмурился.

– Почему вы вообразили, что сможете найти подход к мистеру Вильюкису? Разве вы имели когда-нибудь дело с термоядерщиками?

– Нет, но я постоянно имею дело с детьми, сэр. Как учителю, мне знакома детская психология.

Лицо капитана медленно расплылось в улыбке.

– Вы мне нравитесь, мистер Мартанд, – сказал он. – Но вам это не поможет. Ваши ожидания и впрямь сбылись. Но знаете вы, что из этого следует?

– Узнаю, если вы мне скажете.

– Мистер Вильюкис должен был оценить вашу идею и сразу решить, осуществима ли она. Он должен был очень тщательно перестроить систему, чтобы химическая реакция не исключила возможности последующей термоядерной. Он должен был с предельной точностью определить надежное соотношение компонентов и количество потребной энергии, а также оптимальный момент включения двигателей, характер и вид прыжка. Все это надо было сделать быстро, и никто, кроме термоядерщика, с этим не справился бы. В сущности, даже не каждый термоядерщик мог бы это сделать. Вильюкис – и среди термоядерщиков личность исключительная. Это вам понятно?

– Вполне. Капитан глянул на стенной хронометр и включил экран. Тот был черен, как все это время – вот уже вторые сутки.

– Мистер Вильюкис информировал меня, когда он намерен попытаться сделать прыжок. Он надеется, что это удастся, и я вполне на него полагаюсь.

– Если он промажет, – угрюмо заметил Мартанд, – мы окажемся в прежнем положении, но лишимся энергии.

– Я сознаю это, – сказал Хэнсен. – И поскольку вы, возможно, чувствуете себя в какой-то мере ответственным за подсказанную термоядерщику идею, я подумал, что вам захочется присутствовать при ожидаемом событии. Оба умолкли, глядя на экран. Хэнсен не назвал точного срока, и Мартанд не знал, идет ли все, как положено. На лице капитана ничего нельзя было прочесть. А затем наступило то странное мгновение, когда кажется, что тебя вдруг пронзило током. Прыгнули!…

– Звезды! – с глубоким облегчением прошептал Хэнсен. Это был счастливейший миг в жизни Мартанда. – И с точностью до секунды, – сказал Хэнсен. – Замечательная работа. Мы лишились энергии, но через пару недель у нас ее снова будет полно, и все это время пассажиры смогут наслаждаться изумительным зрелищем.

Мартанд был еще слишком взволнован, чтобы говорить. Капитан повернулся к нему:

– Ну вот, мистер Мартанд, ваша идея блестяще оправдалась. Можно спорить, вы ли спасли корабль и всех нас, или мистер Вильюкис достаточно быстро сам додумался бы до этой идеи. Но споров не будет, потому что ваша роль ни при каких обстоятельствах не должна стать известна. Мистер Вильюкис виртуозно выполнил задачу, и не так уж важно, что подсказали ему решение вы. Все почести достанутся ему одному.

– Понимаю. Если хоть чуточку задеть гордость мистера Вильюкиса, он будет для вас потерян, а такая потеря невосполнима. Что ж, согласен. Будь по-вашему. Всего хорошего, капитан!

– Нет. Мы не можем на вас положиться.

– Я буду молчать.

– Вы можете случайно проговориться. Для нас это риск. До конца путешествия вы останетесь под домашним арестом.

– За что? – возмутился Мартанд. – Я спас вас, и ваш проклятый корабль, и даже вашего термоядерщика.

– Именно за то, что вы нас спасли. Такое вот дело…

– Где же справедливость? Капитан медленно покачал головой.

– Справедливость – вещь редкостная и, признаюсь, слишком дорогая иногда, чтобы решиться на нее. Вам нельзя даже вернуться к себе. До конца путешествия вы не увидите ни одного человека. Мартанд задумчиво почесал подбородок!

– Но это ведь не надо все же понимать буквально, капитан?

– Боюсь, что именно буквально.

– А есть ведь еще один человек… Мисс Уинтер тоже может случайно проговориться. Посадите уж и ее под арест.

– Чтобы совершить тем самым двойную несправедливость?

– На миру и смерть красна, – сказал Мартанд. Капитан улыбнулся.

