Annotation

Главный герой рассказа, простой клерк Адамс, превратился из бедняка в известного и всеми уважаемого богача. И все это — благодаря воле случая. Судьба сталкивает его с двумя братьями-миллионерами, которые делают ему необычное предложение. Они вручают ему банкноту в миллион фунтов стерлингов и заключают с ним необычное пари.

- Маркъ Твенъ

- Шепотомъ читателю

- ГЛАВА I

- ГЛАВА II

- ГЛАВА III

- ГЛАВА IV

- ГЛАВА V

- ГЛАВА VI

- ГЛАВА VII

- ГЛАВА VIII

- ГЛАВА IX

- ГЛАВА X

- ГЛАВА XI

- ГЛАВА XII

- ГЛАВА XIII

- ГЛАВА XIV

- ГЛАВА XV

- ГЛАВА XVI

- ГЛАВА XVII

- ГЛАВА XVIII

- ГЛАВА XIX

- ГЛАВА XX

- ГЛАВА XXI

- ЗАКЛЮЧЕНІЕ

Маркъ Твенъ

Вильсон Мякинная голова

Повѣсть

Шепотомъ читателю

Особа, незнакомая съ юриспруденціей, всегда можетъ впасть въ ошибки, пытаясь сфотографировать своимъ перомъ сцену, разыгрывавшуюся на судѣ. Мнѣ не хотѣлось поэтому отсылать въ типографію нѣкоторыя главы этой книги, имѣющія профессіонально судебный характеръ безъ предварительнаго строжайше-обстоятельнаго исправленія и пересмотра ихъ ученымъ адвокатомъ (кажется, что они такъ вѣдь себя называютъ). Теперь главы эти щеголяютъ непогрѣшимой точностью въ самомалѣйшихъ подробностяхъ, такъ какъ написаны сызнова подъ непосредственнымъ наблюденіемъ Уильяма Гикса, который изучалъ одно время юридическія науки въ юго-западныхъ графствахъ миссурійскаго штата тридцать пять лѣтъ тому назадъ, а затѣмъ, для поправленія здоровья, прибылъ сюда во Флоренцію. Ненавидя бездѣйствіе, онъ условился работать за столъ и квартиру въ большой общественной конюшнѣ господъ Макарони Вермичелли, гдѣ дѣятельно подвизается и по настоящее время. Эта конюшня при постояломъ дворѣ находится въ концѣ глухой улицы, въ которую вы попадете съ Соборной площади, завернувъ за уголъ какъ разъ того дома, въ стѣну котораго врѣзанъ знаменитый камень Данта Аллегіери. Знаменитый итальянскій поэтъ сидѣлъ на означенномъ камнѣ шестьсотъ лѣтъ тому назадъ, слѣдя за постройкой колокольни Джіотто, но отрываясь отъ этого возвышающаго зрѣлища, тотчасъ же какъ только проходила мимо него Беатриса. Эта прелестная дѣвушка, передъ тѣмъ какъ отправиться въ школу, всегда покупала краюху пирожнаго изъ каштановъ, дабы обороняться таковою въ случаѣ неожиданнаго возстанія гибеллиновъ. Она покупала пирожное въ томъ же самомъ старинномъ ларькѣ, гдѣ оно продается до сихъ поръ, въ томъ самомъ видѣ, въ какомъ продавалось тогда. На первый взглядъ можетъ показаться, что его отрѣзаютъ все отъ того же самаго стародавняго каравая. Во всякомъ случаѣ, оно въ такой же степени вкусно и удобоваримо, какъ еслибъ было испечено въ средніе вѣка. Говоря это, мы вовсе не имѣемъ намѣренія льстить означенному пирожному. Юридическія свѣдѣнія Уильяма Гикса немножко заплѣснѣли, но онъ ихъ тщательно обтеръ и освѣжилъ для нашей книги, такъ что имѣющіяся въ ней двѣ или три главы юридическаго характера щеголяютъ теперь, какъ уже упомянуто, непогрѣшимѣйшею правильностью. По крайней мѣрѣ, самъ Гиксъ говорилъ мнѣ это.

Свидѣтельствую все сіе собственноручной подписью, января второго дня, тысяча восемьсотъ девяносто третьяго года, на виллѣ Вивіанъ, въ деревнѣ Сеттиньяно, въ пяти верстахъ отъ Флоренціи, на холмахъ, съ которыхъ открывается очаровательнѣйшій видъ, какой только можно встрѣтить на нашей планетѣ. Что касается до солнечнаго заката то онъ, по своей дивной чарующей красѣ, не можетъ быть превзойденъ самыми фантастическими закатами солнца, на любой изъ планетъ нашей солнечной системы, или даже какихъ угодно иныхъ солнечныхъ системъ. Рукоприкладство учинилъ въ парадномъ залѣ виллы, въ присутствіи изваяній сенаторовъ Черретани и прочихъ грандовъ той же фамиліи, глядѣвшихъ на меня столь же одобрительно, какъ глядѣли въ свое время на Данта. Читая въ ихъ взорѣ нѣмую просьбу о зачисленіи въ мою семью, я дѣлаю это съ тѣмъ большимъ удовольствіемъ, что отдаленнѣйшіе мои предки производятъ впечатлѣніе только-что вылупившихся цыплятъ по сравненію съ этими почтенными фигурами, облеченными въ тоги. Надѣюсь, что пріобрѣтеніе такихъ знатныхъ предковъ-добровольцевъ, имѣющихъ за собой болѣе чѣмъ шестьсотлѣтнюю давность, не мало возвеличитъ и меня самого въ глазахъ моихъ соотечественниковъ.

Маркъ Твэнъ.

ГЛАВА I

«Самая лучшая и заслуженная репутація можетъ быть уничтожена безсмысленнѣйшей и глупѣйшей насмѣшкой. Взгляните, напримѣръ, на осла: характеръ его близокъ къ совершенству; своимъ умомъ и смѣтливостью оселъ превосходитъ всѣхъ другихъ смиренныхъ животныхъ, а между тѣмъ посмотрите: во что обратила его насмѣшка? Вмѣсто того, чтобы чувствовать себя польщенными, когда насъ называютъ ослами, мы остаемся въ нѣкоторомъ сомнѣніи».

Изъ календаря Вильсона Мякинная Голова.

«Бей старшей картой, или козыремъ, но во всякомъ случаѣ бери взятку».

Изъ календаря Вильсона Мякинная Голова.

Мѣстомъ дѣйствіи этой повѣсти служитъ городокъ Даусоновой пристани, на миссурійскомъ берегу Миссисиппи, нѣсколько ниже Сенъ-Луи, отъ котораго онъ находится всего лишь въ разстояніи полудня ѣзды на пароходѣ.

Въ тысяча восемьсотъ тридцатомъ году городокъ этотъ состоялъ изъ хорошенькой маленькой группы скромныхъ одноэтажныхъ и двухъэтажныхъ фахверковыхъ домовъ, у которыхъ бѣлая штукатурка наружныхъ стѣнъ почти скрывалась отъ взора дивнымъ пологомъ вьющихся розановъ, жимолости, повойниковъ и глицинъ. Передъ каждымъ изъ этихъ хорошенькихъ домиковъ имѣлся палисадникъ, огороженный бѣленькимъ частоколомъ, и богато изукрашенный піонами, ноготками, не тронь меня, пѣтушьими гребешками и т. п. старомодными цвѣтами. На подоконникахъ стояли деревянные ящики съ желтыми моховыми розами и горшки съ пеларгоніями или, какъ ихъ тамъ называли, геранями, ярко красные, цвѣты которыхъ вырѣзались словно вспышки пламени на свѣтломъ фонѣ зелени фасадовъ, испещренной по преимуществу нѣжно розовыми цвѣтами. Если среди ящиковъ и горшковъ оставалось на подоконникѣ свободное мѣсто для кота, онъ непремѣнно красовался тамъ, разумѣется, въ ясную солнечную погоду. Растянувшись во всю длину, котъ этотъ пребывалъ въ состояніи блаженнаго усыпленія; поросшее густымъ мѣхомъ его брюшко обращено было къ солнцу, а лапка, согнутая крючкомъ поверхъ носика, прикрывала глазки. Домъ, гдѣ на овнѣ лежалъ котъ, очевидно, находился въ вожделѣнномъ состояніи мира и довольства. Это былъ символъ, свидѣтельство котораго являлось непогрѣшимо вѣрнымъ. Само собою разумѣется, что домъ можетъ благоденствовать и безъ хорошо откормленнаго избалованнаго кота, пользующагося общимъ почетомъ, но, къ сожалѣнію, означенное благоденствіе не бросается тогда сразу въ глаза. Чѣмъ прикажете его доказать?

На улицахъ, по обѣимъ сторонамъ, вдоль внѣшнихъ окраинъ кирпичныхъ тротуаровъ красовались робиніи или такъ называемыя бѣлыя акаціи, стволы которыхъ защищались обшивкою изъ досокъ. Они были ужь достаточно велики для того, чтобы давать лѣтомъ тѣнь, а весною, когда распускались роскошныя кисти ихъ цвѣтовъ, наполнять воздухъ благоуханіемъ. Главная улица, шедшая параллельно съ рѣкой и отдѣлявшаяся отъ нея всего лишь однимъ кварталомъ, была единственной, на которой сосредоточивалась промышленная жизнь города. Она тянулась въ длину на шесть кварталовъ, въ каждомъ изъ которыхъ находилось два или три кирпичныхъ зданія, служившихъ торговыми складами и выбившихся надъ помѣщавшимися между ними группами маленькихъ лавченокъ фахверковой постройки. По всей длинѣ улицы визжали въ вѣтряную погоду вывѣски, колыхавшіяся на стержняхъ. Красный шестъ съ бѣлыми полосками, который на набережныхъ венеціанскихъ каналовъ, окаймленныхъ дворцами, служитъ указаніемъ вельможнаго ранга ихъ владѣльцевъ, замѣнялъ собою на главной улицѣ Даусоновой пристани вывѣску для скромной цырульни. На одномъ изъ самыхъ бойкихъ угловъ той же улицы высился длинный некрашенный шестъ, сверху до низу убранный жестяными кастрюлями, кружками и сковородами. Даже и при небольшомъ вѣтеркѣ онъ служилъ не только нагляднымъ, но въ то же время достаточно громкимъ звуковымъ предупрежденіемъ всѣмъ и каждому со стороны главнаго городского жестяника, что его лавка находится какъ разъ тутъ же, на углу.

Передній фасадъ маленькаго городка омывался прозрачными водами большой рѣки, а самъ городокъ тянулся въ перпендикулярномъ къ ней направленіи, вверхъ по отлогому склону. Задняя окраина города раскидывалась, словно бахромой изъ отдѣльныхъ домиковъ, вдоль подошвы высокихъ холмовъ, полукругомъ обступавшихъ городъ. Холмы эти, отъ самой подошвы и до вершины, были покрыты дремучимъ лѣсомъ.

Пароходы сновали почти ежечасно мимо Даусоновой пристани, слѣдуя то вверхъ, то внизъ по теченію Миссисипи. Тѣ изъ нихъ, которые дѣлали рейсы только отъ Каира и Мемфиса, всегда причаливали къ пристани, тогда какъ большіе нью-орлеанскіе пароходы останавливались, лишь когда тамъ выставлялся пригласительный сигналъ, или же когда имъ самимъ надлежало сдать на берегъ грузы и пассажировъ. Также поступали и многочисленные, такъ называемые транзитные пароходы, плававшіе по притокамъ Миссисипи: Иллинойсу, Миссури, Верхнему Миссисипи, Огіо, Мононгахелѣ, Тенесси, Красной рѣкѣ, Бѣлой рѣкѣ и дюжинѣ другихъ рѣкъ. Они шли въ самыя различныя мѣста и съ грузами всевозможныхъ предметовъ роскоши и первой необходимости, въ какихъ вообще могло нуждаться населеніе громаднаго бассейна Миссисипи, расхлынувшагося отъ холодныхъ водопадовъ святого Антонія, черезъ девять послѣдовательныхъ климатическихъ поясовъ до знойныхъ ново-орлеанскихъ окрестностей.

Даусонова пристань была рабовладѣльческимъ городомъ, который являлся торговымъ центромъ богатаго земледѣльческаго округа, гдѣ невольничій трудъ ежегодно создавалъ большое количество зерновыхъ хлѣбовъ, свиного мяса и сала. Городъ казался погруженнымъ въ какую-то блаженную дремоту. Онъ существовалъ уже полъ-вѣка, но разростался очень медленно. При всемъ томъ не подлежало сомнѣнію, что онъ постепенно разростался.

Самымъ именитымъ его гражданиномъ былъ Іоркъ Ланкастеръ Дрисколль, мужчина лѣтъ сорока, состоявшій судьею мѣстнаго графства. Онъ очень гордился своимъ происхожденіемъ отъ прежнихъ виргинцевъ и слѣдовалъ традиціямъ предковъ не только по отношенію къ гостепріимству, но также и въ величественной аристократической холодности обращенія. На самомъ дѣлѣ это было превосходнѣйшій человѣкъ, справедливый и великодушный. Единственнымъ религіознымъ его убѣжденіемъ являлось сознаніе долга вести себя всегда и во всѣхъ случаяхъ, какъ подобаетъ безукоризненному джентльмену и онъ никогда не уклонялся ни на волосъ отъ этого долга. Не только во всемъ городѣ, но и во всемъ графствѣ его почитали, уважали и любили. Онъ обладалъ хорошимъ состояніемъ, которое къ тому же съ года на годъ все болѣе возрастало. Онъ и его жена чувствовали себя, однако, не совсѣмъ счастливыми, такъ какъ у нихъ дѣтей не было. Желаніе заручиться такимъ сокровищемъ, какъ ребенокъ, становилось у нихъ все сильнѣе по мѣрѣ того, какъ годы уходили. Имъ не суждено было, однако, сподобиться такого счастья.

Вмѣстѣ съ этой четою жила овдовѣвшая сестра почтеннаго судьи Рахиль Праттъ. Вдовушка эта осталась тоже бездѣтной, о чемъ до чрезвычайности скорбѣла и никакъ не могла утѣшиться. Сестра судьи и его жена были простодушными добрыми женщинами, исполнявшими свой долгъ. Наградой за это являлись для нихъ чистая совѣсть и общее одобреніе согражданъ. Онѣ были пресвитеріанки, а самъ судья признавалъ себя свободнымъ мыслителемъ.

Адвокатъ и холостякъ, Пемброкъ Говардъ, былъ тоже стариннымъ аристократомъ, который могъ доказать свое происхожденіе отъ первыхъ поселенцевъ въ Виргиніи. Это человѣкъ лѣтъ подъ сорокъ, и благородный, вѣжливый, безстрашный и величественный джентльмэнъ, удовлетворявшій самымъ строгимъ требованіямъ виргинскаго аристократическаго кодекса, и благочестивѣйшій пресвитеріанецъ, считался авторитетомъ по части законовъ чести. Еслибъ какое его слово или поступокъ казались вамъ почему-либо подозрительными или же сомнительными, онъ охотно далъ бы вамъ во всякое время удовлетвореніе на полѣ чести какимъ угодно оружіемъ по вашему выбору, начиная съ боевой сѣкиры и оканчивая пушкою любого образца. Онъ пользовался большою популярностью и былъ задушевнымъ пріятелемъ судьи. Кромѣ нихъ въ городѣ жилъ еще крупный и вліятельный представитель старинной виргинской аристократіи, полковникъ Сесиль Бурлейгъ Эссексъ, который, впрочемъ, до насъ, собственно говоря, не касается.

Родной братъ судьи, Перси Нортумберлэндъ Дрисколль, оказывался на пять лѣтъ его моложе. Онъ былъ человѣкъ женатый и обзавелся нѣсколькими ребятишками, но корь, крупъ и скарлатина производили на нихъ нападенія еще въ раннемъ дѣтствѣ, доставляя мѣстному врачу благопріятный случай примѣнять допотопные его способы леченія, при помощи которыхъ всѣ дѣтскія колыбельки опустѣли. Перси Дрисколлъ былъ человѣкъ состоятельный и хорошій дѣлецъ, такъ что его состояніе быстро возрастало. Перваго февраля 1830 г. у него въ домѣ родилось два мальчика: одинъ у его жены, а другой у дѣвушки невольницы, Роксаны, которой исполнилось всего только двадцать лѣтъ. Она встала въ тотъ же день, такъ какъ залеживаться ей не полагалось. Работы для нея нашлось по уши, потому что она должна была кормить грудью обоихъ младенцевъ.

Супруга Перси Дрисколля скончалась черезъ недѣлю послѣ родовъ и дѣти остались на рукахъ у Рокси. Она воспитывала ихъ по собственному усмотрѣнію, такъ какъ ея хозяинъ, занявшись дѣловыми спекуляціями, никогда не заглядывалъ въ дѣтскую.

Въ этомъ самомъ февралѣ мѣсяцѣ Даусонова пристань пріобрѣла новаго гражданина въ лицѣ Давида Вильсона, молодого человѣка, предки котораго были выходцы изъ Шотландіи. Самъ онъ родился въ Нью-Іоркскомъ штатѣ и прибылъ въ отдаленную отъ своей родины мѣстность въ надеждѣ составить себѣ карьеру. Этотъ двадцатипятилѣтій молодой человѣкъ окончилъ сперва курсъ въ коллегіи, а затѣмъ занимался юридическими науками въ Восточной школѣ Правовѣдѣнія и года два тому назадъ успѣшно сдалъ выпускной экзаменъ.

Простоватое его лицо, усѣянное веснушками и обрамленное волосами желтаго цвѣта, озарялось умными темносиними глазами, которые свѣтились искренностью и дружескимъ чувствомъ товарищества. Они способны были также иногда подмигивать съ веселымъ юморомъ. Если бы у Давида Вильсона не вырвалось одного злополучнаго словца, то онъ, безъ сомнѣнія, сразу же сдѣлалъ бы блестящую карьеру на Даусоновской пристани. Роковое словцо сорвалось, однако, съ устъ молодого адвоката въ первый же день по прибытіи его въ городокъ и скомпрометировало его въ конецъ. Только-что онъ успѣлъ познакомиться съ группою горожанъ, когда запертая гдѣ-то собака принялась лаять, ворчать и выть. Поведеніе этого невидимаго пса оказывалось до такой степени непріятнымъ, что молодой Вильсонъ позволилъ себѣ замѣтить, словно разсуждая вслухъ съ самимъ собою:

— Какъ жаль, что мнѣ не принадлежитъ хоть половина этой собаки!

— Почему именно? — освѣдомился кто-то изъ горожанъ.

— Потому что я бы убилъ тогда свою половину.

Собравшаяся вокругъ новаго пріѣзжаго толпа горожанъ принялась всматриваться въ его лицо не только съ любопытствомъ, но и съ нѣкоторымъ недоумѣніемъ, но не нашла тамъ никакого разъясненія. Убѣдившись, что ничего не могутъ прочесть на лицѣ Вильсона, мѣстные обыватели отшатнулись отъ него, какъ отъ чего-то несуразнаго и принялись конфиденціально о немъ разсуждать. Одинъ изъ нихъ сказалъ:

— Кажись, что это набитый дуракъ.

— Чего тутъ казаться? Онъ и въ самомъ дѣлѣ глупъ, какъ пѣшка! — возразилъ другой.

— Одинъ только идіотъ могъ выразить желаніе быть хозяиномъ половины собаки, — подтвердилъ третій. — Что, по его мнѣнію, сдѣлалось бы съ чужой половиной собаки, если бы онъ убилъ свою? Неужели онъ думалъ, что она останется въ живыхъ?

— Должно быть, что такъ, если только онъ не безсмысленнѣйшій изъ всѣхъ дураковъ въ свѣтѣ. Если бы онъ этого не думалъ, то пожелалъ бы владѣть цѣлой собакой. Онъ сообразилъ бы тогда, что, убивъ свою половину, заставитъ околѣть также и чужую, а потому будетъ подлежать по закону такой же отвѣтственности, какъ если бы убилъ не свою, а именно чужую половину. Надѣюсь, что вы, джентльмэны, смотрите на дѣло съ этой же точки зрѣнія?

— Ну, да, разумѣется, если бы ему принадлежала половина собаки безъ точнаго указанія, которая именно, то онъ попался бы неизбѣжно впросакъ. Образъ дѣйствій этого молодца оказался бы незаконнымъ даже и въ томъ случаѣ, если бы ему принадлежалъ одинъ конецъ собаки, напримѣръ, передняя часть, а другому, ну, хоть, задняя часть. Въ первомъ случаѣ, если онъ убьетъ половину собаки, никто не въ состояніи утвердительно сказать, чья именно половина убита, но если ему принадлежала, напримѣръ, передняя половина собаки, то, пожалуй, онъ могъ бы еще какъ-нибудь ее убить и отвертѣться передъ закономъ.

— Ну, нѣтъ, это бы ему у насъ не удалось, его притянули бы къ суду и заставили бы отвѣтить за смерть задней половины, которая бы непремѣнно околѣла. Я думаю, что на вышкѣ у новоприбывшаго не все въ порядкѣ.

— А мнѣ кажется, что у него тамъ ровнехонько ничего нѣтъ.

Номеръ третій рѣшилъ:

— Такъ или иначе, а онъ всетаки набитый болванъ.

— Это еще вопросъ, набитый или пустоголовый? — возразилъ четвертый. — Во всякомъ случаѣ, нельзя отрицать, что это идіотъ самой чистой воды, какого только можно было отыскать въ восточныхъ штатахъ.

— Да-съ, сударь, я лично считаю его безмозглымъ дурнемъ! — объявилъ номеръ пятый. — Таково личное мое мнѣніе, но каждому, кому угодно, предоставляется смотрѣть на дѣло иначе.

— Я совершенно согласенъ съ вами! — сказалъ номеръ шестой. — Новоприбывшій настоящій оселъ, и я считаю позволительнымъ сказать, что если голова у него и набита чѣмъ-нибудь, то непремѣнно мякиной. Если это не мякинная голова, то я самъ не судья, а, съ позволенія сказать, первѣйшій болванъ. Вотъ какъ-съ!

Участь Давида Вильсона была рѣшена. Инцидентъ этотъ облетѣлъ весь городъ и обсуждался серьезнѣйшимъ образомъ всѣми обывателями. Не прошло и недѣли, какъ новоприбывшій утратилъ уже христіанское имя, которое замѣнилось прозвищемъ «мякинная голова». Съ теченіемъ времени Вильсонъ пріобрѣлъ общую любовь новыхъ своихъ согражданъ, но прозвище мякинной головы успѣло уже прочно за нимъ утвердиться. Приговоръ, постановленный въ первый день по прибытіи Вильсона въ городъ, призналъ его набитымъ дурнемъ, и ему никакъ не удавалось добиться отмѣны иля хотя бы даже смягченія этого приговора. Съ прозвищемъ «мякинной головы» вскорѣ перестало соединяться какое-либо обидное или вообще насмѣшливое значеніе, но тѣмъ не менѣе, оно словно срослось съ Вильсономъ и сохранялось за нимъ въ продолженіе болѣе двадцати лѣтъ.

ГЛАВА II

Адамъ былъ человѣкъ и этимъ объясняется все. Онъ чувствовалъ вожделѣніе къ яблоку не ради самого яблока, а потому, что ему было запрещено вкушать отъ такового. Жаль, что ему не было запрещено вкушать отъ змія: тогда онъ непремѣнно съѣлъ бы эту проклятую тварь.

Изъ календаря Вильсона Мякинной Головы.

Мякинноголовый Вильсонъ привезъ съ собою небольшую сумму денегъ и купилъ себѣ маленькій домикъ, находившійся какъ разъ на западной окраинѣ города. Между нимъ и домомъ судьи Дрисколля находилась лужайка, по серединѣ которой забитъ былъ частоколъ, служившій границею обоихъ владѣній. Нанявъ небольшую контору на главной улицѣ, Вильсонъ снабдилъ ее небольшою вывѣской съ надписью: «Давидъ Вильсонъ. Стряпчій и юрисконсультъ. Землемѣръ, счетоводъ и т. д».

Роковое словцо Вильсона лишило его, однако, всякой возможности успѣха, по крайней мѣрѣ, на юридическомъ поприщѣ. Никому не пришло въ голову хотя бы даже заглянуть въ его контору. По прошествіи нѣкотораго времени Вильсонъ закрылъ свою контору, снялъ вывѣску и повѣсилъ ее на своемъ собственномъ домѣ, предварительно закрасивъ эпитеты стряпчаго и юрисконсульта. Онъ предлагалъ теперь свои услуги лишь въ скромномъ качествѣ землемѣра и опытнаго счетовода. Отъ времени до времени его приглашали снять планъ съ какого-нибудь земельнаго участка; случалось также, что какой-либо купецъ поручалъ ему привести въ порядокъ торговыя книги. Съ чисто шотландскимъ терпѣніемъ и стойкой энергіей Вильсонъ рѣшился побороть свою репутацію и проложить себѣ путь также въ юридической карьерѣ. Бѣдняга не преусматривалъ, впрочемъ, тогда, что ему придется затратить такъ много времени для достиженія этой цѣли.

Вильсонъ располагалъ большимъ изобиліемъ досуга, который, однако, не вызывалъ у него обычной скуки. Дѣло въ томъ, что онъ интересовался каждой новинкой, рождавшейся въ мірѣ идей, — изучалъ и производилъ надъ ней опыты у себя дома. Однимъ изъ любимыхъ его развлеченій была хиромантія, т. е. искусство распознавать характеръ человѣка, по устройству поверхностей его ладоней. Другой формѣ развлеченія онъ не давалъ никакого названія и не считалъ нужнымъ объяснять кому-либо таинственныхъ ея цѣлей, а просто-на-просто говорилъ, что она служитъ ему забавой. Вильсонъ и въ самомъ дѣлѣ находилъ, что его развлеченія еще болѣе упрочивали за нимъ репутацію мякинной головы, а потому начиналъ сожалѣть уже о томъ, что позволялъ себѣ слишкомъ много откровенничать по ихъ поводу. Предметомъ безъимяннаго развлеченія служили оттиски человѣческихъ пальцевъ. Вильсонъ постоянно носилъ въ карманѣ своего пиджака плоскій ящичекъ съ выдолбленными въ немъ ложбинками, въ которыя укладывались стеклянныя пластинки шириною въ пять дюймовъ. Къ нижнему концу каждой пластинки приклеена была полоска бѣлой бумаги. Онъ обращался ко всѣмъ и каждому съ просьбою провести руками по волосамъ (дабы собрать на пальцахъ нѣко? торое количество жирнаго вещества, естественно выдѣляющагося изъ волосъ), а затѣмъ сдѣлать на стеклянной пластинкѣ отпечатки всѣхъ пальцевъ, начиная съ большого и кончая мизинцемъ. Подъ этимъ рядомъ едва замѣтныхъ жирныхъ отпечатковъ Вильсонъ немедленно же писалъ на полоскѣ бѣлой бумаги: Джонъ Смитъ «Правая рука…».

Затѣмъ слѣдовало указаніе года, мѣсяца и числа. Подобнымъ же образомъ на другой стеклянной пластинкѣ снимались отпечатки лѣвой руки Смита, подъ которыми опять таки подписывалось его имя, годъ, мѣсяцъ число и замѣтка «Лѣвая рука». Стеклянныя пластинки препровождались въ соотвѣтственныя выемки ящика, а по возвращеніи Вильсона домой укладывались на свои мѣста въ большомъ ящикѣ, который онъ называлъ своимъ архивомъ.

Вильсонъ зачастую изучалъ свои архивы, разсматривалъ ихъ съ величайшимъ интересомъ, засиживался иногда до поздней ночи, но не разсказывалъ никому, что именно тамъ находилъ, если вообще ему удавалось и въ самомъ дѣлѣ найти что-нибудь. Иногда онъ оттискивалъ на бумагѣ запутанный нѣжный оттискъ оконечности какого-нибудь пальца и потомъ увеличивалъ его въ нѣсколько разъ при помощи пантографа, чтобы облегчить себѣ возможность удобнѣе и точнѣе разсмотрѣть характерную для этого оттиска систему кривыхъ линій, прилегавшихъ другъ къ другу.

Въ душный и знойный послѣполудень, 1 іюля 1830 года, Вильсонъ сидѣлъ въ рабочемъ своемъ кабинетѣ, занимаясь приведеніемъ въ порядокъ до нельзя запутанныхъ торговыхъ книгъ одного изъ мѣстныхъ негоціантовъ. Окно его кабинета выходило на западъ, гдѣ тянулись пустопорожніе еще участки земли; оттуда доносился разговоръ, препятствовавшій юному счетоводу правильно подводить итоги. Оба собесѣдника кричали такъ громко, что это само по себѣ уже свидѣтельствовало о нахожденіи ихъ другъ отъ друга на почтительномъ разстояніи.

— Эй, Рокси, какъ поживаетъ твой малютка? — освѣдомлялся издали мужской голосъ.

— Какъ нельзя лучше. А какъ поживаете вы, Джасперъ? — отвѣтилъ крикливый женскій голосъ, раздававшійся чуть не у самаго окна.

— Перебиваюсь, такъ себѣ, съ грѣхомъ пополамъ! Жаловаться, положимъ, было бы мнѣ грѣшно, развѣ что вотъ скука одолѣваетъ. Придется, пожалуй, пріударить за вами, Рокси!

— Такъ я и позволю ухаживать за собою такому грязному, черному коту! Ха, ха, ха! Какая, подумаешь, мнѣ крайность связываться съ такими черными неграми, какъ ваша милость! Я могу пріискать молодца и побѣлѣе лицомъ. Да и вамъ, не знаю, съ чего приспичило измѣнять старушкѣ Нанси, что живетъ у миссъ Куперъ. Развѣ она не хочетъ ужь больше васъ прикармливать?

За этой остроумной шуточкой послѣдовалъ новый взрывъ веселаго безпечнаго хохота.

— Я понимаю васъ, Рокси: вы меня ревнуете, не на шутку ревнуете! Ха, ха, ха! Погодите, придетъ и вашъ чередъ, мы тогда, нацѣлуемся съ вами вдоволь!

— Ну, нѣтъ-съ, не на таковскую напали! Молите Бога, Джасперъ, чтобы такая похвальба не дошла до чьихъ-нибудь ушей, а то вамъ придется, пожалуй, дорого за нее поплатиться. Мнѣ, признаться, васъ очень жаль, такъ жаль, что я продала бы васъ куда-нибудь внизъ по теченію рѣки. Тамъ вы окажетесь всетаки малую толику въ сохранности. Въ первый же разъ, какъ я встрѣчусь съ вашимъ хозяиномъ, я посовѣтую ему это сдѣлать.

Безцѣльная болтовня продолжала идти своимъ чередомъ. Обѣ стороны казались очень довольными дружескимъ своимъ поединкомъ и каждая изъ нихъ радовалась случаю столь блистательно проявить свое остроуміе. Оба собесѣдника, очевидно, считали свои шуточки очень остроумными.

Вильсонъ подошелъ къ окну, чтобы посмотрѣть на сражающихся, такъ какъ все равно не могъ работать, пока они не прекратятъ своей болтовни. На одномъ изъ пустопорожнихъ участковъ за его домомъ сидѣлъ на тачкѣ, подъ самымъ солнцепекомъ, Джасперъ, молодой, черный, какъ хорошо вычищенный сапогъ, и хорошо сложенный негръ. Предполагалось, что онъ работаетъ, тогда какъ онъ на самомъ дѣлѣ только подготовлялся еще къ работѣ предварительнымъ отдыхомъ въ продолженіе какого-нибудь часочка. Передъ самымъ крыльцомъ дома Вильсона стояла Рокси, возлѣ дѣтской колясочки мѣстной, довольно топорной-таки работы. Въ колясочкѣ этой сидѣли другъ противъ друга двое младенцевъ по одному на каждомъ концѣ. Судя по говору Рокси, человѣкъ, не знакомый съ нею и не имѣвшій возможности ея лицезрѣть, могъ бы принять эту молодую женщину за черную негритянку. На самомъ дѣлѣ такое предположеніе оказалось бы неправильнымъ. Въ ней имѣлась всего лишь шестнадцатая доля негритянской крови и эта шестнадцатая доля ни мало не выказывалась наружу. Рослая молодая дѣвушка, наружность которой производила величественное впечатлѣніе, казалась созданной, дабы служить натурщицей для ваятеля. Всѣ ея позы и движенія отличались изяществомъ и благородствомъ. Атласная ея кожа могла поспорить бѣлизной съ самою нѣжною кожей любой изъ мѣстныхъ лэди, а румянецъ щекъ свидѣтельствовалъ о прекрасномъ здоровьѣ. Черты лица Роксаны были очень характерными, выразительными; каріе ясные глаза и великолѣпные мягкіе темно-русые волосы ничѣмъ не напоминали негритянскаго типа. Необходимо замѣтить, впрочемъ, что въ данную минуту волосы эти скрывались подъ пестрымъ клѣтчатымъ носовымъ платкомъ, повязаннымъ на головѣ. Хорошенькое, пріятное и умное личико Роксаны можно было признать, пожалуй, даже красивымъ. Съ людьми одной съ нею касты она держала себя самостоятельно и съ чувствомъ собственнаго достоинства, доходившимъ иной разъ даже до нѣкотораго высокомѣрія, но, въ присутствіи бѣлаго человѣка, само собой разумѣется, становилась робкою и смиренной.

Какъ уже упомянуто, сама Рокси была по наружности чуть ли не бѣлѣе любой бѣлокожей барышни или барыни ея лѣтъ, но шестнадцатая доля негритянской крови, струившаяся въ ея жилахъ, брала перевѣсъ надъ остальными пятнадцатью и превращала эту красавицу передъ лицомъ закона въ негритянку. Она была невольницей и въ качествѣ таковой могла быть продана своимъ хозяиномъ, кому заблагоразсудится. Въ ребенкѣ ея имѣлась тридцать одна доля бѣлой и всего лишь одна доля негритянской крови, но это не мѣшало ему оказываться тоже рабомъ и считаться настоящимъ негромъ въ глазахъ закона и обычая. У этого мальчика были такіе же голубые глазки и свѣтло-русые льняные волосы, какъ и у его бѣлаго товарища. Даже и самъ отецъ бѣлаго ребенка, весьма рѣдко навѣщавшій дѣтскую, могъ отличить обоихъ дѣтей единственно только по ихъ костюму. Бѣлый ребенокъ красовался въ тоненькомъ мягкомъ муслиновомъ платьицѣ и носилъ на шеѣ коралловое ожерелье, тогда какъ на маленькомъ невольникѣ надѣта была только одна грубая рубашка изъ небѣленаго полотна, спускавшаяся до колѣнъ. Ни о какихъ драгоцѣнностяхъ у него, разумѣется, и помину не было.

Бѣлаго ребенка звали Томасъ Бекетъ Дрисколлъ. Что касается до невольника, то онъ долженъ былъ довольствоваться прозвищемъ valet de chambre (камердинеръ). Невольникамъ не полагалось тогда носить фамильныхъ именъ, а Роксана слышала гдѣ-то это прозвище и нашла, что оно звучитъ очень пріятно. Предполагая, что это какое-нибудь христіанское имя, она надѣлила имъ своего дорогого малютку. Путемъ естественнаго сокращенія оно скоро превратилось въ «Чемберса».

Вильсонъ, въ качествѣ близкаго сосѣда, былъ немножко знакомъ съ Роксаной. Когда состязаніе въ остроуміи начало немножко стихать, онъ вышелъ изъ дому, чтобы запастись кое-какимъ новымъ матеріаломъ для своего архива. Замѣтивъ на себѣ взоръ бѣлаго человѣка, Джасперъ немедленно же принялся энергически работать. Вильсонъ, поглядѣвъ на дѣтей, спросилъ:

— Который изъ нихъ старше, Рокси?

— Оба они ровесники, сударь. Имъ теперь ровно по пяти мѣсяцевъ: они родились какъ разъ перваго февраля.

— Прехорошенькіе малыши! Нельзя даже сказать, который изъ нихъ красивѣе.

Алыя губки Роксаны раскрылись радостной улыбкой, выставившей напоказъ жемчужные зубы.

— Сердечно благодарю васъ, мистеръ Вильсонъ, — сказала она. — Съ вашей стороны, очень мило говорить про этихъ дѣтишекъ такимъ образомъ, потому что одинъ изъ нихъ просто-напросто негръ. Правда, что я сама считаю его прекраснѣйшимъ негритенкомъ, но это, безъ сомнѣнія, мнѣ только кажется, какъ родной его матери.

— Какъ отличаете вы ихъ одного отъ другого, когда оба они раздѣты?

Роксана залилась громкимъ хохотомъ, соотвѣтствовавшимъ ея росту и объяснила:

— Я-то могу еще различить ихъ другъ отъ друга, г-нъ Вильсонъ, но готова поручиться, что мой хозяинъ, Перси Дрисколль, не могъ бы этого сдѣлать, даже и для спасенія собственной своей жизни.

Побесѣдовавъ еще нѣсколько времени съ Роксаной, Вильсонъ раздобылъ для своей коллекціи оттиски пальцевъ правой и лѣвой ея рукъ на стеклянныхъ пластинкахъ, которыя подписалъ и помѣтилъ 1 іюля 1830 года. Подобнымъ же образомъ были сняты оттиски правыхъ и лѣвыхъ рукъ обоихъ мальчугановъ, помѣченные ихъ именами и тѣмъ же самымъ числомъ.

Два мѣсяца спустя, а именно 3 сентября, Вильсонъ, снялъ опять оттиски пальцевъ Роксаны и обоихъ ея питомцевъ. Онъ говорилъ, что хочетъ обзавестись цѣлой серіей такихъ снимковъ, отдѣленныхъ другъ отъ друга въ періодѣ дѣтства промежутками въ нѣсколько мѣсяцевъ, потомъ, въ послѣдующемъ возрастѣ, можно будетъ ограничиться промежутками въ нѣсколько лѣтъ.

На слѣдующій день, а именно 4 сентября, случилось событіе, которое произвело на Роксану очень сильное впечатлѣніе. У ея барина, Перси Дрисколля пропала «опять» небольшая сумма денегъ. Слово опять употреблено здѣсь, дабы показать, что означенное событіе случалось уже и раньше. Дѣйствительно, оно произошло въ четвертый уже разъ въ сравнительно небольшой промежутокъ времени. Терпѣніе Дрисколля поэтому истощилось. Онъ былъ человѣкомъ довольно гуманнымъ по отношенію къ невольникамъ и прочему своему рабочему скоту. Еще болѣе человѣчно относился онъ къ заблужденіямъ и проступкамъ своей собственной расы, но, тѣмъ не менѣе, не могъ выносить воровства, а между тѣмъ сознавалъ, что въ домѣ у него завелся воръ. Не подлежало сомнѣнію, что это былъ кто-нибудь изъ его негровъ. Надлежало безотлагательно принять строгія мѣры для пресѣченія домашнихъ кражъ, по крайней мѣрѣ, на будущее время. Хозяинъ созвалъ рабовъ передъ господскія свои очи. Кромѣ Роксаны, ихъ насчитывалось трое: мужчина, женщина и двѣнадцатилѣтній мальчуганъ (они не состояли, впрочемъ, въ родствѣ другъ съ другомъ). Перси Дрисколль объявилъ имъ всѣмъ:

— Вы были предупреждены заранѣе, но это ни къ чему путному не привело. Теперь надо показать примѣръ, а потому я продамъ вора. Признавайтесь: кто изъ васъ виноватъ?

Всѣ четверо содрогнулись при этой угрозѣ, такъ какъ имъ жилось у Дрисколля хорошо, и можно было опасаться, что у новыхъ хозяевъ судьба ихъ перемѣнится къ худшему. Всѣ начали запираться самымъ упорнымъ образомъ: каждый утверждалъ, что въ жизнь свою никогда не кралъ денегъ. Иное дѣло стащить кусочекъ сахару, пирожное, блюдечко меду, или вообще какое-нибудь лакомство, которое барину Перси на самомъ дѣлѣ вовсе не нужно, и на которое онъ не обращаетъ и вниманія. Что касается до денегъ, то никто изъ вѣрныхъ рабовъ ни за что въ свѣтѣ не согласился бы поживиться даже и господской полушкой. Эти краснорѣчивыя заявленія не повліяли, однако, на г-на Дрисколля и не заставили его расчувствоваться. Онъ отвѣчалъ каждому изъ невинныхъ своихъ рабовъ строгимъ заявленіемъ:

— Ну, такъ назови же мнѣ вора.

На самомъ дѣлѣ, всѣ они были виноваты, за исключеніемъ Роксаны, которая подозрѣвала, что остальные трое воровали, но не была въ этомъ вполнѣ увѣрена. Она приходила теперь въ ужасъ при мысли о томъ, что чуть не провинилась и сама. Роксану спасла въ данномъ случаѣ отъ грѣха торжественная служба и проповѣдь, происходившая за двѣ недѣли передъ тѣмъ въ «цвѣтной» методистской церкви. Слушая проповѣдь, Рокси сама прониклась религіозными принципами. Какъ разъ на другой день послѣ этой проповѣди, когда Роксана чувствовала себя еще подъ свѣжимъ впечатлѣніемъ «благодати» и гордилась непорочнымъ душевнымъ своимъ состояніемъ, хозяинъ оставилъ парочку долларовъ на письменномъ своемъ столѣ безъ всякаго призора. Невольница встрѣтилась съ этимъ искушеніемъ, обтирая пыль въ кабинетѣ. Увидѣвъ серебряныя монеты, она остановилась, поглядѣла на нихъ съ негодованіемъ, все сильнѣе накипавшемъ въ ея душѣ, и воскликнула:

— Этакая вѣдь, подумаешь, проклятая проповѣдь! Неужели её нельзя было отложить до завтра?

Прикрывъ монеты-искусительницы книжкой, она вышла изъ кабинета, не дотронувшись до нихъ. Монеты эти достались въ добычу другому члену кухонной корпораціи. Роксана принесла эту жертву изъ чувства религіознаго приличія. Она считала необходимымъ поступить такимъ образомъ на другой день послѣ того, какъ проповѣдникъ объявилъ ее очищенной отъ грѣховъ, но вовсе не намѣревалась возводить подобную добросовѣстность въ принципѣ. Рокси надѣялась, что недѣльки черезъ двѣ благочестіе ея угомонится и она станетъ опять вполнѣ разсудительною негритянкой. Если къ тому времени парочка долларовъ окажется опять въ безпризорномъ состояніи, ее не замедлятъ прибрать къ рукамъ, и Роксана знала, кто именно это сдѣлаетъ.

Позволительно ли было назвать Рокси дурною женщиной? Стояла ли она въ нравственномъ своемъ развитіи ниже общаго уровня своей расы? Нѣтъ, всѣ вообще негры ведутъ борьбу за существованіе при несправедливыхъ и крайне невыгодныхъ для себя условіяхъ. Они не считаютъ поэтому грѣхомъ попользоваться чѣмъ-нибудь отъ своего противника, находящагося въ болѣе счастливой обстановкѣ, но ограничиваются лишь мелкими кражами, воздерживаясь отъ сколько-нибудь крупныхъ похищеній. При каждомъ удобномъ случаѣ негръ охотно стянетъ что-нибудь съѣстное изъ чулана, — украдетъ мѣдный наперстокъ, кусовъ воску, мѣшочекъ наждаку, бумажку иголокъ, серебряную ложку, банковый билетъ стоимостью въ одинъ долларъ, платокъ, кофточку, рубашку, или какую-нибудь другую вещицу небольшой стоимости. Негры не усматриваютъ въ такихъ репрессаліяхъ никакого грѣха, а потому способны идти въ церковь съ добычею въ карманѣ, и молиться тамъ громогласно, самымъ искреннимъ образомъ. Коптильню на одной фермѣ приходилось замыкать нѣсколькими большущими замками, такъ какъ даже самъ діаконъ цвѣтной методистской церкви оказывался не въ силахъ противостоять окороку ветчины, если Провидѣніе показывало ему таковый во снѣ или же наяву, когда окорокъ этотъ висѣлъ одиноко, томясь ожиданіемъ любящей души, способной унести его съ собою. Между тѣмъ, тотъ же самый діаконъ, ни за какія коврижки не согласился бы стибрить два окорока, разумѣется, въ одну и ту же ночь. Подобнымъ же образомъ въ морозныя ночи добросердечный негръ, вышедшій на добычу, способенъ разогрѣть конецъ доски и подсунуть его подъ холодныя лапки какой-либо изъ куръ, расположившихся переночевать на деревѣ. Сонная курица съ удовольствіемъ пересядетъ на теплую доску, изъявляя нѣжнымъ клохтаніемъ сердечную свою благодарность Провидѣнію. Негръ, въ свою очередь, препроводитъ ее сперва въ мѣшокъ, а потомъ къ себѣ въ желудокъ, въ полномъ убѣжденіи, что если онъ стибритъ такіе пустяки отъ человѣка, ежедневно лишающаго его столь безцѣннаго сокровища, какъ человѣческая свобода, то не учинитъ этимъ такого грѣха, который Господь Богъ поставилъ бы ему въ вину въ день Страшнаго Суда.

— Назовите же мнѣ вора!

Перси Дрисколлъ въ четвертый разъ уже говорилъ это все тѣмъ же суровымъ тономъ. Не получая отвѣта, онъ разразился угрозой:

— Я даю вамъ всего лишь минуту сроку. Если по истеченіи ея вы не сознаетесь въ кражѣ, то я продамъ васъ всѣхъ четырехъ и притомъ въ низовья Миссисипи.

Такая кара была бы равносильна препровожденію всѣхъ четырехъ невольниковъ въ адъ. Для каждаго миссурійскаго негра это представлялось совершенно несомнѣннымъ. Рокси отшатнулась назадъ и румянецъ сразу сбѣжалъ съ ея лица. Остальные трое рабовъ сразу упали на колѣни, словно подстрѣленные. Слезы брызнули у нихъ изъ глазъ, они подняли съ умоляющимъ видомъ руки кверху и тотчасъ же отвѣтили въ одинъ голосъ:

— Виноватъ!

— Виновата!

— Виноватъ! — Сжалься надъ нами хозяинъ! Помилуй, Господи, насъ, бѣдныхъ негровъ!

— Ну, ладно! — сказалъ хозяинъ, укладывая часы себѣ въ карманъ. — Я продамъ васъ кому-нибудь изъ здѣшнихъ, хотя вы этого и не заслуживаете. Слѣдовало бы, собственно говоря, продать васъ куда-нибудь внизъ по теченію.

Виноватые рабы, въ припадкѣ восторженной благодарности, пали предъ нимъ ницъ и принялись цѣловать ему ноги, восклицая, что никогда не забудутъ его доброты и будутъ всегда молиться за него Богу. Они говорили совершенно искренно, потому что хозяинъ простеръ свою руку, подобно нѣкоему могучему божеству, и затворилъ двери ада, грозившія уже ихъ поглотить. Впрочемъ, и самъ Перси Дрисколль зналъ, что совершилъ благородный и милосердый подвигъ. Въ глубинѣ души онъ былъ очень доволенъ своимъ великодушіемъ и вечеромъ записалъ весь инцидентъ себѣ въ дневникъ для того, чтобы заручиться возможностью напомнить его въ назиданіе себѣ самому, даже по прошествіи нѣсколькихъ лѣтъ, въ качествѣ побужденія къ новымъ подвигамъ человѣколюбія и милосердія.

ГЛАВА III

Человѣкъ, которому пришлось жить достаточно долго и которому выяснилось, что такое жизнь, знаетъ, до какой степени должны мы быть благодарны Адаму, первому великому благодѣтелю человѣческаго рода. По его милости явилась вѣдь на свѣтъ Божій смерть.

Изъ календаря Вильсона Мякинной Головы.

Перси Дрисколль спалъ сномъ праведника въ ту ночь, когда такъ великодушно спасъ домашнихъ своихъ рабовъ отъ переселенія въ низовья Миссисипи, но злополучная Рокси все время не могла сомкнуть глазъ. Роксану охватывалъ глубокій ужасъ при мысли о томъ, что ея ребенокъ подростетъ, чего добраго, лишь для того, чтобъ быть проданнымъ на какую-нибудь изъ плантацій въ нижнемъ теченіи рѣки. Она чуть не помѣшалась отъ страха. Если ей и случалось на мгновеніе задремать и забыться, то въ слѣдующій за тѣмъ мигъ она проворно вскакивала и подбѣгала къ колыбелькѣ своего мальчика, дабы убѣдиться, дѣйствительно ли онъ еще тамъ. Молодая женщина выхватывала тогда ребенка изъ люльки, прижимала его къ своему сердцу и принималась осыпать поцѣлуями. Въ страстныхъ порывахъ материнской любви она сѣтовала и рыдала, приговаривая:

— Нѣтъ, это имъ не удастся, ни подъ какимъ видомъ не удастся! Бѣдная твоя мама скорѣе согласится тебя убить!

Какъ-то разъ, когда она укладывала своего малютку опять въ колыбель, другой ребенокъ пошевелился во снѣ и такимъ образомъ привлекъ на себя ея вниманіе. Роксана подошла къ нему и долго стояла передъ роскошной его кроваткой, разсуждая сама съ собой:

— Чѣмъ провинился бѣдный мой малютка, что ему не суждено быть такимъ же счастливымъ, какъ этому господскому дитяти? Мой мальчикъ не сдѣлалъ вѣдь ничего дурного. Господь Богъ былъ добръ къ тебѣ, но отчего Онъ не пожелалъ быть также добръ и къ нему? Тебя вѣдь никто не можетъ продать на плантаціи внизъ по теченію рѣки. Я ненавижу твоего папашу, потому что онъ человѣкъ безсердечный, по крайней мѣрѣ, для нашего брата, негровъ. Я ненавижу его и, кажется, готова была бы его убить! Она немножко помолчала и погрузилась въ глубокія думы, а затѣмъ снова разразилась громкими рыданіями и отошла отъ кроватки, заявляя себѣ самой:

— Да я сейчасъ же убью моего ребенка! Для него нѣтъ другого выхода. Если я его убью, то, по крайней мѣрѣ, никто не продастъ его въ низовія плантаціи! Да, я сдѣлаю это сейчасъ же, безотлагательно! — Бѣдная мама убьетъ своего голубчика, чтобы избавить его отъ мученій.

Она прижала ребенка опять къ своей груди и, осыпая его ласками, продолжала:

— Мамаша сейчасъ же тебя убьетъ, такъ какъ безъ этого нельзя обойтись, но ты не думай, голубчикъ, чтобы она собиралась тебя покинуть. Нѣтъ, нѣтъ, не плачь, мой дорогой! Мамаша пойдетъ съ тобою. Она убьетъ также и себя, такъ что мы умремъ вмѣстѣ! Да, голубчикъ, ты уйдешь отсюда вмѣстѣ съ мамашей! Мы съ тобой оба бросимся въ рѣку и тогда ничто не будетъ ужь насъ больше тревожить. На томъ свѣтѣ не станутъ вѣдь продавать несчастныхъ негровъ на плантаціи въ низовья Миссисипи.

Роксана направилась уже къ дверямъ, продолжая ласкать и убаюкивать своего ребенка, но внезапно остановилась на половинѣ дороги. Вниманіе ея привлекло новое праздничное платье, изъ недорогаго, но замѣчательно пестраго ситца, фантастическій рисунокъ котораго сверкалъ даже при свѣтѣ ночника яркими разноцвѣтными своими красками.

Она задумчиво и съ вожделѣніемъ поглядѣла на это платье.

— Я вѣдь ни разу еще его не надѣвала, — сказала она, — а между тѣмъ оно такое хорошенькое.

Рокси кивнула головой, какъ бы въ знакъ того, что одобряетъ мелькнувшую у нея мысль, и добавила:

— Нѣтъ, я не хочу, чтобъ меня вытащили изъ рѣки въ этой несчастной старой юбченкѣ. Мало ли, сколько народу сбѣжится, вѣдь, смотрѣть на утопленницу!

Положивъ ребенка опять въ колыбельку, Роксана переодѣлась. Поглядѣвъ на себя въ зеркало, она сама изумилась своей красотѣ и признала умѣстнымъ еще болѣе усовершенствовать погребальное свое убранство. Она сняла клѣтчатый носовой платокъ, которымъ голова ея была повязана, словно тюрбаномъ, и причесала роскошные свои шелковистые волосы такъ, какъ это принято у «бѣлыхъ», украсила эту прическу бантиками изъ ленты ярко-краснаго цвѣта и вѣточкой отвратительнѣйшихъ искусственныхъ цвѣтовъ, затѣмъ накинула себѣ на плечи большой вязаный платокъ огненно краснаго цвѣта, долженствовавшій изображать собою мантилью. Въ такомъ нарядномъ костюмѣ ей не стыдно было лечь въ могилу.

Роксана взяла опять своего ребенка на руки. Взоръ ея, остановившись при этомъ на несчастной коротенькой его рубашенкѣ изъ небѣленаго полотна, невольно подмѣтивъ рѣзкій контрастъ между этою нищенскою рубашенкой и собственнымъ ея наряднымъ костюмомъ, сверкавшимъ адскою яркостью красокъ. Материнское сердце Роксаны смутилось и почувствовало себя пристыженнымъ.

— Нѣтъ, голубчикъ, твоя мамаша не возьметъ тебя на тотъ свѣтъ такимъ оборванцемъ. Ангелы должны восхищаться тобой не меньше, чѣмъ ею самой! Я не хочу, чтобъ имъ пришлось закрывать себѣ лицо руками, объясняя Давиду, Голіаsу и другимъ пророкамъ: «Ребенокъ этотъ слишкомъ плохо одѣтъ для здѣшнихъ мѣстъ!»

Съ этими словами она сняла съ своего мальчика рубашенку и одѣла на голенькаго мальчугана бѣлоснѣжное длинное дѣтское платьице Томаса Бекета, обшитое широкими голубыми лентами и дорогими кружевами.

— Ну, вотъ, теперь и ты изготовился въ дорогу, — добавила она, усадивъ ребенка въ кресло и отойдя сама на нѣсколько шаговъ, чтобы полюбоваться малюткой. Глаза ея расширились отъ изумленія и восторга. Она захлопала въ ладоши и воскликнула:

— Ну, ужь этого, признаться, я никакъ не ожидала. Я не думала, чтобы ты былъ такой милашка! Молодой баричъ Томми ничуть не красивѣе тебя! То есть ни на одинъ ноготокъ!

Роксана подошла къ нарядной колыбелькѣ и, поглядѣвъ на другого ребенка, оглянулась на собственнаго своего мальчика и опять посмотрѣла на барское дитя. Глаза ея какъ-то странно сверкнули и на мгновеніе она опять погрузилась въ думы. Казалось, будто молодая женщина пришла въ состояніе какого-то экстаза. Пробудившись отъ него, она проговорила:

— Когда я вчера мыла ихъ обоихъ въ ванночкѣ, родной папаша барича Томми спрашивалъ, который изъ малютокъ его собственный?

Она принялась ходить по комнатѣ словно во снѣ, а потомъ подошла опять къ нарядной кроваткѣ Томаса Бекета, раздѣла его, сняла съ него рѣшительно все и надѣла на него грубую рубашенку изъ небѣленаго полотна. Снятое съ маленькаго барича коралловое ожерелье, Роксана надѣла на шею своему собственному ребенку, посадила обоихъ дѣтей рядомъ и, тщательно поглядѣвъ на нихъ, проговорила вполголоса:

— Кто бы могъ повѣрить, что платье такъ много значитъ? Съѣшь моихъ кошекъ, собака! Мнѣ и самой трудно теперь распознать, кто изъ нихъ чей, а ужь папаша его ровнехонько ничего не угадаетъ. Уложивъ своего мальчика въ изящную кроватку, Томми, она сказала:

— Съ этого времени ты молодой баричъ, Томъ! Я начну теперь обучать и привыкать, чтобы всегда это помнить и называть тебя, голубчикъ, надлежащимъ именемъ, потому что, если я какъ-нибудь ошибусь, то намъ обоимъ не сдобровать. Ну, вотъ, теперь потрудитесь лежать смирно и не барахтаться, баричъ Томъ! Благодарю Бога Вседержителя, вы теперь спасены! Да, спасены! Никому уже не удастся продать васъ, бѣднаго моего голубчика, на плантаціи въ низовьяхъ рѣки.

Настоящаго барича она уложила въ некрашенную сосновую колыбельку своего собственнаго ребенка и, поглядывая съ нѣкоторымъ смущеніемъ на крѣпко уснувшаго мальчика, сказала ему:

— Мнѣ очень жаль тебя, малютка, право, жаль! Господь Богъ видитъ мое сердце и знаетъ это, но что же я могу сдѣлать? Какъ прикажешь мнѣ поступить? Твой папаша непремѣнно продастъ когда-нибудь и кому-нибудь моего мальчика и тогда его увезутъ отсюда прочь, внизъ по теченію рѣки на плантаціи. Пойми, что этого я ужь ни подъ какимъ видомъ не могу допустить.

Она и сама бросилась не раздѣваясь, на постель, но, очевидно, продолжала еще мучиться сомнѣніями, такъ какъ безпрестанно ерзала головой по подушкѣ. Внезапно она усѣлась на кровати. Видъ у нея былъ совершенно веселый, и радостный. Дѣйствительно, въ измученной, разболѣвшейся ея головѣ мелькнула утѣшительная мысль:

— Никакого грѣха тутъ съ моей стороны не будетъ, — объяснила она себѣ самой. — То же самое дѣлали вѣдь и бѣлые. Да, слава Богу, тутъ нѣтъ грѣха даже ни на чуточку! Они тоже это дѣлали, и притомъ самые что ни на есть знатные, которыхъ называютъ королями.

Роксана опять углубилась въ думы, стараясь извлечь какъ-нибудь изъ нѣдръ своей памяти туманныя подробности разсказа, который когда-то слышала. Подъ конецъ она проговорила:

— Ну да! Такъ и есть! Теперь я вспомнила! Это разсказывалъ намъ старый негръ-проповѣдникъ, пріѣзжавшій сюда изъ Иллинойса проповѣдывать въ негритянской церкви. Онъ говорилъ намъ еще, что никто не можетъ спасти себя самого ни вѣрою, ни добрыми дѣлами. Хоть лѣзь изъ кожи вонъ, а всетаки не спасешься самъ! Спасти можетъ одна только Благодать, которая исходитъ исключительно лишь отъ Самого Бога, Который можетъ ее ниспослать, кому вздумаетъ: святому или грѣшнику. Онъ поступаетъ всегда по собственной своей волѣ, какъ это и подобаетъ Вседержителю. Выберетъ себѣ кого вздумается и наградитъ его вѣчнымъ блаженствомъ, а другого бѣднягу отстранитъ отъ себя и отправитъ его къ сатанѣ въ огнь вѣчный. Проповѣдникъ разсказывалъ, что какъ разъ именно такую штуку они сдѣлали давнымъ давно какъ-то въ Англіи. Королева какъ-то оставила своего ребенка въ люлькѣ одного, а сама ушла въ гости. Какая-то изъ ея невольницъ-негритянокъ, съ виду такая же бѣлая, какъ, напримѣръ, хоть бы я, шныряла въ отсутствіи господъ по комнатамъ, и вдругъ увидѣла, что ребенокъ лежитъ одинъ. Сейчасъ же она надѣваетъ платье своего малыша на королевскаго младенца, а платье королевскаго младенца на своего ребенка, кладетъ этого ребенка въ кроватку королевича, а самого королевича уноситъ къ себѣ въ негритянскій кварталъ. Никому такъ-таки не удалось объ этомъ догадаться, такъ что ея сынъ сталъ со временемъ королемъ, и продалъ потомъ, при раздѣлѣ наслѣдства, настоящаго королевича куда-то на плантацію въ низовья Миссисипи. Проповѣдникъ говорилъ намъ всегда, что бѣлые постоянно правы. Въ томъ, что они дѣлаютъ, никакого грѣха быть не можетъ. Вотъ хотя бы и тутъ. Они сдѣлали то же самое, что и я, и притомъ еще не простые бѣлые, а самые знатные, какіе только есть на всемъ свѣтѣ! Какъ я рада, что мнѣ удалось вспомнить все это!

На сердцѣ у Роксаны стало совершенно легко. Чувствуя себя совсѣмъ счастливой, она подошла къ колыбелькамъ и провела остатокъ ночи въ повтореніи уроковъ, выпавшихъ ей на долю. Легонько похлопывая собственнаго своего ребенка, Рокси смиренно говорила:

— Потрудитесь лежать смирно, молодой баринъ Томъ! — Затѣмъ она угощала настоящаго Тома уже болѣе крѣпкимъ шлепкомъ и замѣчала ему строгимъ тономъ: — Лежи смирно, Чемберсъ, а не то я тебѣ задамъ взбучку!

Продолжая практиковаться, Роксана съ изумленіемъ замѣчала, съ какой неуклонной увѣренностью смиренное и благоговѣйное уваженіе, проявлявшееся въ ея словахъ и поступкахъ по отношенію въ молодому баричу, перешло теперь къ незаконному похитителю его правъ. Не менѣе удивляла ее легкость, съ какою материнская грубость рѣчи и безцеремонность обращенія перешли на злополучнаго наслѣдника древней аристократической фамиліи Дрисколлей.

По временамъ она отрывалась отъ своихъ практическихъ занятій и углублялась въ исчисленіе вѣроятностей.

— Сегодня продадутъ за кражу денегъ всѣхъ троихъ нашихъ негровъ, а вмѣсто нихъ купятъ другихъ, которые въ жизнь свою не видали нашихъ малютокъ. Все, значитъ, устраивается къ лучшему. Когда я вынесу утромъ дѣтей гулять, такъ сейчасъ же, зайдя за уголъ, вымажу имъ ротики вареньемъ. Тогда ужь никому въ свѣтѣ не распознать, что ихъ подмѣнили. Я буду поступать такъ ежедневно, — если понадобится, хоть цѣлый годъ, — пока опасность совсѣмъ не минуетъ. Если я кого-нибудь и боюсь, то развѣ только Мякинно-головаго Вильсона. Его прозвали Мякинной Головой и говорятъ, будто онъ набитый дуракъ. Клянусь Богомъ, однако, что онъ ни чуточки не глупѣе меня. Онъ самый умный мужчина во всемъ городѣ, за исключеніемъ развѣ судьи Дрисколля и, можетъ быть, Пема Говарда. Чтобъ ему провалиться въ тартарары, этому Вильсону! Меня, признаться, не на шутку пугаютъ проклятыя его стеклышки. Онъ оченно ужь смахиваетъ съ ними на колдуна. Впрочемъ, гдѣ наше не пропадало! На-дняхъ онъ навѣрное захочетъ опять снять оттиски съ пальчиковъ у моихъ ребятишекъ. Если онъ при этомъ не замѣтитъ, что я подмѣнила малютокъ, тогда уже навѣрное никто другой этого не узнаетъ и я буду чувствовать себя въ совершенной безопасности. На всякій случай, однако, я буду всегда носить теперь при себѣ лошадиную подкову, для защиты отъ колдовства.

Само собою разумѣется, что у Роксаны не было ни малѣйшаго основанія опасаться новопріобрѣтенныхъ негровъ. Хозяина ей тоже не зачѣмъ было бояться. Одна изъ его спекуляцій угрожала закончиться крахомъ и онъ былъ до такой степени ею занятъ, что наврядъ ли видѣлъ дѣтей, даже когда и глядѣлъ на нихъ. При томъ же, когда барину случалось входить въ дѣтскую, Роксанѣ стоило только заставить обоихъ малютокъ расхохотаться. Личики ихъ становились тогда какими-то ямочками, изъ которыхъ виднѣлись беззубыя десны. Баринъ уходилъ изъ дѣтской прежде, чѣмъ малютки успѣвали принять снова человѣческій видъ.

Нѣсколько дней спустя, упомянутая уже спекуляція приняла до такой степени сомнительный характеръ, что Перси Дрисколль уѣхалъ со своимъ братомъ-судьею, дабы попытаться какъ-нибудь покончить ее на мѣстѣ. Это была спекуляція съ земельными участками, неожиданно усложнившаяся процессомъ. Братья вернулись домой лишь по прошествіи семи недѣль. Въ этотъ промежутокъ времени Роксана успѣла уже побывать у Вильсона и осталась совершенно довольна своимъ посѣщеніемъ. Вильсонъ снялъ оттиски съ оконечностей пальчиковѣ у малютокъ, подписалъ подъ ними имена дѣтей, помѣтилъ пластинки «1 октября 1830 г.», бережно спряталъ ихъ въ свой архивъ и продолжалъ какъ ни въ чемъ ни бывало бесѣдовать съ Рокси, которой, повидимому, очень хотѣлось, чтобы онъ убѣдился, до какой степени выросли и похорошѣли дѣти за мѣсяцъ, истекшій съ того времени, какъ онъ снималъ въ предшествующій разъ оттиски съ ихъ пальцевъ. Онъ безпрекословно призналъ эти фактическія улучшенія и наговорилъ дѣтямъ цѣлую кучу комплиментовъ, вполнѣ удовлетворившихъ Роксану. Личики у малютокъ были на этотъ разъ совсѣмъ чистенькія, не вымазанныя ни вареньемъ, ни какимъ либо инымъ подобнымъ же гримомъ, а потому Роксана все время дрожала и страшно боялась, что онъ вдругъ…

Этого, однако, не случилось. Вильсонъ ничего не замѣтилъ. Рокси, внѣ себя отъ радости, вернулась домой и разъ навсегда покончила со всѣми прежними своими опасеніями касательно возможности того, что ее какъ-нибудь уличатъ въ подлогѣ.

ГЛАВА IV

Адамъ и Ева обладали многими преимуществами передъ современными намъ людьми. Главное преимущество нашихъ прародителей заключалось, однако, въ томъ, что имъ не приходилось страдать отъ прорѣзыванія зубовъ.

Изъ календаря Мякинно-головаго Вильсона.

Когда что-либо происходитъ при непосредственномъ вмѣшательствѣ Провидѣнія, у человѣка зачастую является сомнѣніе касательно того, въ чью именно пользу послѣдовало означенное вмѣшательство? Такъ, напримѣръ, въ инцидентѣ съ дѣтьми-медвѣдями и пророкомъ болѣе всего фактическаго удовольствія выпало не на долю пророка, а на долю медвѣдей, утолившихъ свой голодъ дѣтьми.

Изъ того же календаря.

Повѣсть наша должна сообразоваться съ обмѣномъ, произведеннымъ Роксаной. Мы будемъ поэтому называть настоящаго наслѣдника аристократической фамиліи Чемберсомъ, а малютку-раба, завладѣвшаго его титуломъ Томасомъ Бекетомъ, сокращая послѣднее имя въ Тома, для повседневнаго употребленія, какъ дѣлали вообще всѣ окружающіе.

Съ самаго начала своей самозванной карьеры, Томъ оказался гадкимъ мальчикомъ. Онъ то и дѣло принимался кричать и плакать безъ всякаго на то основанія. Внезапно поднимая цѣлую бурю самаго сатанинскаго характера, онъ ревѣлъ, вылъ и визжалъ, словно его собирались рѣзать, а въ довершеніе всего, задерживалъ свое дыханіе. Этотъ грозный маневръ является, повидимому, спеціальностью младенцевъ, у которыхъ прорѣзываются зубы. Малютки, изнемогая въ страшныхъ мученіяхъ, кричатъ до того, что выпускаютъ изъ легкихъ почти весь воздухъ, а затѣмъ начинаютъ судорожно и безмолвно корежиться и брыкаться въ попыткахъ вдохнуть его въ себя опять. Губы у ребенка синѣютъ, а широко раскрытый ротъ кажется уже окоченѣвшимъ, обнажая крохотный кончивъ зуба, едва виднѣющійся изъ нижней окраины раскраснѣвшихся и распухшихъ десенъ. Ужасающее молчаніе длится до тѣхъ поръ, что постороннему зрителю кажется, будто малюткѣ такъ уже и суждено задохнуться. Нянька поспѣшно подбѣгаетъ къ колыбелькѣ съ кружкой воды, которую и выплескиваетъ ребенку въ лицо. Тогда, словно по мановенію волшебнаго жезла, дыханіе у ребенка возстанавливается. Легкіе его наполняются воздухомъ и онъ немедленно же испускаетъ ревъ, вопль или вой, раздирающій уши слушателя и невольно побуждающій ихъ владѣльца къ произнесенію словъ, которыя плохо согласовались бы съ сіяніемъ святости, еслибъ онъ былъ окруженъ таковымъ. Младенецъ Томъ нещадно царапалъ ногтями всѣхъ, кого могъ ими достать, и колотилъ своей погремушкой каждаго, до кого она досягала. Онъ съ визгомъ требовалъ, чтобъ ему принесли воды напиться, а затѣмъ швырялъ чашку съ водою на полъ и кричалъ, чтобъ ему принесли еще воды. Всѣ капризы и прихоти ребенка безпрекословно выполнялись, какъ бы они ни были неудобны и мучительны для окружающихъ. Ему дозволялось ѣсть все, что угодно, преимущественно же то, что могло причинить желудочное разстройство.

Когда мальчикъ достаточно подросъ, такъ что могъ уже бродить, пошатываясь на ножкахъ, говорить кое-что, коверкая слова, какъ это принято вообще у дѣтей и составить себѣ нѣкоторое понятіе о цѣляхъ, которымъ могутъ служить руки, онъ сдѣлался худшимъ, чѣмъ когда-либо, наказаніемъ Божескимъ для всего дома. Какъ только онъ просыпался, у Роксаны не было ни минуты покоя. Онъ требовалъ себѣ рѣшительно все, на чемъ останавливался его взоръ, просто-на-просто заявляя: «Хосю!» Такому приказанію немедленно слѣдовало повиноваться. Когда ему подавали требуемое, онъ, словно въ бѣшенствѣ, принимался отмахиваться обѣими руками и кричать: «Не хосю, не хосю!» но какъ только предметъ его нежеланія уносили прочь, принимался съ еще большимъ бѣшенствомъ орать: «Хосю, хосю, хосю!» Роксанѣ приходилось тогда бѣжать сломя голову, чтобъ принести капризному молодому баричу желанно-нежеланный предметъ обратно, прежде чѣмъ малютка Томъ успѣетъ утолить свое поползновеніе къ истерикѣ и накричаться по этому поводу до судорогъ.

Особенное предположеніе отдавалъ онъ каминнымъ щипцамъ. Оно обусловливалось тѣмъ, что отецъ запретилъ ему къ нимъ прикасаться, опасаясь, что мальчикъ перебьетъ ими окна и переломаетъ мебель. Какъ только Рокси отварачивалась отъ него въ сторону, Томъ тотчасъ же принимался поглядывать на щипцы и говорить: «Пай ципчики!» Вмѣстѣ съ тѣмъ онъ искоса посматривалъ на Роксану, чтобъ убѣдиться, слѣдитъ ли она за нимъ или нѣтъ. Если все обстояло благополучно, онъ поглядывалъ опять на няньку и повторялъ: «Хоцю!» Бросивъ еще бѣглый взглядъ на няньку, онъ заявлялъ: «Узьму» и, наконецъ, докладывалъ: «Узялъ!», когда щипцы оказывались уже у него въ рукахъ. Въ слѣдующее за тѣмъ мгновеніе тяжелые щипцы вздымались наверхъ и съ грохотомъ обрушивались на кота, который съ отчаяннымъ визгомъ и мяуканьемъ улепетывалъ куда-нибудь на трехъ ногахъ. Къ тому времени, какъ Роксана успѣвала подбѣжать къ своему питомцу, оконное стекло или же лампа оказывались уже разбитыми вдребезги.

Тома осыпали ласками и ухаживаніями, тогда какъ Чемберсъ обходился безъ нихъ. Тома пичкали всякими сластями и лакомствами, тогда какъ Чемберсъ питался кашей съ молокомъ, да сбитнемъ на меду. Вслѣдствіе этого Томъ былъ болѣзненнымъ, слабымъ ребенкомъ, а Чемберсъ — здоровякомъ. Изъ Тома выросъ забавный, какъ называла его Рокси, или, если говорить точнѣе, капризный, дерзкій мальчишка, а изъ Чемберса — кроткій, послушный мальчикъ. Несмотря на замѣчательно здравый смыслъ и практичность въ обыденной жизни, Рокси была матерью, до сумасбродства влюбленной въ своего ребенка и, слѣдовательно плохой воспитательницей. Она въ немъ души не чаяла, но этимъ еще не ограничивалась. Вслѣдствіе устроеннаго Роксаной обмѣна, родной ея сынъ сталъ бариномъ. Необходимость соблюдать внѣшнія формы благоговѣйнаго почтенія, съ которымъ рабыня должна была относиться къ «молодому барину», и стремленіе усовершенствоваться въ выраженіи этихъ внѣшнихъ формъ не замедлили обратить соблюденіе ихъ у нея въ привычку, которая сдѣлалась вскорѣ автоматической и безсознательной. Въ качествѣ естественнаго результата получился тогда слѣдующій фактъ: обманъ, сперва предназначавшійся исключительно для другихъ, постепенно перешелъ въ самообманъ. Притворное почтеніе сдѣлалось истиннымъ, притворная угодливость — дѣйствительною, притворное обожаніе — настоящимъ. Такимъ образомъ, маленькая и первоначально лишь воображаемая раздѣлительная черта между лжерабыней и лжехозяиномъ, все болѣе расширяясь, превратилась въ широкую и совершенно настоящую пропасть. По одной сторонѣ ея стояла Роксана, оказывавшаяся жертвой собственнаго своего обмана, а съ другой — родной ея сынъ, который въ ея глазахъ являлся уже не самозванцемъ, а настоящимъ, признаваемымъ ею бариномъ. Онъ былъ ея любимцемъ, господиномъ и божествомъ. Все это сливалось въ немъ въ одно цѣлое. Обожая созданнаго ею самою кумира, мать совершенно забывала, кто она такая и кѣмъ когда-то была.

Еще въ раннемъ дѣтствѣ Тому предоставлялось безнаказанно колотить, кусать и царапать Чемберса. Чемберсъ, въ свою очередь, съ малолѣтства уяснилъ себѣ, что несравненно выгоднѣе смиренно сносить подобныя оскорбленія со стороны молодого барина, чѣмъ платить за нихъ такою же монетой. Немногіе разы, когда преслѣдованія барича-самозванца выводили настоящаго барича изъ терпѣнія и заставляли его должнымъ порядкомъ отдубасить юнаго тирана, очень дорого обошлись несовершеннолѣтнему мальчику-аристократу, обращенному въ раба. Ему приходилось нести за это кару не отъ Рокси, которая ограничивалась лишь строгимъ выговоромъ по поводу того, что онъ забываетъ, кто такой молодой его господинъ, и въ самомъ крайнемъ случаѣ срывала свое сердце легкой пощечиной; роль палача принималъ на себя непосредственно Перси Дрисколль. Онъ разъ навсегда объявилъ Чемберсу, что рабу ни подъ какимъ видомъ не дозволяется поднимать руку на своего барина. Чемберсъ трижды преступилъ это предписаніе и былъ каждый разъ немилосердно избитъ за это палкою родного отца, не догадывавшагося, что колотитъ законнаго своего сына и наслѣдника. Это послужило юному рабу такимъ внушительнымъ урокомъ, что онъ сталъ безропотно смиренно переносить со стороны Тома самыя жестокія истязанія, не дѣлая уже никакихъ попытокъ платить за нихъ тою же монетой.

Внѣ дома, Чемберсъ и Томъ въ продолженіе всего своего отрочества держались всегда вмѣстѣ. Чемберсъ былъ силенъ не по лѣтамъ и прекрасный кулачный боецъ. Сила у него развилась благодаря простой пищѣ и трудной работѣ въ домѣ, а въ кулачномъ бою онъ напрактиковался, благодаря Тому, который его постоянно науськивалъ на бѣлыхъ мальчиковъ, которыхъ не любилъ, но боялся. Чемберсъ состоялъ при Томѣ безсмѣннымъ тѣлохранителемъ: онъ провожалъ молодого своего барина въ школу и обратно. Вмѣстѣ съ тѣмъ онъ присутствовалъ также и на лужайкѣ для игръ, дабы въ случаѣ надобности защищать Тома. Многочисленныя побѣдоносныя драки создали съ теченіемъ времени Чемберсу такую грозную репутацію, что Томъ, обмѣнявшись съ нимъ платьемъ, могъ бы странствовать по городу столь спокойно, какъ странствовалъ сэръ Кей въ латахъ и шлемѣ Ланселота. Чемберсъ точно также отличался и въ играхъ, требовавшихъ ловкости. Онъ такъ блистательно подвизался въ бабки и городки, что Томъ сплошь и рядомъ снабжалъ его необходимыми ставками, а выигрышъ забиралъ полностью себѣ. Въ зимній сезонъ Чемберсъ, въ старыхъ поношенныхъ платьяхъ Тома, въ красныхъ вязаныхъ дырявыхъ рукавицахъ, дырявыхъ башмакахъ и штанишкахъ съ дырявымъ задомъ и продранными колѣнями, встаскивалъ для Тома, одѣтаго въ хорошее теплое платье, санки на вершину холма, но ему самому никогда не дозволялось скатиться на нихъ внизъ. Онъ лѣпилъ по указаніямъ Тома изъ снѣга человѣчковъ и строилъ снѣговыя укрѣпленія. Когда Тому хотѣлось играть въ снѣжки, Чемберсъ служилъ для него терпѣливой живой мишенью, ни подъ какимъ видомъ не дерзавшій отвѣчать на выстрѣлы. Чемберсъ носилъ коньки Тома на рѣку, пристегивалъ ихъ къ сапогамъ маленькаго барича и бѣгалъ за нимъ по льду, чтобы въ случаѣ надобности быть всегда у него подъ рукой, но ему никогда даже и не предлагали прокатиться самому на конькахъ. Лѣтомъ любимымъ времяпровожденіемъ всѣхъ мальчиковъ на Даусоновой пристани являлась кража яблокъ, персиковъ и дынь съ фермерскихъ возовъ. Главное удовольствіе при этомъ заключалось въ рискѣ, которому подвергались головы юныхъ героевъ въ случаѣ столкновенія ихъ съ кнутовищами-фермеровъ. Томъ былъ однимъ изъ самыхъ рьяныхъ участниковъ въ этихъ кражахъ, но, впрочемъ, не лично, а при посредствѣ замѣстителя. Чемберсъ кралъ для него фрукты, получая на свою долю косточки персиковъ, сердцевины яблокъ и дынныя корки.

Отправляясь на рѣку плавать, Томъ всегда бралъ Чемберса съ собою въ качествѣ защитника и тѣлохранителя въ водѣ и на сушѣ. Вылѣзши на берегъ, когда его начинала разбирать уже дрожь, молодой баричъ забавлялся тѣмъ, что завязывалъ узлами рукава у рубашки Чемберса и смачивалъ эти узлы водою, чтобы ихъ труднѣе было развязать. Тогда онъ самъ одѣвался и со смѣхомъ поглядывалъ на то, какъ мокрый его рабъ, дрожа отъ холода, пытается развязать тугіе узлы зубами.

Томъ позволялъ себѣ эти и многія другія издѣвательства надъ смиреннымъ и покорнымъ своимъ невольникомъ частью вслѣдствіе природной своей испорченности, частью же потому, что ненавидѣлъ Чемберса за его превосходство въ физической силѣ, мужествѣ, ловкости, равно какъ и за многія другія его преимущества. Томъ не могъ нырять и у него дѣлалась отъ такихъ попытокъ страшная головная боль. Чемберсъ, напротивъ того, очень любилъ нырять, и это не сопровождалось для него никакими дурными послѣдствіями. Однажды онъ возбуждалъ восторгъ толпы бѣлыхъ мальчиковъ, прыгая въ воду съ лодки задомъ напередъ и переворачиваясь кувыркомъ въ воздухѣ. Восторгъ этотъ показался до того обиднымъ Тому, что онъ подтолкнулъ лодку весломъ подъ Чемберса какъ разъ въ то мгновеніе, когда мальчикъ переворачивался колесомъ въ воздухѣ, такъ что бѣдняга упалъ внизъ головой на дно лодки. Пока онъ лежалъ тамъ безъ чувствъ, нѣкоторые изъ давнишнихъ враговъ Тома, не желая упустить представлявшагося имъ благопріятнаго случая, накинулись на лжеаристократа и обработали его кулаками такъ, что онъ, даже и съ помощью Чемберса, съ трудомъ лишь могъ дотащиться до дому.

Когда обоимъ мальчикамъ шелъ уже шестнадцатый годъ, Томъ однажды отплылъ одинъ довольно далеко отъ берега. Внезапно съ нимъ сдѣлалась судорога, и онъ сталъ громко звать на помощь. Необходимо замѣтить, что у мальчиковъ съ Даусоновой пристани считалось особенно излюбленной шуткой (преимущественно въ присутствіи кого-нибудь изъ постороннихъ) притворяться, будто у нихъ сдѣлались судороги, и звать къ себѣ на помощь. Когда посторонній зритель поспѣшно подплывалъ къ утопавшему уже, повидимому, мальчику, шалунъ продолжалъ барахтаться въ водѣ и кричать до тѣхъ поръ, пока спаситель не подплывалъ къ нему уже совсѣмъ близко. Тогда крикъ этотъ смѣнялся саркастическимъ смѣхомъ и шутникъ проворно улепетывалъ отъ попавшагося впросакъ незнакомца, котораго мѣстные городскіе мальчуганы привѣтствовали цѣлымъ залпомъ громкаго хохота и насмѣшекъ. Томъ никогда еще до тѣхъ поръ не пробовалъ шутить такимъ образомъ, но всѣ предполагали, что онъ шутитъ, а потому изъ бѣлыхъ мальчиковъ никому не приходило въ голову подать ему помощь. Чемберсу показалось, однако, что молодой его баричъ не на шутку тонетъ. Онъ подплылъ поэтому къ Тому и, къ несчастью, подплылъ своевременно для того, чтобы спасти ему жизнь.