– Что ж, пожалуй, вы правы…

Тиотимолин к звездам

Thiotimoline to the Stars (1973)

Перевод: Е. Доброхотова

Ведь опять заведет ту же песню, — устало заметил младший лейтенант Пит.

— А почему бы нет? — отвечал лейтенант Прохоров, закрывая глаза и осторожно усаживаясь на копчик. — Он уже пятнадцать лет произносит эту речь перед каждым выпуском Космической Академии.

— Слово в слово, небось, — сказал Пит, который впервые слышал ее год назад.

— Насколько я могу судить. Зануда и притворщик! Хоть бы раз ему проколоться.

Однако выпускники уже строем входили в класс; взволнованные, в новенькой форме, они под приглушенный барабанный бой дисциплинированно разбились на ряды, шагнули каждый к своему месту и с дружным грохотом сели.

В эту секунду вошел адмирал Вернон и проковылял на возвышение.

— Здравствуйте, выпускной класс 22-го года! Ваша учеба закончилась. Начинается образование.

Вы назубок знаете классическую теорию космических перелетов. Вас напичкали астрофизикой и релятивистской небесной механикой. Но никто не говорил вам о тиотимолине.

На то есть свои причины. Рассказывать о нем в классе — бессмысленно. На тиотимолине надо летать — этому вам и предстоит учиться. Только тиотимолин доставит вас к звездам. При всей вашей книжной учености вы можете не совладать с тиотимолином. В таком случае вам все равно найдут работу в космосе, но только не за пилотским пультом.

Сегодня, в день окончания учебы, я прочту вам первую и последнюю лекцию по этому предмету. Дальше вы столкнетесь с тиотимолином уже в полете, и мы сразу увидим, есть ли у вас дарование.

Адмирал замолк и обвел взглядом молодые лица, словно хотел с ходу определить способности каждого. Потом рявкнул:

— Тиотимолин! Легенда гласит, что его открыл в 1948 году Азимут, или, по другим источникам, Асимптот, однако, вероятнее всего, такого человека попросту не существовало. Не сохранилось следов якобы написанной им статьи, только неявные упоминания, причем самые ранние датируются двадцать первым столетием.

Серьезные исследования были начаты Альмиранте, который впервые получил тиотимолин — или вновь открыл его, если принять гипотезу об Азимуте-Асимптоте. Альмиранте разработал теорию гиперпространственных помех и доказал, что у молекулы тиотимолина в силу ее сверхискривленности две химических связи вытолкнуты во временное измерение, причем одна в прошлое, другая — в будущее.

Благодаря направленной в будущее валентности тиотимолин способен откликаться на еще не состоявшееся событие. Скажем, в классическом примере он растворяется за секунду до того, как прилили воду.

Тиотимолин, разумеется, относительно простое соединение. Собственно, это простейшая молекула, которая обнаруживает эндохронные свойства, то есть временное измерение.

Это открыло уникальные возможности ее использования, однако настоящее применения эндохронность получила позднее, когда были синтезированы более сложные молекулы: полимеры, совмещающие эндохронные свойства с жесткой структурой.

Пеллегрини первым получил эндохронные резины и пластмассы; двадцатью годами позже Кудахи научился соединять эндохронную пластмассу с металлом. Это позволило делать эндохронными крупные предметы — например, целые космические корабли.

Давайте разберем, что получается, когда большая структура становится эндохронной. Грубо это означает, что у нас есть все нужное. Теоретики, разумеется, нагромоздили формул, но что-то не доводилось мне видеть физика за штурвалом космического корабля. Пусть они ведут заумные споры, ваше дело — вести судно.

Маленькая молекула тиотимолина крайне чувствительна к статистической вероятности. Если вы уверены, что прильете воду, она растворится заранее. Если у вас есть хоть малейшие сомнения, тиотимолин не растворится, пока вода не будет в сосуде.

Большая эндохронная молекула меньше реагирует на сомнения. Она растворится, разбухнет, поменяет электропроводность или еще как-то про взаимодействует с водой, даже если вы почти уверены, что не прильете влагу. И что же случится, если вы ее не добавите? Ответ прост. Эндохронная молекула устремится в будущее на поиски воды и не остановится, пока не достигнет цели.