Это было послѣдней каплей, переполнившей чашу негодованія. Томъ могъ еще вытерпѣть все остальное, но быть обязанному жизнью какому-нибудь негру, и притомъ именно этому негру, оказывалось свыше его силъ. Хуже всего было то, что Чемберсъ спасъ молодого своего барича публично. Чтобъ вывернуться изъ неловкаго своего положенія, Томъ принялся на чемъ свѣтъ стоитъ ругать глупаго невольника, осмѣлившагося вообразить, будто баринъ и въ самомъ дѣлѣ зоветъ къ себѣ на помощь. Всякій, кромѣ безмозглаго негра, непремѣнно бы догадался, что это была просто-на-просто шутка и оставилъ бы его въ покоѣ.

Въ числѣ купающихся оказалось изрядное число враговъ Тома. Ободренные своей многочисленностью, они принялись открыто высказывать свои мнѣнія, смѣялись надъ нимъ, называли его подлецомъ, лгуномъ, негодяемъ и другими подобными же ласкательными прозвищами. Не довольствуясь этимъ, они объявили, что послѣ совершоннаго Чемберсомъ подвига хотятъ дать ему новое прозвище, которое увѣковѣчитъ этотъ подвигъ, и объявятъ по всему городу, что Чемберсъ-негръ — второй отецъ Тома Дрисколля. Этимъ предполагалось выразить, что Томъ на этотъ разъ вторично родился въ жизни именно благодаря Чемберсу, спасшему его отъ неминуемой смерти. Взбѣшенный такими колкими насмѣшками, Томъ вскричалъ:

— Лупи ихъ по головамъ, Чемберсъ! Лупи хорошенько! Какъ ты смѣешь стоять, засунувъ руки въ карманы?

Чемберсъ позволилъ себѣ протестовать:

— Вы и сами видите, сударь, что здѣсь ихъ слишкомъ уже много! Они…

— Слышалъ ты мое приказаніе?

— Пожалуйста, сударь, не сердитесь на меня, но ихъ здѣсь ужь слишкомъ много!..

Томъ подскочилъ къ своему невольнику съ раскрытымъ уже складнымъ ножомъ и ударилъ Чемберса два или три раза въ грудь, прежде чѣмъ другіе мальчики успѣли выхватить этотъ ножъ и дать раненому возможность спастись бѣгствомъ. Раны оказались очень болѣзненными, но не опасными. Еслибъ клинокъ ножа былъ немножко подлиннѣе, то жизненное поприще Чемберса тутъ бы и закончилось.

Томъ давно уже поставилъ Роксану на ея «законное» мѣсто. Она не осмѣливалась уже теперь его приласкать или назвать какимъ-либо нѣжнымъ любящимъ именемъ. Баричу были противны такія нѣжности со стороны негритянки и онъ заявилъ, что Роксана должна держаться отъ него на почтительномъ разстояніи и не забывать, кто она такая. Она видѣла, какъ ея любимецъ постепенно переставалъ быть ея сыномъ и какъ эта черта, наконецъ, совершенно въ немъ изгладилась. Остался одинъ только баринъ, и притомъ нельзя сказать, чтобъ особенно добрый и великодушный. Сама Роксана мало-по-малу соскользнула съ величественныхъ высотъ материнства въ мрачную пропасть рабства, не смягчавшагося никакими родственными чувствами. Пропасть, раздѣлявшая уже передъ тѣмъ несчастную женщину отъ ея счастливца-сына, превратилась въ настоящую бездну. Томъ смотрѣлъ теперь на Роксану, какъ на собственную свою вещь, обязанную доставлять ему возможно большія удобства. Она была преданной его собакой, угодливой и безпомощной невольницей, смиренной безотвѣтной жертвой капризнаго его темперамента и порочной натуры.

Бывали дни, когда въ конецъ измученная усталостью Роксана всетаки не могла заснуть. Воспоминаніе о томъ, что ей пришлось вытерпѣть въ теченіе дня отъ своего сына, доводило ее, какъ говорится, до бѣлаго каленія. Она съ негодованіемъ ворчала, разсуждая сама съ собою:

— Онъ меня ударилъ ни за что, ни про что, ударилъ при всѣхъ, прямо по лицу. Онъ всегда называетъ меня подлой негритянкой, безпутной дѣвкой и всякими другими гадкими именами, хотя я постоянно стараюсь работать настолько хорошо, насколько это для меня возможно. Господи Боже, Ты знаешь, какъ много я для него сдѣлала! Я подняла его на ту высоту, на которой онъ теперь находится, а между тѣмъ, вотъ чѣмъ награждаетъ онъ меня за это!

Иной разъ послѣ какого-нибудь очень ужь обиднаго оскорбленія, слишкомъ тяжело ложившагося на сердце Роксаны, она помышляла о мщеніи, и мысленно наслаждалась зрѣлищемъ того, какъ ея извергъ сынъ будетъ выставленъ передъ всѣмъ свѣтомъ въ качествѣ самозванца и невольника. Радость эта немедленно отравлялась, однако же, чувствомъ страха. Сама Роксана сдѣлала своего сына слишкомъ могущественнымъ. Если бы она даже и захотѣла сказать теперь правду, ей бы никто не повѣрилъ. Подобная попытка привела бы единственно лишь къ тому, что ее самое продали бы на плантаціи въ низовья Миссисипи. Такимъ образомъ, всѣ ея замыслы отмстить распадались въ ничто. Она отказывалась отъ нихъ, безсильно злобствуя на судьбу и на себя самое; называла себя дурой за то, что въ роковой сентябрьскій день не обезпечилась свидѣтелемъ, на показанія котораго можно было бы сослаться въ такую минуту, когда это понадобится для удовлетворенія ея сердца, жаждавшаго мести.

Тѣмъ не менѣе, какъ только случалось Тому держать себя съ нею немного подобрѣе и помягче, а это отъ времени и до времени всетаки же случалось, сердечныя раны бѣдняжки Рокси тотчасъ же заживали, и она снова чувствовала себя счастливой. Она наслаждалась тогда радостнымъ и горделивымъ сознаніемъ, что ея сынъ, рожденный быть рабомъ и негромъ, барствовалъ теперь среди бѣлыхъ и такимъ образомъ мстилъ имъ за ихъ преступленія противъ его собственной расы.

Какъ разъ въ ту же осень, а именно осенью въ 1845 году, на Даусоновой пристанѣ справлялось двое торжественныхъ похоронъ. Граждане этого города отдали послѣдній долгъ полковнику Сесилю Бурлейгу Эссексу и достопочтенному Перси Дрисколлю.

На своемъ смертномъ одрѣ Дрисколль далъ Роксанѣ вольную, обожаемаго же мнимаго сына торжественно передалъ на попеченіе своего брата, судьи, и его супруги. Это до чрезвычайности обрадовало бездѣтную чету, такъ какъ бездѣтнымъ людямъ, вообще говоря, угодить не трудно.

За мѣсяцъ передъ тѣмъ судья Дрисколль конфиденціально заходилъ къ своему брату и купилъ у него Чемберса. Онъ слышалъ, какъ Томъ уговаривалъ отца продать этого мальчика въ низовья плантаціи и хотѣлъ предотвратить скандалъ, который такая продажа не преминула бы вызвать въ городѣ. Общественное мнѣніе и тогда уже не одобряло такихъ безцеремонныхъ поступковъ со слугами, родившимися въ семьѣ и ничѣмъ не заслужившими дурного съ собой обращенія.

Перси Дрисколль выбился изъ силъ въ попыткахъ спасти громадное помѣстье, купленное имъ ради спекуляціи и умеръ не достигнувъ желанной цѣли. Едва только успѣли опустить его въ могилу, какъ мыльный пузырь лопнулъ. Молодой наслѣдникъ Перси Дрисколля, котораго всѣ считали первостатейнымъ богачемъ, оказался бѣднякомъ, у котораго за душой не было ни гроша. Ему не пришлось, однако, особенно горевать изъ-за этого. Дядюшка объявилъ Тому, что назначитъ его наслѣдникомъ и оставитъ ему все свое состояніе. Благодаря этому, Томъ не замедлилъ утѣшиться.

Оставшись одинокой и вольной птицей безъ родного гнѣздышка, Роксана рѣшилась сдѣлать прощальные визиты своимъ пріятелямъ, а затѣмъ сняться съ якоря и посмотрѣть на свѣтъ Божій. Иными словами, она задумала поступить горничной на одинъ изъ рѣчныхъ пароходовъ. Такой завидный постъ являлся какъ бы вѣнцомъ самыхъ честолюбивыхъ грезъ у представительницъ ея расы.

Послѣдній визитъ Роксаны предназначался черному великану Джасперу. Она застала его за работой. Онъ укладывалъ въ сараѣ дрова, заготовленныя Мякинноголовымъ Вильсономъ на зиму. Вильсонъ, бесѣдовавшій съ Джасперомъ, въ то время когда Роксана пришла прощаться, освѣдомился, какъ это хватило у нея духу искать мѣсто горничной на пароходѣ, покидая на Даусоновой пристани обоихъ своихъ мальчиковъ? Онъ предложилъ снабдить ее копіями съ цѣлаго ряда оттисковъ ихъ пальцевъ, начиная съ самаго ранняго дѣтства и до одиннадцатилѣтняго возраста и совѣтовалъ взять эти копіи съ собой на память. Роксана, однако, тотчасъ же отклонила это предложеніе. Она задала себѣ вопросъ: ужь не подозрѣваетъ ли чего-либо этотъ колдунъ, и осторожно объявила, что копіи съ оттисковъ наврядъ ли ей понадобятся. Вильсонъ въ свою очередь сказалъ себѣ самому: «Уцѣлѣвшая у Роксаны капелька негритянской крови заразила ее всю суевѣріемъ. Она думаетъ, что съ моими стеклянными пластинками, соединена какая-нибудь чертовщина, и что онѣ служатъ приспособленіями для колдовства. Приходя ко мнѣ, она обыкновенно держала въ рукѣ старую лошадинную подкову. Быть можетъ, что это являлось простою случайностью, но тѣмъ не менѣе это представляется мнѣ сомнительнымъ».

ГЛАВА V

«Воспитаніе — это все. Персикъ былъ когда-то горькимъ миндалемъ; о цвѣтной капустѣ можно сказать, что это капуста, получившая гимназическое образованіе».

Изъ календаря Вильсона Мякинной Головы.

«Докторъ Бальдуинъ справедливо замѣчаетъ: „Съ какой стати будемъ мы ѣсть поганыши, воображающіе себя трюфелями?“

Изъ того же самаго календаря.

Супруга достопочтеннаго судьи Іорка Дрисколля цѣлыхъ два года наслаждалась счастьемъ, которое доставилъ ей подарокъ деверя. Этотъ подарокъ, въ лицѣ Тома, по временамъ немножко отдавалъ горечью, но всетаки несомнѣнно являлся для нея счастьемъ. Затѣмъ г-жа Дрисколль умерла, а ея супругъ съ бездѣтной своей сестрою, г-жей Праттъ, продолжалъ пользоваться тѣмъ же счастьемъ на прежнемъ основаніи. За Томомъ ухаживали, его ласкали и баловали до того, что онъ самъ чувствовалъ себя довольнымъ или почти довольнымъ. Такъ продолжалось вплоть до достиженія имъ девяѣнадцатилѣтняго возраста, послѣ чего его отправили въ Яльскую коллегію. Тамъ за него хорошо платили и снабжала его солидными карманными деньгами. Другихъ отличій ему тамъ не удалось снискать. Пробывъ въ коллегіи два года, онъ призналъ свое образованіе законченнымъ и вернулся домой, значительно улучшивъ свои манеры. Томъ утратилъ прежнюю назойливую грубость и рѣзвость и сталъ молодымъ человѣкомъ, довольно пріятнымъ къ обращеніи, которое отличалось теперь у него мягкостью и покладливостью. Исподтишка, а иногда даже открыто онъ позволялъ себѣ легонькую иронію, причемъ затрогивалъ иной разъ своего собесѣдника за живое, но дѣлалъ это всегда съ добродушнымъ и какъ бы невполнѣ сознательнымъ видомъ, благодаря которому такое задираніе безнаказанно сходило ему съ рукъ. Онъ остался такимъ же лѣнтяемъ, какъ и прежде, и не обнаруживалъ сколько-нибудь замѣтнаго желанія пріискать себѣ заработокъ. Отсюда заключали, что въ ожиданіи, пока дядюшкѣ Тома угодно будетъ отправиться къ праотцамъ, племянникъ имѣетъ въ виду жить на его счетъ. Томъ привезъ съ собою парочку модныхъ привычекъ, которыхъ передъ тѣмъ у него не было. Одной изъ нихъ онъ предавался совершенно открыто, напиваясь отъ времени до времени до пьяна, а другую, именно страсть къ азартнымъ играмъ, тщательно скрывалъ, зная какъ нельзя лучше, что ему не сдобровать, если дядя узнаетъ о существованіи за нимъ такой слабости.

Пріобрѣтенная Томомъ въ восточныхъ штатахъ внѣшняя полировка не доставила ему популярности среди молодежи на Даусоновой пристани. Молодежь эта могла бы еще, пожалуй, отнестись къ ней снисходительно, если бы Томъ на этомъ и остановился. Но онъ вздумалъ носить перчатки, чего, разумѣется, уже нельзя было перенести хладнокровно. При такихъ обстоятельствахъ Томъ оказался фактически безъ товарищей. Онъ привезъ съ собою нѣсколько костюмовъ превосходнѣйшаго покроя изъ самыхъ модныхъ матерій. Эти необычайные модные костюмы вызывали на Даусоновой пристани нѣчто вродѣ ужаса и считались чѣмъ-то вродѣ оскорбленій общественныхъ приличій. Томъ сперва наслаждался сильнымъ впечатлѣніемъ, производимымъ его костюмами, и по цѣлымъ днямъ безмятежно разгуливалъ въ нихъ по городу. Мѣстной молодежи это, наконецъ, надоѣло и она заказала портному сшить за ночь подобный же костюмъ, такъ что, когда Томъ вышелъ на другой день прогуляться по городу, ему на встрѣчу попался старый уродливый негръ, состоявшій звонаремъ и одѣтый въ костюмъ совершенно такого же покроя, но только изъ обойнаго ситцу самыхъ яркихъ цвѣтовъ. Въ довершеніе ироніи негръ этотъ подражалъ, по мѣрѣ силъ и возможности, въ своей походкѣ граціознымъ манерамъ, пріобрѣтеннымъ Томомъ въ восточныхъ штатахъ.

Это послужило юному щеголю урокомъ и онъ сталъ послѣ того одѣваться по мѣстной модѣ. При всемъ томъ онъ очень скучалъ въ глухомъ провинціальномъ городкѣ послѣ того, какъ ему удалось познакомиться съ оживленной столичной жизнью. Скука одолѣвала его съ каждымъ днемъ все сильнѣе, такъ что онъ началъ уѣзжать, дабы немножко освѣжиться, отъ времени до времени въ Сенъ-Луи, гдѣ нашелъ болѣе подходящихъ для себя товарищей и удовольствія, приспособленныя къ своему вкусу и гдѣ, кромѣ того, пользовался въ нѣкоторыхъ отношеніяхъ сравнительно большей свободой, чѣмъ дома. Въ продолженіе слѣдующихъ двухъ лѣтъ онъ ѣздилъ все чаще въ Сенъ-Луи и пребыванія его тамъ становились все продолжительнѣе. Онъ все болѣе погружался въ омутъ и позволялъ себѣ подчасъ такія рискованныя выходки, которыя могли поставить его въ очень непріятное положеніе, что съ нимъ на самомъ дѣлѣ и случилось.

Судья Дрисколль вышелъ въ отставку и удалился въ 1850 г. отъ всякой профессіональной дѣятельности. Съ тѣхъ поръ онъ уже три года жилъ, какъ говорится, на покоѣ. Онъ состоялъ предсѣдателемъ общества «Свободомыслящихъ», другимъ членомъ котораго былъ Вильсонъ Мякинная Голова. Еженедѣльныя засѣданія этого общества главнымъ образомъ и скрашивали теперь жизнь престарѣлаго юриста. Мякинная Голова, несмотря на ревностныя усилія выкарабкаться наверхъ, все еще обрѣтался на нижнихъ ступеняхъ лѣстницы общественнаго благополучія. Его удерживала въ этихъ темныхъ низинахъ репутація, сложившаяся подъ вліяніемъ злополучнаго соображенія, которое онъ высказалъ за двадцать три года передъ тѣмъ по поводу надоѣдливой собаки. Судья Дрисколль, искренно подружившись съ Вильсономъ, утверждалъ, что Мякинная Голова обладаетъ далеко не дюжиннымъ умомъ. Заявленіе это было признано на Даусоновой пристани величайшею изъ эксцентричностей достопочтеннаго судьи, а потому нимало не повліяло на общественное мнѣніе. Въ сущности, впрочемъ, это была лишь одна изъ причинъ, обусловившихъ безуспѣшность попытки вызвать означенное измѣненіе и при томъ далеко не самая вѣская и внушительная. Еслибъ судья ограничился только голословнымъ заявленіемъ, что Вильсонъ на самомъ дѣлѣ умный человѣкъ, то его слова произвели бы, пожалуй, желанное дѣйствіе. Ошибка вызвана была въ данномъ случаѣ желаніемъ судьи фактически доказать справедливость своего заявленія. Необходимо замѣтить, что Вильсонъ въ продолженіе уже нѣсколькихъ лѣтъ работалъ для собственнаго своего удовольствія надъ составленіемъ юмористическаго календаря, гдѣ каждое число снабжено было замѣткой философскаго характера, излагавшейся обыкновенно въ иронической формѣ. Судья находилъ эти фантастическія замѣтки и юмористическія выходки Вильсона очень изящными и остроумными. Самъ авторъ не предполагалъ обнародовать календаря во всеобщее свѣдѣніе, но судья, захвативъ съ собою нѣсколько листковъ, вздумалъ однажды прогуляться съ ними по городу и прочесть ихъ нѣкоторымъ изъ самыхъ именитыхъ горожанъ. Оказалось, однако, что ихъ пониманіе не было приспособлено къ ироніи и что таковая лежала внѣ сферы ихъ умственнаго зрѣнія. Разсужденія и соображенія, имѣвшія характеръ остроумной шутки, приняты были мѣстными патриціями за чистую монету. Даусонова пристань рѣшила безъ всякихъ колебаній, что еслибъ у нея даже и возникли какія-нибудь сомнѣнія касательно мякинноголовости Давидушки Вильсона, которыхъ на самомъ дѣлѣ и не было, то знакомство съ его календаремъ немедленно разсѣяло бы ихъ безповоротно. Такъ, впрочемъ, и всегда бываетъ на свѣтѣ. Врагъ не можетъ вполнѣ погубить человѣка. Для того, чтобы довершить чью-либо гибель и сдѣлать ее окончательной, необходимо вмѣшательство искренне-доброжелательнаго друга.

Судьѣ Дрисколлю позволительно было признавать себя свободнымъ мыслителемъ, не утрачивая общественнаго своего положенія. Дѣло въ томъ, что онъ, въ качествѣ именитѣйшаго изъ городскихъ патриціевъ, могъ идти собственными своими путями и руководствоваться личными своими соображеніями. Другому члену того же клуба предоставлялась подобная же свобода, въ виду того, что онъ являлся въ общественномъ мнѣніи круглымъ нулемъ, мыслямъ и поступкамъ котораго никто не придавалъ значенія. Сограждане его любили и довольно радушно принимали у себя, но считали его просто-на-просто нулемъ, на который не стоило обращать ни малѣйшаго вниманія.

Вдова Куперъ, которую всѣ въ городѣ звали ласкательнымъ именемъ тетушки Патси, жила въ чистенькомъ, хорошенькомъ домикѣ со своею девятнадцатилѣтней дочерью Ровеной. Эта очень хорошенькая, романтически настроенная и, вообще говоря, очень милая дѣвушка не имѣетъ, впрочемъ, для нашей повѣети никакого значенія. Двое братьевъ Ровены, оказывавшіеся еще моложе сестры, точно также насъ вовсе не интересуютъ. У вдовушки имѣлась большая свободная комната, которая отдавалась въ наемъ съ полнымъ содержаніемъ одинокому жильцу, если удавалось отыскать такового. Въ данную минуту, однако, къ величайшему прискорбію вдовушки, комната эта стояла уже цѣлый годъ пустою. Ежегодныхъ доходовъ тетушки Патси едва-едва хватало на содержаніе семьи, а потому деньги, получавшіяся съ жильца, являлись желанною прибавкой, дозволявшей внести въ домашнюю жизнь легонькій оттѣнокъ роскоши. Наконецъ, въ одинъ изъ знойныхъ іюльскихъ дней вдовушка почувствовала себя счастливой. Долгое томительное ея ожиданіе благополучно закончилось. На ея объявленіе, печатавшееся цѣлый годъ въ газетахъ, послѣдовалъ, наконецъ, отвѣтъ, и при томъ не отъ какого-нибудь провинціала съ Даусоновой пристани, нѣтъ! Письмо было получено съ сѣвера, гдѣ раскидывался въ туманной дали невѣдомый большой свѣтъ. На конвертѣ красовался штемпель Сенъ-Луискаго почтамта. Сидя на крыльцѣ своего дома, вдовушка какъ будто глядѣла на сверкавшія въ солнечныхъ лучахъ серебристыя волны могучаго Миссисипи, но въ самомъ дѣлѣ не видѣла ихъ, такъ какъ голова ея была слишкомъ занята радостными мечтами. Дѣйствительно, на долю тетушки Патси выпало необычайное счастье. Вмѣсто одного жильца у нея должны были поселиться двое.

Она прочла уже письмо своимъ дѣтямъ, и Ровена, подпрыгивая отъ восторга, отправилась наверхъ присмотрѣть за тѣмъ, какъ невольница Нанси убираетъ и провѣтриваетъ комнату, предназначавшуюся для жильцовъ. Оба ея брата бѣгали тѣмъ временемъ по всему городу, дабы извѣстить населеніе о предстоящемъ важномъ событіи. Оно способно было заинтересовать всѣхъ вообще гражданъ, а потому, если бы ихъ не увѣдомили заранѣе, то они не только бы изумились, но могли бы сверхъ того вломиться въ амбицію. Ровена, вся раскраснѣвшись отъ радостнаго возбужденія, вернулась къ своей мамашѣ и попросила дозволенія вторично прочесть письмо. Оно заключалось въ слѣдующемъ:

«Милостивѣйшая государыня, мы съ братомъ случайно прочли ваше объявленіе и просимъ васъ оставить предлагаемую вами комнату за нами. Мы — близнецы, достигшіе уже двадцатичетырехъ-лѣтняго возраста. Будучи итальянцами по происхожденію, мы жили въ различныхъ европейскихъ государствахъ, а послѣднія нѣсколько лѣтъ провели въ Сѣверо-Американскихъ Штатахъ. Зовутъ насъ Луиджи и Анджело Капелли. Вы желали имѣть всего только одного жальца, но, милостивѣйшая государыня, если вы, удостоите взять съ насъ двойную плату, то мы, надѣюсь, не причинимъ вамъ особаго безпокойства. Мы къ вамъ прибудемъ, съ вашего дозволенія, въ четвергъ».

— Итальянцы! Какъ это романтично! — вскричала Ровена. — Подумай только, мамаша, что здѣсь въ городѣ никогда еще до сихъ поръ не видѣли итальянцевъ! Каждому будетъ смертельно хотѣться на нихъ посмотрѣть, а между тѣмъ итальянцы эти окажутся нашими собственными. Подумай только объ этомъ!

— Что правда, то правда! Они, пожалуй, произведутъ здѣсь и впрямь большое впечатлѣніе.

— Понятное дѣло, произведутъ! Весь городъ навѣрное переполошится. Подумай только, что они были въ Европѣ и во всякихъ иныхъ мѣстахъ! Между тѣмъ сюда къ намъ никогда еше не заглядывалъ ни одинъ путешественникъ! Мамаша, меня лично не удивитъ, если имъ случалось видѣть даже и королей!

— Положимъ, что этого заранѣе утверждать нельзя, но если имъ и не пришлось удостоиться такой чести, они всетаки произведутъ у насъ достаточно сильное впечатлѣніе.

— Я въ этомъ заранѣе увѣрена… Луиджи и Анджело! Какія это дивныя и милыя имена! Они звучатъ такъ необыкновенно и торжественно: не то что какіе-нибудь Джоны, Робинзоны и т. п… Они обѣщали пріѣхать въ четвергъ, а теперь всего только вторникъ! Развѣ можно такъ долго заставлять себя ждать?.. Вотъ идетъ къ намъ судья Дрисколль! Онъ ужь остановился у калитки. Навѣрное онъ слышалъ про нашихъ жильцовъ! Я сейчасъ сбѣгаю ему отворить.

Бывшій судья разсыпался въ поздравленіяхъ и обнаружилъ приличествующую дозу любопытства. Письмо итальянцевъ было прочитано сызнова и подверглось всестороннему обсужденію. Вскорѣ послѣ того прибылъ преемникъ Дрисколля въ должности судьи, Робинзонъ, тоже съ поздравленіями. Письмо было тогда опять прочитано и подвергнуто обсужденію. Это являлось только началомъ. Сосѣди и сосѣдки шли другъ за другомъ нескончаемой вереницей поздравлять тетушку Патси. Вдовушкѣ приходилось принимать эти поздравленія не только во вторникъ до поздняго вечера, но также въ теченіе всей среды и четверга. Письмо читалось и перечитывалось столько разъ, что подъ конецъ совсѣмъ истрепалось. Всѣ восхищались изысканною его вѣжливостью, а также изяществомъ, и практичною ясностью стиля. Всѣ граждане были возбуждены предстоявшимъ пріѣздомъ иностранцевъ и заранѣе уже прониклись живѣйшимъ къ нимъ сочувствіемъ. Что касается до самихъ Куперовъ, то они положительно утопали въ блаженствѣ.

Въ тогдашнія первобытныя времена пароходное сообщеніе, особенно же въ малую воду, не отличалось аккуратностью. Такъ и теперь, въ четвергъ, пароходъ изъ Сенъ-Луи не прибылъ еще къ десяти часамъ вечера на Даусонову пристань. Публика на пристани ждала его цѣлый день напрасно. Разразившійся вечеромъ ливень заставилъ всѣхъ разойтись по домамъ, не удостоившись лицезрѣть знаменитыхъ иностранцевъ.

Пробило одиннадцать часовъ, и во всемъ городѣ только лишь у однихъ Куперовъ окна были освѣщены. Ливень, сопровождавшійся молніей и громомъ, еще не переставалъ, но тетушка Патси, хотя и смущенная грозою, не утратила еще надежды, что жильцы всетаки же пріѣдутъ. Наконецъ раздался стукъ въ калитку и вся семья бросилась ее отворять. Вошли два негра, каждый изъ которыхъ несъ по чемодану. Ихъ провели по лѣстницѣ въ верхній этажъ, гдѣ находилась комната для жильцовъ. Вслѣдъ за ними прибыли и близнецы: красивѣйшіе, лучше всего одѣтые и самые изящные на видъ аристократическіе молодые люди, когда-либо удостоивавшіе Западъ своимъ посѣщеніемъ. Одинъ изъ близнецовъ казался нѣсколько смуглѣе другого, но во всѣхъ другихъ отношеніяхъ они были какъ двѣ капли воды похожи другъ на друга.

ГЛАВА VI

«Постараемся жить такъ, чтобы, когда придетъ за нами смерть, даже и гробовщикъ пожалѣлъ бы объ этомъ».

Изъ календаря Вильсона Мякинной Головы.

«Привычка остается привычкой, ее ни за что не вышвырнешь изъ окна. Самое большее, что можно сдѣлать, это выманить ее на лѣстницу и вывести оттуда вонъ, путемъ постепенныхъ переходовъ съ одной ступеньки на другую».

Изъ того же календаря.

Утромъ, за завтракомъ, близнецы непринужденно вѣжливымъ своимъ поведеніемъ и чарующимъ обращеніемъ сразу завоевали себѣ расположеніе семьи своихъ хозяевъ. Всѣ стѣсненія и такъ называемыя церемоніи немедленно же исчезли, смѣнившись самыми дружескими чувствами. Тетушка Патси почти съ перваго же раза принялась называть жильцовъ христіанскими ихъ именами. Она томилась по отношенію къ нимъ величайшею любознательностью, которую и не старалась скрывать. Дабы удовлетворить эту любознательность, они принялись обстоятельно излагать свою біографію, что доставило почтенной вдовушкѣ величайшее удовольствіе. Оказалось, что въ ранней молодости молодые люди были знакомы съ нуждой и лишеніями. Это очень заинтересовало вдовушку. Она начала поджидать удобной минуты, чтобы вставить свое словцо въ разговоръ и освѣдомиться подробнѣе о томъ, какимъ именно образомъ это могло случиться. Дождавшись такого случая, она сказала блондину, приступавшему въ свою очередь къ біографическому повѣствованію, пока брюнетъ переводилъ духъ:

— Если вы не признаете, мистеръ Анджело, неумѣстнымъ вопроса, съ которымъ я хотѣла къ вамъ обратиться, то я позволила бы себѣ освѣдомиться: отчего это вы въ раннемъ дѣтствѣ оказались безъ друзей и въ такомъ печальномъ положеніи? Быть можетъ, вамъ непріятно объ этомъ разсказывать? Въ такомъ случаѣ пожалуйста не говорите!

— Помилуйте, сударыня, тутъ для насъ нѣтъ ничего непріятнаго. Въ данномъ случаѣ все сводится къ несчастію, которое нельзя никому поставить въ вину. Наши родители считались въ Италіи людьми достаточными и другихъ дѣтей, кромѣ меня съ братомъ, у нихъ не было. Мы принадлежимъ къ старинному флорентинскому дворянству (сердечко у Ровены дрогнуло, ноздри и шея раздулись, а глаза вспыхнули чарующимъ огонькомъ). Послѣ войны мой отецъ, принадлежавшій къ партіи побѣжденныхъ, вынужденъ былъ бѣжать для спасенія своей жизни. Помѣстья его, а также все движимое и недвижимое имущество были конфискованы. Мы очутились въ Германіи, на чужой сторонѣ, безъ друзей и безъ гроша денегъ. Мы съ братомъ были тогда десятилѣтними мальчиками, очень хорошо образованными для своего возраста, такъ какъ учились очень прилежно, — любили читать книги и недурно владѣли, кромѣ своего родного итальянскаго языка, также языками нѣмецкимъ, французскимъ, испанскимъ и англійскимъ. Насъ съ братомъ считали также чѣмъ-то вродѣ чуда, благодаря нашимъ необычайнымъ способностямъ въ музыкѣ. Я говорю такъ, съ вашего позволенія, единственно потому, что это сущая правда. Нашъ отецъ прожилъ всего лишь мѣсяцъ послѣ разразившагося надъ нимъ бѣдствія. Мать вскорѣ послѣдовала, за нимъ въ могилу, и мы съ братомъ остались круглыми сиротами одни-одинешеньки на всемъ бѣломъ свѣтѣ. Наши родители могли бы жить безбѣдно, если бы согласились показывать насъ за деньги, что имъ неоднократно и совѣтовали многіе знакомые. Мысль объ этомъ возмущала, однако, ихъ гордость, и они отказывались отъ самыхъ выгодныхъ предложеній, объявляя, что скорѣе согласятся умереть съ голоду. То самое, однако, на что они не хотѣли соглашаться, пришлось намъ послѣ ихъ смерти выполнять помимо нашего желанія и согласія. Насъ конфисковали за долги, въ которые пришлось войти за время болѣзни и по случаю похоронъ нашихъ родителей, и помѣстили въ числѣ прочихъ диковинокъ въ одинъ изъ дешевыхъ берлинскихъ музеевъ, пока мы не отработаемъ всю сумму долга. Цѣлыхъ два года пробыли мы въ этомъ рабствѣ. Мы путешествовали по всей Германіи, не получая жалованья и даже необходимаго продовольствія. Антрепренеръ показывалъ насъ за деньги и заставлялъ сверхъ того просить милостыню.

«Все остальное, сударыня, не представляетъ собою особеннаго интереса. Освободившись въ двѣнадцатилѣтнемъ возрастѣ отъ этого рабства, мы чувствовали себя въ нѣкоторыхъ отношеніяхъ взрослыми людьми. Ранній жизненный опытъ доставилъ намъ много полезныхъ свѣдѣній. Между прочимъ, мы научились заботиться о собственныхъ своихъ интересахъ: защищаться отъ жадности антрепренеровъ, которые напоминаютъ собою акулъ, и вести дѣла безъ посторонней помощи такъ, чтобы всѣ барыши поступали въ нашу пользу. Мы путешествовали по разнымъ странамъ въ теченіе многихъ лѣтъ, пріобрѣтая при этомъ кое-какія свѣдѣнія изъ иностранныхъ языковъ, ознакомляясь съ необычайными зрѣлищами и странными обычаями. Такимъ образомъ, мы пріобрѣли весьма интересное, обширное и разнохарактерное образованіе. Мы вели очень пріятную жизнь, побывали въ Венеціи, Лондонѣ, Парижѣ, въ Россіи, Индіи, Китаѣ, Японіи…

Черная негритянка-невольница, Нэнси, при этихъ словахъ просунула голову въ дверь и воскликнула:

— Старая барыня, весь домъ у насъ биткомъ набитъ народомъ! Всѣмъ смерть какъ хочется поглядѣть вотъ на этихъ господъ!

Указавъ на близнецовъ кивкомъ головы, она спрятала таковую опять за дверь. Вдовушка была внѣ себя отъ радости и рѣшила воспользоваться столь благопріятнымъ случаемъ, дабы показать залетѣвшихъ къ ней рѣдкостныхъ пташекъ своимъ друзьямъ и сосѣдямъ, — простодушнымъ людямъ, которымъ наврядъ ли доводилось когда-либо видѣть иностранцевъ. Что касается до сколько-нибудь выдающихся чужеземцевъ, то ихъ, безъ сомнѣнія, никогда еще до сихъ поръ не видывали на Даусоновой пристани. Во всякомъ случаѣ, радостное возбужденіе тетушки Патси было весьма умѣреннымъ по сравненію съ тѣмъ, которое охватило Ровену. Дѣвушка чувствовала себя какъ бы вознесшейся превыше облаковъ. Казалось, будто она паритъ въ воздухѣ, не прикасаясь къ землѣ. Ей представлялось, что она переживаетъ самый великій день и наиболѣе поэтичный эпизодъ въ безцвѣтной исторіи родного ея скучнаго провинціальнаго городка. Ей предстояло находиться въ фамильярномъ сосѣдствѣ съ дивными источниками славы, которая охватывала ее всецѣло могучей своею волною въ то время, какъ остальнымъ дѣвицамъ дозволялось только завистливо смотрѣть на эту славу со стороны, за невозможностью стать участницами таковой.

Вдовушка, Ровена и сами чужеземцы были готовы къ торжественному пріему.

Пройдя черезъ сѣни и пропустивъ гостей близнецовъ впередъ, хозяева вошли вслѣдъ за ними въ открытую дверь зала, откуда доносилось глухое жужжаніе говора. Близнецы заняли позицію возлѣ дверей. Вдовушка стояла рядомъ съ Луиджи, а Ровена рядомъ съ Анджело. Тотчасъ же затѣмъ начался церемоніальный маршъ съ торжественными оффиціальными представленіями. Довольная улыбка не сходила все время съ лица вдовушки, которая, принимая процессію именитыхъ согражданъ, препровождала ее затѣмъ къ Ровенѣ. Все это соединялось со слѣдующимъ церемоніаломъ:

— Добраго утра, сестрица Куперъ! (рукопожатіе).

— Добраго утра, братецъ Гиггинсъ! Графъ Луиджи Канелли, мистеръ Гиггинсъ! (рукопожатія, за которыми слѣдуютъ со стороны Гиггинса пожирающій пристальный взглядъ и заявленіе: „Радъ васъ видѣть“, а со стороны графа Луиджи, вѣжливое наклоненіе головы и замѣчаніе: „Радъ это слышать“).

— Добраго утра, Ровеночка! (рукопожатіе).

— Добраго утра, г-нъ Гиггинсъ! Имѣю честь представить васъ графу Анджело Капелли (рукопожатіе, пристальный взглядъ, полный восхищенія. „Радъ васъ видѣть!“ (улыбающееся) „Радъ васъ слышать!“ и Гиггинсъ уходитъ). Ни одинъ изъ посѣтителей не чувствовалъ себя въ своей тарелкѣ, но такъ какъ все это были люди добросовѣстные, то никто изъ нихъ даже не притворялся, будто чувствуетъ себя такимъ образомъ. Никому изъ нихъ не доводилось передъ тѣмъ видѣть человѣка, носившаго аристократическій титулъ, и никто не ожидалъ даже и на этотъ разъ встрѣтиться съ подобнымъ высокопоставленнымъ лицомъ. Графскій титулъ новоприбывшихъ иностранцевъ явился поэтому для почтенныхъ горожанъ своеобразнымъ, съ ногъ сшибательнымъ сюрпризомъ, который захватилъ ихъ совершенно не подготовленными. Немногіе лишь пытались поставить себя на уровень требованій, предъявлявшихся такимъ титуломъ, и отвѣчать робкимъ „милордъ“ или же „ваша свѣтлость“ и т. п. Большинство чувствовало себя, однако, въ конецъ подавленными непривычнымъ словцомъ, съ которымъ соединялось туманное благоговѣйное представленіе о дворцахъ, украшенныхъ придворными въ позолоченныхъ мундирахъ, о торжественномъ церемоніалѣ и августѣйшихъ вѣнценосцахъ. Торопливо обмѣниваясь рукопожатіями, такіе смиренные горожане безмолвно удалялись. Отъ времени до времени, какъ это вообще случается при оффиціальныхъ пріемахъ, какая-нибудь ненормально добрая душа задерживала процессію, заставляя всѣхъ дожидаться, пока она наведетъ справки, въ какой именно степени понравился братьямъ-близнецамъ провинціальный городокъ, сколько времени разсчитываютъ они тамъ гостить, какъ поживаютъ ихъ родственники и тому подобное. Затѣмъ, упомянувъ про погоду, добрая душа выражала надежду, что жара вскорѣ спадетъ, и вообще устраивалась дабы, имѣть право объявить по возвращеніи домой: „Я имѣлъ съ ними продолжительный разговоръ“. Тѣмъ не менѣе, никто не сказалъ и не сдѣлалъ ничего такого, о чемъ слѣдовало бы потомъ пожалѣть, а потому оффиціальный пріемъ закончился совершенно прилично и къ взаимному удовольствію.

Затѣмъ завязался общій разговоръ. Близнецы переходили отъ одной группы горожанъ къ другой, причемъ безыскуственная ихъ вѣжливость, соединенная съ утонченнымъ изяществомъ и безхитростной простотою рѣчей, вызывала общее одобреніе и восхищеніе. Они понравились рѣшительно всѣмъ. Вдовушка слѣдила съ горделивымъ взоромъ за побѣдоноснымъ ихъ шествіемъ, а Ровена отъ времени до времени говорила себѣ съ чувствомъ глубочайшаго самодовольствія:

— А между тѣмъ они вѣдь наши, совсѣмъ наши!

У матери и дочери не оставалось, впрочемъ, ни одной свободной минуты. Въ обвороженныя ихъ уши лились безостановочнымъ потокомъ всевозможные разспросы касательно близнецовъ. Каждая изъ нихъ постоянно была окружена группою внимательныхъ слушателей, едва осмѣливавшихся переводить духъ. Каждая сознавала въ глубинѣ своего сердца, что впервые еще постигла истинное значеніе „славы“. Оцѣнивъ по достоинству славу, которую они переживали теперь, мать и дочь не удивлялись болѣе тому, что люди во всѣ времена готовы были жертвовать меньшими благами: богатствами и даже самою жизнью, дабы отвѣдать такого выспренняго дивнаго блаженства. Наполеонъ и подобные ему честолюбцы становились для нихъ понятными и находили себѣ въ ихъ глазахъ оправданіе.

Исполнивъ всѣ свои обязанности по отношенію къ гостямъ, собравшимся въ залѣ, Ровена прошла наверхъ, дабы удовлетворить любознательность многочисленнаго общества, собравшагося тамъ, такъ какъ залъ былъ недостаточно великъ для вмѣщенія всѣхъ посѣтителей. Наверху опять принялись разспрашивать ее съ величайшимъ интересомъ, и она снова почувствовала себя озаренной блистательнымъ сіяніемъ славы. День начиналъ уже клониться къ полудню, и сердце дѣвушки болѣзненно сжалось при мысли, что блистательнѣйшій эпизодъ ея жизни почти уже закончился, что его никакими силами не продлишь и что на ея долю никогда не выпадетъ ужь больше ничего подобнаго такому счастью. Впрочемъ, что же? Это счастье само по себѣ уже оказывалось достаточнымъ для того, чтобы скрасить всю жизнь молодой дѣвушки. Великое событіе разросталось все грандіознѣе и представляло собою для Куперовъ необычайный, достопамятный успѣхъ. Недоставало только, чтобы близнецы завершили первое знакомство свое съ горожанами Даусоновой пристани чѣмъ-нибудь изумительнымъ и необычайнымъ, способнымъ сосредоточить на нихъ высшую степень восторга и восхищенія горожанъ. Желательно было потрясти всѣхъ подъ конецъ чѣмъ-либо вродѣ электрическаго удара…

Внезапно раздалась внизу бурная, громкая мелодія. Всѣ бросились внизъ, чтобы посмотрѣть, въ чемъ дѣло. Оказалось, что близнецы воликолѣпнѣйшимъ образомъ исполняютъ на фортепіано классическую пьесу въ четыре руки. Ровена почувствовала себя тогда вполнѣ удовлетворенной. Она была довольна до глубины маленькаго своего сердечка.