Получается как с осликом, который идет за подвешенной морковкой, только эндохронная структура, в отличие от ослика, не разумна и не устает.

Если эндохронен весь корабль — то есть если в его корпусе с достаточной частотой расположены эндохронные вкрапления — легко создать устройство, которое впрыскивало бы воду в ключевые узлы, и сделать так, чтобы это устройство постоянно готовилось включиться, но никогда бы на самом деле не включалось.

В таком случае эндохронные вкрапления двинутся в будущее, увлекая за собой корабль и все в нем находящееся, включая команду.

Конечно, ничто не абсолютно. Корабль движется в будущее относительно Вселенной; с тем же успехом можно сказать, что Вселенная движется в прошлое относительно корабля. Скорость перемещения можно отрегулировать очень точно, внося необходимые изменения в устройство для подачи воды. Навык этот приходит с опытом, но требует врожденных способностей. Вот это нам и предстоит выяснить: есть ли такие способности у вас.

Адмирал снова замолчал и снова оглядел слушателей. Потом, в полной тишине, продолжил:

— Но зачем это все? Давайте поговорим о космических кораблях и вспомним, чему вас учили в школе.

Звезды немыслимо далеки одна от другой, и перелеты между ними, учитывая световой барьер, занимают годы, столетия, тысячелетия. Можно построить большой корабль с замкнутой экологией: маленькую самодостаточную вселенную, посадить на него людей, и десятое поколение достигнет далекой звезды. Одному человеку это невозможно, и если корабль все-таки вернется на Землю, то лишь много веков спустя.

Чтобы первоначальная команда проделала весь путь, ее надо уложить в криогенные камеры. Но замораживание — процедура ненадежная. Даже если космонавты вернутся, и вернутся живыми, они увидят, что на Земле прошло много столетий.

Чтобы команда достигла звезд при жизни и без замораживания, нужно разогнаться до околосветовой скорости. Субъективное время замедляется, и космонавтам кажется, что перелет занял несколько месяцев. Однако в остальной Вселенной время идет по-прежнему, и звездоплаватели, вернувшись, видят, что, хотя сами они состарились, скажем, на два месяца, Земля успела прожить не одно столетие.

В любом случае межзвездное путешествие означает, что на Земле, если не на корабле, пройдет огромный промежуток времени. Космонавт возвращается, если возвращается, в далекое будущее. Это делает дальние перелеты психологически непрактичными. Но… но, выпускники…

Адмирал испытующе оглядел класс и продолжил низким, глухим голосом:

— Если у нас есть эндохронный корабль, то мы можем компенсировать растяжение времени эндохронным эффектом. Покуда корабль на околосветовой скорости несется через пространство и претерпевает замедление субъективного времени, эндохронный эффект смещает Вселенную в прошлое относительно корабля. При должной сноровке для команды корабля проходят, скажем, два месяца, и для Вселенной — два месяца. Межзвездные перелеты обретают смысл. Но это очень тонкое дело.

Допустим, эндохронный эффект немного не поспевает за эффектом растяжения времени. Космонавты возвращаются спустя два месяца и обнаруживают, что на Земле прошли все четыре. Казалось бы, невелика важность… Ан нет! Космонавты выпадают из графика. Окружающие состарились относительно них на два месяца. Хуже того, населению планеты кажется, что космонавты на два месяца младше положенного. Как следствие, возникают обиды и неловкость.

Сходным образом, если эндохронный эффект немного перекрывает эффект растяжения времени, команда вернется через два месяца и увидит, что время на Земле остановилось. Корабль приземляется одновременно со взлетом. Обиды и неловкость остаются.

Нет, выпускники, межзвездный перелет можно считать успешным, только если его продолжительность для команды и для землян совпадает минута в минуту. Погрешность в шестьдесят секунд — это разгильдяйство. В сто двадцать — профессиональная непригодность.

Знаю, выпускники, какой вопрос вертится у вас на языке. Мне он в вашем возрасте тоже приходил в голову. Разве эндохронный корабль — не та же машина времени? Разве нельзя, соответственно отрегулировав эндохронный механизм, сознательно проникнуть на век вперед, посмотреть, что хочешь, вернуться на век назад и оказаться в исходной точке? Или наоборот, отправиться на сто лет в прошлое, а затем на сто лет в будущее? На тысячу лет, на миллион? Увидеть, как рождается Земля, эволюционирует жизнь, умирает Солнце?

Выпускники! Математики говорят, что подобные перемещения рождают парадоксы и невозможны, поскольку требовали бы слишком больших энергетических затрат. Но я скажу — какие, к чертям, парадоксы! Причина куда проще. Эндохронные свойства нестабильны. Искривленные во времени молекулы очень нежны. Сравнительно малые воздействия ведут к химическим превращениям, и молекула распрямляется. Мало того, она может распрямиться просто от случайных колебаний.

Короче, эндохронный корабль постепенно становится изохронным, обычной материей без всякой временной протяженности. Современные технологии значительно замедлили процесс разгибания и, возможно, замедлят еще, но создать совершенно стабильную эндохронную молекулу теоретически невозможно.

Это значит, что срок службы космического корабля невелик. Вы должны вернуться на Землю, пока корпус еще сохраняет эндохронные свойства, и восстановить их перед следующим полетом.

Что же будет, если вы вернулись не в свое время? При достаточно большой погрешности никто не гарантирует вам технологий, способных восстановить ваш корабль. Хорошо, если вы попали в будущее. А если в прошлое? Если по своей небрежности или просто из-за недостатка дарования вы приземлились в глубине веков, то там вам и сидеть — никто не восстановит ваш корабль для броска в будущее.

Постарайтесь уразуметь, — здесь адмирал хлопнул в ладоши, видимо, желая привлечь внимание к своим словам, — что в прошлом нет ни одного мало-мальски пристойного отрезка, где бы цивилизованному астронавту хотелось провести остаток дней. Вы можете попасть во Францию шестого века или, хуже, в Америку двадцатого.

Поэтому остерегайтесь экспериментировать со временем.

Теперь перейдем к явлению, которое вряд ли всерьез затрагивали ваши преподаватели, но которое вам предстоит испытать на своей шкуре.

Вы спросите, как относительно небольшое число эндохронных валентностей, вкрапленных в изохронное вещество значительно большей массы, увлекает его за собой? Каким образом одна эндохронная связь своей тягой к воде тащит миллиарды атомов с изохронными валентностями? Нам кажется, что это невозможно, потому что мы с пеленок привыкли к инерции.

Однако движение в прошлое или будущее не знает инерции. Если часть предмета движется вперед или назад во времени, то и весь предмет движется с такой же скоростью. Фактор массы отсутствует. Вот почему всю Вселенную так же легко отбросить в прошлое, как и закинуть корабль в будущее; причем, опять-таки, скорость будет одинаковой.

Но это еще не все. Как учили вас в курсе элементарной релятивистской физики, эффект растяжения времени есть следствие вашего ускорения относительно Вселенной в целом. Это связано с массой, следовательно, с инерцией.

Однако эндохронность устраняет растяжение времени, а значит — и его причину. Короче, когда эндохронный эффект полностью компенсирует эффект растяжения времени, он сводит на нет инерционные следствия ускорения.

Нельзя отменить одно инерционное следствие ускорения, не отменив все остальные. Значит, инерция падает до нуля, и можно свободно разгоняться до любой скорости. Как только достигнут нужный эндохронный эффект, вы можете развить любую скорость, начиная от состояния покоя и кончая ста восьмьюдесятью шестью тысячами миль в секунду относительно Земли, за любое время — часы, минуты. Чем больше ваш опыт и дарование, тем быстрее вы можете разгоняться.

Сейчас, господа, вы испытываете это на себе. Вам кажется, что мы сидим в аудитории на поверхности планеты Земля, и я уверен — за все время у вас не было ни малейшего повода усомниться в этом впечатлении. Тем не менее оно ошибочно.

Да, вы в аудитории, но не на планете Земля. Вы, я, все мы — в огромном космическом корабле, который взлетел при первых моих словах. Пока я говорил, мы достигли окраин Солнечной системы и теперь возвращаемся.

За это время вы ни разу не почувствовали перегрузок, вызванных ускорением, и потому считали, что находитесь в состоянии покоя относительно Земли.