Молодыхъ чужеземцевъ долго удерживали за фортепіано. Провинціалы, изумленные и очарованные великолѣпіемъ ихъ игры, не позволяли имъ остановиться. Музыка, которую обывателямъ Даусоновой пристани доводилось слышать, казалась имъ теперь бездушными ученическими экзерсисами, лишенными всякаго изящества и граціи, по сравненію съ опьяняющими волнами мелодическихъ звуковъ, выливавшихся теперь изъ фортепіано. Они поняли, что имъ наконецъ удалось хоть разъ въ жизни услышать дѣйствительно художественныхъ піанистовъ.

ГЛАВА VII

«Однимъ изъ наиболѣе рѣзкихъ различій между кошкой и ложью является тотъ фактъ, что у кошки насчитывается всего только девять жизней».

Изъ календаря Вильсона Мякинной Головы.

Общество разошлось весьма неохотно. Направляясь къ себѣ домой, горожане вели между собою оживленную бесѣду, причемъ рѣшительно всѣ согласились, что Даусонова пристань не скоро сподобится узрѣть что-либо подобное. На оффиціальномъ пріемѣ близнецы приняли нѣсколько дружескихъ приглашеній и согласились исполнить нѣсколько дуэтовъ на любительскомъ вечерѣ въ пользу мѣстныхъ благотворительныхъ заведеній. Общество гражданъ Даусоновой пристани горѣло нетерпѣніемъ принять ихъ въ свои нѣдра. Судьѣ Дрисколлю посчастливилось немедленно же заручиться ими для прогулки въ экипажѣ, такъ что ему первому удалось показаться съ ними публично. Близнецы усѣлись вмѣстѣ съ вимъ въ коляску, въ которой ихъ провезли по главной городской улицѣ, причемъ народъ толпился у оконъ и на тротуарахъ, чтобъ поглядѣть на нихъ хоть однимъ глазкомъ.

Судья показалъ чужеземцамъ новое городское кладбище, тюрьму, дома самыхъ именитыхъ горожанъ, клубъ Вольныхъ каменщиковъ, церковь методистовъ, церковь пресвитеріанъ и храмъ, который разсчитывали построить анабаптисты, когда соберутъ необходимую для этого сумму денегъ. Онъ показалъ близнецамъ городскую ратушу и бойню, — вызвалъ по тревогѣ дружину добровольцевъ-пожарныхъ въ блестящихъ мундирахъ и каскахъ и заставилъ дружину эту тушить воображаемый пожаръ. Затѣмъ онъ далъ итальянскимъ графамъ возможность осмотрѣть въ арсеналѣ мушкеты, принадлежавшіе ротѣ мѣстнаго ополченія. Онъ уснащалъ всѣ эти прелести неистощимымъ потокомъ искреннѣйшаго энтузіазма и казался совершенно довольнымъ отвѣтами чужеземныхъ гостей. Дѣйствительно, близнецы восхищались его восторженностью и старались отплачивать ему по возможности тою же монетой, что удалось бы имъ, безъ сомнѣнія, еще лучше, еслибъ полтора или два милліона предшествовавшихъ подобныхъ же зрѣлищъ въ другихъ странахъ не ослабили до нѣкоторой степени прелесть новизны того, что имъ показывали теперь.

Судья гостепріимно старался развлекать и занимать иностранцевъ, такъ что если при этомъ и оказывались въ чемъ-либо прорѣхи, то ужъ никакъ не по его винѣ. Онъ разсказывалъ имъ множество юмористическихъ анекдотовъ, причемъ сплошь и рядомъ забывалъ какъ разъ самое существенное. Это, впрочемъ, не вредило остроумію анекдотовъ, такъ какъ близнецы располагали полною возможностью возстановить всѣ пробѣлы. Дѣло въ томъ, что анекдоты достопочтеннаго судьи принадлежали къ числу давнишнихъ и общеизвѣстныхъ, вслѣдствіе чего заграничные гости не разъ уже имѣли случай ими наслаждаться. Судья представилъ имъ также краткій очеркъ многолѣтней своей общественной дѣятельности. Онъ разсказалъ, какія почетныя и выгодныя должности доводилось ему занимать, объяснилъ, что былъ одно время членомъ мѣстнаго законодательнаго собранія, а теперь состоитъ предсѣдателемъ общества «Свободомыслящихъ». По его словамъ, общество это существовало цѣлыхъ четыре года и состояло уже теперь изъ двухъ членовъ, такъ что могло считаться прочно обосновавшимся. Предсѣдатель изъявилъ готовность созвать въ тотъ же вечеръ все общество на чрезвычайное засѣданіе, если чужеземные гости соблаговолятъ удостоить это засѣданіе своимъ присутствіемъ, на что они любезно изъявили согласіе.

Судья самъ зашелъ вечеромъ за близнецами и дорогой все время разсказывалъ имъ про мякинноголоваго Вильсона, дабы они составили себѣ заранѣе благопріятное о немъ впечатлѣніе и были расположены ему симпатизировать. Замыселъ этотъ удался, и благопріятное впечатлѣніе было произведено. Оно, впрочемъ, подтвердилось и упрочилось, когда Вильсонъ предложилъ, чтобы во вниманіе къ чужеземнымъ гостямъ очередныя дѣла были отложены въ сторону и засѣданіе посвящено бесѣдамъ чисто дружескаго и товарищескаго характера. Предложеніе это было подвергнуто голосованію и принято единогласно.

Часъ быстро промелькнулъ въ оживленной бесѣдѣ, и къ концу засѣданія одинокій Вильсонъ, къ которому его сограждане относились съ такимъ пренебреженіемъ, оказался двумя друзьями богаче, чѣмъ при началѣ такового. Онъ пригласилъ близнецовъ навѣстить его въ тотъ же день, послѣ того, какъ они сдѣлаютъ одинъ обѣщанный ими уже визитъ, и они съ удовольствіемъ приняли это приглашеніе.

Вечеркомъ графы Капелли направлялись уже къ дому Вильсона Мякинной Головы. Поджидая ихъ, Вильсонъ размышлялъ, чтобы убить время, о фактѣ, неожиданно замѣченномъ имъ какъ разъ въ это самое утро. Дѣло въ томъ, что онъ проснулся очень рано, а именно на зарѣ, прошелъ черезъ сѣни, раздѣлявшія его домъ на двѣ половины, и вошелъ зачѣмъ-то въ парадный свой залъ. Окна въ немъ были безъ занавѣсей, такъ какъ парадные аппартаменты оставались у Вильсона фактически нежилыми. Черезъ одно изъ этихъ оконъ онъ увидѣлъ нѣчто «до чрезвычайности его изумившее и заинтересовавшее, а именно — молодую дѣвушку, находившуюся тамъ, гдѣ ей вовсе не подобало находиться. Какимъ образомъ дѣвушка могла очутиться въ домѣ судьи и къ тому же въ спальнѣ молодого Тома Дрисколля? Томъ, судья, сестра судьи — вдовушка Праттъ — и трое невольниковъ негровъ одни только и жили въ домѣ. Кто же такая могла быть эта дѣвица? Оба сосѣднихъ дома отдѣлялись другъ отъ друга дворомъ обыкновенныхъ размѣровъ, посрединѣ котораго тянулся низенькій заборъ, отъ улицы, на которую выходили дома, до переулка на ихъ задворкахъ. Разстояніе было сравнительно небольшое, а къ тому же ставни въ спальнѣ Тома и самое окно тамъ были раскрыты, такъ что Вильсонъ могъ хорошо разглядѣть молодую дѣвушку. Она была въ приличномъ и чистенькомъ лѣтнемъ костюмѣ изъ легкой шерстяной матеріи съ розовыми и бѣлыми полосками. На шляпкѣ ея красовалась тоже розовая вуаль. Она какъ будто практиковалась въ кокетливыхъ позахъ, книксенахъ и тѣлодвиженіяхъ. Все это выполнялось ею довольно граціозно и она казалась очень углубившеюся въ свое занятіе.

Кто же такая она была и какъ она могла очутиться въ спальнѣ молодого Тома Дрисколля?

Вильсонъ проворно пріискалъ себѣ такое мѣстечко, откуда могъ удобно наблюдать за дѣвушкой, не подвергаясь опасности быть ею замѣченнымъ. Онъ довольно долго оставался въ этой засадѣ, надѣясь, что дѣвушка подниметъ вуаль и такимъ образомъ покажетъ свое лицо. Надежды эти остались, однако, тщетными. Минутъ черезъ двадцать дѣвушка куда-то исчезла и, хотя Вильсонъ простоялъ послѣ того въ засадѣ еще съ полчаса, она болѣе уже не возвращалась.

Около полудня онъ зашелъ къ судьѣ и потолковалъ съ г-жею Праттъ о текущей злобѣ дня, наиболѣе выдающимся событіемъ въ которой являлся опять таки торжественный оффиціальный пріемъ у знатныхъ иностранцевъ, поселившихся въ домѣ тетушки Патси Куперъ. Онъ мимоходомъ освѣдомился у г-жи Праттъ объ ея племянникѣ Томѣ. Вдовушка сообщила, что Томъ ѣдетъ домой и что его ждутъ уже къ вечеру, присовокупляя, что она сама и судья очень обрадовались, усматривая изъ писемъ племянника, что онъ ведетъ себя очень прилично и добропорядочно. При этомъ Вильсонъ многозначительно подмигнулъ глазомъ себѣ самому. Онъ могъ бы освѣдомиться, не гоститъ ли кто-нибудь въ домѣ, но предпочелъ ограничиться наводящими разспросами, способными вызвать разъяснительные отвѣты въ случаѣ, если бы г-жа Праттъ располагала сама возможностью разъяснить интересовавшее его загадочное обстоятельство. Вильсону пришлось уйти, довольствуясь сознаніемъ, что ему самому извѣстно касательно дома, гдѣ царствовала г-жа Праттъ, кое-что такое, чего она не подозрѣваетъ.

Поджидая теперь близнецовъ, онъ все еще пытался разгадать, что это была за дѣвушка и какимъ образомъ могла она очутиться утромъ, на разсвѣтѣ, въ спальнѣ отсутствовавшаго Тома Дрисколля.

ГЛАВА VIII

«Святое чувство дружбы является до такой степени сладостнымъ, неизмѣннымъ, честнымъ и стойкимъ, что можетъ продлиться цѣлую жизнь, если только не предъявлять къ нему требованія дать денегъ взаймы».

Изъ календаря Вильсона Мякинной Головы.

«Время зачастую измѣняетъ естественныя соотношенія между предметами. Такъ, напримѣръ, лучше быть молодымъ майскимъ жукомъ, чѣмъ старою райской птицей».

Изъ того же календаря.

Въ интересахъ нашего повѣствованія не мѣшаетъ теперь разыскать и Роксану.

Ей исполнилось тридцать пять лѣтъ къ тому времени, когда она, получивъ вольную, отправилась искать себѣ мѣста горничной на какомъ-нибудь изъ большихъ пароходовъ, плававшихъ по Миссисипи. Ей удалось и въ самомъ дѣлѣ найти себѣ мѣсто второй горничной на «Великомъ Моголѣ», поддерживавшемъ срочное товаро-пассажирское сообщеніе между Цинциннати и Новымъ Орлеаномъ. Совершивъ парочку рейсовъ, она вполнѣ освоилась со своими обзанностями и начала выполнять ихъ съ желаемою быстротою и аккуратностью, вслѣдствіе чего удостоилась повышенія въ старшія горничныя. Свободная жизнь на пароходѣ, жизнь, полная приключеній и возбужденія отъ безпрерывно смѣнявшихся впечатлѣніи, пришлась Роксанѣ по вкусу. Къ тому же она и сама заручилась расположеніемъ всего персонала служащихъ на пароходѣ и чрезвычайно гордилась тѣмъ, что они обмѣнивались съ ней дружескими шуточками.

Въ продолженіе цѣлыхъ восьми лѣтъ она служила весну, лѣто и осень на этомъ пароходѣ, а зиму на одномъ изъ пароходовъ Виксбургской линіи. За послѣдніе два мѣсяца у нея обнаружились, однако, въ рукахъ сильныя ревматическія боли, вслѣдствіе которыхъ она вышла въ отставку. Къ тому времени, однако, Роксана успѣла накопить себѣ столько деньжонокъ, что считала себя богатой женщиной. Она вела правильную, скромную жизнь и ежемѣсячно вносила по четыре доллара въ одинъ изъ ново-орлеанскихъ банковъ про запасъ на черный день. Сама Роксана говорила по этому поводу, что ей однажды ужь случилось «обуть босоногаго негра въ башмаки, дабы онъ могъ топтать ее ими», и что съ нея вполнѣ довольно и этого промаха. Она разсчитываетъ остаться теперь самостоятельной и независимой отъ какихъ бы то ни было смертныхъ, если только усердный трудъ и бережливость въ состояніи доставить такую независимость свободной женщинѣ. Какъ только пароходъ причалилъ къ новоорлеанской пристани, она простилась съ своими пріятелями на «Великомъ Моголѣ» и отправилась на берегъ.

Черезъ часъ, однако, она вернулась. Оказалось, что банкъ, въ которомъ она помѣщала свои сбереженія, лопнулъ и въ своемъ крахѣ унесъ и ея четыреста долларовъ. Такимъ образомъ она осталась неимущей, безпріютною и по болѣзни негодною къ работѣ, по крайней мѣрѣ, въ данную минуту. Служащіе на пароходѣ отнеслись съ полнымъ сочувствіемъ къ бѣдняжкѣ Рокси и собрали для нея небольшую сумму денегъ. Роксана рѣшила тогда вернуться на родину, гдѣ у нея имѣлись пріятели между неграми. Ей было какъ нельзя лучше извѣстно, что несчастливцы могутъ скорѣе всего ожидать помощи отъ другихъ несчастливцевъ, и она была убѣждена, что товарищи ея молодости не дадутъ ей умереть съ голоду.

Пересѣвъ въ Каирѣ на маленькій пароходъ мѣстнаго пассажирскаго сообщенія, она отправилась во-свояси. Горькое чувство негодованія по отношенію ея къ сыну успѣло съ теченіемъ времени изгладиться у Роксаны, такъ что она могла теперь думать о Томѣ достаточно благодушнымъ образомъ. Она оставляла какъ бы въ забвеніи дурныя стороны его характера и припоминала только отдѣльные случаи, когда онъ обращался съ нею сравнительно хорошо. Разукрашивая эти отдѣльные случаи радужными и позолоченными арабесками собственнаго ея воображенія, она принялась размышлять о нихъ съ совершенно искреннимъ удовольствіемъ и стала ощущать искреннюю потребность повидаться со своимъ голубчикомъ. Она придетъ къ нему и попроситъ дозволенія на него поглядѣть. Эта просьба, разумѣется, будетъ смиренною, какъ подобаетъ со стороны бывшей невольницы по отношенію къ прежнему своему барину. Быть можетъ, окажется при этомъ, что время произвело въ немъ перемѣну къ лучшему. Онъ навѣрное обрадуется, увидѣвъ давно позабытую свою бывшую невольницу, и ласково обойдется съ нею. Это будетъ для нея истинно райскимъ блаженствомъ. Она забудетъ тогда и ревматическія свои боли, и бѣдность.

Вспомнивъ, что теперь обѣднѣла, Роксана тотчасъ же принялась строить новые воздушные замки: быть можетъ, сынъ станетъ давать ей отъ времени до времени какую-нибудь бездѣлицу, напримѣръ, хоть по доллару въ мѣсяцъ? Всетаки ей будетъ очень пріятно получать пособіе именно отъ него, если бы оно сводилось даже къ самой ничтожной бездѣлицѣ.

Прибывъ на Даусонову пристань, Роксана почувствовала себя во всѣхъ отношеніяхъ прежнею жизнерадостной Роксей. Всѣ ея заботы и горести развѣялись, и она сознавала себя веселой, какъ пташка. Она нисколько не сомнѣвалась въ возможности прожить безбѣдно въ родномъ своемъ городѣ. Тамъ имѣлось столько знакомыхъ ей кухонь, персоналъ которыхъ будетъ охотно дѣлить съ ней трапезу, а также красть для нея у господъ сахаръ, яблоки и всевозможныя другія лакомства, которыя она станетъ относить къ себѣ домой, или предоставитъ ей возможность стибрить таковыя лакомства лично. Это, разумѣется, будетъ для нея столь же удобнымъ. Кромѣ того, на Даусоновой пристани имѣлась также методистская церковь для негровъ иди, какъ ее называли, «цвѣтная» церковь. Роксана была теперь болѣе чѣмъ когда-либо фанатичной и набожной методисткой. Въ религіозномъ ея чувствѣ не было и тѣни притворства. Роксана какъ нельзя лучше сознавала, что, при достаточномъ изобиліи земныхъ благъ, она, заручившись прежнимъ своимъ уютнымъ уголкомъ въ церкви, откуда такъ удобно провозглашать аминь, будетъ чувствовать себя совершенно спокойной и счастливой.

Прежде всего направила она свои стопы на кухню къ судьѣ Дрисколлю. Ее приняли тамъ съ величайшею торжественностью, граничившей съ энтузіазмомъ. Дивныя путешествія, далекія страны, гдѣ Роксанѣ пришлось побывать, и пережитыя ею тамъ приключенія сдѣлали изъ нея, въ глазахъ ея касты, какъ будто высшее существо, нѣчто вродѣ героини чарующаго романа. Негры съ восторгомъ слушали разсказы, почерпнутые ею изъ богатой сокровищницы личныхъ житейскихъ опытовъ и наблюденій, безпрерывно прерывая эти разсказы разспросами, свидѣтельствовавшими о живѣйшемъ къ нимъ интересѣ, а также смѣхомъ и совершенно искренними одобрительными возгласами. Роксана должна была сознаться, что если есть на свѣтѣ что-нибудь лучше путешествія на рѣчномъ пароходѣ въ качествѣ старшей горничной, то именно только слава, пріобрѣтаемая повѣствованіями о такихъ путешествіяхъ. Слушатели обременяли желудокъ разсказчицы собственными своими обѣдами и предавали разграбленію хозяйскія кладовыя, дабы наполнить ея корзинку съѣстными припасами.

Томъ былъ тогда какъ разъ въ отлучкѣ. Онъ гостилъ, по обыкновенію, въ Сенъ-Луи. На кухнѣ разсказывали, что за послѣдніе два года онъ проводилъ въ этомъ большомъ городѣ почти все время. Заходя каждый день на кухню къ судьѣ Дрисколлю, Роксана зачастую разспрашивала кухонный персоналъ про житье-бытье господъ. Разъ какъ-то она освѣдомилась, по какому именно случаю Томъ бываетъ такъ часто въ отлучкѣ. Лже-Чемберсъ отвѣтилъ на это:

— Дѣло въ томъ, что старому барину живется гораздо лучше, когда молодого барина здѣсь нѣтъ, чѣмъ когда онъ тутъ въ городѣ. Старый баринъ даже любитъ его заглазно сильнѣе и оттого предпочитаетъ давать ему по пятидесяти долларовъ въ мѣсяцъ…

— По пятидесяти долларовъ? Нѣтъ! Быть не можетъ! Чемберсъ, ты, разумѣется, шутишь!

— Клянусь Богомъ, мамаша, что не шучу! Самъ баринъ Томъ разсказывалъ мнѣ про это. Ему, однако, этихъ денегъ не хватаетъ.

— Господи Боже, куда же онъ можетъ дѣвать такую уйму долларовъ?

— Если бы вы меня не прерывали, мамаша, я давно уже объяснилъ бы вамъ это. Денегъ не хватаетъ потому, что молодой нашъ баринъ, Томъ, пристрастился къ азартнымъ играмъ.

Рокси всплеснула руками отъ изумленія, а Чемберсъ продолжалъ:

— Старому барину пришлось про это узнать, такъ какъ его заставили уплатить двѣсти долларовъ за карточные долги молодого барина. Это, мамаша, такъ же вѣрно, какъ то, что вы изволите, Божіею милостью, находиться теперь въ живыхъ.

— Двѣсти долларовъ! Что за вздоръ ты мелешь?.. Двѣсти долларовъ! Да вѣдь за такія деньги можно купить очень порядочнаго негра, разумѣется, не самаго перваго сорта. Ты и въ самомъ дѣлѣ не лжешь, голубчикъ? Вспомни, что не хорошо лгать родной своей матери!

— Клянусь Господомъ Богомъ, что это чистая правда! Ровнехонько двѣсти долларовъ! Чтобы мнѣ съ этого мѣста не сойти, если я прибавилъ хотя одинъ грошъ! Ты можешь себѣ представить, мамаша, какъ разсердился тогда старый баринъ! Онъ дошелъ, какъ говорится, до бѣлаго каленія и даже лишилъ было его наслѣдства.

Употребивъ этотъ совершенно правильный юридическій терминъ, Чемберсъ принялся съ наслажденіемъ обгладывать большую берцовую кость бараньей ноги. Роксана на мгновеніе призадумалась, а затѣмъ спросила:

— Какъ же это такъ, лишить наслѣдства?

— Очень просто: взять да и лишить!

— Да вѣдь пока судья живъ, о наслѣдствѣ не можетъ быть и рѣчи, а послѣ смерти онъ уже своему добру не хозяинъ. У него вѣдь составлено завѣщаніе!

— Ну, вотъ, онъ и разорвалъ это самое завѣщаніе.

— Разорвалъ завѣщаніе! Нѣтъ! Судья ни за что не согласился бы даже и пригрозить этимъ Тому! Сознайся, что ты лжешь, несчастный поддѣльный негръ, рожденный мною въ горѣ и мукахъ!

Воздушные замки, которыми такъ увлекалась Роксана, разсчитывая, что ей перепадетъ отъ Тома, по крайней мѣрѣ, хотя одинъ долларъ въ мѣсяцъ, сразу обрушились и обратились на ея глазахъ въ развалины. Она не могла допустить возможность такой катастрофы, самая мысль о которой была для нея невыносимой. Возраженія ея показались Чемберсу очень забавными. Онъ расхохотался:

— Ха, ха, ха, ха, ха! Послушайте-ка, что она говоритъ! Если я поддѣльный негръ, то что же такое ты сама, мамаша? Мы оба съ тобой поддѣлка подъ бѣлыхъ, вотъ что мы такое! Да и притомъ очень хорошая поддѣлка! Ха, ха, ха, ха! А вотъ касательно поддѣлки подъ негровъ мы уже совсѣмъ никуда не годимся, и если намъ…

— Перестань вздоръ молоть, а не то я тряхну стариной и задамъ тебѣ добрую взбучку. Разскажи-ка мнѣ лучше все какъ слѣдуетъ насчетъ завѣщанія. Оно вѣдь все еще существуетъ, такъ вѣдь голубчикъ? Не мучь меня и говори поскорѣе, а то я на тебя разсержусь и никогда тебѣ не прощу!

— Ну, что жъ, теперь оно существуетъ, но почему именно? Потому что вмѣсто разорваннаго завѣщанія написали другое, новое, и молодой баринъ Томъ вошелъ опять въ милость у стараго барина. Чего ради, однако, мамаша, изволили вы такъ разволноваться? Кажись вѣдь, что дѣло вовсе до васъ не касается?

— Оно до меня не касается? До кого же тогда должно оно касаться, позвольте спросить? Была ли я ему матерью до тѣхъ поръ, пока ему не исполнилось пятнадцати лѣтъ, или же мѣсто мое заступала какая-нибудь другая женщина? Ты, голубчикъ, говоришь такъ, какъ если бы я могла имъ совсѣмъ не интересоваться. По твоему мнѣнію, мнѣ нѣтъ ни малѣйшаго дѣла до того, что его могутъ обобрать, какъ липку, и пуститъ нагишемъ по бѣлу свѣту? Нѣтъ, «Valet de chambre», еслибъ ты самъ былъ когда-нибудь матерью, то не сталъ бы теперь говорить такихъ глупостей.

— Ну, ладно, мамаша, старый баринъ его простилъ и снова назначилъ по завѣщанію своимъ наслѣдникомъ. Надѣюсь, ты теперь довольна?

Роксана была и въ самомъ дѣлѣ совершенно довольна. Она даже расчувствовалась и пришла въ самое блаженное состояніе, благословляя старика-судью за его доброту. Она и послѣ того продолжала ежедневно заходить къ нему на кухню и подъ конецъ узнала, что Томъ вернулся уже домой. Вся дрожа отъ волненія, Роксана тотчасъ же послала къ нему просить, чтобъ онъ дозволилъ бѣдной своей старой кормилицѣ-негритянкѣ поглядѣть на него хоть однимъ глазкомъ и умереть отъ радости.

Въ то время, когда Чемберсъ передавалъ ему эту просьбу, Томъ лежалъ, лѣниво растянувшись на кушеткѣ. Время не измѣнило въ немъ прежняго отвращенія къ смиренной невольницѣ, вскормившей его своею грудью и безропотно выносившей всѣ капризы его ранняго дѣтства. Это отвращеніе и презрѣніе остались такими же высокомѣрными и непримиримыми. Поднявшись въ сидячее положеніе, онъ устремилъ строгій взоръ на красивое лицо молодого человѣка, имя котораго носилъ и семейными правами котораго пользовался, самъ того не подозрѣвая. Достаточно долго поглядѣвъ на злополучную свою жертву и убѣдившись, что она надлежаще запугана, Томъ спросилъ сквозь зубы у поблѣднѣвшаго отъ ужаса Чемберса:

— Чего же отъ меня хочетъ эта старая корга?

Просьба Роксаны была повторена смиреннѣйшимъ образомъ.

— Какъ же ты смѣлъ войти ко мнѣ и безпокоить меня передачей подобныхъ учтивостей со стороны какой-нибудь негритянки?

Съ этими словами Томъ всталъ. Молодой его невольникъ дрожалъ теперь всѣмъ тѣломъ, такъ что жалко было на него смотрѣть. Предвидя, что его ожидаетъ, Чемберсъ наклонилъ голову на бокъ, пытаясь прикрыть ее поднятой кверху лѣвой рукою. Томъ, не говоря ни слова, принялся изо всѣхъ силъ колотить бѣднягу, направляя удары прямо въ голову, но попадая большею частью по рукѣ, служившей для нея щитомъ. Несчастная жертва принимала каждый ударъ съ умоляющимъ возгласомъ:

— Простите, баринъ!.. Пощадите, сударь!

Послѣ семи здоровенныхъ ударовъ Томъ, наконецъ, скомандовалъ:

— Повернись въ дверямъ! Маршъ!

Затѣмъ онъ выпроводилъ своего невольника изъ комнаты тремя безжалостными пинками, послѣдній изъ которыхъ чуть не заставилъ бѣднягу скатиться внизъ головой съ лѣстницы. Чемберсъ, прихрамывая и вытирая глаза разодраннымъ рукавомъ ветхой своей курти, спускался уже въ сѣни, когда Томъ крикнулъ ему вслѣдъ:

— Пришли ее сюда!

Запыхавшись отъ только-что продѣланнаго сильнаго моціона, онъ разлегся опять на диванъ и, разсуждая вслухъ самъ съ собою, проговорилъ:

— Этотъ скотъ явился какъ разъ во время. Я былъ полонъ до краевъ мыслями самаго мрачнаго свойства и мнѣ не на комъ было сорвать сердце. Теперь я чувствую себя гораздо свѣжѣе и лучше!

Въ это мгновеніе вошла мать Тома. Она заперла за собой двери и подошла къ своему сыну съ самымъ раболѣпнымъ молящимъ смиреніемъ, какое только можетъ придать словамъ и поступкамъ человѣка, выросшаго въ неволѣ, совмѣстное дѣйствіе страха и надежды. Остановившись въ полутора шагахъ отъ Тома, она позволила себѣ выразить двумя или тремя восклицаніями свой восторгъ по поводу его красоты и роста. Томъ, въ свою очередь, подложилъ руку подъ голову и закинулъ одну ногу на спинку софы, съ умышленнымъ намѣреніемъ придать себѣ видъ полнѣйшаго равнодушія.

— Милосердый Боже, какъ вы выросли, мой голубчикъ! Ей Богу, я не узнала бы васъ теперь, баринъ, еслибъ встрѣтила васъ на улицѣ! Право слово, не узнала бы! Поглядите-ка на меня хорошенько! Вы вспоминаете вѣдь, надѣюсь, вашу Рокси, прежнюю вашу невольницу, которая вскормила васъ, голубчикъ, собственной грудью? Ну, вотъ, теперь я могу лечь въ могилу и умереть съ миромъ, такъ какъ собственными глазами видѣла…

— Выражайся покороче, что именно тебѣ нужво?

— Вотъ какъ! Вижу, что вы, баринъ, остались совершенно такимъ же, какимъ были прежде, когда такъ весело шутили со старой вашей кормилицей! Я очутилась теперь на берегу…

— Говорятъ тебѣ, выражайся короче и убирайся отсюда прочь! Что тебѣ отъ меня надо?

Такого рода пріемъ былъ для Роксаны горькимъ разочарованіемъ. Она въ продолженіе столькихъ уже дней питала, ласкала и услаждала себя мыслью о радости, которую долженъ былъ испытать Томъ при свиданіи со старой своей кормилицей, что была бы осчастливлена до мозга костей самымъ пустячнымъ добрымъ его словечкомъ. Ему пришлось оборвать ее дважды, дабы она убѣдилась, что онъ не шутитъ и что дивная, чарующая ея мечта была только безумнымъ самообманомъ материнской ея любви. Мечта эта оказывалась прискорбною иллюзіей, долженствовавшей рушиться при первомъ же столкновеніи съ суровой дѣйствительностью. Роксану ударило словно ножемъ въ сердце. Ей было до такой степени совѣстно передъ самой собою, что съ минуту она находилась въ нерѣшимости, словно не зная хорошенько, что именно слѣдуетъ ей сказать и сдѣлать. Затѣмъ грудь ея начала тяжело колыхаться, слезы выступили у нея на глаза и она, въ безнадежномъ своемъ горѣ, сдѣлала инстинктивно попытку осуществить другую свою мечту, обратившись къ состраданію своего сына. Подчиняясь первому импульсу, она обратилась къ Тому съ просьбою:

— Ахъ, дорогой мой баринъ Томъ, бѣдной вашей бывшей кормилицѣ совсѣмъ не везло за послѣдніе нѣсколько дней, а въ довершеніе всего руки у нея разболѣлись такъ, что она не въ силахъ работать. Если бы вы могли дать мнѣ хоть одинъ долларъ, маленькій серебряный долларъ…

Томъ такъ проворно вскочилъ на ноги, что просительница, очевидно, не ожидавшая, что ея мольбы произведутъ такое сильное впечатлѣніе, сама невольно подпрыгнула отъ изумленія.

— Ты хочешь получить отъ меня долларъ? Ты не шутя это хочешь? Нѣтъ, сударушка, я скорѣе тебя придушу! Неужели ты осмѣлилась явиться сюда съ такимъ умысломъ? Отвѣчай мнѣ скорѣе, что тебѣ здѣсь отъ меня понадобилось?

Роксана потихоньку направилась къ дверямъ. На половинѣ дороги, однако, она остановилась и грустно промолвила:

— Молодой баринъ, я кормила васъ собственной грудью съ самаго дня вашего рожденія и воспитала васъ почти до того времени, когда вы изъ мальчика обратились въ молодого человѣка. Теперь вы молоды и богаты, а я состарѣлась и впала въ нищету. Вотъ я и пришла сюда, думая что вы поможете бывшей вашей кормилицѣ какъ-нибудь перейти недалекое разстояніе, отдѣляющее ее еще отъ могилы и…

Тонъ, которымъ говорила теперь Роксана, былъ для Тома еще непріятнѣе нѣжной восторженности предшествовавшихъ ея рѣчей, такъ какъ начиналъ пробуждать нѣчто вродѣ отголоска въ его собственной совѣсти. Прервавъ просительницу, Томъ Дрисколль безъ всякой суровости, но тѣмъ не менѣе рѣшительно объявилъ, что не имѣетъ средствъ ей помочь, и предложилъ вообще не разсчитывать на его помощь.

— Такъ что я никогда и ни въ какомъ случаѣ не должна надѣяться, что вамъ угодно будетъ хоть сколько-нибудь мнѣ пособить, сударь?

— Никогда и ни въ какомъ случаѣ! Убирайся теперь отсюда и не надоѣдай мнѣ больше твоими посѣщеніями!

Голова Рокси была до тѣхъ поръ смиренно опущена внизъ. Теперь, однако, у нея воскресло воспоминаніе о всѣхъ обидахъ, которыя ей приходилось выносить отъ своего негодяя-сына. Въ груди ея вспыхнуло пламя гнѣва. Она медленно подняла голову и, въ то же время безсознательно выпрямившись во весь ростъ, приняла величественную позу, въ которой на мгновеніе воскресла дивная грація умчавшейся уже ея молодости. Поднявъ палецъ и какъ бы отмѣчая имъ тактъ своихъ словъ, она проговорила:

— Вы сами произнесли себѣ приговоръ! Вы оттолкнули отъ себя счастливый случай и попрали его собственными ногами. Теперь, чтобы заручиться другимъ такимъ случаемъ, вамъ придется просить объ этомъ, стоя на колѣняхъ.

У Тома сердце похолодѣло отъ страха. Онъ не могъ сообразить, почему именно испытываетъ такой ужасъ. Ему не приходило въ голову, что заявленіе, сдѣланное такимъ торжественнымъ тономъ, должно было поразить его тѣмъ большей неожиданностью, чѣмъ страннѣе и несообразнѣе на первый взглядъ оно представлялось. Тѣмъ не менѣе Томъ отвѣтилъ совершенно раціональнымъ образомъ на это заявленіе, возразивъ съ насмѣшливымъ важнымъ видомъ:

— Ужь не ты ли можешь доставить мнѣ такой случай? Чего добраго, мнѣ теперь же слѣдовало бы упасть передъ тобой на колѣни! Допустимъ, однако, что я этого не сдѣлаю: какая именно бѣда приключится тогда со мною?

— Вотъ что съ вами тогда приключится: я не медля ни минутки прямехонько пойду къ вашему дядѣ и разскажу ему про васъ всю подноготную!

Лицо Тома сразу поблѣднѣло, и Роксана немедленно же замѣтила эту перемѣну. Въ головѣ молодого человѣка замелькали мысли самаго тревожнаго свойства: «Какимъ образомъ и что именно удалось ей узнать? Между тѣмъ она навѣрное узнала. Я вижу это по ея глазамъ. Дядя вторично составилъ завѣщаніе въ мою пользу всего лишь недѣлю тому назадъ, а между тѣмъ я уже опять въ долгу, какъ въ шелку! Я теперь лѣзу изъ кожи вонъ, чтобы какъ-нибудь скрыть эти долги отъ дяди, который вторично меня, безъ сомнѣнія, уже не проститъ. Если только мнѣ не помѣшаютъ, я какъ-нибудь, вѣроятно, и перекроюсь. Но вотъ теперь эта чортова негритянка что-то такое про меня разузнала и угрожаетъ стать мнѣ поперекъ дороги! Теперь спрашивается, что именно ей извѣстно? Ой, ой, ой! Тутъ немудрено придти въ совершенное отчаяніе! Нечего дѣлать, придется ей уступить и подчиниться ея требованіямъ».

Съ поддѣльной, нельзя сказать, чтобы очень удачной, усмѣшкой и напускнымъ добродушіемъ Томъ возразилъ:

— Ну, полно, голубушка Рокси! Такимъ старымъ друзьямъ и пріятелямъ, какъ мы съ тобой, неприлично ссориться. Вотъ тебѣ твой долларъ, а теперь разскажи, что именно ты разузнала?

Онъ протянулъ Роксанѣ кредитный билетъ съ изображеніемъ дикой кошки, но бывшая невольница не обнаруживала ни малѣйшаго поползновенія воспользоваться этимъ билетомъ. Наступила ея очередь презрительно отнестись къ ласковымъ заигрываніямъ, и она не упустила случая это сдѣлать. Тому пришлось убѣдиться, что даже прежняя невольница можетъ въ теченіе десяти минутъ помнить оскорбленія и обиды, полученныя въ отвѣтъ на комплименты и ласки, и что ей доставляетъ удовольствіе отплатить при случаѣ за эти обиды и оскорбленія такою же монетой. Роксана возразила съ самымъ свирѣпымъ и непримиримымъ видомъ:

— Вамъ хотѣлось бы узнать, что именно мнѣ извѣстно? Ну, ладно, я вамъ это разскажу! Мнѣ извѣстно про васъ достаточно для того, чтобы судья разорвалъ свое завѣщаніе въ клочки. Замѣтьте себѣ, что этимъ далеко еще не все будетъ для васъ исчерпано. Вы пострадаете значительно сильнѣе и положеніе ваше станетъ еще хуже.

Томъ былъ окончательно пораженъ страхомъ и недоумѣніемъ.

— Еще хуже? — повторилъ онъ. — Развѣ это возможно? Развѣ можно представить себѣ что-нибудь хуже этого?

Рокси подбоченилась, насмѣшливо расхохоталась и сказала сердитымъ тономъ, отрицательно покачивая головой:

— Меня нисколько не удивляетъ, что вамъ это представляется непонятнымъ и что вы хотите вывѣдать отъ меня всю подноготную за какой-нибудь паршивый долларъ. Неужели вы думаете узнать отъ меня что-нибудь за такую ничтожную сумму? Не на таковскую, сударь, напали! Мнѣ гораздо выгоднѣе пойти и разсказать все вашему дядюшкѣ, что я безотлагательно и сдѣлаю. Онъ съ удовольствіемъ заплатитъ мнѣ сейчасъ же пять долларовъ за то, что я ему разскажу, и не пожалѣетъ объ этихъ деньгахъ.

Она презрительно отвернулась и горделиво направилась къ дверямъ. Томъ, въ паническомъ ужасѣ, бросился за нею, схватилъ ее за юбку и просилъ обождать еще минутку. Обернувшись къ нему, она высокомѣрно сказала:

— Припомните-ка теперь, что я вамъ говорила!

— Ты… говорила? Нѣтъ, я рѣшительно ничего не помню! Что же говорила ты мнѣ?

— Я говорила, что вамъ представится вторично случай склонить счастье на свою сторону, лишь когда вы будете просить объ этомъ на колѣняхъ.

Томъ съ минуту стоялъ словно ошеломленный и чуть не задыхался отъ возбужденія. Затѣмъ онъ проговорилъ умоляющимъ голосомъ:

— Ахъ, Рокси, надѣюсь, ты не потребуешь отъ своего молодого барина, чтобы онъ сдѣлалъ такую ужасную вещь! Ты и сама этого не захочешь!

— Я вамъ сейчасъ объясню, можетъ ли быть у меня такое желаніе и въ какой степени оно серьезно. Вы позволяете себѣ обзывать меня самыми что ни на есть мерзостными словами въ то время, какъ я прихожу сюда къ вамъ, любящая, кроткая и смиренная, высказываю вамъ свое удовольствіе по поводу того, что вы изъ отрока сдѣлались такимъ красивымъ, виднымъ молодымъ мужчиной… Я вамъ напоминаю, что выкормила васъ собственною грудью, ухаживала за вами, когда вы были больнымъ и слабымъ ребенкомъ и была для васъ единственной настоящей матерью, а затѣмъ прошу, чтобы вы дали мнѣ, бѣдной старухѣ-негритянкѣ, какой-нибудь несчастный долларъ на пропитаніе. Въ отвѣтъ на это вы обзываете меня бранными словами. Какой же награды отъ меня заслуживаете вы послѣ этого? Самое большее, что я для васъ могу сдѣлать, сударь, это предоставить вамъ теперь же единственный, обѣщанный мною благопріятный для васъ случай. Можете воспользоваться имъ или нѣтъ по вашему собственному усмотрѣнію. На размышленіе вамъ предоставляется ровнехонько полсекунды.

Томъ опустился на колѣни и принялся просить прощенья:

— Роксана, вы видите, что я на колѣняхъ прошу у васъ извиненія и дѣлаю это совершенно искренно! Теперь, дорогая моя Рокси, разскажите мнѣ все, что вамъ удалось узнать?

Наслѣдница двухсотлѣтнихъ обидъ и оскорбленій, остававшихся все время не отомщенными, глядѣла на Тома съ высоты своего величія и, казалось, пила теперь полною чашей наслажденіе удовлетворенной мести. Помолчавъ съ минутку, она сказала:

— Богатый и знатный бѣлый джентльмэнъ стоитъ на колѣняхъ передъ презрѣнной, обнищавшею негритянкой! Мнѣ страсть какъ хотѣлось хотя разъ въ жизни увидѣть такую картину! Теперь, архангелъ Гавріилъ, можешь раскрыть передо мною врата рая! Я готова умереть сію же минуту… Встаньте!

Томъ поднялся съ колѣнъ и смиренно проговорилъ:

— Теперь, Рокси, не наказывай меня больше. Признаюсь, что я заслужилъ наказаніе, но будь такъ добра и удовлетворись тѣмъ, что я на колѣняхъ просилъ у тебя прощенія. Не ходи къ дядѣ, а разскажи мнѣ самому все, что тебѣ извѣстно. Я охотно заплачу тебѣ пять долларовъ.

— Я въ этомъ вполнѣ увѣрена и знаю, что вы на этомъ не остановитесь. Но всетаки здѣсь я вамъ ничего не стану разсказывать…

— Праведный Боже, что же это такое?

— Боитесь вы Заколдованнаго дома?

— Н… нѣтъ, — отвѣчаетъ Томъ.

— Тогда, значитъ, приходите сегодня вечеромъ часовъ въ десять или одиннадцать въ Заколдованный домъ. Крыльцо тамъ обвалилось, но вы найдете приставную лѣсенку, по которой можете вскарабкаться во мнѣ въ гости. Я живу теперь въ Заколдованномъ домѣ, такъ какъ не могу пока обзавестись никакимъ другимъ гнѣздышкомъ.

Роксана снова направилась въ дверямъ, но остановилась и сказала:

— Давайте же мнѣ вашъ долларъ!

Поглядѣвъ на банковый билетъ, переданный ей Томомъ, она добавила:

— Гм… почти такая же бумажонка, какъ тѣ, что выпускалъ лопнувшій теперь банкъ!

Дойдя уже до порога, она опять остановилась и спросила:

— Водка у васъ есть?

— Немножко найдется.

— Сбѣгайте за нею!

Онъ поспѣшно побѣжалъ наверхъ въ свою комнату и вернулся оттуда съ бутылкою, изъ которой было отпито всего лишь около трети. Откупоривъ бутылку, Рокси хлебнула изъ нея изрядный глоточекъ, послѣ чего глаза ея просіяли отъ удовольствія. Спрятавъ бутылку у себя подъ шалью, она объявила:

— Водка эта очень хороша! Я беру ее съ собою.

Томъ смиренно растворилъ двери и Роксана вышла изъ нихъ, съ суровой величественной осанкой, которой могъ бы позавидовать любой гренадеръ.

ГЛАВА IX

«Почему именно люди радуются на родинахъ и скорбятъ на похоронахъ? — Потому что въ обоихъ случаяхъ дѣло идетъ не о нихъ самихъ».

Изъ календаря Вильсона Мякинной Головы.

«Человѣкъ, настроенный пессимистически, можетъ отыскать въ чемъ угодно дурную сторону. Одинъ почтенный человѣкъ, желая найти во что бы то ни стало какую-либо погрѣшность въ доставленномъ ему каменномъ углѣ, жаловался, что на доисторическихъ деревьяхъ, изъ которыхъ образовался этотъ уголь, прыгали въ допотопныя времена слишкомъ уже мерзкія жабы.

Изъ того же календаря.

По уходѣ Роксаны Томъ бросился на диванъ, охвативъ обѣими руками голову, и оперся локтями на колѣни. Отъ сильнаго прилива крови у него стучало въ вискахъ. Машинально раскачиваясь взадъ и впередъ, онъ сѣтовалъ вполголоса:

— Вотъ до чего я дожилъ! Мнѣ пришлось стоять на колѣняхъ передъ подлою негритянкой! Я думалъ, что мнѣ довелось уже передъ тѣмъ извѣдать самую глубь позора, возможнаго для человѣка, но теперь убѣдился, что все это были только одни лишь цвѣточки… Остается, впрочемъ, еще одно утѣшеніе: на этотъ разъ я, безъ сомнѣнія, дошелъ уже до самаго дна. Хуже того, что я перенесъ, не можетъ, навѣрное, и случиться.

Заключеніе это оказалось, однако, ошибочнымъ и слишкомъ поспѣшнымъ.

Въ тотъ самый вечеръ, часовъ въ десять, блѣдный, истомленный и какъ нельзя болѣе несчастный Томъ вскарабкался по лѣстницѣ въ сѣни Заколдованнаго дома. Роксана стояла въ дверяхъ одной изъ комнатъ, выходившихъ въ эти сѣни, и ждала гостя, шаги котораго слышала еще издалека.

За нѣсколько лѣтъ передъ тѣмъ этотъ двухъэтажный бревенчатый домъ прослылъ заколдованнымъ. Утверждали, будто туда заглядываютъ привидѣнія. Это обстоятельство само по себѣ оказалось вполнѣ достаточнымъ для того, чтобы означенное зданіе немедленно же утратило всякую цѣнность. Никто не хотѣлъ пользоваться имъ для жилья или хотя бы даже близко подходить къ нему въ ночное время. Большинство старалось, впрочемъ, даже и днемъ держаться отъ него какъ можно дальше. За отсутствіемъ конкуррентовъ домъ такъ-таки и назывался Заколдованнымъ. Онъ давно уже стоялъ заброшеннымъ и мало-по-малу приходилъ въ разрушеніе. Онъ стоялъ на самой окраинѣ города, шагахъ въ пятистахъ отъ дома Вильсона Мякинной Головы, отъ котораго отдѣлялся незастроенными участками.

Томъ вошелъ слѣдомъ за Роксаной въ комнату. Тамъ въ одномъ углу лежала охапка чистой соломы, приготовленной для того, чтобы служить постелью; на стѣнѣ висѣла кое-какая дешевенькая, но содержавшаяся въ порядкѣ одеженка; жестяной фонарь разбрасывалъ по полу яркія пятнышки свѣта, кое-гдѣ стояли опрокинутые на бокъ яшички отъ мыла и свѣчей, заступавшіе мѣсто стула. Когда гость и хозяйка оба усѣлись, Рокси сказала:

— Ну, вокъ и прекрасно. Я разскажу вамъ теперь всю подноготную, не требуя съ васъ денегъ впередъ. Сейчасъ онѣ мнѣ не нужны, а что слѣдуетъ, я непремѣнно получу и потомъ. Какъ вы, думаете, сударь: что именно я вамъ сейчасъ разскажу?

— Почему я могу знать? Голубушка Рокси, не томи меня напрасно! Скажи сразу и напрямикъ, что удалось тебѣ узнать про мои кутежи и разныя другія дурачества?

— Нѣтъ-съ, сударь, дѣло идетъ тутъ не о какихъ-нибудь кутежахъ и дурачествахъ! Все, что вы предполагаете, чистые пустяки сравнительно съ тѣмъ, что мнѣ извѣстно. Томъ вытаращилъ на нее глаза и возразилъ:

— Не понимаю, Рокси, что ты хочешь этимъ сказать?

Она встала и, глядя на него съ грознымъ величественнымъ видомъ карающей Судьбы, объявила:

— Я хочу сказать вамъ сущую божескую правду. Вы въ такой же степени родственникъ старому барину Дрисколлю, въ какой я ему могу приходиться сродни! Вотъ это-то именно я и хотѣла вамъ сказать! — добавила она, причемъ ея глаза вспыхнули торжествующимъ пламенемъ.

— Что… что такое?

— То самое, что я вамъ сейчасъ сказала, и при томъ еще далеко не все! Знайте, что вы негръ! Негръ и невольникъ отъ рожденія! Вы и теперь не что иное, какъ негръ и невольникъ! Стоитъ мнѣ только открыть ротъ, чтобы старый баринъ Дрисколль продалъ васъ куда-нибудь на плантаціи въ низовья Миссисипи, прежде чѣмъ вамъ удастся стать на два дня старше, чѣмъ вы теперь.

— Все это наглая ложь, выдуманная тобою, мерзкая, подлая пустомеля!

— Ну, нѣтъ, это вовсе не ложь, это сущая правда! Клянусь Богомъ, что я ни на волосъ не отступаю отъ истины. Да, сударь, вы мой сынъ!

— Ахъ, ты чертовка!

— А этотъ бѣдный парень, котораго вы изволили сегодня избить и выгнать пинками изъ комнаты, родной сынъ Перси Дрисколля и слѣдовательно вашъ баринъ…

— Ахъ, ты скотина негодная!

— Его настоящее имя Томасъ Дрисколль; вы же прозываетесь «Valet de chambre». Фамиліи у васъ нѣтъ никакой, такъ какъ неграмъ она не полагается!

Разъяренный Томъ вскочилъ и, схвативъ громадное полѣно, занесъ его надъ головой неожиданно отыскавшейся матери. Она только разсмѣялась надъ этой выходкой и сказала:

— Кушь, щенокъ! Садись и сиди смирно! Ужь не воображаешь ли ты, что могъ бы и въ самомъ дѣлѣ меня убить? Ты, другъ мой, не изъ таковскихъ, чтобы у тебя хватило духа убить человѣка, который смотритъ тебѣ въ глаза! Иное дѣло, если бы ты могъ выстрѣлить мнѣ какъ-нибудь въ спину, исподтишка, сзади. На это разумѣется, тебя хватитъ, если представится благопріятный случай, но я, голубчикъ не намѣрена умирать отъ твоей руки, а потому заранѣе приняла мѣры, чтобы отвадить тебя отъ такихъ попытокъ. Все что я тебѣ разсказала, изложено у меня письменно и отдано на сохраненіе въ надежныя руки. Человѣкъ, у котораго находится этотъ документъ, будетъ знать изъ сдѣланной тамъ приписки, кого именно надлежитъ ему обвинять въ моей смерти, если я паче чаянія окажусь убитой. Если ты думаешь, голубчикъ, что твоя мать на столько же глупа, какъ и ты самъ, то очень ошибаешься, смѣю тебя въ этомъ увѣрить! Совѣтую тебѣ теперь сидѣть смирно, вести себя благопристойно и не вставать съ мѣста до тѣхъ поръ, пока я не дамъ тебѣ на это дозволенія.

Охваченный водоворотомъ бурныхъ и мучительныхъ душевныхъ волненій, Томъ испытывалъ невыносимую нравственную пытку. Помолчавъ нѣсколько времени, онъ, повидимому, совладалъ съ собою и сказалъ убѣжденнымъ тономъ:

— Все это чистое надувательство! Можешь идти къ кому хочешь и дѣлать что тебѣ вздумается! Мнѣ на это наплевать!

Рокси ничего ему не отвѣтила, а только взяла фонарь и молча пошла къ дверямъ. Несчастнымъ Томомъ немедленно же овладѣлъ паническій страхъ.

— Не уходи же, не уходи! — взмолился онъ со слезами. — На умѣ у меня, Рокси, было вовсе не это. Я беру назадъ все, что сказалъ и не буду никогда говорить ничего подобнаго. Пожалуйста, Рокси, вернись назадъ!

Роксана съ минутку постояла, а затѣмъ серьезнымъ тономъ замѣтила молодому человѣку:

— Ты, Чемберсъ, долженъ отучить себя отъ дурной привычки! Я тебѣ не ровня и ты не въ правѣ называть меня Роксей. Дѣти не называютъ своихъ матерей уменьшительными именами. Ты долженъ звать меня «матушкой» или «мамашей», по крайней мѣрѣ, въ отсутствіи постороннихъ. Изволь сейчасъ же назвать меня «мамашей»!

Слово это стоило Тому большого труда, но онъ всетаки его выговорилъ.

— Ну, вотъ и прекрасно! Совѣтую тебѣ, для твоей же пользы, никогда впредь этого не забывать. Ты обѣщалъ, что никогда не станешь обзывать то, что я тебѣ сказала, ложью и надувательствомъ и хорошо сдѣлалъ; но я предупреждаю тебя, что если ты когда-нибудь попытаешься еще разъ сказать мнѣ такую мерзость, то это будетъ послѣднимъ разговоромъ твоимъ со мною. Я безотлогательно пойду тогда къ судьѣ, разскажу ему безъ всякихъ обиняковъ кто ты такой и представлю точныя доказательства. Ты можешь, надѣюсь, повѣрить, что я поступлю именно такимъ образомъ?

— Ахъ, я не только этому вѣрю, я это знаю! — со стономъ подтвердилъ Томъ.

Теперь только Рокси убѣдилась, что подчинила его вполнѣ своей власти. На самомъ дѣлѣ она не могла ровнехонько ничего доказать. Письменный документъ, которымъ она пригрозила Тому, принадлежалъ тоже къ области чистаго вымысла. Она знала, однако, съ кѣмъ имѣетъ дѣло, а потому не сомнѣвалась, что ея угрозы произведутъ желаемое дѣйствіе.

Вернувшись на прежнее мѣсто, Роксана усѣлась опять на ящикъ изъ подъ свѣчей. Она сдѣлала это съ такой гордостью, какъ если бы этотъ ящикъ былъ королевскимъ трономъ, и объявила:

— Ну, теперь, Чемберсъ, довольно молоть вздоръ! Поговоримъ о дѣлахъ. Ты, дружокъ, получаешь, какъ мнѣ извѣстно, по пятидесяти долларовъ въ мѣсяцъ. Половину этихъ денегъ изволь отдавать твоей матери. Выкладывай-ка ихъ сейчасъ же!

У Тома оказалось на лицо всего лишь шесть долларовъ. Онъ отдалъ ихъ безпрекословно и обѣщалъ, тотчасъ же по полученіи слѣдующаго мѣсячнаго своего жалованья, аккуратно выплатить половину такового милой своей мамашѣ.

— Сколько ты задолжалъ, Чемберсъ?

Томъ вздрогнулъ всѣмъ тѣломъ и объяснилъ:

— Около трехсотъ долларовъ.

— Какъ же ты уплатишь такую уйму денегъ?

Томъ простоналъ:

— Я и самъ не знаю этого. Пожалуйста не задавай мнѣ такихъ мучительныхъ вопросовъ.

Роксана приставала, однако, къ нему до тѣхъ поръ, пока не вымучила у него признанія. Онъ переодѣвался въ женское платье и занимался мелкими кражами въ частныхъ домахъ, похищая цѣнныя вещи, которыя легко было припрятать. Недѣли двѣ тому назадъ, когда всѣ думали, что онъ находится въ Сенъ-Луи, Тому удалось собрать порядочную лепту со своихъ земляковъ, но онъ сомнѣвался, удастся ли выручить продажею этой добычи требуемую сумму. Означенная добыча была уже отослана въ Сенъ-Луи, и въ виду возбужденнаго состоянія, въ которомъ находился теперь городъ, Томъ не рѣшался рискнуть на вторичный набѣгъ. Мать одобрила его поведеніе и предложила ему свою помощь, но этимъ только напугала бѣднягу. Томъ съ трепетнымъ смущеніемъ дерзнулъ сказать ей, что она своимъ отъѣздомъ изъ города оказала бы ему большую услугу, такъ какъ онъ стадъ бы чувствовать себя свободнѣе и безопаснѣе. Онъ собирался было подкрѣпить свою просьбу болѣе или менѣе логическими доводами, но Роксана его прервала и доставила сыну пріятный сюрпризъ, объяснивъ, что съ удовольствіемъ сдѣлаетъ ему это одолженіе. Ей все равно гдѣ ни жить, если только она будетъ аккуратно получать ежемѣсячное свое содержаніе. Во всякомъ случаѣ она не намѣрена далеко уходить изъ города и будетъ разъ въ мѣсяцъ являться за деньгами въ Заколдованный домъ. Затѣмъ она добавила:

— Теперь я не питаю къ тебѣ особенной ненависти, но ненавидѣла тебя много лѣтъ. Впрочемъ, и каждая на моемъ мѣстѣ стала бы тебя ненавидѣть. Я вѣдь тебя подмѣнила, помѣстила тебя въ хорошую семью, дала тебѣ хорошее имя, сдѣлала тебя богатымъ и знатнымъ бѣлымъ господиномъ, который одѣвается въ модное платье, и какую за все это видѣла я отъ тебя благодарность? Ты постоянно меня презиралъ, всегда обзывалъ меня при людяхъ самыми нехорошими бранными словами, никогда не хотѣлъ дозволить, чтобы я хоть на минутку забыла разницу между мною, негритянкой, и тобой…

Она разрыдалась, какъ слабая, безпомощная женщина. Томъ, въ свою очередь, счелъ умѣстнымъ замѣтить ей:

— Поймите, вѣдь я же не зналъ, что вы моя мать, да кромѣ того…

— Ну, ладно, не будемъ никогда вспоминать про это. Прошедшаго вѣдь не вернешь, оно миновало и я постараюсь тебя простить. — Помолчавъ съ минутку она добавила грознымъ тономъ: — Смотри только не заставляй меня никогда вспоминать о прошломъ, а не то смѣю увѣрить, что тебѣ придется объ этомъ пожалѣть!

Прощаясь съ Роксаной, Томъ спросилъ самымъ ласковымъ и убѣдительнымъ тономъ, какимъ только могъ располагать въ данную минуту:

— Мамаша, не можешь ли ты мнѣ сказать, кто такой былъ мой отецъ?

Онъ думалъ привести Роксану этимъ вопросомъ въ нѣкоторое смущеніе, но опасенія его на этотъ счетъ оказались ошибочными. Роксана выпрямилась во весь ростъ, горделиво тряхнула головой и отвѣтила:

— Отчего мнѣ тебѣ это не сказать? Не вижу никакой причины, которая препятствовала бы этому! Тебѣ нѣтъ ни малѣйшаго основанія стыдиться своего отца. Знай, душечка, что онъ былъ однимъ изъ самыхъ именитыхъ здѣшнихъ горожанъ и принадлежалъ къ такой же первостатейной старинной виргинской фамиліи, какъ Дрисколли и Говарды, которые такъ гордятся знатнымъ своимъ происхожденіемъ.

Лицо ея приняло еще болѣе величественное выраженіе собственнаго достоинства и она присовокупила горделивымъ тономъ:

— Помнишь ты полковника Сесиля Бурлега Эссекса, умершаго въ томъ же году, какъ и отецъ молодого твоего барина, Тома Дрисколля? Тогда еще масоны и прихожане разныхъ другихъ церквей шли всѣ вмѣстѣ въ погребальной процессіи, такъ что похороны у него вышли самые что ни на есть неслыханно торжественныя. Это и былъ твой отецъ!

Подъ впечатлѣніемъ торжествующаго самодовольства, Роксана словно помолодѣла. Она держала себя съ такою граціей и съ такимъ величавымъ сознаніемъ собственнаго достоинства, которыя можно было бы признать царственными, если бы окружающая обстановка хоть сколько-нибудь съ ними согласовалась.

— Знай, что во всемъ городѣ не найдется негра, который могъ бы равняться съ тобою благородствомъ происхожденія! — объяснила она. — Ну, теперь прощай! Можешь держать свою голову такъ высоко, какъ это тебѣ нравится. Клянусь, ты имѣешь на это право!

ГЛАВА X

«Зачастую приходится слышать: „Жаль, что намъ всѣмъ рано или поздно придется умереть!“ Странная жалоба со стороны людей, которымъ всѣмъ приходилось жить!

Изъ календаря Вильсона Мякинной Годовы.

«Когда ты сердишься, сосчитай до четырехъ, а если ужь очень разозлился, можешь выругаться».

Изъ того же календаря.

Улегшись въ постель, Томъ отъ времени до времени внезапно просыпался. Первою мыслью его каждый разъ было: «Ахъ, какъ я радъ! Все это оказывается только дурнымъ сномъ!» Тотчасъ же затѣмъ, однако, онъ опять тяжело опускался съ глубокимъ вздохомъ на постель и бормоталъ вполголоса: «Я негръ! Этого еще, только мнѣ недоставало! Какъ было бы хорошо, если бы я умеръ раньше, чѣмъ узналъ про свою несчастную участь».

Проснувшись на разсвѣтѣ, Томъ опять пережилъ весь этотъ ужасъ, а потому рѣшился не предаваться болѣе такому измѣнническому сну. Взамѣнъ того онъ углубился въ думы достаточно таки грустнаго свойства. Темою для нихъ служили по преимуществу слѣдующія соображенія: «Чего ради понадобилось создавать такихъ неравноправныхъ людей, какъ негры и бѣлые? Какое преступленіе совершилъ неродившійся еще первый негръ и чего ради легло уже на него при самомъ появленіи на свѣтъ клеймо позора? Чего ради понадобилось установить такое страшное различіе въ общественномъ положеніи между бѣлыми и черными людьми?.. Какой тяжелой кажется мнѣ сегодня утромъ участь негровъ, а между тѣмъ до прошлаго вечера подобная мысль никогда не приходила вѣдь мнѣ въ голову».

Онъ вздыхалъ и стоналъ такимъ образомъ въ продолженіе часа или болѣе, пока «Чемберсъ» не вошелъ смиренно къ нему въ спальню доложить, что завтракъ будетъ сейчасъ уже готовъ. «Томъ» покраснѣлъ до ушей видя, какъ раболѣпно подходитъ къ нему, негру, этотъ молодой бѣлый аристократъ, противозаконно именующій его своимъ бариномъ. Онъ грубо отослалъ Чемберса прочь, заявивъ:

— Убирайся вонъ!

По уходѣ невольника, Томъ проворчалъ сквозь зубы:

— Бѣдняга этотъ не сдѣлалъ мнѣ ничего дурного, но теперь онъ для меня хуже всякаго бревна на глазу. Я знаю вѣдь, что онъ настоящій Дрисколль, тогда какъ я, я… Ахъ, какъ было бы хорошо если бы я умеръ тутъ же на мѣстѣ!

Колоссальное вулканическое изверженіе, подобное тому, которое нѣсколько лѣтъ тому назадъ уничтожило островъ Кракатоа, сопровождается землетрясеніями, бѣшенымъ натискомъ морскихъ волнъ и густыми тучами вулканическаго пепла. Совмѣстное дѣйствіе всего этого измѣняетъ окрестные пейзажи до неузнаваемости. Горы проваливаются, а прежнія долины превращаются въ горныя цѣпи; въ безводныхъ пустыняхъ появляются великолѣпныя озера, а зеленѣвшіе передъ тѣмъ луга становятся мертвыми пустынями. Пережитая Томомъ страшная катастрофа измѣнила подобнымъ же образомъ нравственные его пейзажи. Нѣкоторыя изъ прежнихъ его низинъ оказались поднятыми на высоту идеаловъ, а нѣкоторые изъ прежнихъ идеаловъ провалились въ глубокія лощины, гдѣ обрушившіяся ихъ главы лежали теперь, покрытыя пепломъ и вретищемъ.

Въ теченіе нѣсколькихъ дней Томъ, пребывая въ глубокомъ раздумьѣ, странствовалъ по самымъ одинокимъ мѣстамъ, стараясь вернуть себѣ прежній свой бодрый и самоувѣренный видъ. Это оказывалось для него теперь дѣломъ тяжелымъ и непривычнымъ. Встрѣчаясь съ кѣмъ-нибудь изъ пріятелей, онъ находилъ, что всего прочнѣе укоренившіяся привычки утратились какимъ-то таинственнымъ образомъ. Вмѣсто того чтобъ инстинктивно протянуться для рукопожатія, рука его оставалась совершенно неподвижной. Негръ, таившійся въ Томѣ, инстинктивно проявлялъ свое смиреніе, заставлявшее Тома краснѣть и конфузиться. Негръ этотъ изумлялся, когда бѣлый пріятель самъ протягивалъ ему руку. Томъ убѣдился, что этотъ негръ машинально уступаетъ на тротуарѣ дорогу бѣлымъ нахаламъ и буянамъ. Драгоцѣннѣйшее изъ сокровищъ, о которыхъ позволяло себѣ мечтать его сердце, — кумиръ, предъ которымъ онъ втайнѣ преклонялся, — Ровена, — пригласила его однажды къ себѣ въ гости. Таившійся въ немъ негръ отклонилъ это приглашеніе подъ какимъ-то неловкимъ предлогомъ, тогда какъ на самомъ дѣдѣ онъ боялся очутиться въ обществѣ грозныхъ бѣлыхъ господъ и бесѣдовать съ ними, какъ съ равными. Негръ этотъ то-и-дѣло робѣлъ и трепеталъ, боязливо осматривался кругомъ, воображая, что читаетъ на всѣхъ лицахъ, въ тонѣ голосовъ и даже въ тѣлодвиженіяхъ подозрѣнія, способныя, чего добраго, повлечь за собою пагубнѣйшія для него разоблаченія. Поведеніе Тома стало до такой степени страннымъ и такъ рѣзко отличалось отъ прежней его манеры, что всѣ поневолѣ должны были это замѣтить. Люди, мимо которыхъ онъ проходилъ, останавливались и глядѣли ему вслѣдъ. Онъ, въ свою очередь, не смотря на всѣ усилія не могъ удержаться отъ того, чтобы не оглянуться. Когда ему случалось уловить при этомъ на лицахъ изумленное выраженіе, онъ начиналъ чувствовать себя изъ рукъ вонъ дурно и какъ можно скорѣе скрывался изъ виду. Ему представлялось теперь будто за нимъ охотятся и самъ онъ начиналъ производить впечатлѣніе безпомощнаго звѣря, запуганнаго охотниками. При такихъ обстоятельствахъ Томъ сталъ уходить на вершины холмовъ и скитаться по самымъ пустыннымъ мѣстамъ. Онъ говорилъ себѣ самому, что на немъ тяготѣетъ проклятіе, обрушившееся на Хама.

Томъ боялся теперь являться въ столовую. Таившійся въ немъ негръ совѣстился сидѣть за однимъ столомъ съ бѣлокожими, опасаясь въ то же время, чтобъ его какъ-нибудь не распознали. Судья Дрисколль спросилъ однажды Тома:

— Что это съ тобою сдѣлалось? У тебя такой же робкій видъ, какъ у негра!

Молодой человѣкъ почувствовалъ тоже самое, что долженъ чувствовать убійца, тщательно скрывшій свое преступленіе, когда судебный слѣдователь призываетъ его къ себѣ и говоритъ: «Ты это сдѣлалъ!» Томъ объяснилъ тогда, что ему нездоровится и вышелъ изъ за стола.

Заботы, ласки и ухаживанья почтенныхъ дамъ, считавшихъ себя его тетками, приводили бѣднягу въ такой ужасъ, что онъ всячески старался ихъ избѣгать.

Въ теченіе всего этого времени ненависть къ судьѣ, считавшимся его дядей, непрестанно возростала въ сердцѣ Тома. Онъ твердилъ себѣ, самому: «Судья бѣлокожій, а я для него простона-просто вещь, — движимое имущество. Онъ можетъ меня продать точь въ точь также, какъ еслибъ я былъ дворовою его собакой».

Въ продолженіи почти цѣлой недѣли послѣ того, Томъ воображалъ, что въ его характерѣ произошла радикальная перемѣна. На самомъ дѣлѣ, однако, ему это представлялось лишь оттого, что онъ хорошенько не зналъ себя самого.

Нѣкоторые изъ прежнихъ воззрѣній Тома и въ самомъ дѣлѣ совершенно и безповоротно, но перемѣнились главныя черты его характера сохранились, такъ какъ для нихъ немыслимо было никакое измѣненіе. Сравнительныя лишь немногія, хотя и весьма существенныя его особенности претерпѣли измѣненіе, которое съ теченіемъ времени обѣщало при удобномъ случаѣ проявить себя серьезными послѣдствіями. Вообще, подъ вліяніемъ сильнаго умственнаго и нравственнаго потрясенія, характеръ и привычки Тома въ первую минуту какъ будто стали совсѣмъ иными но, съ теченіемъ времени, когда буря улеглась, все пригнутое ею въ землѣ начало подниматься въ прежнее свое положеніе. Мало-по-малу къ Тому вернулась обычная его легкомысленная и безпечная развязность въ рѣчахъ и поступкахъ. Никто, изъ коротко знавшихъ Тома, не могъ бы усмотрѣть теперь ни малѣйшей разницы, между нимъ и прежнимъ слабохарактернымъ и безпечнымъ Томомъ.

Воровской набѣгъ, произведенный Томомъ на Даусонову пристань, оказался выгоднѣе, чѣмъ онъ этого ожидалъ. Продажа добычи доставила необходимую сумму для уплаты карточныхъ долговъ, такъ что о нихъ не пришлось доводить до свѣдѣнія дядюшки, который не преминулъ бы тогда во второй и пожалуй въ послѣдній разъ уничтожить завѣщаніе, сдѣланное въ пользу Тома. Замѣтимъ кстати, что между «Томомъ» и его матерью мало-по-малу установились сравнительно хорошія дружескія отношенія. Роксана не могла вполнѣ его полюбить, такъ какъ по ея собственнымъ словамъ, у него самого внутри ничего не было. Тѣмъ не менѣе властная ея натура нуждалась въ комъ-либо или въ чемъ либо такомъ, чѣмъ можно было бы управлять, а Томъ былъ всетаки лучше чѣмъ ничто. Сильный характеръ Роксаны, энергическая ея самоувѣренность и повелительное обращеніе, подчасъ приходились Тому не совсѣмъ по душѣ, но все таки вызывали у него невольное почтительное удивленіе. Въ большинствѣ случаевъ, впрочемъ, разговоръ между матерью и сыномъ сводился къ болтовнѣ о самыхъ интимныхъ подробностяхъ домашней жизни именитѣйшихъ гражданъ Даусоновой пристани. (Роксана при каждомъ своемъ возвращеніи въ городъ обходила всѣ ихъ кухни). Такія бесѣды нравились Тому и какъ нельзя болѣе сообразовались съ личными его вкусами. Роксана аккуратно получала въ первыхъ числахъ мѣсяца отъ Тома половинное его жалованье и онъ всегда являлся тогда въ Заколдованный домъ, чтобы поболтать съ своей мамашей. Отъ времени до времени между матерью и сыномъ происходили тамъ свиданія также и въ промежуточныя эпохи.

Тому случалось иногда уѣзжать на нѣсколько недѣль въ Сенъ-Луи. Подъ конецъ онъ опять таки не устоялъ противъ искушенія и принялся снова играть въ карты. Сперва ему повеало, такъ что онъ выигралъ довольно крупную сумму, но затѣмъ проигралъ не только всю ее полностью, но сверхъ того еще цѣлую уйму денегъ, которыя обязался уплатить въ самомъ непродолжительномъ времени.

Для этого онъ задумалъ произвести новый набѣгъ на Даусонову пристань. Онъ не осмѣливался воровать въ какомъ либо иномъ городѣ, такъ какъ боялся прокрадываться въ дома, гдѣ расположеніе комнатъ не было ему въ точности извѣстно, и гдѣ онъ не былъ знакомъ съ привычками хозяевъ и прислуги. Томъ прибылъ въ заколдованный домъ переодѣтымъ въ среду, передъ пріѣздомъ близнецовъ, предварительно написавъ своей тетушкѣ Праттъ, чтобы его не ждали ранѣе, какъ черезъ два дня. Онъ прятался со своею матерью до ранняго утра пятницы, когда, на разсвѣтѣ, отправился въ домъ своего дяди, вошелъ туда съ задняго хода, отворилъ дверь собственнымъ своимъ ключемъ и пробрался къ себѣ въ спальню, дабы воспользоваться тамъ зеркаломъ и разными туалетными принадлежностями. У него имѣлся въ узелкѣ полный костюмъ молодой дѣвушки, въ который онъ и разсчитывалъ нарядиться для своего набѣга. Въ ожиданіи онъ облекся въ платье своей мамаши, добавивъ къ нему черныя перчатки и вуаль. На зарѣ онъ совершенно уже приготовился къ набѣгу, но, случайно выглянувъ изъ окна, увидѣлъ мелькомъ въ окнѣ сосѣдняго дома Мякинную голову Вильсона и тотчасъ же сообразилъ, что голова эта не преминула въ свою очередь его замѣтить. Въ теченіе нѣсколькихъ минутъ онъ забавлялъ Вильсона граціозными позами и ужимками, а потомъ отошелъ отъ окна, переодѣлся опять старухой, спустился потихоньку внизъ, вышелъ съ чернаго хода и направился въ городъ, дабы произвести рекогносцировку арены предположенныхъ имъ подвиговъ. Онъ чувствовалъ себя, какъ говорится, не въ своей тарелкѣ. Переодѣвшись въ платье Роксаны, Томъ принялъ видъ сгорбленной стархни, разсчитывая, что Вильсонъ, если и продолжаетъ еще шпіонить, наврядъ ли обратитъ всетаки вниманіе на безобидную старушку, вышедшую рано утромъ изъ сосѣдняго дома съ задняго хода. А что если Вильсонъ замѣтилъ эту старушку, усмотрѣлъ въ ней что нибудь подозрительное и слѣдитъ теперь за нею изподтишка? Мысль эта заставила Тома похолодѣть отъ ужаса. Онъ отказался отъ намѣренія совершить набѣгъ въ тотъ самый день, какъ это предполагалось имъ первоначально, и поспѣшилъ вернуться въ Заколдованный домъ самымъ окольнымъ и безлюднымъ путемъ. Оказалось, что мать его ушла оттуда, но она вскорѣ явилась обратно съ извѣстіемъ о большомъ торжественномъ пріемѣ у Патси Куперъ. Роксана безъ труда убѣдила Тома, что само Провидѣніе посылаетъ ему такой благопріятный случай безнаказанно пошарить въ домахъ именитѣйшихъ гражданъ и что другого такого случая, пожалуй, не скоро дождешься. Несмотря на предшествовавшія свои опасенія, Томъ въ концѣ концовъ всетаки рѣшился послѣдовать материнскому совѣту и предпринялъ задуманный набѣгъ, который и въ самомъ дѣлѣ оказался весьма успѣшнымъ, такъ какъ весь городъ собрался тѣмъ временемъ у Патси Куперъ. Успѣхъ ободрилъ Тома и вдохнулъ въ него неподдѣльное мужество. Вручивъ собранную имъ добычу матери, поджидавшей его въ глухомъ переулкѣ на задахъ, онъ пробрался въ домъ г-жи Куперъ, гдѣ оффиціальный пріемъ былъ тогда въ полномъ разгарѣ, похитилъ тамъ кое-какія цѣнныя вещицы и присоединилъ ихъ къ прежде уже добытымъ сокровищамъ.

Покончивъ съ этимъ длиннымъ отступленіемъ отъ нашего повѣтствованія, мы прибыли опять къ тому самому его мѣсту, гдѣ говорилось о Вильсонѣ, прозванномъ Мякинной головою. Какъ, уже упомянуто, Вильсонъ, въ ту же самую пятницу вечеромъ, поджидая къ себѣ близнецовъ, сидѣлъ и размышлялъ о необычайномъ фактѣ, замѣченномъ имъ рано утромъ, а именно о появленіи изящно одѣтой молодой дѣвушки въ спальнѣ Тома Дрисколля. Онъ терялся въ догадкахъ, положительно недоумѣвая: кто такая была эта безстыдница?

ГЛАВА XI

«Существуютъ три непогрѣшимо вѣрныхъ способа понравиться автору. Всѣ три они сводятся къ комплиментамъ послѣдовательно возрастающей дѣйствительности: 1) ему говорятъ, что прочли одно изъ его произведеній; 2) сообщаютъ, что прочли всѣ его произведенія и З) обращаются къ нему съ просьбой о дозволеніи прочесть рукопись послѣдняго, не вышедшаго еще въ печать его произведенія. № 1 побуждаетъ автора чувствовать къ вамъ уваженіе. № 2 заставляетъ питать къ вамъ расположеніе, а № 3 превращаетъ это расположеніе въ беззавѣтную сердечную преданность.

Изъ календаря Вильсона-Мякинной головы.

«Что касается до именъ прилагательныхъ, то, въ случаѣ какого-нибудь сомнѣнія, ихъ всегда можно вычеркнуть».

Изъ того же календаря.

Братья-близнецы выполнили свое обѣщаніе и навѣстили Вильсона. Завязался веселый оживленный разговоръ, подъ вліяніемъ котораго недавно зародившееся чувство дружбы все болѣе крѣпло и развивалось. По желанію своихъ гостей, Вильсонъ вытащилъ изъ шкапа рукопись своего календаря и прочелъ изъ нея одну или двѣ выдержки, удостоившіяся совершенно искреннихъ похвалъ со стороны близнецовъ. Похвалы эти до такой степени очаровали автора, что онъ охотно согласился дать братьямъ-близнецамъ всю рукопись своего календаря на домъ для прочтенія. Во время своихъ путешествій графы Капелли уяснили себѣ существованіе трехъ вѣрныхъ способовъ нравиться автору. Они прибѣгали теперь къ самому лучшему и могущественнѣйшему изъ этихъ способовъ.

Вслѣдъ затѣмъ произошелъ маленькій перерывъ. Къ Вильсону зашелъ молодой Томъ Дрисколль. Онъ утверждалъ, будто впервые еще видитъ достопочтенныхъ чужеземцевъ въ ту минуту, когда они встали для взаимныхъ рукопожатій, но это было съ его стороны ложнымъ заявленіемъ, такъ какъ на самомъ дѣлѣ онъ имѣлъ уже случай видѣть ихъ мелькомъ на торжественномъ пріемѣ, когда онъ пробрался въ домъ тетушки Патси и поживился тамъ кое-какими цѣнными вещицами. Братья-близнецы, мысленно производя оцѣнку новому своему знакомому, нашли, что лицо у него гладкое и доводьно красівое и, что всѣ его движенія отличаются плавностью и округленностью, придающею имъ извѣстнаго рода изящество. Анджело понравились глаза Тома, но Луиджи нашелъ въ нихъ что-то такое хитрое и неискреннее. Анджело признавалъ разговоръ Тома пріятнымъ и непринужденнымъ, а Луиджи находилъ, что непринужденность тамъ хватала слишкомъ уже черезъ край для того, чтобы могла считаться пріятной. По мнѣнію Анджело, Томъ былъ довольно милымъ молодымъ человѣкомъ, а что касается до Луиджи, то онъ не рѣшался еше составить себѣ объ этомъ молодомъ человѣкѣ совершенно опредѣленное мнѣніе.

Вмѣшавшись въ разговоръ, Томъ прежде всего обратился къ Вильсону съ вопросомъ, который задавалъ ему, по меньшей мѣрѣ, уже сотню разъ передъ тѣмъ. Вопросъ этотъ дѣлался веселымъ и добродушнымъ тономъ, но всегда вызывалъ легонькое непріятное ощущеніе, такъ какъ бередилъ больное мѣсто. На этотъ разъ непріятное ощущеніе обострялось еще присутствіемъ знатныхъ чужеземцевъ.

— Ну-съ, какъ подвизаетесь вы на юридическомъ поприщѣ? Удалось вамъ заручиться хоть какою-нибудь тяжбой?

Вильсонъ прикусилъ себѣ губу, но отвѣтилъ: «Пока еще нѣтъ»! настолько равнодушнымъ тономъ, насколько это вообще оказывалось для него въ данную минуту возможнымъ. Судья Дрисколль, разсказывая близнецамъ біографію Вильсона, великодушно умолчалъ о темъ, что Вильсонъ получилъ юридическое образованіе и обладалъ законнымъ правомъ заниматься адвокатурой. Молодой Томъ, пріятно улыбаясь, объяснилъ:

— Замѣтьте себѣ, господа, что Вильсонъ юристъ, но состоитъ, какъ говорится, не у дѣлъ.

Этотъ ѣдкій сарказмъ попалъ въ цѣль, но Вильсонъ совладалъ съ собою и сказалъ, ни мало не горячась:

— Да, про меня можно сказать, что я состою не у дѣлъ. Мнѣ никогда еще не поручали защищать на судѣ какое-либо дѣло и я въ продолженіе болѣе двадцати лѣтъ свожу кое-какъ концы съ концами въ качествѣ искуснаго счетовода. Къ сожалѣнію здѣсь въ городѣ, находятъ умѣстнымъ несравненно рѣже, чѣмъ это было бы желательно, приводить въ порядокъ запутанныя торговыя книги. При всемъ томъ не подлежитъ сомнѣнію, что я тщательно старался подготовить себя къ юридической карьерѣ. Въ ваши лѣта, Томъ, я выбралъ уже для себя профессію и заручился необходимыми свѣдѣніями для того, чтобы не ударить въ грязь лицомъ (Томъ почувствовалъ, что ему съ лихвою отплатили за сарказмъ). Положимъ, что у меня не было случая примѣнить мои свѣдѣнія на практикѣ и такой случай, пожалуй никогда не представится, но если мнѣ будетъ поручено вести какое-либо дѣло, я ни подъ какимъ видомъ не окажусь застигнутымъ врасплохъ, такъ какъ, въ продолженіе всѣхъ этихъ двадцати лѣтъ не переставалъ заниматься юридическими науками.