Это не так, выпускники. Все время, пока я говорил, вы находились в космосе, и прошли, согласно расчетам, в двух миллионах миль от планеты Сатурн.

По рядам пробежал шум. Адмирал с мрачным удовольствием оглядел взволнованных слушателей.

— Не тревожьтесь, выпускники. Поскольку мы не испытывали ни перегрузок, ни гравитационных эффектов (что, в сущности, одно и то же), значит, Сатурн никак не повлиял на наш курс. Мы вот-вот опустимся на поверхность Земли. По специальной договоренности мы прибудем в порт Объединенных Наций Суздаль, так что выходные вы проведете в городе.

Сам факт, что мы не испытывали никаких инерционных явлений, доказывает, что растяжение времени полностью компенсировалось эндохронным эффектом. Будь здесь хоть малейший зазор, вы бы почувствовали перегрузку — еще одна причина не экспериментировать со временем. Помните, выпускники, погрешность в шестьдесят секунд — разгильдяйство, в сто двадцать — профнепригодность!

Мы приземляемся; лейтенант Прохоров, пожалуйста, поднимитесь в боевую рубку и осуществите посадку.

Прохоров коротко ответил «Есть!» и полез по трапу в дальнем конце зала, где сидел во время всей лекции.

Адмирал Вернон улыбнулся:

— Можете оставаться на местах. Мы идем точным курсом. Мои корабли всегда идут точным курсом.

Но тут Прохоров спустился по трапу, бегом бросился к адмиралу и зашептал на ухо:

— Адмирал, если это Суздаль, то что-то не так. Я вижу одних монголов. Толпы монголов. Монголы в России, сейчас?

Адмирал побелел и с квохчущим звуком повалился на бок. Выпускной класс неуверенно поднялся с мест. Младший лейтенант Пит поднялся на возвышение вместе с Прохоровым; он все слышал и теперь стоял, как громом пораженный.

Прохоров поднял обе руки.

— Не волнуйтесь, господа. Все в порядке. У адмирала легкий приступ головокружения. С пожилыми людьми это иногда случается при посадке.

Пит хрипло шепнул:

— Но мы же застряли в прошлом!

Прохоров поднял бровь:

— Конечно, нет! Ты же не чувствовал ускорения? Мы не могли промахнуться и на час. Будь у адмирала вдобавок к погонам еще и мозги, он бы сам это сообразил.

— Почему же ты утверждал, будто что-то не так? Разве ты не говорил, что видел монголов?

— Говорил, потому что они здесь. Когда адмирал Тупица придет в себя, он не сможет мне ничего сделать. Мы сели не в Суздале, а значит, что-то и впрямь не так. Что до монголов, если я правильно прочел дорожный указатель, мы приземлились на окраине Улан-Батора.

* * *

Антология Гарри Гаррисона, в которой впервые напечатан «Тиотимолин к звездам», называлась просто «Эстаудинг». Гарри хотел сделать один последний выпуск журнала. Не «Аналог», но «Эстаудинг».

«Аналог» тоже неплох, однако нам, старожилам, ничто не заменит «Поразительную научную фантастику», сколько ни меняй названия[9].

Итак, что еще осталось мне сказать, чтобы ввести вас в курс последних новостей?

30 ноября 1973 года я женился во второй раз на Джанет Джеппсон. Моя жена (в порядке увеличения важности) психиатр, писательница и замечательная женщина. Она в 1974 году опубликовала собственный фантастический роман «Второй эксперимент», а о том, что роман окончательно принят в издательстве, узнала за полчаса до нашей свадьбы. Это был великий день.

Мне хочется пожелать ей, чтобы профессиональная карьера оставляла ей побольше времени для писательства. Тогда мы, возможно, когда-нибудь выпустим совместный сборник, написанный мужем и женой.

Световирши

Light Verse (1973)

Перевод: И. Васильева

Чтобы миссис Эвис Ларднер оказалась убийцей – в это просто невозможно было поверить. Кто угодно, только не она. Вдова астронавта-великомученика, она занималась благотворительностью, коллекционировала произведения искусства, считалась потрясающе гостеприимной хозяйкой и, по общему признанию, талантливой художницей. К тому же это было добрейшее и милейшее существо на свете.