— Ну, да, разумѣется, за это время вы могли какъ слѣдуетъ подготовиться. Пріятно было бы посмотрѣть, какъ вы поведете въ судѣ первый вашъ процессъ. Если у меня окажутся какія-либо гражданскія или уголовныя дѣла, я сочту долгомъ взвалить ихъ непремѣнно на васъ. Они будутъ какъ разъ подъ пару вашей юридической практикѣ, Дэви? — замѣтилъ снова усмѣхаясь Томъ.

Вспомнивъ про дѣвушку, которую видѣлъ въ спальнѣ Тома, Вильсонъ возразилъ:

— Если вы взвалите на меня…

Онъ хотѣлъ было присовокупить: «Если вы взвалите на меня обязанность обвинителя или защитника въ судебныхъ дѣлахъ, которыя могутъ возникнуть изъ сокровенныхъ вашихъ похожденій, то, пожалуй, что у меня не будетъ недостатка въ работѣ», но своевременно воздержался и ограничился заявленіемъ о неумѣстности затрогивать такія темы въ общемъ разговорѣ.

— И прекрасно! Мы выберемъ тогда другую! Полагаю, что вы собирались подпустить мнѣ опять чувствительную шпильку, а потому искренно радуюсь перемѣнѣ декорацій. Какъ процвѣтало у васъ за послѣднее время таинственное и дивное колдовство на пальцахъ? Представьте себѣ, господа, что Вильсонъ придумалъ скупать на рынкѣ простыя оконныя стекла, дабы украшать ихъ отпечатками жирныхъ пальцевъ. По всей вѣроятности, онъ надѣется разбогатѣть, продавая украшенныя такимъ образомъ стекла коронованнымъ особамъ въ Европѣ для убранства ихъ дворцовъ. Поворожи-ка намъ, Дэви, малую толику.

Вильсонъ принесъ три стеклянныхъ пластинки и сказалъ:

— Я предлагаю человѣку провести пальцами правой руки въ волосахъ для того, чтобы кожа пальцевъ покрылась тонкимъ слоемъ жира, естественно смазывающаго волосы, затѣмъ прошу прижать оконечности пальцевъ къ стеклу. На немъ остается тогда тонкій, нѣжный отпечатокъ бороздокъ, которыми изрѣзана поверхность кожи. Этотъ отпечатокъ сохраняется безъ всякаго измѣненія, если только его бережно хранить отъ грубаго соприкосновенія съ веществами, способными его стереть. Начинайте, Томъ!

— Да вѣдь вы же снимали отпечатки съ моихъ пальцевъ раза два или три по меньшей мѣрѣ.

— Положимъ, что такъ, но послѣдніе отпечатки были сняты, когда вамъ минуло всего только двѣнадцать лѣтъ. Вы были тогда еще отрокомъ, а теперь стали уже взрослымъ молодымъ человѣкомъ.

— Совершенно справедливо. Я съ тѣхъ поръ, безъ сомнѣнія, очень перемѣнился, а коронованныя особы, надо предполагать, нуждаются въ разнообразіи.

Онъ провелъ пальцами сквозь коротко остриженные свои волосы и затѣмъ прижалъ кончики пальцевъ одинъ за другимъ къ стеклу. Анджело украсилъ отпечатками своихъ пальцевъ другую, а Луиджи третью пластинку. Вильсонъ помѣтилъ на бумажныхъ полоскахъ, приклеенныхъ къ пластинкамъ, имена, числа, мѣсяцъ и годъ, а затѣмъ спряталъ пластинки въ архивъ. Томъ насмѣшливо улыбнулся и позволилъ себѣ замѣтить:

— Мнѣ кажется, Дэви, что если вы ищете разнообразія, то въ данномъ случаѣ истратили даромъ одну изъ вашихъ стеклянныхъ пластинокъ. Отпечатки пальцевъ у обоихъ близнецовъ должны оказаться тождественными.

— Ничего, теперь все уже кончено и я въ этомъ ни мало не раскаиваюсь, — возразилъ Вильсонъ, снова усаживаясь.

Вы бы могли, Дэви, поворожить намъ малую толику, — продолжалъ Томъ. — Снимая отпечатки съ чьихъ-либо пальцевъ, вы обыкновенно предсказывали ему будущее. — Да-съ, господа, Дэви у насъ человѣкъ на всѣ руки и притомъ геній чистѣйшей воды. Это великій ученый, скрывающійся подъ спудомъ въ нашемъ провинціальномъ городкѣ, или если угодно пророкъ, которому воздаютъ здѣсь такія же почести, какія обыкновенно выпадаютъ на долю пророковъ въ ихъ отечествѣ. Наши сограждане находятъ научныя свѣдѣнія Дэви не стоящими выѣденнаго яйца и утверждаютъ, будто черепъ у него набитъ мякиной. Вѣрно вѣдь я говорю, Дэви? Тѣмъ не менѣе я убѣжденъ, что онъ оставитъ послѣ себя память… хотя бы въ видѣ отпечатка собственныхъ своихъ пальцевъ! Ха, ха, ха, ха! Безъ шутокъ, я совѣтую вамъ показать ему ваши ладони. Вы тѣмъ болѣе не останетесь въ убыткѣ, что никакой платы онъ съ васъ не возьметъ, а между тѣмъ прочтетъ тамъ по черточкамъ всю вашу судьбу, какъ по книгѣ, и предскажетъ вамъ не только пятьдесятъ или шестьдесятъ событій, неизбѣжно долженствующихъ съ вами случиться, но и въ тысячу разъ большее число другихъ событій, которымъ суждено имѣть характеръ неосущеетвившихся предсказаній. Нутко, Дэви, покажите этимъ джентльмэнамъ, какимъ вдохновеннымъ, свѣдущимъ философомъ обладаетъ наша Даусонова пристань, не умѣющая цѣнить его по достоинству.

Эта насмѣшливая и неособенно лестная рекомендація произвела непріятное впечатлѣніе не только на Вильсона, но также и на близнецовъ, которые почувствовали себя неловко и за него, и за себя самихъ. Желая выручить хозяина, они совершенно правильно рѣшили, что для этого лучше всего будетъ отнестись къ хиромантіи серьезно и выказать къ ней глубокое уваженіе, совершенно игнорируя безтактныя насмѣшки Тома. Поэтому Луиджи сказалъ:

— Во время нашихъ путешествій мы имѣли не разъ случай присутствовать при опытахъ хиромантіи. Намъ достовѣрно извѣстно, къ какимъ изумительнымъ результатамъ она можетъ привести. Если это не наука, и притомъ не самая величайшая изъ наукъ, то я положительно не знаю, какимъ именно образомъ ее слѣдовало бы назвать. На востокѣ…

Томъ съ недоумѣніемъ и недовѣріемъ глядѣлъ на графа Луиджи и, наконецъ, прервалъ его вопросомъ:

— Вы называете это фокусничество наукой? Надѣюсь, что вы сдѣлали это шутя, не придавая своимъ словамъ серьезнаго значенія?

— Напротивъ того, я говорилъ совершенно серьезно и вовсе не имѣлъ намѣренія шутить. Четыре года тому назадъ искусные хироманты прочли по нашимъ рукамъ всю подноготную, такъ, какъ еслибъ она была отпечатана у насъ на ладоняхъ.

— Неужели вы хотите сказать, что тутъ было что-либо сверхъестественное? — освѣдомился Томъ, невѣріе котораго начало слегка колебаться.

— Могу отвѣтить вамъ на это, — объяснилъ Анджело, — что наши характеры были описаны съ изумительной точностью и отчетливостью. Мы сами не могли бы изобразить ихъ вѣрнѣе и лучше. Кромѣ того, намъ были предсказаны два или три достопримѣчательныя событія изъ нашего прошлаго, о которыхъ никто изъ присутствующихъ, кромѣ насъ самихъ, знать не могъ.

— Значитъ, это настоящее колдовство! — вскричалъ Томъ, который теперь и самъ очень заинтересовался. — Посчастливилось ли этимъ кудесникамъ угадать, что должно было случиться съ вами въ будущемъ?

— Вообще говоря, посчастливилось, — продолжалъ Луиджи. — Два или три поразительныхъ предсказанія успѣли уже съ тѣхъ поръ исполниться, причемъ самое невѣроятное изъ всѣхъ исполнилось въ томъ же году. Изъ числа менѣе важныхъ пророчествъ, иныя уже осуществились, а другія, равно какъ и нѣкоторыя изъ болѣе важныхъ, до сихъ поръ еще не сбылись и, можетъ быть, никогда не сбудутся. Во всякомъ случаѣ, выполненіе ихъ удивило бы меня въ меньшей степени, чѣмъ невыполненіе.

Слова эти произвели глубокое впечатлѣніе на Тома. Онъ окончательно опѣшилъ и счелъ долгомъ извиниться:

— Я вовсе не имѣлъ въ виду смѣяться надъ этой наукой, Дэви, я просто-на-просто мололъ вздоръ и несъ необыкновенную чепуху. Мнѣ было бы очень пріятно, если бы вы поглядѣли своимъ гостямъ на ладони. Надѣюсь, что вы не откажетесь сдѣлать это?

— Отчего же нѣтъ? Если только это доставитъ удовольствіе моимъ посѣтителямъ. Предупреждаю, однако, что у меня слишкомъ мало практики въ хиромантіи и что я, поэтому, не смѣю выдавать себя за опытнаго и искуснаго спеціалиста по этой части. Если какое-нибудь прошлое событіе особенно отчетливо написано на ладони, я обыкновенно его могу прочесть. Менѣе важныя событія, зачастую, хотя и не всегда, отъ меня ускользаютъ… Я слишкомъ мало довѣряю себѣ самому, чтобы осмѣлиться читать будущее. Пожалуйста не заключайте изъ моихъ словъ, что я повседневно занимаюсь изученіемъ хиромантіи. За послѣднія шесть лѣтъ мнѣ удалось разсмотрѣть всего лишь сь полдюжины рукъ. Какъ вы видите, здѣсь принято подшучивать надъ хиромантіей. Я счелъ умѣстнымъ поэтому прекратить свои опыты, въ ожиданіи, пока лишніе толки умолкнутъ. Знаете ли, что мы сдѣлаемъ, графъ Луиджи? Я попробую прочесть ваше прошлое и если это мнѣ хоть сколько-нибудь удастся, мы этимъ и удовлетворимся, оставивъ будущее въ покоѣ. Отгадывать его могутъ лишь опытные хироманты.

Онъ взялъ уже руку Луиджи, когда Томъ остановилъ его восклицаніемъ:

— Обождите немножко, Дэви! Графъ Луиджи, вотъ вамъ карандашъ и бумага. Запишите самое невѣроятное крупное событіе, которое было вамъ предсказано и дѣйствительно случилось менѣе чѣмъ черезъ годъ послѣ предсказанія и передайте этотъ клочекъ бумаги мнѣ. Я увижу тогда, удастся ли Дэви прочесть это событіе на вашей рукѣ. Луиджи, отвернувшись, написалъ нѣсколько словъ на клочкѣ бумаги, сложилъ его и передалъ Тому со словами:

— Если г-нъ Вильсонъ правильно угадаетъ, то я предложу вамъ прочесть, что здѣсь написано.

Вильсонъ принялся изучать ладонь Луиджи, опредѣляя на ней линіи жизни, ума, сердца и т. д. Онъ тщательно отмѣчалъ соотношенія этихъ главныхъ линій съ лабиринтомъ болѣе тонкихъ и нѣжныхъ бороздокъ и черточекъ, окутывавшихъ ихъ со всѣхъ сторонъ многосложной сѣтью. Ощупавъ мясистую подушечку у основанія старашого пальца, онъ уяснилъ себѣ ея очертанія. Точно также тщательно изслѣдовалъ онъ мясистую часть руки, отъ сгиба кисти и до основанія мизинца. Столь же тщательно и всесторонне разсмотрѣлъ онъ пальцы графа Луиджи относительно ихъ формы, величины и привычки располагаться по отношенію другъ друга во время отдыха. Всѣ трое зрителей слѣдили съ самымъ глубокимъ вниманіемъ за этимъ изслѣдованіемъ, нагибаясь и сами надъ ладонью графа Луиджи. Никто не осмѣливался прервать торжественное молчаніе, хотя бы даже единымъ словомъ. Еще разъ внимательно осмотрѣвъ ладонь графа, Вильсонъ принялся читать по ней вслухъ.

Онъ изобразилъ характеръ Луиджи, его наклонности, вкусы, симпатіи и антипатіи, выдающіяся стремленія, честолюбивыя мечты, и эксцентричности въ такихъ ясныхъ и опредѣленныхъ выраженіяхъ, что самъ Луиджи приходилъ иногда въ смущеніе, а всѣ остальные принимались смѣяться. Оба близнеца признали, однако, описаніе характера художественно схваченнымъ и совершенно вѣрнымъ.

Вильсонъ принялся тогда разсказывать прошлое графа Луиджи. Онъ подвигался впередъ въ этомъ біографическомъ очеркѣ весьма осторожно и не безъ нѣкотораго колебанія, медленно перемѣщая пальцы по выдающимся линіямъ ладони. Время оть времени онъ останавливался на какой-нибудь звѣздѣ (перекресткѣ линій), тщательно изслѣдуя окружающую ее сѣть тонкихъ бороздокъ. Онъ упомянулъ объ одномъ или двухъ прошлыхъ событіяхъ. Луиджи подтвердилъ правильность его указаній, послѣ чего Вильсонъ приступилъ къ дальнѣйшему изслѣдованію. Неожиданно онъ взглянулъ на графа съ выраженіемъ глубокаго изумленія и сказалъ:

— Здѣсь отмѣчено событіе, разглашеніе котораго вы сочтете, можетъ быть, нежелательнымъ?

— Ничего, разсказывайте! — добродушно прервалъ его графъ Луиджи. — Увѣряю васъ, что это нисколько меня не стѣснитъ.

Вильсонъ всьтаки колебался и, повидимому, не зналъ, какъ ему поступить. Наконецъ, онъ сказалъ:

— Событіе это слишкомъ щекотливаго свойства для того, чтобы… Не лучше ли будетъ, если я напишу то, что узналъ на бумажкѣ, или же скажу это вамъ шепотомъ, и вы тогда сами рѣшите, желательно ли разсказывать объ этомъ вслухъ.

— Ну, что жь, я и на это согласенъ! Напишите! — согласился Луиджи.

Написавъ нѣсколько словъ на лоскуткѣ бумажки, Вильсонъ передалъ его Луиджи, который, прочитавъ написанное тамъ, сказалъ Тому:

— Разверните имѣющуюся у васъ бумажку и прочтите ее вслухъ, г-нъ Дрисколль!

Томъ прочелъ: «Было предсказано, что я убью человѣка и предсказаніе это исполнилось еще до истеченія года».

— Вотъ такъ штука! — присовокупилъ Томъ.

Графъ Луиджи передалъ Тому записочку Вильсона и сказалъ:

— Прочтите ее тоже вслухъ!

Томъ прочелъ: «Вы кого-то убили; но я не могу разобрать, кого именно: мужчину, женщину или ребенка»?

— Это заткнетъ за поясъ привидѣніе, являвшееся Цезарю и вообще все, что мнѣ когда-либо доводилось видѣть или же слышать! — объявилъ, пораженный изумленіемъ Томъ. — Оказывается, значитъ, что самый смертельный врагъ человѣка — его собственная рука. Представьте себѣ только, что она записываетъ на себѣ самыя сокровенныя роковыя его тайны, и въ то же время измѣннически готова разоблачить ихъ каждому постороннему лицу, знакомому съ черной, или же бѣлой магіей. Не понимаю только, чего ради дозволяете вы разглядывать такимъ опаснымъ людямъ вашу ладонь, на которой записаны такіе страшные факты?

— Для меня это совершенно безразлично, — возразилъ Луиджи совершенно спокойнымъ тономъ. — У меня имѣлось основаніе убить этого человѣка и я ни мало не жалѣю о своемъ поступкѣ.

— Какое же могло у васъ имѣться основаніе убить человѣка?

— Онъ самъ напрашивался на то, чтобы быть убитымъ.

— Я разскажу вамъ, какъ все случилось, такъ какъ братъ не хочетъ говорить объ этомъ самъ! — съ горячностью воскликнулъ Анджело. — Онъ убилъ человѣка для того, чтобы спасти мою жизнь. Вотъ чего ради онъ его убилъ. Это былъ благородный поступокъ, о которомъ нѣтъ ни малѣйшей надобности умалчивать.

— Ну да, разумѣется, — подтвердилъ Вильсонъ. — Убить человѣка, чтобы спасти жизнь родному брату, можетъ, при извѣстныхъ обстоятельствахъ, быть дѣломъ очень хорошимъ и великодушнымъ.

— Все, это мнѣ очень пріятно слышать, — возразилъ Луиджи, — но, въ данномъ случаѣ, о самопожертвованіи, геройствѣ или великодушіи съ моей стороны, мнѣ кажется, не могло быть и рѣчи. Вы упускаете изъ виду одно обстоятельство: если бы я не спасъ жизни Анджело, то и меня самого не оказалось бы въ живыхъ. Зарѣзавъ моего брата, убійца, безъ сомнѣнія, покончилъ бы также и со мною. Такимъ образомъ, на повѣрку оказывается, что я спасъ свою собственную жизнь.

— Все это однѣ только отговорки. Я тебя знаю и ни за что не повѣрю, чтобъ ты въ это мгновеніе думалъ о себѣ самомъ! — сказалъ Анджело. — Я храню у себя кинжалъ, которымъ Луиджи убилъ злодѣя, покушавшагося на мою жизнь и какъ-нибудь покажу его вамъ. Кинжалъ этотъ сталъ послѣ того для меня особенно дорогимъ. Впрочемъ, онъ имѣлъ уже и передъ тѣмъ свою собственную исторію, которая и сама по себѣ представляется довольно интересною. Онъ былъ подаренъ моему брату могущественнымъ индѣйскимъ державцемъ Гайковаромъ Бородскимъ, семьѣ котораго принадлежалъ въ теченіе двухъ или трехъ столѣтій. Имъ было убито изрядное число людей, почему-либо не нравившихся Гайковару и знаменитымъ его предкамъ. На взглядъ онъ не представляетъ ничего особеннаго, кромѣ того развѣ, что по наружности не похожъ на другіе ножи и кинжалы и т. п. Я сію минуту изображу вамъ его на бумагѣ. — Анджело взялъ листъ бумаги и, набросавъ нѣсколькими, штрихами фигуру восточнаго кинжала, продолжалъ: — Какъ видите, онъ обладаетъ широкимъ клинкомъ съ острыми, какъ бритва, лезвіями, на которомъ вырѣзаны вензеля или же имена длиннаго ряда его владѣльцевъ. Я самъ распорядился вырѣзать на немъ латинскими буквами имя Луиджи съ нашимъ гербомъ. Обратите вниманіе на замѣчательную рукоять этого кинжала. Она изъ цѣльнаго куска слоновой кости, отшлифованнаго какъ зеркало, толщиною приблизительно въ человѣческую руку, съ плоско запиленнымъ верхнимъ концомъ для того, чтобъ въ него удобнѣе было опираться большимъ пальцемъ. Кинжалъ надлежитъ держать именно такъ, чтобъ большой палецъ упирался въ верхній конецъ рукояти и затѣмъ наносить ударъ сверху внизъ. Передавая кинжалъ Луиджи, Гайковаръ показалъ намъ, какимъ именно образомъ слѣдуетъ его употреблять. Въ ту же самую почь Луиджи пришлось воспользоваться этимъ урокомъ, и у Гайковара оказалось однимъ подданнымъ менѣе. Ножны кинжала великолѣпно украшены драгоцѣнными цвѣтными каменьями. Вы, безъ сомнѣнія, найдете эти ножны гораздо интереснѣе самого кинжала.

Томъ замѣтилъ про себя:

— Какое счастье, что я сюда зашелъ! Я продалъ бы этотъ кинжалъ за ничтожную сумму, такъ какъ считалъ эти драгоцѣнные каменья цвѣтными стеклышками.

— Продолжайте вашъ разсказъ, — попросилъ Вильсонъ. — Вамъ не зачѣмъ прибѣгать къ паузамъ. Наше любопытство и безъ того достаточно возбуждено; мы желаемъ знать, при какихъ именно обстоятельствахъ совершили вы смертоубійство? Потрудитесь повѣдать намъ это.

— Смѣю увѣрить, что во всемъ виноватъ былъ именно только кинжалъ. Ночью пробрался въ комнату, отведенную намъ во дворцѣ, одинъ изъ туземныхъ служителей Гайковара, съ намѣреніемъ насъ убить и украсть подаренный намъ кинжалъ. Очевидно, его соблазняла значительная цѣнность самоцвѣтныхъ каменьевъ, украшавшихъ его ножны. Мы съ братомъ спали въ одной постели, и кинжалъ лежалъ у Луиджи подъ подушкой. Комната наша тускло освѣщалась едва мерцавшимъ ночникомъ. Я уже спалъ, а Луиджи еще бодрствовалъ, какъ вдругъ ему показалось въ полумракѣ, что кто-то подкрадывается къ постели. Луиджи вытащилъ кинжалъ изъ ноженъ и оказался немедленно же готовымъ употребить его въ дѣло въ случаѣ надобности. Необходимо замѣтить, что погода была теплая, а потому мы спали безъ простынь и безъ одѣялъ. Туземецъ, пробиравшійся ползкомъ, очутился уже у самой постели, нагнулся надо мной и занесъ правую руку, вооруженную большимъ ножомъ, собираясь всадить этотъ ножъ мнѣ прямо въ горло. Луиджи поймалъ однако, убійцу за руку, пригнулъ его внизъ и всадилъ ему въ шею кинжалъ по самую рукоять. Вотъ вамъ и весь сказъ.

Вильсонъ и Томъ оба глубоко вздохнули. Послѣ того завязался общій разговоръ по поводу этого трагическаго приключенія, а затѣмъ Вильсонъ, взявъ руку Тома въ свою, сказалъ:

— Представьте себѣ, Томъ, что я ни разу еще до сихъ поръ не имѣлъ случая полюбоваться вашими ладонями. Возможно, что въ вашей жизни бывали тоже событія подозрительнаго свойства, относительно которыхъ… Что же это такое?

Томъ поспѣшно вырвалъ у него свою руку и казался не на шутку сконфуженнымъ.

— Представьте себѣ, онъ даже покраснѣлъ! — замѣтилъ Луиджи.

Томъ злобно взлянулъ на него изподлобья и ехидно возразилъ:

— Еслибъ я и покраснѣлъ, то во всякомъ случаѣ не потому чтобы сознавалъ себя убійцей!

Смуглое лицо, Луиджи тотъ часъ же вспыхнуло, но прежде чѣмъ онъ успѣлъ, что-нибудь сказать или же сдѣлать какое-нибудь движеніе, встревоженный Томъ поспѣшно добавилъ:

— Прошу у васъ тысячу извиненій! Я вовсе не хотѣлъ такъ выразиться; это совершенно необдуманно сорвалось у меня съ языка и я самъ очень жалѣю о необдуманныхъ моихъ словахъ. Надѣюсь, что вы меня простите!

Вильсонъ явился къ нимъ обоимъ на выручку, стараясь по возможности загладить промахъ Тома. Ему это вполнѣ удалось по отношенію къ близнецамъ, которыхъ не особенно обидѣло оскорбленіе, нанесенное Луиджи. Непріятнѣе всего являлось для нихъ неблаговоспитанное обращеніе Тома съ Вильсономъ. Самому обидчику было несравненно труднѣе успокоиться. Томъ дѣлалъ видъ, будто чувствуетъ себя прекрасно, и дѣйствительно не выказывалъ ни малѣйшаго смущенія. Въ глубинѣ души, однако, онъ чувствовалъ сильнѣйшее раздраженіе противъ всѣхъ трехъ свидѣтелей глупой его выходки. Ему было до такой степени непріятно сознавать, что поставилъ себя въ необходимость униженно просить извиненія при свидѣтеляхъ, что онъ совершенно позабылъ негодовать на собственную свою безстактность. Тѣмъ не менѣе, случайное обстоятельство помогло ему вполнѣ утѣшиться и оказалось почти въ состояніи вызвать у него опять чувство дружескаго доброжелательства, по крайней мѣрѣ по отношенію къ знатнымъ чужеземцамъ. Дѣло въ томъ, что между близнецами обнаружилось изъ-за какихъ-то пустяковъ маленькое разногласіе, при обсужденіи котораго они вскорѣ пришли въ очевидное раздраженіе другъ противъ друга. Это до того очаровало Тома и доставило ему такое искреннее удовольствіе, что онъ осторожно принялся подливать масла въ огонь и всячески усиливать существовавшее раздраженіе, дѣлая видъ, будто руководствуется несравненно болѣе почтенными мотивами. Благодаря его содѣйствію, братья чуть не поссорились другъ съ другомъ. Если дѣло у нихъ не дошло до ссоры, то лишь потому, что споръ между близнецами былъ прерванъ внезапнымъ стукомъ въ дверь. Обстоятельство это, очень обидное для Тома, чрезвычайно обрадовало Вильсона, который немедленно же отправился отворять.

Посѣтителемъ оказался добродушной, невѣжественный, энергическій мужчина среднихъ лѣтъ, ирландецъ Джонъ Бэкстонъ, большой охотникъ до политическихъ интригъ, принимавшій всегда самое дѣятельное участіе во всевозможныхъ общественныхъ дѣлахъ. Одной изъ главнѣйшихъ злобъ дня на Даусоновой пристани оказывался тогда вопросъ о ромѣ. Образовались двѣ партіи: за ромъ и противъ рома. Бэкстонъ агитировалъ въ пользу рома. Воротилы этой партіи послали его разыскать близнецовъ и пригласить ихъ на общую сходку ромовой партіи. Выполняя возложенное на него порученіе, онъ объяснилъ, что ромовики начали уже собираться въ большомъ залѣ надъ гостинымъ дворомъ. Луиджи принялъ это приглашеніе очень охотно, Анджело-же не столь охотно, талъ какъ онъ не долюбливалъ многолюдныхъ сходокъ и не пилъ крѣпкихъ спиртныхъ напитковъ, столь употребительныхъ въ Америкѣ. Въ сущности онъ вовсе воздерживался отъ спиртныхъ напитковъ тамъ, гдѣ это оказывалось для него возможнымъ.

Близнецы ушли вмѣстѣ съ Бэкстономъ, а Томъ Дрисколль присоединился къ нимъ самопроизвольно, такъ какъ его никто не приглашалъ.

Издали уже бросалась въ глаза длинная колыхавшаяся линія зажженныхъ факеловъ, тянувшаяся сверху внизъ по главной городской улицѣ, откуда доносился глухой барабанный бой, бряцанье литавръ, визгливо завываніе нѣсколькихъ флейтъ и слабые отголоски отдаленныхъ ура. Хвостъ процессіи взбирался уже по лѣстницѣ верхняго этажа гостинаго двора, когда итальянскіе графы-близнецы еще только подходили къ этому зданію. Войдя въ залъ, они нашли его переполненнымъ людьми, факелами, дымомъ, шумомъ и восторженннымъ гамомъ. Близнецовъ, равно какъ и неразлучнаго съ ними Тома Дрисколля, Бэкстонъ провелъ на эстраду и сдалъ тамъ, среди бурныхъ привѣтственныхъ возгласовъ предсѣдателю сходки. Какъ только шумъ нѣсколько стихъ, предсѣдатель внесъ слѣдующую резолюцію: «Безатлогательно избрать знаменитыхъ гостей, путемъ торжественнаго привѣтствія, въ члены нашей достославной партіи, являющейся раемъ для свободолюбивыхъ и гибелью для рабовъ».

Эта краснорѣчивая резолюція снова открыла шлюзы шумной восторженности, причемъ братья-близнецы немедленно же оказались избранными съ самымъ трогательнымъ единодушіемъ въ члены ромовой партіи. Вслѣдъ за тѣмъ поднялась цѣлая буря возгласовъ:

— Смочить ихъ, смочить хорошенько! Пропустить имъ за галстухи!

Обоимъ братьямъ близнецамъ подали большія рюмки, до краевъ полныя водки. Луиджи поднялъ свою рюмку надъ головой, граціознымъ движеніемъ руки поклонился этой рюмкой всему собранію и поднесъ ее къ губамъ. Анджело, напротивъ того, поставилъ свою рюмку на столъ. Снова поднялись бурные крики:

— Отчего жь не пьетъ другой? Ужъ не собирается ли блондинъ намъ измѣнить? Потрудитесь объясниться!

Наведя требуемыя справки, предсѣдатель доложилъ:

— Мы, господа, сдѣлали прискорбный промахъ: оказывается, что графъ Анджело Капелли держится противоположныхъ намъ воззрѣній! Онъ вовсе не употребляетъ спиртныхъ напитковъ и не предполагалъ добиваться избранія въ члены нашей партіи, а потому желаетъ пересмотра своего избранія. Какъ угодно рѣшить на этотъ счетъ сходкѣ?

Весь залъ огласился хохотомъ, къ которому въ достаточной дозѣ примѣшивались свистки и мяуканье, но энергическое употребленіе предсѣдательскаго звонка возстановило подъ конецъ нѣчто вродѣ спокойствія и порядка. Тогда, кто-то изъ толпы объявилъ, что хотя очень сожалѣетъ о сдѣланномъ промахѣ, но считаетъ исправленіе его невозможнымъ въ нынѣшнее засѣданіе. По существующимъ обычаямъ, это можно сдѣлать лишь въ слѣдующее засѣданіе. Онъ не предлагаетъ никакой резолюціи, такъ какъ ея въ данномъ случаѣ не требуется, но желалъ бы извиниться передъ джентльмэномъ отъ лица всего собранія и въ тоже время увѣрить джентльмена, что, поскольку это будетъ зависѣть отъ Сыновъ Свободы, они постараются сдѣлать временную принадлежность джентльмэна къ ихъ партіи для него пріятной.

Рѣчь эта была встрѣчена громкими рукоплесканіями и возгласами:

— Умно сказано! Что правда, то правда! Онъ хоть и не пьющій, а всетаки славный малый! Выпьемте за его здоровье! Провозгласимъ ему здравицу и осушимъ рюмки до дна.

Розданы были рюмки и всѣ на эстрадѣ выпили за здоровье Анджело. Вся сходка тѣмъ временемъ ревѣла:

— Онъ веселый славный малый!

За него пріятно пить!

Онъ веселый славный малый!

Многи лѣта ему жить!

Томъ Дрисколль тоже выпилъ здравицу, полагавшуюся по уставу. Это была вторая рюмка, такъ какъ онъ передъ тѣмъ успѣлъ уже осушить рюмку Анджело, въ то самое мгновеніе, когда непьющій графъ поставилъ ее на столъ. Двѣ рюмки крѣпчайшей водки привели его въ развеселое состояніе, граничившее почти съ невмѣняемостью. Онъ началъ принимать весьма оживленное и выдающееся участіе въ сходкѣ, особенно же по части свистковъ, мяуканья и болѣе или менѣе остроумныхъ замѣчаній на рѣчи ораторовъ.

Предсѣдатель все еще стоялъ на эстрадѣ вмѣстѣ съ обоими графами Капелли. Необыкновенно близкое сходство между братьями-близнецами пробудило остроуміе Тома Дрисколля. Въ ту самую минуту когда предсѣдатель началъ говорить рѣчь, Томъ выступилъ въ свою очередь впередъ и, обращаясь къ присутствующимъ съ довѣрчивостью пьянаго парня, объявилъ:

— Ребята, я вношу предложеніе, чтобы онъ замолчалъ и предоставилъ слово этимъ…

Непечатное выраженіе, замѣненное здѣсь многоточіемъ произвело большой эффектъ и вызвало въ залѣ громкій взрывъ хохота.

Южная кровь Луиджи мгновенно дошла до точки кипѣнія тѣмъ болѣе что оскорбленіе было нанесено ему и брату въ присутствіи четырехсотъ постороннихъ лицъ. Оставлять подобное оскорбленіе безнаказаннымъ, или же откладывать возмездіе за него хоть на минуту, было не въ натурѣ молодого графа. Сдѣлавъ шага два въ сторону, онъ остановился позади ничего не подозрѣвавшаго шутника, а затѣмъ, отступивъ шагъ назадъ, угостилъ Тома пониже спины такимъ богатырскимъ пинкомъ, что бѣдняга взвился на воздухъ, перелетѣлъ черезъ рампу и очутился на головахъ передняго ряда Сыновъ Свободы.

Человѣку даже и въ трезвомъ видѣ наврядъ ли будетъ особенно пріятно, если кто-либо изъ его ближнихъ свалится ему ни съ того, ни съ сего, какъ снѣгъ на голову; человѣкъ же успѣвшій подвыпить не приминетъ въ такомъ случаѣ выразить свое негодованіе дѣйствіемъ. Въ гнѣздѣ Сыновъ Свободы, на которое свалился Томъ Дрисколль, не нашлось ни одного трезваго птенца. Весьма вѣроятно даже, что во всемъ залѣ не было за исключеніемъ графа Анджело, ни одного вполнѣ трезваго человѣка. Не мудрено поэтому, что первый рядъ Сыновъ Свободы, въ порывѣ негодованія, швырнулъ Тома на головы второго ряда, который, препроводивъ бѣднягу дальше, принялся немедленно обработывать кулаками первый рядъ, угостившій его столь не желаннымъ подаркомъ. Третій, четвертый и всѣ слѣдующіе ряды поступали соотвѣтственно такимъ же образомъ. По мѣрѣ того, какъ Дрисколль, въ бурномъ своемъ воздушномъ полетѣ, подвигался къ дверямъ, онъ оставлялъ за собою все расширявшееся поле ожесточенной битвы, подъ аккомпаниментъ бѣшеной пьяной ругани. Факелы, рядъ за рядомъ, валились на полъ; подъ конецъ раздались отчаянные крики: «Пожаръ, горимъ!», заглушившіе собою неистовый звонъ предсѣдательскаго колокольчика, ревъ разъяренныхъ голосовъ и трескъ подламывающихся скамеекъ.

Драка мгновенно прекратилась. Проклятія и брань сразу умолкли. Настало мгновеніе, когда шумъ и гамъ смѣнились мертвымъ затишьемъ. Это былъ штиль, заступившій мѣсто бури. Затѣмъ, сразу же, въ толпѣ снова проснулись жизнь и энергія. Она заколыхалась и хлынула изъ горѣвшаго зала. Окраины ея словно таяли, вытекая сквозь окна и двери. Одновременно съ этимъ внутреннее давленіе постепенно ослабѣвало.

Никогда еще пожарная команда не являлась такъ быстро на выручку. Дѣло въ томъ, что на этотъ разъ ей почти не пришлось перемѣщаться, такъ какъ главная ея квартира находилась тутъ-же, въ заднемъ флигелѣ гостинаго двора. Пожарная команда состояла изъ двухъ ротъ: машинной, дѣйствовавшей трубами, и рабочей, съ баграми, топорами и лѣстницами. Половина каждой роты была навербована изъ ромовиковъ, а другая изъ враговъ рома, что вполнѣ согласовалось съ тогдашвимъ нравственнымъ и политическимъ распредѣленіемъ партій на Даусоновой пристани. Въ казармахъ дежурило достаточное число враговъ рома, для того, чтобы привести въ дѣйствіе насосъ и придвинуть лѣстницы къ стѣнамъ горѣвшаго зданія. Черезъ какихъ-нибудь двѣ минуты пожарная команда успѣла уже облечься въ красныя рубашки и мѣдные шлемы (она никогда не совершала оффиціальныхъ подвиговъ въ неоффиціальныхъ костюмахъ). Въ то время, когда ромовики хлынули сквозь длинный рядъ оконъ верхняго этажа на крышу веранды гостинаго двора, избавители были уже наготовѣ встрѣтить ихъ могучей струею воды, которая смыла нѣсколькихъ несчастливцевъ съ крыши и чуть не утопила остальныхъ. Вода представлялась всетаки лучше огня, а потому ромовики продолжали выливаться непрерывными потоками на крышу сквозь окна большого зала, гдѣ происходила сходка. Ихъ продолжали безпощадно окачивать водою до тѣхъ поръ, пока залъ не опустѣлъ совсѣмъ. Тогда пожарные поднялись туда и затопили его такимъ количествомъ воды, которымъ можно было бы потушить въ сорокъ разъ большее количество огня, чѣмъ имѣлось тамъ въ наличности. Извѣстно, что пожарнымъ командамъ въ американскихъ провинціальныхъ городахъ рѣдко лишь представляется возможность проявить свою дѣятельность. Немудрено поэтому, что если выпадетъ благопріятный случай, то они пользуются имъ уже на совѣсть. Благоразумные и разсудительные обыватели такихъ провинціальныхъ городовъ страхуютъ поэтому свои дома не столько отъ огня, сколько отъ поврежденій, которыя могутъ быть нанесены пожарными командами.

ГЛАВА XII

«Что такое мужество? — Это способность сопротивляться страху и одерживать надъ нимъ верхъ, а вовсе не безстрашіе. Храбрость дѣлаетъ честь только тому, кто въ глубинѣ души немножко труситъ. Въ противномъ случаѣ совершенно ошибочно примѣнять такой почетный эпитетъ. Возьмемъ, напримѣръ, блоху. Если бы невѣдѣніе страха было равнозначущимъ мужеству, то она безъ сомнѣнія оказалась бы храбрѣйшею изъ всѣхъ тварей Божіихъ. Находитесь вы въ спящемъ, или же бодрствующемъ состояніи, безстрашная блоха нападаетъ на васъ, не обращая вниманія на то, что вы своимъ объемомъ и силою превосходите ее востолько же разъ во сколько соединенныя человѣческія арміи]превосходятъ могущество грудного младенца. Блоха денно и нощно живетъ подъ угрозою смерти, которая можетъ обрушиться на нее со всѣхъ сторонъ, а между тѣмъ это мужественное созданіе путешествуетъ но вашему тѣлу также безбоязненно, какъ человѣкъ, прогуливающійся по улицамъ города, которому за тысячу лѣтъ передъ тѣмъ угрожало землетрясеніе. Когда мы говоримъ про Клейва, Нельсона и Путнэма, „не знавшихъ, что такое страхъ, мы должны присоединить къ нимъ блоху и даже поставить ее во главѣ этихъ героевъ“.

Изъ календаря Вильсона Мякинной Головы.

Къ десяти часамъ вечера, въ пятницу, судья Дрисколль лежалъ уже въ постели и спалъ сномъ праведника. На другой день утромъ онъ, еще до разсвѣта, проснулся и отправился на рыбную ловлю со своимъ пріятелемъ Пемброкомъ Говардомъ. Оба они провели раннюю свою молодость въ Виргиніи, когда этотъ штатъ считался еще главнымъ и самымъ вліятельнымъ во всей Сѣверо-Американской республикѣ. Говоря про тогдашнюю Виргинію, они все еще присоединяли къ ней, съ чувствомъ гордости и любящей благоговѣйной привязанности, прилагательное «старая». За каждымъ переселенцемъ изъ старой Виргиніи признавалось въ Миссурійскомъ штатѣ извѣстнаго рода преимущество, дѣлавшее его аристократомъ, если только онъ могъ доказать что происходитъ сверхъ того отъ первыхъ старовиргинскихъ поселенцевъ. Говарды и Дрисколли принадлежали къ такой аристократіи, являвшейся въ ихъ глазахъ чѣмъ-то вродѣ дворянскаго сословія. Она обладала своими неписанными законами, которые были однако столь же ясно и строго опредѣлены какъ и наилучше редактированныя статьи печатнаго свода законовъ. Потомокъ П. В. П. (первыхъ виргинскихъ поселенцевъ) былъ природный джентльмэнъ. Важнѣйшей обязанностью въ жизни было для него блюсти за этимъ великимъ наслѣдіемъ и сохранять его цѣлымъ и неприкосновеннымъ. До чести такого джентльмэна не должно было коснуться ни малѣйшее пятнышко. Упомянутые уже неписанные законы являлись для него обязательнымъ уложеніемъ, съ которымъ поведеніе его строго сообразовалось. Если бы онъ отступилъ хотя на іоту отъ этихь законовъ, то оказался бы обезчещеннымъ т. е. утратилъ бы право считаться джентльменомъ. Законы «чести» служили для него какъ бы компасомъ, указывавшимъ путь въ морѣ житейскомъ. Малѣйшее уклоненіе съ этого пути влекло за собой кораблекрушеніе. Случалось, что требованія этихъ законовъ шли въ разрѣзъ съ требованіями религіи и тогда религія отодвигалась на второй планъ, такъ какъ законы надлежитъ соблюдать во что бы то ни стало. Честь джентльмена не допускала никакихъ компромиссовъ, а неписанные законы указывали въ чемъ именно она состояла и чѣмъ отличалась оть простонародной чести, опредѣлявшейся религіозными убѣжденіями, общественными законами и обычаями въ различныхъ мѣстностяхъ земного шара, лежавшихъ внѣ священныхъ границъ станинной Виргиніи.

Судью Дрисколля безспорно признавали первымъ изъ именитѣйшихъ гражданъ Даусоновой пристани. Вторымъ въ числѣ именитѣйшихъ гражданъ столь же безспорно считался Пемброкъ Говардъ, пользовавшійся заслуженной репутаціей великаго «юриста». Онъ и Дрисколль были ровесники: имъ обоимъ перевалило уже годика два за шестой десятокъ.

Дрисколль признавалъ себя свободномыслящимъ, а Говардъ, — непоколебимовѣрующимъ усерднымъ пресвитеріанцемъ. Означенная рознь религіозныхъ возрѣній нисколько не вредила искренней горячей дружбѣ обоихъ пріятелей. Оба они принадлежали къ такимъ людямъ, для которыхъ мнѣнія представляются чѣмъ то вродѣ неотъемлемой собственности, не подлежащей обсужденію, осмотру, исправленію или же критикѣ даже со стороны самыхъ близкихъ друзей.

Покончивъ ловить рыбу, они плыли въ лодкѣ внизъ по теченію, бесѣдуя о государственной политикѣ, когда навстрѣчу имъ попался тоже рыболовъ въ челнокѣ, плывшемъ отъ пристани вверхъ по теченію. Рыболовъ этотъ сказалъ:

— Надѣюсь, вамъ извѣстно, г-нъ судья, что одинъ изъ новоприбывшихъ близнецовъ угостилъ вашего племянника здоровеннымъ пинкомъ?

— Угостилъ!.. Чѣмъ?

— Пинкомъ пониже спины.

Губы старика судьи поблѣднѣли, а глаза его вспыхнули зловѣщимъ огнемъ. Онъ съ минуту задыхался отъ гнѣва и едва собрался съ силами выговорить:

— Ну ладно, продолжайте! Разскажите мнѣ все въ подробности.

Встрѣчный рыболовъ исполнилъ желаніе старика. Выслушавъ его, судья съ минутку помолчалъ, обсуждая въ умѣ своемъ позорную картину непроизвольно учиненнаго Томомъ полета черезъ рампу. Затѣмъ онъ проговорилъ какъ бы разсуждая съ самимъ собою:

— Гм… Признаться я этого не понимаю. Я тогда спалъ и онъ меня не разбудилъ. Должно быть, онъ рѣшилъ, что сможетъ уладить дѣло и безъ моей помощи.

При этой мысли лицо его просіяло отъ гордости и удовольствія, такъ что онъ добавилъ совершенно уже веселымъ тономъ:

— Это мнѣ нравится… Сейчасъ видно настоящую старинную виргинскую кровь! Такъ вѣдь, Пемброкъ?

На лицѣ Говарда показалась непреклонная, словно желѣзная улыбка и онъ одобрительно кивнулъ головою. Встрѣчный рыболовъ счелъ умѣстнымъ добавить:

— Томъ побилъ за то близнеца на судѣ.

Судья съ изумленіемъ взглянулъ на говорившаго и спросилъ:

— На судѣ? По какому же случаю былъ судъ?

— Томъ жаловался вѣдь судьѣ Робинзону на итальянскаго графа, котораго обвинялъ въ нанесеніи побоевъ и оскорбленій дѣйствіемъ.

Старикъ внезапно вздрогнулъ и съежился, словно человѣкъ, которому нанесенъ смертельный ударъ. Нагнувшись впередъ онъ собирался уже упасть въ обморокъ, но Говардъ подскочилъ къ нему, подхватилъ его на руки, уложилъ въ лодку на спину, спрыснулъ ему лицо водой и сказалъ до нельзя изумленному встрѣчному рыболову:

— Убирайтесь-ка отсюда по добру по здорову! Надо, чтобы онъ, очнувшись, не засталъ васъ уже здѣсь! Вы сами видите, надѣюсь, какое впечатлѣніе произвели на него ваше необдуманныя слова. Вамъ слѣдовало быть поосторожнѣе, а не выкладывать прямо передъ старикомъ такую нелѣпую и позорную для его имени сплетню.

— Я и самъ теперь очень сожалѣю о томъ, что позволилъ себѣ заговорить съ нимъ, г-нъ Говардъ. Еслибъ я думалъ, что это такъ сильно на него подѣйствуетъ, то, разумѣется, лучше бы промолчалъ. Смѣю увѣрить однако, что тутъ нѣтъ никакой сплетни. Все, что я ему разсказалъ чистая правда отъ слова до слова.

Съ этими словами рыболовъ энергически погналъ свой челнъ вверхъ по теченію. Минутку спустя, старикъ судья очнулся отъ обморока и, жалобно глядя на своего пріятеля, съ любящимъ состраданіемъ нагнувшагося къ нему проговорилъ слабымъ еще голосомъ:

— Скажите мнѣ, Пемброкъ, что онъ совралъ и что все это ложь и чепуха.

Нельзя было упрекнуть ни въ малѣйшей слабости могучій басъ, отвѣтившій ему:

— Вы, старый дружище, такъ же хорошо, какъ и я самъ, знаете, что это наглая ложь. Предки его принадлежали вѣдь къ лучшимъ старо-виргинскимъ семьямъ.

— Да благословитъ васъ Богъ за это слова! — воскликнулъ престарѣлый джентльмэнъ съ выраженіемъ самой пламенной благодарности. — Ахъ, Пемброкъ, какимъ тяжкимъ ударомъ было бы для меня это!

Видя своего пріятеля до такой степени разстроеннымъ, Говардъ не рѣшился его покинуть. Онъ не только проводилъ судью до дому, но и зашелъ туда вмѣстѣ съ нимъ. Къ тому времени уже стемнѣло, такъ что давно слѣдовало бы садиться за ужинъ, но судьѣ было теперь не до ужина. Ему хотѣлось слышать какъ будетъ опровергнута сплетня самимъ Томомъ и притомъ опровергнута въ присутствіи Говарда. Онъ тотчасъ послалъ за племянникомъ, который немедленно къ нему и явился. Томъ казался сильно помятымъ, немножко прихрамывалъ и вообще имѣлъ видъ не особенно авантажный. Дядя усадилъ его въ кресло и сказалъ:

— Мы кое-что слышали, голубчикъ, про твое приключеніе, которое, ради краснаго словца, разсказчикъ сдобрилъ еще великолѣпѣнйшей ложью. Я убѣжденъ, что ты сразу же развѣешь ее, мельчайшую пыль. Какія мѣры приняты тобой и въ какомъ положеніи стоитъ теперь дѣло?

— Оно не стоитъ теперь ни въ какомъ положеніи, такъ какъ благополучно уже улажено! — отвѣчалъ Томъ съ наивностью новорожденнаго ребенка. — Я вызвалъ негодяя Луиджи въ судъ и добился обвинительнаго приговора. Мякинная Голова защищалъ Луиджи. Это было первое дѣло, которое Вильсонъ велъ въ судѣ, и онъ всетаки его проворонилъ. Судья приговорилъ негоднаго итальянца къ штрафу въ пять долларовъ за буйство и оскорбленіе дѣйствіемъ.

При первыхъ же словахъ Тома, Говардъ и судья, не давая себѣ отчета, почему именно они это дѣлаютъ, вскочили а затѣмъ принялись съ какимъ-то недоумѣніемъ поглядывать другъ на друга. Говардъ постоялъ съ минутку и, печально опустился опять на стулъ не промолвивъ ни слова. Гнѣвъ и негодованіе у судьи разгорались все съ большею силой и, наконецъ, выразились цѣлымъ потокомъ брани и укоризнъ:

— Ахъ ты, поганый щенокъ! Ахъ ты несчастная тварь! — Неужели родной мой племянникъ могъ оказаться такимъ подлецомъ и мерзавцемъ, что обратился къ суду съ жалобой на то, что его поколотили? — Отвѣчай же мнѣ, чортъ возьми!

Томъ понурилъ голову и отвѣтилъ лишь краснорѣчивымъ молчаніемъ. Дядя глядѣлъ на него вытаращивъ глаза, съ выраженіемъ, въ которомъ изумленіе, стыдъ и недовѣріе сливались въ одно, до чрезвычайности грустное, цѣлое. Помолчавъ еще немного, онъ спросилъ:

— Который же это былъ изъ близнецовъ?

— Графъ Луиджи.

— Вызывалъ ты его на дуэдь?

— Н…нѣтъ! — неувѣренно отвѣтилъ Томъ, страшно поблѣднѣвъ.

— Ты пошлешь ему вызовъ сегодня же вечеромъ. Говардъ будетъ твоимъ секундантомъ.

Тому чуть не сдѣлалось дурно и онъ былъ не въ силахъ скрывать охватившее его чувства страха. Бѣдняга молча вертѣлъ въ рукахъ свою шляпу, а дядя глядѣлъ на него все грознѣе, по мѣрѣ того, какъ одна мучительная секунда уходила за другой. Подъ конецъ Томъ проговорилъ прерывающимся жалобнымъ голосомъ:

— Пожалуйста, дядюшка, не требуйте этого отъ меня! Онъ такой дьяволъ, которому ровнехонько ничего не стоитъ убить человѣка… Я никогда бы не рѣшился… Я… его боюсь!

Ротъ старика трижды открывался и опять закрывался, прежде чѣмъ ему удалось издать какой-либо звукъ. Затѣмъ, однако, слова вырвались изъ, него бурнымъ потокомъ.

— Въ семьѣ моей значитъ оказывается трусъ! — Дрисколль и трусъ! — Что же такое я сдѣлалъ, чтобъ заслужить такое безчестіе?

Старикъ подошелъ шатаясь, къ письменному столу, стоявшему въ углу, причемъ повторялъ отъ времени до времени раздирающимъ душу голосомъ: «Чѣмъ-же, чѣмъ заслужилъ я это»? Онъ вынулъ изъ ящика исиисанный листъ гербовой бумаги, медленно разорвалъ его на клочки и принялся какъ-то машинально разбрасывать ихъ по комнатѣ, по которой ходилъ взадъ и впередъ, все еще продолжая сѣтовать и жаловаться, а подъ конецъ сказалъ Тому:

— Вотъ я опять изорвалъ мое завѣщаніе. Ты, подлый сынъ благороднаго отца, вторично заставилъ меня лишить тебя наслѣдства. Прочь съ моихъ глазъ! Уходи скорѣе, пока я еще не плюнулъ тебѣ въ лицо!

Молодой человѣкъ, не мѣшкая, удалился. Тогда судья, обращаясь къ Говарду, спросилъ:

— Вы, старый дружище, надѣюсь, согласны быть моимъ секундантомъ?

— Разумѣется.

— Вотъ вамъ перо и бумага: напишите ему отъ моего имени вызовъ и передайте его немедленно же.

— Черезъ четверть часа онъ будетъ переданъ графу въ собственныя руки! — торжественно объявилъ Говардъ.

На сердцѣ у Тома было очень тяжело. Утративъ наслѣдство и всякое уваженіе къ себѣ самому, онъ одновременно съ этимъ лишился также и аппетита. Молодой человѣкъ ушелъ не поужинавши изъ дому своего дяди съ задняго хода и машинально направился по темному переулку къ Заколдованному дому. Погрузившись въ грустныя думы, онъ спрашивалъ себя, въ состояніи ли будетъ даже самое примѣрнымъ и благоразумнымъ поведеніемъ въ будущемъ вернуть себѣ расположеніе дяди настолько, чтобы старикъ согласился возобновить великодушное завѣщаніе, которое только-что уничтожилъ теперь въ порывѣ негодованія. По долгомъ размышленіи, Томъ рѣшилъ, что это можетъ случиться съ теченіемъ врамени. Однажды вѣдь удалось же ему добиться помилованія, а то что удалось однажды, можетъ удасться вѣдь и другой разъ. Во всякомъ случаѣ, онъ постарается войти опять въ милость у дяди. Онъ употребитъ всю свою энергію на разрѣшеніе этой задачи и непремѣнно достигнетъ цѣли, если бы даже пришлось пожертвовать для этого завѣтными своими привычками къ легкомыслію и безшабашной разнузданности. Томъ разсуждалъ:

«Выручкой за то, что мнѣ удалось раздобыть у болвановъ, отправившихся на поклонъ къ проклятымъ проходимцамъ, я прежде всего уплачу свои карточные долги, а тогда забастую и не стану больше дотрогиваться до картъ. Увлеченіе азартными играми оказывается въ моемъ положеніи худшимъ изъ всѣхъ пороковъ, такъ какъ, изъ-за нетерпѣливости кредиторовъ, меня, въ случаѣ проигрыша, сейчасъ же могутъ уличить. Судья счелъ слишкомъ убыточной для себя уплату проигранныхъ мною двухъ сотъ долларовъ. Развѣ можно было признать такую пустячную затрату разорительной? Вотъ теперь онъ, разорвавъ свое завѣщаніе, дѣйствительно нанесетъ мнѣ серьезный убытокъ въ томъ случаѣ, если вздумаетъ умереть раньше, чѣмъ напишетъ новое завѣщаніе въ мою пользу. Понятно, что онъ объ этомъ даже и не подумалъ. Многіе поди имѣютъ привычку односторонне глядѣть на дѣло и видѣть только то, что согласуется съ ихъ собственными воззрѣніями. Впрочемъ еслибъ старикъ узналъ сколько долговъ успѣлъ я на себя накатать, онъ даже и безъ этой дуэли швырнулъ бы завѣщаніе въ печку. Триста долларовъ, шутка сказать! Счастье еще, что ему не доведется услышать объ этомъ долгѣ. Стоитъ только уплатить эти триста долларовъ и дѣло будетъ въ шляпѣ, такъ какъ я послѣ того ни за что въ свѣтѣ не дотронусь до картъ. Клянусь, что я не возьму ихъ въ руки, по крайней мѣрѣ, пока судья будетъ въ живыхъ! Знаю, что теперь мнѣ въ послѣдній уже разъ представляется случай вернуть себѣ его благоволеніе. Теперь мнѣ еще это удастся, но если я потомъ когда-нибудь позволю себѣ вздумаю хоть въ чемъ-либо проштрафиться, тогда уже пиши пропало.

ГЛАВА XIII

«Размышляя о томъ, сколько знакомыхъ людей, крайне непріятныхъ въ обращеніи, переселились въ лучшій міръ, невольно чувствуешь расположеніе вести себя такъ, чтобъ не пришлось встрѣчаться съ ними въ будущей жизни».

Изъ календаря Вильсона Мякинной Головы.

«Октябрь — это одинъ изъ самыгь опасныхъ мѣсяцевъ для спекуляцій съ процентными бумагами. Другими, столь же опасными мѣсяцами, слѣдуетъ признать: іюль, январь, сентябрь, апрѣль, ноябрь, май, мартъ, іюнь, декабрь, августъ и февраль.

Изъ того же календаря.

Грустно разсуждая съ самимъ собою, Томъ прошелъ глухимъ переулкомъ на задворкахъ мимо дома Мякинной Головы, а затѣмъ, мимо заборовъ, окаймлявшихъ пустопорожніе участки по обѣ стороны переулка, пока не добрался до заколдованнаго дома, обогнувъ который вышелъ на улицу. Онъ все еще пребывалъ въ самомъ злополучномъ настроеніи духа и, тяжко вздыхая, пустился въ обратный путь. Молодой человѣкъ испытывалъ величайшую потребность въ сочувствіи и думалъ, что теперь было бы очень пріятно зайти къ Ровенѣ. Въ ея обществѣ онъ, разумѣется бы, развеселился. — Ровена! — Мысль о ней заставила его сердце забиться сильнѣе, но тотчасъ же затѣмъ оно успокоилось, вспомнивъ, что тамъ пришлось бы встрѣтиться съ ненавистными близнецами.

Томъ подходилъ теперь къ дому Вильсона, съ обитаемой его стороны и замѣтилъ, что окна кабинета освѣщены. «Зайти развѣ туда?» подумалъ онъ. Другіе давали иной разъ чувствовать Тому, что онъ былъ для нихъ нежеланнымъ гостемъ, но Вильсонъ всегда держалъ себя съ нимъ очень вѣжливо и добросердечно, а добросердечная вѣжливость если и не можетъ считаться равносильной искреннему радушію, то во всякомъ случаѣ не позволитъ себѣ оскорблять чувство хотя бы даже нежеланнаго посѣтителя. Услышавъ у себя на крыльцѣ шаги и легкое покашливанье, Вильсонъ сказалъ себѣ самому:

— Это навѣрное слабохарактерный молодой кутила и шелопай Томъ. Бѣдняга наврядъ ли встрѣтитъ сегодня гдѣ-либо дружескій пріемъ послѣ такой безтактности, какою являлась съ его стороны подача жалобы въ судъ на оскорбленіе, нанесенное ему дѣйствіемъ.

Раздался смиренный стукъ въ дверь, въ отвѣтъ на который послѣдовалъ отвѣтъ: «Войдите»!

Войдя въ кабинетъ, Томъ не сказавъ ни слова и тяжело опустился въ кресло. Вильсонъ доброжелательно замѣтилъ своему гостю:

— У васъ, любезнѣйшій, слишкомъ уже печальный видъ. Зачѣмъ принимать все это такъ близко къ сердцу? Постарайтесь забыть, что васъ угостили пинкомъ.

— Дѣло совсѣмъ не въ пинкѣ, Мякинная Голова! — съ отчаяніемъ возразилъ ему Томъ. — Тутъ вышла штука въ тысячу или, что я говорю въ тысячу, — въ милліонъ разъ хуже пинка.

— Не понимаю, Томъ, что вы хотите сказать. Неужели Ровена…

— Меня отвергла? Нѣтъ, но старикъ вышвырнулъ меня за бортъ.

«Эге! — подумалъ про себя Вильсонъ, вспомнивъ о таинственной дѣвушкѣ, которую видѣлъ въ спальнѣ Тома. — Безъ сомнѣнія, Дрисколли что-нибудь про нее разузнали». Затѣмъ онъ добавилъ вслухъ, серьезнымъ, назидательнымъ тономъ:

— Замѣтьте себѣ, Томъ, что нѣкоторые виды легкомыслія и безпутства…

— Не трудитесь проповѣдывать въ пустынѣ! Здѣсь дѣло идетъ не о легкомысліи и безпутствѣ. Старику хотѣлось, чтобъ я вызвалъ этого проклятаго итальянскаго дикаря на дуэль, а я не соглаласился исполнить его желаніе.

— Разумѣется, онъ самъ такъ бы и поступилъ! — сказалъ Вильсонъ, словно разсуждая съ самимъ собою. — Меня удивило больше всего какимъ образомъ старикъ не позаботился объ этомъ еще вчера вечеромъ, и почему именно дозволилъ онъ вамъ вести дѣло судебнымъ порядкомъ передъ дуэлью, или же послѣ таковой? Жаловаться въ судъ было съ вашей стороны совершенно неумѣстно. Подобная жалоба являлась къ тому же не въ его характерѣ. Я до сихъ поръ не могу понять, какъ это могло случиться?

— Очень просто. Онъ ровнехонько ничего не зналъ о нанесенной мнѣ обидѣ, такъ какъ спалъ въ то время, когда я вернулся домой.

— И неужели, Томъ, вы его не разбудили? Томъ находилъ во всемъ этомъ очень мало для себя утѣшительнаго. Съ минутку помолчавъ, онъ не безъ нѣкотораго смущенія сознался:

— Я, видите, предпочелъ ничего ему не говорить. Старикъ собирался выѣхать еще до разсвѣта на рыбную ловлю съ Пемброкомъ Говардомъ, а я надѣялся, что близнецовъ засадятъ въ кутузку, если я подамъ на нихъ жалобу въ судъ. Мнѣ и въ голову не приходило, чтобъ за такое грубое оскорбленіе дѣйствіемъ, какое они нанесли мнѣ, они отдѣлались пустячнымъ денежнымъ штрафомъ. Если бы ихъ упрятали въ тюрьму хоть на короткое время, они оказались бы опозоренными. Дядюшка не только не пожелалъ бы тогда дуэли съ этими молодцами, но даже ни подъ какимъ видомъ не дозволилъ бы мнѣ таковой.

— Знаете ли, Томъ, что мнѣ становится за васъ совѣстно! Не понимаю, какъ могли вы поступить подобнымъ образомъ съ такимъ прекраснымъ человѣкомъ, какъ престарѣлый вашъ дядя? Я отношусь къ нему честнѣе, чѣмъ вы, такъ какъ если бы мнѣ было извѣстно то, что вы изволили теперь сообщить, то я не допустилъ бы дѣло до судебнаго разбирательства, а предварительно объяснился бы съ вашимъ дядей, чтобъ предоставить ему случай покончить эту ссору какъ подобаетъ джентльмэнамъ.

— Неужели вы поступили бы такимъ образомъ! — воскликнулъ съ живѣйшимъ изумленіемъ Томъ. — Между тѣмъ, вѣдь это былъ вашъ первый процессъ? Вы, понимаете безъ сомнѣнія, что дядя ни подъ какимъ видомъ не допустилъ бы его до судебнаго разбирательства и что вамъ, по всѣмъ вѣроятіямъ, никогда въ жизни не встрѣтился бы второй подобный же случай. Вамъ пришлось бы тогда сойти въ могилу бѣднякомъ, безъ опредѣленныхъ средствъ къ существованію, такъ какъ вы теперь стали сразу общепризнаннымъ и популярнымъ адвокатомъ. Неужели, несмотря на все это, вы поступили бы такъ, какъ говорите?

— Разумѣется, такъ бы и поступилъ!

Поглядѣвъ на него съ минутку, Томъ покачалъ головой и сказалъ:

— Я вамъ вѣрю! Честное слово, вѣрю. Не знаю, почему именно, но вы кажетесь мнѣ способнымъ на это. Вильсонъ Мякинная Голова, я считаю васъ величайшимъ дурнемъ въ свѣтѣ!

— Благодарю васъ за это.

— Не стоитъ благодарности!

— Итакъ, онъ требовалъ, чтобы вы вызвали на дуэль итальянца, а вы отъ этого отказались? Мнѣ стыдно за васъ, Томъ! Неужели могла до такой степени выродиться благородная кровь вашихъ предковъ?

— Стыдъ не дымъ, глаза не ѣстъ! Я считаю всѣ ваши разсужденія чистѣйшимъ вздоромъ, особенно съ тѣхъ поръ, какъ старикъ разорвалъ свое завѣщаніе.

— Томъ, скажите мнѣ совершенно откровенно, не разсердили ли вы старика еще чѣмъ-нибудь, кромѣ предъявленія иска въ судѣ и отказа отъ поединка?

Вильсонъ пристально всматривался въ лицо молодого человѣка, но оно оставалось также спокойно, какъ и голосъ, который отвѣтилъ:

— Нѣтъ, никакихъ другихъ грѣховъ за мной онъ не замѣтилъ, такъ какъ, въ противномъ случаѣ, принялся бы еще вчера попрекать меня ими. Онъ былъ тогда въ самомъ подходящемъ для этого расположеніи духа. Дядя возилъ вчера по всему городу этихъ итальянскихъ обезьянъ и показывалъ имъ всѣ наши достопримѣчательности, а вернувшись домой не могъ разыскать старинныхъ дѣдовскихъ серебряныхъ своихъ часовъ, которые врутъ безсовѣстнѣйшимъ образомъ, но, несмотря на это, пользуются полнѣйшимъ и величайшимъ его уваженіемъ. Онъ не могъ хорошенько вспомнить, куда именно ихъ засунулъ дня три или четыре тому назадъ, когда въ послѣдній разъ ими любовался. Когда я пришелъ домой, онъ ужасно о нихъ безпокоился. Я позволилъ себѣ намекнуть, что его часы, вѣроятно, не затерялись, а просто-на-просто украдены. Дядюшка тогда изволилъ совсѣмъ разсердиться и обозвалъ меня дуракомъ. Такая нежность убѣдила меня, что онъ тоже подозрѣваетъ въ данномъ случаѣ кражу, но не хочетъ только сознаться въ этомъ себѣ самому, такъ какъ очень дорожитъ часами и вмѣстѣ съ тѣмъ думаетъ, что потерянную вещь можно отыскать скорѣе, чѣмъ украденную.

Вильсонъ многозначительно свистнулъ и затѣмъ добавилъ:

— Описокъ какъ я вижу удлинняется!

— Какой такой списокъ?

— Списокъ кражъ.

— Кражъ?

— Ну да, кражъ! Часы вашего дядюшки, разумѣется, не потеряны, а украдены. Городъ подвергся вторичному воровскому набѣгу, обставленному точь-въ-точь такимъ же таинственнымъ образомъ, какъ и въ прошлый разъ. Вы, разумѣется, помните тогдашнюю продѣлку воровъ?

— Быть не можетъ!

— Это, сударь мой, такъ же вѣрно, какъ то, что вы изволите жить на свѣтѣ. Неужели у васъ у самихъ ничего не пропало?

— Нѣтъ… Впрочемъ, я не могъ разыскать серебрянаго рейсфедера, который тетушка Мэри Праттъ подарила мнѣ въ день рожденія.

— Онъ непремѣнно окажется украденнымъ. Вы не замедлите въ этомъ убѣдиться.

— Извините! Обстоятельства сложились тутъ нѣсколько иначе. Заподозрѣвъ, что часы украдены и поднявъ этимъ такую бурю въ домѣ, я ушелъ къ себѣ въ комнату и принялся ее осматривать. Рейсфедеръ, который я считалъ пропавшимъ, оказался только положеннымъ не на свое мѣсто и я его нашелъ цѣлымъ и невредимымъ.

— Увѣрены ли вы въ томъ, что у васъ не пропало чего-нибудь иного?

— Во всякомъ случаѣ никакой крупной пропажи я не замѣтиль. Правда, что мнѣ не удалось разыскать простенькаго золотого колечка, цѣнностью, въ два или три доллара, но и оно, безъ сомнѣнія, найдется, когда я поищу его хорошенько.

— А я думаю, что нѣтъ. Говорятъ вамъ, что на городъ былъ произведенъ воровской набѣгъ… Войдите!

Вошелъ судья Робинзонъ въ сопровожденіи Бэкстона и городского констэбля, Джима Блэка. Они усѣлись и послѣ вступительнаго безцѣльнаго разговора о погодѣ, Вильсонъ замѣтилъ:

— Кстати, мы можемъ прибавить къ списку кражъ еще одну, а пожалуй и двѣ. У судьи Дрисколла пропали старинные серебряные часы, а у присутствующаго здѣсь его племянника кольцо.

— Дѣло не ладное и принимаетъ все худшій видъ по мѣрѣ того, какъ мы собираемъ о немъ справки! — объявилъ судья Робинзонъ. — Генксы, Добсоны, Питигрю, Ортоны, Гренджеры, Гельсы, Фоллеры, Голькомбы, однимъ словомъ всѣ кто живетъ по сосѣдству съ достопочтеннѣйшей Патси Куперъ, несомнѣнно были обокрадены. У нихъ пропали разныя мелкія драгоцѣнныя вещицы: браслеты, кольца, серебряныя ложки и т. п. предметы, которые можно безъ хлопотъ спрятать въ кармане и незамѣтно унести съ собою. Не подлежитъ сомнѣнію, что воръ воспользовался оффиціальнымъ пріемомъ у Патси Куперъ. Всѣ сосѣди были у нея въ гостяхъ, а негры ихъ толпились вокругъ ея забора, чтобы полюбоваться на торжество. Тѣмъ временемъ воръ преспокойно шарилъ въ опустѣвшихъ домахъ. Тетушка Патси чувствуетъ теперь себя совершенно несчастной. Ей жаль, что она такъ подвела своихъ сосѣдей, но въ особенности груститъ она объ убыткахъ, понесенныхъ ея иностранцами. Она такъ скорбитъ объ этихъ утратахъ, что ей положительно некогда сокрушаться о пропавшихъ у нея самой мелочахъ.

— Это, должно быть, проказы прежняго вора. Думаю, что на этотъ счетъ не существуетъ никакихъ сомнѣній? — освѣдомился Вильсонъ.

Констэбль Блэкъ не раздѣляетъ этого мнѣнія.

— Нѣтъ-съ, вы изволите теперь ошибаться! — объявилъ Блэкъ. — Прошлый разъ кража была произведена мужчиною. Намъ хоть и не удалось изловить вора, но всетаки, по оставленнымъ имъ слѣдамъ, мы могли безошибочно признать въ немъ мужчину. На этотъ же разъ кражи произведены женщиною.

Вильсонъ немедленно же подумалъ о таинственной дѣвушкѣ. Мысль о ней неотвязно его теперь преслѣдовала. Оказалось, однако, что на этотъ разъ онъ опять ошибся. Блэкъ объяснилъ:

— Это сгорбившаяся уже старуха, вся въ траурѣ, съ чернымъ вуалемъ и съ плетеной крытой корзиною въ рукѣ. Я видѣлъ, какъ она вчера сѣла на паромъ. Думаю, что она живетъ въ Иллинойсѣ, но это для меня безразлично. Гдѣ бы она не жила, я до нея непремѣнно доберусь! Она, можетъ быть, въ этомъ вполнѣ увѣрена.

— Отчего же подозрѣніе падаетъ именно на нее?

— Во первыхъ, оттого, что мы никого другого не подозрѣваемъ а во-вторыхъ, нѣкоторые изъ негровъ-извозчиковъ, проѣзжая по улицамъ, видѣли, какъ входила въ разные дома и выходила изъ нихъ. Я снялъ съ нихъ показанія и убѣдился, что всѣ эти дома какъ разъ и были ограблены.

Присутствующіе признали такого рода косвенныя улики вполнѣ достаточными, а затѣмъ водворилось молчаніе, длившееся нѣсколько мгновеній. Вильсонъ прервалъ его, наконецъ, замѣчаніемъ:

— Хорошо, по крайней мѣрѣ, то, что ей не удастся ни заложить ни продать драгоцѣнный индійскій кинжалъ графа Луиджи.

— Скажите на милость. Развѣ его тоже украли?

— Да, украли.

— Въ такомъ случаѣ воровка не положила охулки на руку!

— Почему же вы думаете, что она не можетъ его ни заложить ни продать?

— На это имѣются у насъ солидныя основанія. Когда близнецы вернулись вчера вечеромъ домой, со сходки Сыновъ Свободы, отовсюду уже получались извѣстія объ учиненномъ на нашъ городъ воровскомъ набѣгѣ. Тетушкѣ Патси непремѣнно хотѣлось узнать не пропало ли чего-нибудь тоже и у нихъ. Осмотрѣвшись въ своей комнатѣ они не нашли драгоцѣннаго кинжала и тотчасъ же послали заявленіе объ этой пропажѣ въ полицію и всѣмъ закладчикамъ. Воровкѣ удалось заграбастать цѣнную штуку, но поживиться ею всетаки она не можетъ, такъ какъ непремѣнно тогда попадется въ руки правосудія.

— Предложили они какую-нибудь награду? — освѣдомился Бэкстонъ.

— Да, пятьсотъ долларовъ за кинжалъ и другіе пятьсотъ долларовъ за указаніе вора.

— Какая безсмысленная идея! — воскликнулъ констэбль. — Само собою разумѣется, что воръ не рѣшится теперь самъ пойти къ нимъ, или же подослать кого-нибудь съ украденнымъ кинжаломъ. Точно также ему не удастся раздобыть денегъ подъ залогъ кинжала, потому что каждому закладчику пріятно будетъ воспользоваться случаемъ и…

Если бы кто-нибудь обратилъ тогда вниманіе на Тома, то не преминулъ бы замѣтить, что его лицо приняло до чрезвычайности странный сѣровато-зеленый оттѣнокъ. Никто этого, однако, не сдѣлалъ, а потому означенная перемѣна въ лицѣ осталась совсѣмъ незамѣченной. Бѣдняга говорилъ себѣ самому:

— Ну, теперь я совсѣмъ пропащій человѣкъ! Мнѣ ни за что не доведется свести концы съ концами. Заложивъ или продавъ остальную добычу, я ни подъ какимъ видомъ не выручу и половины того, что мнѣ слѣдуетъ уплатить по векселю. Теперь не подлежитъ уже сомнѣнію, что я погибъ безповоротно и окончательно. Я очутился сразу въ ужаснѣйшемъ и самомъ безвыходномъ положеніи. Не знаю, что дѣлать и, что предпринять?

— Пожалуйста, потише, почтеннѣйшій! Не горячитесь! — возразилъ Блеку Вильсонъ. — Я вчера ночью тщательно обдумалъ весь этотъ проектъ и къ двумъ часамъ утра онъ былъ уже выработанъ во всѣхъ подробностяхъ. Смѣю увѣрить, что они получатъ кинжалъ обратно, а когда это случится, я вамъ сообщу, какимъ именно образомъ было у насъ все улажено.

У всѣхъ присутствующихъ обнаружились явные признаки сильнѣйшаго любопытства, и Бэкстонъ сказалъ:

— Вамъ удалось очень заинтересовать насъ, Вильсонъ; осмѣливаюсь сказать, что намъ всѣмъ доставило бы величайшее удовольствіе, если бы вы сочли возможнымъ объяснить по секрету, въ чемъ именно…

— Я лично ничего противъ этого не имѣю, Бэкстонъ, но мы съ близнецами условились ничего не разсказывать о нашемъ планѣ, а потому приходится поневолѣ молчать о немъ до поры до времени. Даю вамъ слово, однако, что вамъ не придется прождать и трехъ дней. Кто-нибудь непремѣнно соблазнится обѣщанной наградой и я положительно разсчитываю предъявить вамъ въ самомъ непродолжительномъ времени и кинжалъ и вора.

Констэбль Блекъ чувствовалъ себя отчасти смущеннымъ и разочарованнымъ. Подумавъ нѣсколько времени, онъ проговорилъ:

— Разумѣется, въ этомъ нѣтъ ничего невозможнаго. Надѣюсь, что вамъ удастся достигнуть цѣли, но я готовъ провалиться въ тартарары, если понимаю тутъ хоть что-нибудь. Вообще я думаю, что вы взялись за такое дѣло, съ которымъ вамъ не легко будетъ управиться.

Предметъ этотъ казался исчерпаннымъ. Никто не обнаруживалъ болѣе намѣренія добавить что-нибудь новенькое, а потому, помолчавъ немного, мировой судья увѣдомилъ Вильсона, что явился съ Бэкстономъ и констэблемъ по порученію демократической партіи, предложить ему кандидатуру въ городскія головы. Дѣло въ томъ, что Даусонову пристань собирались оффиціально признать городомъ и что вскорѣ должны были состояться тамъ первые выборы въ городскую управу. Предложеніе, сдѣланное Вильсону, являлось первымъ знакомъ лестнаго къ нему вниманія со стороны согражданъ. Во всякомъ случаѣ оно оказывалось торжественнымъ признаніемъ его дебюта на аренѣ общественной дѣятельности въ Даусоновой пристани. Это былъ для Мякинной Головы важный шагъ впередъ, а потому Вильсонъ чувствовалъ себя сердечно благодарнымъ за оказанную ему честь. Онъ тотчасъ же принялъ предложеніе демократической партіи, и его посланцы удалились въ сопровожденіи Тома Дрисколля.

ГЛАВА XIV

«Настоящій арбузъ изъ южныхъ штатовъ представляетъ собою, въ ряду земныхъ благъ, нѣчто особенное, а потому его нельзя смѣшивать съ прочими менѣе цѣнными благами. Это великолѣпнѣйшее изъ гастрономическихъ сокровищъ на всемъ свѣтѣ, царствуетъ Божіею милостью надъ земными плодами. Тотъ, кому удалось его отвѣдать, знаетъ, чѣмъ питаются ангелы. Ева вкусила не отъ арбуза, выросшаго на южныхъ плантаціяхъ. Намъ это достовѣрно извѣстно, такъ какъ, вкусивъ, она раскаялась».

Изъ календаря Вильсона Мякинной Головы.

Приблизительно въ то самое время, когда Вильсонъ раскланивался въ сѣняхъ съ уходившими отъ него посланцами демократической партіи, Пемброкъ Говардъ входилъ въ сосѣдній домъ съ докладомъ о выполненіи возложеннаго на него порученія. Старикъ судья ждалъ его въ своемъ кабинетѣ, сидя сурово и неподвижно на большомъ креслѣ съ высокою спинкой.

— Ну, что, Говардъ, какія вѣсти вы принесли? — спросилъ онъ.

— Самыя лучшія въ свѣтѣ.

— Такъ, значитъ, онъ принялъ вызовъ! — радостно воскликнулъ судья, глаза котораго вспыхнули воинственнымъ огонькомъ.

— Принялъ и притомъ съ величайшимъ восторгомъ. Онъ даже привскочилъ отъ радости.

— Неужели? Но это съ его стороны очень, очень мило! Мнѣ это нравится. Когда же поединокъ?

— Сейчасъ же, безотлагательно. Сегодня ночью. Это превосходнѣйшій и чудеснѣйшій малый!

— Не только чудеснѣйшій, но можно сказать даже божественный! Поединокъ съ нимъ я признаю для себя за честь и за удовольствіе. Отправляйтесь же теперь скорѣе къ нему, уладьте все, что нужно, и передайте ему сердечное мое поздравленіе. Это и въ самомъ дѣлѣ рѣдкостный малый! Восхитительнѣйшій малый, какъ вы изволили сами замѣтить.

Говардъ поспѣшно ушелъ, разсуждая съ самимъ собою.

— Я черезъ часъ приведу его на пустопорожнее мѣсто между домомъ Вильсона и Заколдованнымъ домомъ, да кстати захвачу съ собой мои собственные пистолеты.

Судья Дрисколль пришелъ въ такое пріятное возбужденіе, что принялся бодро и энергично расхаживать по комнатѣ. Внезапно однако онъ остановился, вспомнивъ про Тома, и погрузился въ думу. Дважды подходилъ онъ къ письменному столу и дважды удалялся опять въ противоположный уголъ кабинета, но подъ конецъ сказалъ:

— Быть можетъ это для меня послѣдняя ночь, а потому я не вправѣ мѣшкать, подвергая этого несчастливца риску остаться нищимъ. Правда что онъ трусъ и негодяй, но въ этомъ много виноватъ я самъ. Братъ на смертномъ одрѣ оставилъ его на моемъ попеченіи, а я, вмѣсто того чтобы воспитать ребенка съ должною строгостью, такъ, чтобы изъ него вышелъ настоящій человѣкъ, испортилъ его неумѣстнымъ баловствомъ. Я не оправдалъ возложеннаго на меня довѣрія и не долженъ брать на душу еще новый грѣхъ покидая теперь этого несчастнаго на произволъ судьбы. Однажды я уже простилъ Тома, да и теперь намѣревался простить, предварительно подвергнувъ долгому, строгому испытанію. Эта комбинація окажется однако осуществимой лишь въ случаѣ если я останусь въ живыхъ, и я не вправѣ подвергать Тома такому риску. Нѣтъ, надо сейчасъ же возстановить завѣщаніе! Если я не буду сегодня убитъ, то могу вѣдь его спрятать такъ, что оно останется Тому неизвѣстнымъ. Онъ ничего не узнаетъ про завѣщаніе до тѣхъ поръ пока онъ не исправится и пока я не увижу, что это исправленіе представляетъ достаточныя гарантіи прочности.

Судья снова написалъ завѣщаніе, по которому самозванный его племянникъ становился опять наслѣдникомъ крупнаго состоянія. Онъ уже заканчивалъ писать этотъ документъ, когда Томъ къ которому привязался на улицѣ какой-то другой ночной бродяга, вернулся домой и прошелъ на цыпочкахъ мимо дверей кабинета. Заглянувъ туда онъ ускорилъ шаги, такъ какъ мысль о вторичномъ свиданіи съ дядей въ этотъ вечеръ внушала ему ужасъ. Всетаки онъ замѣтилъ, что дядя писалъ. Въ такой поздній часъ это являлось само по себѣ уже необычайнымъ. Что именно писалъ онъ? Сердце Тома словно похолодѣло отъ опасенія. Дѣло шло вѣроятно о немъ самомъ. По крайней мѣрѣ онъ очень побаивался этого такъ какъ былъ убѣжденъ, что бѣда никогда не приходитъ одна и что несчастія обрушиваются всегда на человѣка цѣлымъ ливнемъ. Объявивъ себѣ самому, что непремѣнно заглянетъ въ написанный дядей документъ если только это окажется возможнымъ, Томъ услышалъ чьи-то шаги, потихоньку отошелъ отъ дверей и притаился такъ чтобы его нельзя было никоимъ образомъ замѣтить. Новоприбывшій оказался Пемброкомъ Говардомъ. Тома интересовало узнать, что именно затѣяли они вдвоемъ съ судьею.

Говардъ сказалъ съ чрезвычайно довольнымъ видомъ:

— Все у насъ теперь улажено какъ слѣдуетъ. Онъ уже отправился на мѣсто съ своимъ секундантомъ врачемъ и братомъ. Я договорился объ условіяхъ со Вильсономъ… Онъ, какъ разъ секундантъ графа. Каждому изъ васъ предоставляется по три выстрѣла.

— И прекрасно. Хорошо свѣтитъ мѣсяцъ?

— Какъ нельзя лучше. Теперь почти такъ же свѣтло какъ днемъ. Для разстоянія въ двадцать три шага нельзя и требовать ничего лучшаго. Вѣтра нѣтъ, воздухъ не колышется; немножко жарко, но зато полное затишье!