Муж ее, Уильям Дж. Ларднер, погиб, как известно, от радиации, когда он добровольно остался в космосе, чтобы дать возможность пассажирскому кораблю благополучно добраться до Пятой космической станции. Миссис Ларднер получила за мужа щедрую пенсию, которой весьма удачно распорядилась и в свои далеко еще не преклонные годы стала очень богатой женщиной.

Ее дом был настоящей выставкой-музеем с небольшой, но тщательно подобранной коллекцией ювелирных изделий. Миссис Ларднер удалось раздобыть уникальные антикварные предметы самых разных культур человечества – все, что только можно украсить драгоценностями и превратить в шедевр прикладного искусства. Здесь были одни из первых наручных часов, сделанных в Америке, кинжал из Камбоджи, очки из Италии – каждый предмет, естественно, инкрустирован драгоценными камнями, и так далее, до бесконечности.

Коллекция, открытая для обозрения, не была застрахована, даже обычной системы охраны – и той не существовало. Впрочем, миссис Ларднер в ней и не нуждалась: огромный штат прислуги из роботов охранял выставленные сокровища с неусыпной бдительностью, неподкупной честностью и безупречной эффективностью.

Посетители знали о роботах, и никто никогда даже и не слыхал о попытках ограбления.

Но гвоздем программы, безусловно, была световая скульптура миссис Ларднер. Как ей удалось обнаружить в себе этот дар, – об этом тщетно гадали все гости, бывавшие на ее роскошных приемах. Каждый раз, когда дом миссис Ларднер открывался для гостей, в комнатах сияла новая симфония света; трехмерные извивы и фигуры, переливающиеся всеми цветами радуги, то светились чистым ровным светом, то вдруг вспыхивали хрустальным мерцанием, повергая приглашенных гостей в изумление и при этом выгодно оттеняя голубоватые волосы и мягкие черты лица хозяйки, что придавало им подлинное совершенство.

В основном, гости, конечно, приходили посмотреть световые скульптуры. Художница никогда не повторялась, всякий раз создавая оригинальные творения. Многие из приглашенных – те, что могли позволить себе такую роскошь, как световые компьютеры, – сами нередко баловались созданием скульптур, однако всем им было далеко до миссис Ларднер. Даже тем, кто считал себя профессиональным художником.

Сама же хозяйка проявляла очаровательную скромность. «Нет, нет, – возражала она какому-нибудь расчувствовавшемуся гостю, – я не назвала бы это «поэзией в свете». Вы слишком добры ко мне. В лучшем случае это просто «световирши»». И все улыбались милой шутке художницы.

Миссис Ларднер создавала световые скульптуры только для собственных приемов, хотя ей не раз предлагали сделать их на заказ. «Это будет уже коммерциализацией», – неизменно отвечала она. Однако не возражала, если с ее произведений хотели снять голографические копии, которые становились постоянным украшением музеев всего мира. И никогда не брала за это денег.

«Я не возьму ни пенни, – говорила она, широко разводя руками, – Пусть ими любуются все кому не лень. В конце концов, мне-то они больше не нужны». И это была чистая правда, Никогда в жизни она не повторяла своих скульптур.

Когда снимали голограммы, миссис Ларднер была сама любезность. Благожелательно наблюдая за каждым шагом работающих, она в любой момент готова была призвать на помощь своих роботов, «Пожалуйста, Кортни, – говорила она, – если вас не затруднит, помогите им приладить лестницу».

Именно так она и выражалась: миссис Ларднер обращалась к роботам исключительно вежливо. Однажды, несколько лет назад, ее за это сурово отчитал какой-то правительственный функционер из Управления «Роботс энд Мекэникл Мен».

– Так нельзя, – сказал он сердито. – Вы их просто портите. Роботы сконструированы таким образом, что они подчиняются приказам, и чем точнее приказ, тем быстрее они его выполняют. Когда же к ним обращаются с изысканной вежливостью, до них не сразу доходит, что это приказ, и они реагируют замедленно.

Миссис Ларднер вздернула аристократический подбородок.

– Я не требую от них скорости, – заявила она. – Мне нужна доброжелательность. Мои роботы любят меня.

Правительственный функционер хотел было объяснить, что роботы не способны любить, однако тут же увял под мягким, но полным укоризны взором почтенной дамы.

Ни для кого не секрет, что миссис Ларднер никогда не возвращала своих роботов на фабрику для регулировки. Позитронные мозги – чудовищно сложная штука, а потому, как правило, каждый десятый робот, сошедший с конвейера, нуждался в дополнительной настройке. Порой дефекты обнаруживались далеко не сразу, но «Ю. С. Роботс энд Мекэникл Мен Корпорейшн» никогда не отказывалась устранить их, притом совершенно бесплатно.

«Ну уж нет, – качала головой миссис Ларднер. – Коль скоро робот попал в мой дом и выполняет свои обязанности, он может позволить себе маленькие чудачества. Я не допущу, чтобы кто-то копался у них в голове». Пытаться объяснить ей, что робот – всего-навсего машина, оказывалось занятием совершенно бесполезным. «Такое умное создание не может быть просто машиной, – упрямо твердила она. – Я обращаюсь с ними как с людьми».

Так оно и было на самом деле.

Она держала у себя даже Макса, абсолютно беспомощное существо, с трудом соображающее, чего от него хотят. Однако миссис Ларднер энергично отрицала этот очевидный факт. «Ничего подобного, – твердо говорила она. – Он прекрасно умеет принимать пальто и шляпы и развешивать их в гардеробной. Он может приносить и подавать мне разные вещи. Он вообще много чего умеет».

– Почему бы вам не отправить его на фабрику подрегулировать? – как-то спросил ее один из приятелей.

– Это невозможно. Я принимаю его таким, какой он есть. Знаете, на самом деле он очень милый. В конце концов, позитронный мозг настолько сложен, что никто не в силах точно определить, что с ним не в порядке, Если Макса отрегулируют, он может потерять все свое обаяние, а я этого не перенесу.

– Но если робот неисправен, – настаивал приятель, нервно поглядывая на Макса, – он может быть опасным!

– Господь с вами! – рассмеялась хозяйка. – Макс у меня уже много лет. Он совершенно безобидный и вообще просто душка.

На самом деле Макс выглядел в точности как любой другой робот – металлический, гладкий, слегка похожий на человека, но совершенно безликий. Однако добрая миссис Ларднер всех их считала личностями, милыми и обаятельными. Такова уж была эта женщина.

Как же могла она пойти на убийство?

Чтобы Джон Семпер Трэвис пал от руки убийцы – в это просто невозможно было поверить. Кто угодно только не он. Замкнутый, тихий, он жил в миру, но был не от мира сего. Оригинальный математический гений Трэвиса позволял ему запросто создавать в уме сложнейший узор из мириадов позитрониых связей, который затем закладывали роботам в мозги. К тому же Трэвис, главный инженер «Ю. С. Роботс энд Мекэникл Мен Корпорейшн», страстно увлекался световой скульптурой. Ей он посвятил целую книгу, в которой доказал, что математические модели, применяемые им для конструирования позитронного мозга, с успехом могут быть модифицированы и использованы для создания высокохудожественных световых скульптур.

Но попытка воплотить теорию в жизнь обернулась для инженера полным крахом. Его скульптуры, созданные на основе математических принципов, оказались тяжеловесными, невыразительными и скучными.

В сущности, только это и отравляло спокойное, замкнутое и налаженное существование Трэвиса, однако он чувствовал себя по-настоящему несчастным. Он знал, что теория его верна, но не мог доказать свою правоту на практике. Если бы удалось создать хоть один шедевр…

Естественно, инженер был знаком с творчеством миссис Ларднер. Все признавали ее талант, однако для Трэвиса было очевидно, что художница не имеет ни малейшего представления об элементарных основах робоматематики. Он неоднократно писал ей, но она категорически отказывалась объяснить свой художественный метод. Трэвис вообще сомневался, что у нее есть какой-то метод Скорее, чистая интуиция, – но даже интуицию необходимо выразить математически! В конце концов Трэвису удалось раздобыть приглашение на один из приемов миссис Ларднер. Он должен был увидеть ее!

Мистер Трэвис опоздал на прием: он еще раз попытался создать световую скульптуру и опять потерпел сокрушительное поражение.

– Какой у вас чудной робот – тот, что принимал у меня пальто и шляпу, – заметил инженер, глядя на хозяйку с почтительным удивлением.

– Это Макс, – сказала миссис Ларднер.

– Он совершенно разрегулирован, к тому же эта модель давно устарела. Почему бы вам не вернуть его на фабрику?

– О нет, это слишком хлопотно.

– Какие хлопоты, о чем вы! – воскликнул инженер. – Вы были бы поражены, узнав, насколько это легко. Впрочем, как представитель «Ю. С. Роботс», я взял на себя смелость отрегулировать его собственноручно. Это заняло всего пару минут: сами увидите, в какой он теперь прекрасной рабочей форме.

Лицо миссис Ларднер исказила странная гримаса. Впервые в жизни эта великодушная женщина испытывала ярость, и, казалось, черты лица просто не умели выразить непривычное чувство.

– Вы отрегулировали его? – вскричала она. – Но ведь это он создавал все мои световые скульптуры! Неправильная регулировка, которую вы никогда не сможете восстановить, именно она… она…

И надо же было случиться такому несчастному совпадению, что в этот момент миссис Ларднер демонстрировала гостям свою коллекцию и прямо перед ней на мраморном столике лежал украшенный драгоценными камнями кинжал из Камбоджи!

У Трэвиса тоже вытянулось лицо.

– Вы хотите сказать, что, если бы я изучил уникальные дефекты его позитронного мозга, я смог бы понять…

Взмах кинжала был настолько молниеносным, что никто просто не успел опомниться, а Трэвис не сделал попытки увернуться. Говорят, он даже слегка подался вперед – так, словно сам хотел умереть.

Спасибо, что скачали книгу в бесплатной электронной библиотеке Royallib.ru

Оставить отзыв о книге

Все книги автора

notes

Примечания

1

«Непотребный миссионер». Вы найдете его в моем сборнике «Приход ночи» («Даблдэй», 1969) под заглавием, которое ему первоначально дал я: «Зеленые пятна» (Примеч. авт.)

2

«Гноум Пресс» не очень-то разбогатела на этих книгах и на «Академии и империи» и «Второй Академии», опубликованных в 1951-м и 1952 году. Поэтому издательство «Даблдэй», сыграв роль Белого Рыцаря в мою пользу, заставило «Гноум Пресс» в 1962 году, к моему великому облегчению, продать права на эти книги. С тех пор их успешно публикует «Даблдэй», заработав (и продолжая зарабатывать) на этих книгах весьма значительные суммы для меня и для себя. (Здесь и далее примеч. авт.)

3

Это обстоятельство весьма косвенным образом подтолкнуло меня написать рассказ «Playboy and the Slime God», опубликованный в мартовском номере «Эмейзинг Сториз» и дотом включенный а мой сборник «Приход ночи» под гораздо лучшим названием «Что это за штука — любовь?».

4

Здесь и далее «Лепанто» дано в переводе А. Сергеева.

5

Аллюзия на «капуцин».

6

Рассказ опубликован до того, как в 1953 году был впервые покорен Эверест.

7

Биоробот (прим. перев.).

8

Такая операция всегда содержит элемент риска. Ведь после прыжка корабль мог оказаться вблизи какой-нибудь звезды, устремляясь к ней на полусветовой скорости.

9

«Аналог: научная фантастика — научный факт» — новое название журнала «Эстаудинг Сайенс Фикшн»

Table of Contents

Айзек Азимов Покупаем Юпитер (Сборник рассказов)

Предисловие

День охотников

Шах Пепе С.

Баттон, Баттон

Перст обезьяны

Эверест

Пауза

Давайте не будем

Каждый - исследователь

Пустота!

Какое дело пчеле?

Они не прилетят

Покупаем Юпитер

Памяти отца

Дождик, дождик, перестань!

Отцы-основатели

Ссылка в ад

Необходимое условие

Глубокое исследование

В лето 2430 от Р.X.

Движущая сила

Возьмите спичку

Тиотимолин к звездам

Световирши

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9