— Превосходно. Лучше этого нельзя даже и пожелать. Кстати Пемброкъ, прочитайте-ка вотъ это и засвидѣтельствуйте вашей подписью.

Пемброкъ прочелъ и засвидѣтельствовалъ завѣщаніе судьи, а затѣмъ горячо пожалъ старику руку и сказалъ:

— Вы хорошо сдѣлали, Іоркъ, но я напередъ зналъ, что вы поступите именно такимъ образомъ. Вы не могли же оставить этого бѣднягу безъ всякихъ средствъ къ существованію и непріученнаго ни къ какому занятію, способному дать кусокъ хлѣба. Это значило бы осудить его на вѣрную гибель, а я былъ убѣжденъ что вы ни подъ какимъ видомъ этого не сдѣлаете, если не ради вашего племянника, то во всякомъ случаѣ ради его отца.

— Дѣйствительно я не могу подвергнуть Тома заслуженной строгой карѣ. Я вынужденъ его простить ради его отца, родного моего брата Перси. Вы знаете вѣдь, какъ былъ мнѣ дорогъ Перси. Замѣтьте себѣ однако, что это должно оставаться въ тайнѣ отъ Тома, если я не буду сегодня ночью убитъ.

— Понимаю. Я не скажу объ этомъ ровнехонько ничего.

Положивъ завѣщаніе въ ящикъ письменнаго столъ, судья отправился со своимъ пріятелемъ на мѣсто поединка. Черезъ минуту послѣ того какъ они ушли изъ дому, завѣщаніе было уже въ рукахъ Тома. Отчаяніе, которымъ онъ до тѣхъ поръ терзался, мигомъ разсѣялось и въ самочувствіи молодого человѣка произошелъ рѣзкій переворотъ. Положивъ завѣщаніе тщательно на мѣсто, Томъ широко раскрылъ ротъ и трижды махнулъ шляпой надъ своей головой въ подражаніе тремъ громкимъ ура, причемъ, однако, изъ его устъ не вылетѣло никакого звука. Онъ принялся въ радужномъ возбужденіи бесѣдовать съ самимъ собою, отъ времени до времени прерывая эту безмолвную бесѣду столь же безмолвными ура.

Томъ говорилъ себѣ самому: «Счастье повернулось ко мнѣ опять лицомъ и на этотъ разъ я ни за что не выпущу его уже изъ рукъ. Судья вновь назначилъ меня своимъ наслѣдникомъ и я постараюсь не подавать ему больше повода уничтожать завѣщаніе. Зачѣмъ подвергать себя такому страшному риску? Я не стану играть въ карты и не буду больше пьянствовать, потому что… ну, хоть потому, что не стану больше ходить туда, гдѣ можно нарваться на подобную непріятность. Это надежный и притомъ единственный возможный для меня образъ дѣйствій. Мнѣ бы слѣдовало подумать объ этомъ заранѣе, но, впрочемъ, тогда не представлялось такой необходимости въ подобныхъ размышленіяхъ. Теперь для меня шутки плохія. Если мнѣ не повезетъ въ карты, въ случаѣ, еслибъ я вздумалъ взять ихъ теперь въ руки, я оказался бы совсѣмъ пропащимъ человѣкомъ. Нѣтъ, я ни за что не соглашусь подвергать себя подобному риску. Я совсѣмъ было утопалъ и неожиданно оказался на сушѣ! Сегодня вечеромъ еще я старалея увѣрить себя, что старикъ согласится меня простить безъ особенныхъ хлопотъ съ моей стороны, но такой счастливый исходъ казался мнѣ съ каждымъ часомъ сомнительнѣе. Между тѣмъ оказывается, что старикашка сдѣлалъ уже это. Если онъ разскажетъ мнѣ самъ, я, разумѣется, его поблагодарю, въ противномъ же случаѣ съ моей стороны лучше всего прикинуться, будто я ровнехонько ничего не знаю и держать языкъ за зубами. Положимъ, что мнѣ хотѣлось бы разсказать обо всемъ этомъ Вильсону-Мякинной Головѣ, но всетаки надо прежде хорошенько обдумать. Пожалуй, что и тутъ вѣрнѣе будетъ промолчать.

Безмолвно провозгласивъ еще одно троекратное ура, онъ добавилъ: — Итакъ рѣшено, что я исправился и буду вести съ этихъ поръ примѣрную жизнь». Онъ собирался уже закончить свое разсужденіе еще однимъ послѣднимъ безмолвнымъ выраженіемъ радости, когда внезапно вспомнилъ, что Вильсонъ лишилъ его возможности продать или же заложить индійскій кинжалъ и что поэтому онъ будетъ не въ состояніи расплатиться со своими кредиторами, которые, чего добраго, вздумаютъ предъявить его вексель дядѣ. Мысль эта совершенно парализовала его радость. Грустно повѣсивъ голову, онъ вышелъ изъ кабинета, сѣтуя и жалуясь на свою несчастную судьбу. Поднявшись по лѣстницѣ къ себѣ въ спальню, онъ долго сидѣлъ въ неутѣшномъ отчаяніи и, предаваясь печальнымъ размышленіямъ по поводу индійскаго кинжала, похищеннаго у Луиджи, подъ конецъ сказалъ себѣ самому со вздохомъ: «Когда я считалъ драгоцѣнные камни простыми стеклышками, а слоновую кость собачьей костью, вещь эта не представляла для меня никакого интереса, такъ какъ не имѣла въ моихъ глазахъ цѣнности и не могла помочь мнѣ выпутаться изъ затруднительнаго положенія. Теперь, напротивъ того, она представляетъ для меня большой интересъ, но, къ сожалѣнію, самаго мучительнаго свойства. Это все равно, какъ еслибъ мѣшокъ съ золотомъ превратился у меня въ рукахъ въ изсохшіе листья, или же въ рѣчной песокъ. Кинжалъ могъ бы меня спасти безъ всякаго труда и хлопотъ, а между тѣмъ мнѣ всетаки придется погибнуть. Это все равно, что утопать въ какихъ-нибудь двухъ шагахъ отъ спасительнаго круга. Вообще на меня обрушиваются послѣдовательно всѣ бѣдствія, тогда какъ другимъ выпадаетъ на долю дурацкое счастье. Вотъ хоть бы мякинноголовый Вильсонъ. Ему удалось подъ конецъ все же выдвинуться малую толику, а между тѣмъ, позвольте спросить, чѣмъ заслужилъ онъ такое счастье? Онъ проложилъ себѣ теперь карьеру, но съ какой-то стати, не довольствуясь этимъ, вздумалъ онъ загораживать дорогу мнѣ? Нѣтъ, скверно жить на свѣтѣ съ такими эгоистами. Я, право, желалъ бы лучше умереть!» Онъ принялся поворачивать кинжалъ такъ, чтобы свѣтъ горѣвшей лампы игралъ на драгоцѣнныхъ каменьяхъ, которыми были осыпаны ножны. Яркіе отблески, которыми сверкали самоцвѣтные каменья, не доставляли, однако, Тому ни малѣйшаго удовольствія, а, напротивъ того, еще сильнѣе терзали его сердце. «Роксанѣ нельзя ничего говорить про эту штуку! — замѣтилъ себѣ самому Томъ. — Она черезчуръ смѣла. Она, навѣрное, рѣшитъ выломать эти каменья и продать ихъ, а тогда ее, разумѣется, изловятъ, причемъ выяснится, откуда она добыла каменья и подъ конецъ доберутся до»… Мысль эта привела его въ трепетъ. Дрожа всѣмъ тѣломъ, онъ спряталъ кинжалъ, оглядываясь съ видомъ преступника, воображающаго, что сыщики его уже выслѣдили и собираются схватить.

Ужь не попытаться ли ему заснуть? Нѣтъ, это ему не удастся. Онъ слишкомъ взволнованъ мыслями самаго непріятнаго свойства. Надо пойти къ кому-нибудь, съ кѣмъ можно подѣлиться горемъ. Томъ рѣшился навѣстить Рокси и сообщить ей о своемъ отчаяніи.

Онъ слышалъ издали нѣсколько выстрѣловъ, но, въ тогдашнія времена, выстрѣлы раздавались такъ часто, что представляли собою явленіе совершенно заурядное. Они не произвели поэтому на него ни малѣйшаго впечатлѣнія. Выйдя съ чернаго хода въ переулокъ, онъ повернулъ на западъ и, миновавъ домъ Вильсона, хотѣлъ было продолжать свой путь, когда увидѣлъ нѣсколькихъ человѣкъ, шедшихъ черезъ пустопорожній участокъ къ дому Вильсона. Это были возвращавшіеся съ поединка. Тому казалось, что онъ узнаетъ въ полумракѣ знакомыя очертанія. Въ данную минуту онъ не желалъ, однако, встрѣтиться съ кѣмъ-либо изъ бѣлыхъ, а потому притаился за заборомъ до тѣхъ поръ, пока они не прошли мимо.

Рокси чувствовала себя въ особенно хорошемъ расположеніи духа. Она спросила:

— Какъ ты сюда попалъ, дитя мое? Развѣ ты въ немъ не участвовалъ?

— Въ чемъ именно?

— Въ поединкѣ?

— Въ какомъ такомъ поединкѣ? Развѣ тутъ былъ поединокъ?

— Какъ разъ возлѣ этого самаго дома. Старикъ-судья стрѣлялся съ однимъ изъ близнецовъ.

— Вотъ такъ штука! — воскликнулъ Томъ, а затѣмъ добавилъ про себя: «Понимаю теперь, отчего онъ написалъ опять завѣщаніе въ мою пользу: старикъ думалъ, что его, пожалуй, убьютъ, и вслѣдствіе этого малую толику смягчился по отношенію ко мнѣ. Вотъ значитъ о чемъ такъ хлопотали они оба съ Говардомъ!.. Если бъ пройдоха-итальянецъ уложилъ старика на мѣстѣ, я благополучно высвободился бы изъ затруднительнаго моего положенія…»

— Что ты тамъ такое бормочешь, Чемберсъ? Гдѣ былъ ты самъ и какъ могло случиться, что ты не зналъ о поединкѣ?

— Я и въ самомъ дѣлѣ ничего не зналъ. Старику хотѣлось заставить меня драться съ графомъ Луиджи, но это ему не удалось, потому онъ, должно быть, рѣшился самъ позаботиться о возстановленіи фамильной чести.

Онъ разсмѣялся при мысли о томъ, что судья стрѣлялся за обиду, нанесенную на самомъ дѣлѣ не его племяннику, а простому негру, и принялся подробно разсказывать матери весь свой разговоръ со старикомъ. Описавъ, до какой степени обидѣлся и устыдился судья, убѣдившись, что въ его семьѣ оказался трусъ, Томъ, наконецъ, взглянулъ на Роксану и невольно самъ вздрогнулъ. Грудь ея колыхалась отъ гнѣва, который она сдерживала лишь съ трудомъ. Она глядѣла на своего сына съ такимъ глубокимъ презрѣніемъ, что его нельзя передать словами.

— И ты отказался отъ поединка съ человѣкомъ, который угостилъ тебя пинкомъ пониже спины, вмѣсто того, чтобы обрадоваться представившемуся благопріятному случаю возстановить твою честь? — мрачно спросила его Роксана. — Какъ это хватило у тебя духу придти разсказывать это мнѣ? Неужели ты хочешь чтобы я умерла отъ стыда, сознавая что мнѣ пришлось родить на свѣтъ Божій такого несчастнаго трусливаго зайченка? Тьфу, мнѣ становится противно, когда я вспоминаю про это! Здѣсь, именно, и высказался въ тебѣ негръ. Иначе это было бы совершенно необъяснимо. Въ тебѣ тридцать одна часть бѣлаго человѣка и всего лишь одна единственная доля негра. Оказывается, однако, что эта несчастная тридцать вторая доля и составляетъ какъ разъ твою душу. Если бы я знала, какая пакость изъ тебя выйдетъ, я разумѣется не стала бы тебя и ростить. Тебя слѣдовало бы принять прямо на лопату и выбросить въ помойную яму. Ты опозорилъ своихъ родителей. Что подумаетъ о тебѣ отецъ? Ему станетъ до такой степени совѣстно, что онъ перевернется, чай, въ могилѣ.

Три послѣднія фразы страшно разозлили Тома и довели его чуть не до бѣшенства. Онъ сказалъ себѣ самому, что если бъ его отецъ былъ еще въ живыхъ, то его можно было бы пристрѣлить, или же зарѣзать. Мамаша не замедлила бы тогда убѣдиться, что ея сынокъ явственно сознаетъ свой долгъ по отношенію къ отцу и готовъ заплатить этотъ долгъ полностью, хотя бы даже рискуя при этомъ собственной жизнью. Томъ предпочелъ, однако, оставить эти мысли подъ спудомъ, находя это для себя болѣе безопаснымъ, въ виду дурного расположенія духа его мамаши.

— Что же такое случилось въ тебѣ съ кровью храбраго Эссекса? — продолжала она. — Положительно не могу этого понять! Кромѣ того, вѣдь и съ материнской стороны ты самаго что ни на есть аристократическаго происхожденія. Мой прапрапрадѣдъ, а твой прапрапрапрадѣдъ, капитанъ Джонъ Смитъ, былъ самый чистокровный виргинецъ стараго закала, а прапрабабушкой ему доводилась индѣйская королева Покагонта, вышедшая, должно быть, замужъ за важнаго негритянскаго царька тамъ гдѣ-то въ Африкѣ. Не могу понять, какъ могъ получиться отъ такихъ благородныхъ родителей трусишка, способный отказаться отъ поединка и опозорить всѣхъ своихъ предковъ, словно какой-нибудь подлый ублюдокъ. Да, у тебя въ душѣ сказалась, значитъ, негритянская кровь.

Снова усѣвшись на ящикъ изъ подъ свѣчей, она погрузилась въ думы. Томъ не рѣшался ее тревожить. Если у него и обнаруживался порой недостатокъ въ благоразуміи, то все же не въ такихъ случаяхъ, какъ въ этомъ. Буря въ душѣ Роксаны постепенно ослабѣвала, но долго не могла окончательно стихнуть. Она какъ будто совсѣмъ уже улеглась, но всетаки, отъ времени до времени, напоминала о себѣ отдаленными раскатами грома, мѣсто котораго занимали отрывистыя восклицанія вполголоса. Однимъ изъ послѣднихъ было:

— Онъ недостаточно негръ для того, чтобы это обнаруживалось на ногахъ его пальцевъ, хотя для этого требуется самая ничтожная примѣсь негритянской крови, но всетаки ее оказалось въ немъ довольно для того, чтобы окрасить ею душу.

Затѣмъ она пробормотала: «Да, чтобы окрасить ее чернѣе сажи»! Немного погодя раскаты грома совершенно смолкли. Лицо Роксаны начало проясняться и Томъ усмотрѣлъ въ этомъ благопріятный для себя признакъ. Вообще онъ достаточно хорошо изучилъ характеръ своей мамаши и зналъ, что къ ней опять вскорѣ вернется хорошее расположеніе духа. Онъ замѣтила, что она въ послѣднее время машинально подносила палецъ къ носу. Вглядѣвшись пристальнѣе, Томъ сказалъ:

— Мамаша, у васъ съ кончика носа сорвана кожа. Что съ вами случилось?

Роксана разразилась веселымъ, беззавѣтнымъ смѣхомъ, способностью къ которому Господь Богъ наградилъ единственно только блаженныхъ ангелевъ на небѣ и несчастныхъ чернокожихъ на землѣ, а затѣмъ отвѣтила:

— Это мнѣ досталось на память о поединкѣ. Я вѣдь сама тамъ присутствовала.

— Скажите на милость, васъ, значитъ, зацѣпило пулей?

— Ну, да, разумѣется, зацѣпило!

— Признаться, я этого не ожидалъ. Какъ же вы подвернулись подъ пулю?

— Очень просто. Я сидѣла вотъ здѣсь на этомъ самомъ мѣстѣ и признаться начала маленько дремать, тѣмъ болѣе, что было уже совершенно темно, какъ вдругъ слышу: «бацъ, бацъ»! — грянули разомъ два пистолетныхъ выстрѣла и при томъ по сосѣдству отсюда. Я потихоньку перебралась по другую сторону дома, чтобы посмотрѣть въ чемъ дѣло, и остановилась у окна, которое выходитъ къ дому Мякинной Головы. Ни стеколъ ни ставня въ этомъ окнѣ не было, да впрочемъ въ такомъ же положеніи здѣсь и всѣ остальные окна. Ну, такъ вотъ я и стояла, выглядывая изъ темнаго окна на поляну, освѣщенную мѣсяцемъ. Вижу, что прямо подо мною стоитъ одинъ изъ близнецовъ и ругается, не то чтобы очень сильно, но такъ себѣ, потихоньку. Это былъ какъ разъ смуглый Луиджи, а ругался онъ отъ того, что пуля попала ему въ плечо. Возлѣ него возился докторъ Клэйполь, которому помогалъ Вильсонъ-Мякинная Голова. Старикъ-судья Дрисколль и Пемъ Говардъ стояли маленько подальше и ждали, пока у нихъ опять все будетъ налажено. Въ самомъ дѣлѣ они скоро управились и скомандовали опять стрѣлять. «Бацъ, бацъ!» раздалось опять изъ обоихъ пистолетовъ, и близнецъ потиньку сказалъ: «Ухъ»! — потому, значитъ, что пуля на этотъ разъ попала ему въ руку, задѣвъ ее только вскользь, такъ какъ я слышала, она ударилась потомъ въ бревно подъ самымъ окномъ. Потомъ они выстрѣлили еще по разу и близнецъ опять проговорилъ: ухъ! Я потихоньку вскрикнула на этотъ разъ тоже, такъ какъ пуля, какъ оцарапавшая ему скулу, пролетѣла какъ разъ мимо моего лица, которое было высунуто изъ окна, и ободрала мнѣ кончикъ носа. Если бы я высунулась на вершокъ дальше, она отстрѣлила бы мнѣ весь носъ и я осталась бы изуродованной. Вотъ эта самая пуля. Я ее разыскала.

— И неужели вы, мамаша, стояли все время тамъ у окна?

— Странный вопросъ! Понятно, что я стояла и смотрѣла. Развѣ я могла поступить иначе? Вѣдь не каждый же день удается видѣть поединокъ.

— Да вы сами были какъ разъ на линіи выстрѣловъ? Неужели вы не боялись?

Роксана презрительно усмѣхнулась.

— Чего же мнѣ было бояться? Я веду свой родъ отъ Смита и Покагонты, которые не боялись не только пуль, но и вообще ничего въ свѣтѣ.

— Могу сказать, что въ такомъ случаѣ имъ очень везло, потому что здраваго смысла у нихъ, навѣрное, уже не хватало. Я, на вашемъ мѣстѣ, тоже не рѣшился бы стоять у окна.

— Никто тебя и не подозрѣваетъ въ такой рѣшимости!

— Ну, а кто-нибудь кромѣ того былъ тоже раненъ?

— Да, всѣ были мы ранены, кромѣ близнеца-блондина, доктора и секундантовъ. Впрочемъ, судья остался почти невредимъ. Мякинноголовый Вильсонъ говоритъ, что пуля срѣзала старику только локонъ волосъ.

— Ахъ, чортъ бы его побралъ! — подумалъ про себя Томъ. — Какъ близка была возможность выпутаться разъ на всегда изъ денежныхъ непріятностей и вдругъ дѣло не выгорѣло изъ-за того только, что подлый итальянецъ промахнулся на какой-нибудь дюймъ. Теперь я очень побаиваюсь, что старикъ, чего добраго узнаетъ еще подъ конецъ, кто я такой, и продастъ меня какому-нибудь скупщику негровъ. Онъ не задумается тогда ни на минутку сбыть меня съ рукъ въ низовыя плантаціи. — Затѣмъ Томъ присовокупилъ уже вслухъ совершенно серьезнымъ тономъ:

— Знаешь ли, матушка, что надъ нами стряслась не шуточная бѣда?

Роксана вздрогнула и у нея отъ страха даже духъ захватило.

— Послушай, дитятко, зачѣмъ ты такъ внезапно говоришь мнѣ такія страшныя вещи? Я чувствую себя теперь такъ, какъ если бы меня хватили обухомъ по головѣ. Что же у васъ тамъ случилось?

— Случилась одна такая вещь, о которой я не хотѣлъ сперва вамъ разсказывать. Въ виду моего отказа отъ поединка онъ опять разорвалъ завѣщаніе и…

Роксана поблѣднѣла какъ смерть и проговорила: «Ну, теперь для тебя все кончено, — кончено навсегда. Пришелъ! видно, нашъ конецъ. Намъ съ тобой остается теперь лишь умереть съ голоду»…

— Обождите же немножко, мамаша, и дослушайте то, что я вамъ хочу сказать! Поймите, что старикъ, рѣшившись стрѣляться самъ съ этимъ итальянцемъ, сообразилъ должно быть, что его могутъ убить и что ему пожалуй не удастся тогда простить меня больше въ этой жизни. Поэтому онъ снова написалъ завѣщаніе. Я видѣлъ это завѣщаніе и остался имъ совершенно доволенъ. Однако же…

— Слава Богу, мы тогда вѣдь опять спасены! Не понимаю только, зачѣмъ ты меня до такой степени испугалъ, разсказывая такіе ужасы?

— Погодите же, мамаша, говорятъ вамъ, и дайте мнѣ кончить! Тѣхъ мелочей, которыми мнѣ удалось здѣсь поживиться, не хватитъ на погашеніе и половины моего долга. Понятно, что кредиторы не захотятъ дожидаться. Вы сама, мамаша, можете себѣ представить, что выйдетъ, если они предъявятъ судьѣ мои векселя.

Рокеана опустила голову на грудь и сказала своему сыну, чтобы онъ помолчалъ и не мѣшалъ ей хорошенько обдумать положеніе дѣла. ІІо прошествіи нѣсколькихъ минутъ она объявила внушительнымъ тономъ:

— Вотъ что я скажу тебѣ, голубчикъ: ты долженъ вести себя теперь страхъ какъ осторожно и самымъ что ни на есть благоразумнымъ образомъ: судья остался цѣлъ и невредимъ, а потому, если ты дашь ему хоть малѣйшій поводъ, онъ немедленно же уничтожитъ опять свое завѣщаніе и тогда, значитъ, пиши пропало. Онъ для тебя не станетъ въ третій разъ составлять завѣщаніе. Смотри же теперь, чтобы въ ближайшіе нѣсколько дней зарекомендовать ему себя съ отличнѣйшей и самой выгодной стороны. Веди себя такъ, чтобы онъ повѣрилъ въ твое исправленіе, да поусерднѣй ухаживай за старушкой Праттъ, которая считаетъ себя твоей теткой. Она пользуется большимъ вліяніемъ на судью, а вмѣстѣ съ тѣмъ очень къ тебѣ расположена. Немного погодя уѣзжай отсюда въ Сенъ-Луи. Торчать на глазахъ у старика тебѣ не зачѣмъ, такъ какъ заглазно ты вѣрнѣе сохранишь себѣ его расположеніе. Тамъ тебѣ надо войти въ сдѣлку съ ростовщиками. Ты разскажешь имъ, что судья все равно долго не проживетъ. Это будетъ и въ самомъ дѣлѣ вѣрно. Попроси своихъ кредиторовъ, чтобы они повременили и обѣщай заплатить имъ хорошіе проценты, положимъ, хоть десять процентовъ…

— Десять процентовъ въ мѣсяцъ?

— Ну, да! Тогда начни продавать понемногу и въ разныхъ мѣстахъ то, что тебѣ удалось здѣсь раздобыть, и аккуратно выплачивай проценты. На сколько времени хватитъ твоей добычи?

— Мѣсяцевъ на пять или на шесть, должно быть, хватитъ.

— Въ такомъ случаѣ тебѣ не зачѣмъ безпокоиться. Если онъ за полгода не умретъ, то все же тѣмъ временемъ что-нибудь и успѣетъ выгорѣть. Надо возлагать упованіе тоже и на Бога. Дѣло твое, голубчикъ, въ шляпѣ, если только ты самъ будешь вести себя благопристойно.

Строго взглянувъ на сына, она присовокупила: — И ты непремѣнно долженъ вести себя благопристойно!

Томъ разсмѣялся и обѣщалъ что постярается. Роксана не удовлетворилась этимъ обѣщаніемъ и объявила совершенно серьезнымъ тономъ:

— Тутъ рѣчь идетъ не о томъ чтобы стараться, ты долженъ и въ самомъ дѣлѣ вести себя добропорядочно. Не смѣй больше украсть даже и булавки, такъ какъ это будетъ теперь уже не безопасно. Не ходи въ такія мѣста, гдѣ собираются гуляки и шелопаи и перестань разъ навсегда съ ними якшаться! Не пей ни единой капли водки, слышишь? Ни единой капли! Распростись съ азартными играми и не дотрогивайся руками до картъ. Отложи попеченіе стараться, а прямо исполняй то, что я тебѣ приказываю. Я буду за тобою слѣдить и узнаю про тебя всю подноготную, вотъ какимъ образомъ: я и сама поѣду теперь въ Сенъ-Луи, и ты долженъ будешь тамъ ежедневно заходить ко мнѣ, чтобы докладывать о своемъ житьѣ-бытьѣ. Кромѣ, того я сумѣю лично за тобой присмотрѣть, и если только ты хоть въ чемъ нибудь не выполнишь данной тебѣ инструкціи, я, клянусь Богомъ, немедленно-же пріѣду сюда обратно, объявлю судьѣ что ты негръ и невольникъ и докажу ему это.

Она немножко помолчала, для того, чтобы ея слова успѣли возымѣть вожделѣнное дѣйствіе, а затѣмъ добавила:

— Надѣюсь, Чемберсъ, ты вѣришь, что я и въ самомъ дѣлѣ поступлю такимъ образомъ?

Томъ былъ теперь въ достаточной степени протрезвившись, а потому объявилъ, безъ малѣйшаго оттѣнка легкомыслія въ голосѣ:

— Да, мамаша, я этому вполнѣ вѣрю и понимаю васъ! Можете быть увѣрены, въ свою очередь, что я исправился и притомъ исправился навсегда. Ничто въ свѣтѣ не въ состояніи ввести меня теперь во искушеніе.

— Ну, такъ иди домой и принимайся за дѣло.

ГЛАВА XV

Каждый изъ насъ явственно соззнаетъ, до какой степени привычки его ближнихъ нуждаются въ исправленіи.

Изъ календаря Вильсона Мякинной Головы.

Поговорка: «не клади всѣ яйца въ одну корзину» несомнѣнно выдумана дураками. Дѣйствительно, она совѣтуетъ человѣку: «разбрасывай твой капиталъ и твое вниманіе». Мудрецъ, напротивъ того скажетъ: «уложи всѣ твои яйца въ одну корзину и гляди за ней въ оба!»

Изъ того же календаря!

Какія подумаешь времена, наступили для Даусоновой пристани! Жизнь пребывала тамъ до тѣхъ поръ въ дремотномъ состояніи, а теперь крупныя событія и поразительные сюрпризы такъ быстро смѣняли другъ друга, что не ощущалось потребности даже и въ мановеніи волшебнаго жезла. Въ пятницу утромъ, городъ впервые сподобился созерцать настоящихъ титулованныхъ особъ. Одновременно съ этимъ состоялись: торжественный оффиціальный пріемъ у тетушки Патси Куперъ и дерзновенный воровской набѣгъ на горожанъ. Въ пятницу вечеромъ, наслѣдникъ именитѣйшаго изъ горожанъ, подброшенный богатырскимъ пинкомъ на воздухъ, совершилъ, въ присутствіи болѣе чѣмъ четырехъ сотъ зрителей, драматическій полетъ. Въ субботу утромъ блистательно выступилъ на арену адвокатуры Вильсонъ-Мякинная Голова, считавшійся совершенно неспособнымъ къ такого рода дѣятельности. Въ субботу вечеромъ послѣдовалъ поединокъ между именитѣйшимъ изъ горожанъ и титулованнымъ чужеземцемъ.

Мѣстные обыватели несомнѣнно гордились этимъ поединкомъ въ большей степени чѣмъ, всѣми перечисленными событіями, взятыми вмѣстѣ. Самолюбію ихъ льстило уже то обстоятельство, что такое грандіозное событіе совершилось въ ихъ городѣ. Въ глазахъ туземнаго населенія оба поединщика представлялись вознесшимися на вершину славы, недоступной для обыкновенныхъ смертныхъ. Имена ихъ произносились съ величайшимъ уваженіемъ и хвала имъ звучала на всѣхъ устахъ. Даже и на долю второстепенныхъ участниковъ поединка выпало солидное число одобреній, вслѣдствіе чего мякинноголовый Вильсонъ, сразу сдѣлался выдающимся и вліятельнымъ въ городѣ лицомъ. Соглашаясь въ субботу вечеромъ выставить свою кандидатуру на должность городского головы, онъ рисковалъ потерпѣть пораженіе, но утро воскреснаго дня застало его уже при такихъ выгодныхъ условіяхъ, что побѣда оказывалась за нимъ вполнѣ обезпеченной.

Близнецы достигли, въ свою очередь, до невѣроятной высоты величія. Городъ съ восторженнымъ увлеченіемъ принялъ ихъ въ свои объятія. Каждый день и каждый вечеръ имъ приходилось дѣлать визиты, отвѣчать на таковые, обѣдать и ужинать у именитыхъ горожанъ. Они переходили такимъ образомъ изъ дому въ домъ, — пріобрѣтая себѣ все больше друзей, — расширяя и упрочивая свою популярность, — изумляя и очаровывая всѣхъ своими музыкальными талантами. Отъ времени до времени они еще болѣе усиливали впечатлѣніе, произведенное ими на горожанъ образцами своего успѣха также и въ другихъ отрасляхъ искусства. Имъ самимъ до такой степени понравился городъ, что они подали заявленіе о желаніи своемъ пріобрѣсти въ установленный закономъ тридцатидневный срокъ права гражданства на Даусоновой пристани. Очевидно, что они рѣшили провести остатокъ жизни въ столь гостепріимно встрѣтившемъ ахъ городѣ. Восхищенные его обыватели, воспрянувъ, какъ одинъ человѣкъ, восторженно рукоплескали этому рѣшенію. Близнецамъ предложили выступить на предстоявшихъ городскихъ выборахъ кандидатами въ члены управы. Изъявленное ими на это согласіе вызвало полнѣйшее общее удовольствіе.

Томъ Дрисколль составлялъ въ данномъ случаѣ единственное исключеніе. Торжество близнецовъ вовсе его не радовало, а напротивъ того, оскорбляло самымъ глубокимъ и болѣзненнымъ образомъ. Одного изъ близнецовъ Томъ ненавидѣлъ за полученный отъ него пинокъ пониже спины, а другого ненавидѣлъ, какъ брата столь дерзновеннаго оскорбителя.

Отъ времени до времени въ городѣ выказывалось изумленіе по поводу отсутствія всяческихъ свѣдѣній о смѣломъ ворѣ, такъ удачно обокравшемъ самыхъ именитыхъ обывателей. О немъ не было ни слуха, ни духа, точно также какъ и о похищенномъ имъ кинжалѣ и прочихъ драгоцѣнностяхъ. И самъ воръ и его добыча исчезли одинаково безслѣдно. Прошла почти цѣлая недѣля, а все это происшествіе оставалось попрежнему покрытымъ таинственнымъ мракомъ.

Разъ какъ-то въ субботу, констэбль Блэкъ встрѣтился на улицѣ съ Мякинноголовымъ Вильсономъ. Томъ Дрисколль примкнулъ къ нимъ своевременно для того, чтобы завязать интересный общій разговоръ. Обратившись къ Блэку, онъ сказалъ:

— Вы, Блэкъ, какъ будто не совсѣмъ хорошо выглядите. Васъ сильно угнетаетъ какое-то горе. Неужели у васъ что-нибудь не ладится по сыскной части? Сколько мнѣ извѣстно, вы пользуетесь заслуженной репутаціей очень недурного сыщика. Кажется, вѣдь я не ошибаюсь?

Блэку было очень пріятно слышать такой комплиментъ, что немедленно же и выразилось на его лицѣ, но когда Томъ присовокупилъ: «По крайней мѣрѣ для провинціальнаго полисмэна»! — пріятное ошущеніе смѣнилось какъ разъ противоположнымъ чувствомъ, выразившимся не только на лицѣ, но также и въ голосѣ.

— Да, сударь, я дѣйствительно заслужилъ себѣ репутацію не хуже, чѣмъ у кого-либо другого изъ моихъ сослуживцевъ въ столицѣ, или же въ провинціи.

— Извините пожалуйста, я вовсе не хотѣлъ сказать вамъ что-либо оскорбительное. Я имѣлъ въ виду только освѣдомиться у васъ о старухѣ, обокравшей весь городъ, знаете, той самой сгорбленной старухѣ, которую вы собирались немедленно же изловить. Я былъ заранѣе убѣжденъ, что вамъ это удастся, такъ какъ всѣмъ извѣстно, что у сыщиковъ нѣтъ привычки хвастаться попустому. И такъ надѣюсь, что вы изловили эту старуху?

— Провалиться бы ей въ таръ-тарары!

— Какъ, неужели вы хотите этимъ сказать, что ей удалось отъ васъ ускользнуть?

— Да, она отъ меня увернулась. Еслибъ вообще было возможно ее изловить, она очутилася бы непремѣнно въ моихъ рукахъ, но это оказалось немыслимымъ, и я убѣжденъ, что никто изъ моихъ сослуживцевъ, находясь на моемъ мѣстѣ не смогъ бы ее изловить.

— Очень и очень жалѣю объ этомъ, именно въ виду моего расположенія къ вамъ. Чего добраго, можетъ вѣдь распространиться слухъ о томъ, что полицейскій сыщикъ выразилъ заранѣе такую увѣренность въ успѣхѣ, а затѣмъ…

— Напрасно вы обо мнѣ безпокоитесь. Смѣю увѣрить васъ также, что и городу нѣтъ ни малѣйшей надобности тревожиться: она отъ меня не уйдетъ… Утѣшьтесь, я уже напалъ на ея слѣдъ и заручился такими данными, что…

— И прекрасно! Теперь вамъ слѣдовало бы также заручиться какимъ-нибудь старымъ опытнымъ сыщикомъ изъ Сенъ-Луи, который помогъ бы разъяснить, что именно означаютъ эти данныя и куда ведетъ разысканный вами слѣдъ. Тогда…

— Я ни въ чьей помощи не нуждаюсь, такъ какъ обладаю и самъ достаточной опытностью. Старуха будетъ въ моихъ рукахъ до истеченія… ну, скажемъ хоть до истеченія мѣсяца. Готовъ чѣмъ угодно въ этомъ поклясться.

Томъ замѣтилъ ему безпечнымъ тономъ:

— Что жь, это было бы, пожалуй, недурно! Я нахожу только, что если ваша старушка дѣйствительно такая дряхлая, какъ это утверждаютъ, то, чего добраго, она умретъ раньше, чѣмъ вы успѣете заполучить ее въ свои руки. Пожилымъ людямъ рѣдко вѣдь случается дожить до того времени пока осторожный профессіональный сыщикъ соберетъ противъ нихъ надлежащія улики. Обыкновенно они успѣваютъ опочить на кладбищѣ прежде чѣмъ онъ успѣетъ выслѣдить ихъ окончательно.

Флегматичное лицо Блэка покраснѣло на этотъ разъ отъ нанесеннаго Томомъ оскорбленія. Прежде чѣмъ сыщикъ успѣлъ, однако, придумать надлежащее возраженіе, молодой человѣкъ обернулся уже къ Вильсону и спросилъ съ самымъ благодушнѣйшимъ спокойствіемъ въ манерахъ и въ голосѣ:

— Каково идутъ ваши дѣла, Мякинная Голова? Кому именно выплачена награда?

Вильсона слегка передернуло, такъ какъ онъ увидѣлъ, что наступилъ теперь его чередъ служить мишенью для остроумія Тома Дрисколля.

— Какую такую награду? — переспросилъ онъ.

— Даже не одну, а цѣлыхъ двѣ: одну за вора, а другую за кинжалъ.

Вильсонъ отвѣтилъ не безъ нѣкотораго колебанія, свидѣтельсѣвовйвшаго, что это было ему не особенно пріятно:

— Да, да, вспомнилъ!.. Представьте себѣ, до сихъ поръ никто еще не являлся ихъ требовать.

Томъ прикинулся очень удивленнымъ и спросилъ:

— Скажите на милость, неужели?

Вильсонъ возразилъ съ легкимъ раздраженіемъ въ голосѣ:

— Ну да, никто не явился, но вамъ-то до этого какое дѣло?

— Ровнехонько никакого. Я думалъ только, что вамъ пришла въ голову новая остроумная мысль и что вы изобрѣли новый способъ, долженствующій произвести радикальный переворотъ въ избитой и совершенно недѣйствительной системѣ нашихъ профессіональныхъ сыщиковъ. — Съ этими словами онъ обернулся къ Блэку, обрадовавшемуся, что другой попалъ теперь вмѣсто него на сковороду:

Блэкъ, при васъ вѣдь, кажется, онъ намекалъ, что съ вашей стороны незачѣмъ даже и хлопотать о поимкѣ старухѣ? — продолжалъ молодой человѣкъ.

— Могу показать подъ присягой, что г-нъ Вильсонъ утверждалъ, будто не пройдетъ и трехъ сутокъ, какъ въ его рукахъ очутятся и воръ, и кинжалъ! — подтвердилъ сыщикъ. — Чтобы мнѣ провалиться на этомъ мѣстѣ, если онъ ровнехонько за недѣлю передъ темъ не увѣрялъ въ этомъ самымъ категорическимъ образомъ. Я говорилъ ему тогда, что никакой воръ не рѣшится пойти съ кинжаломъ къ закладчику или же къ ювелиру и точно также не осмѣлится послать къ нимъ кого-нибудь изъ своихъ пріятелей, зная, что закладчикъ или ювелиръ могутъ подцѣпить разомъ обѣ награды, передавъ и его и кинжалъ въ руки правосудія. Я думаю теперь, что мои соображенія были какъ нельзя болѣе правильными.

— Вы бы перемѣнили свое мнѣніе, если бы знали полностью весь мой проектъ, а не одну только его часть! — объявилъ Вильсонъ съ горячностью, свидѣтельствовавшей, что онъ начинаетъ сердиться.

— Ну, что же! — задумчиво замѣтилъ сыщикъ. — Не зная вашего проекта полностью я всетаки былъ того мнѣнія, что изъ него проку не выйдетъ. До сихъ поръ оказывается, повидимому, что я былъ правъ.

— Поживемъ увидимъ. Быть можетъ, дѣло еще и выгоритъ. Во всякомъ случаѣ ваша система не оказалась покамѣстъ нисколько успѣшнѣе моей.

За невозможностью подыскать настоящее возраженіе, констэбль съ недовольнымъ видомъ откашлялся и пробурчалъ что то сквозь зубы.

Послѣ того какъ Вильсонъ сообщилъ своимъ гостямъ часть своего проекта, Томъ пытался въ теченіе нѣсколькихъ дней угадать остальную его часть, но эти попытки не увѣнчались успѣхомъ. Тогда ему пришло въ голову обратиться къ Роксанѣ, которую онъ, въ глубинѣ души, признавалъ гораздо смѣтливѣе собственной его особы. Придумавъ соотвѣтственную вымышленную обстановку, онъ предложилъ этотъ казусъ на обсужденіе мамашѣ. Немного подумавъ, она постановила свой приговоръ. Томъ немедленно же рѣшилъ, что его мамаша разгадала суть дѣла. Ему желательно было, однако, вполнѣ убѣдиться въ этомъ а потому, не спуская глазъ съ Вильсона, онъ вдумчиво замѣтилъ:

— Мякинная Голова! Вы не дуракъ, что, впрочемъ, обнаружилось лишь недавно. Въ чемъ бы ни заключался вашъ проектъ, онъ, безъ сомнѣнія, не лишенъ здраваго смысла, хотя Блэкъ съ этимъ и не соглашается. Я не намѣренъ просить, чтобы вы раскрыли передъ нами свои карты, и позволю себѣ только сдѣлать предположеніе, которое можетъ послужить исходною точкой для моихъ собственныхъ соображеній, которыя кажутся мнѣ фактически вѣрными. Съ меня довольно будетъ и этого. Вы предложили двѣ награды, въ пятьсотъ долларовъ каждая: одну за кинжалъ, а другую за вора. Допустимъ теперь, что о первой изъ нихъ объявлено въ газетахъ, тогда какъ о второй сообщено лишь частными письмами ювелирамъ и закладчикамъ. Въ такомъ случаѣ…

Блэкъ хлопнулъ себя по бедру и воскликнулъ:

— Клянусь всѣми чертями, что онъ отгадалъ придуманную вами ловушку, Мякинная Голова! Понятное дѣло, что это не могло придти всякому дурню въ голову, такъ даже и я самъ сперва не сообразилъ, чтобы можно было бы выкинуть такую штуку.

Вильсонъ подумалъ про себя: «Человѣкъ не глупый отъ природы могъ бы легко догадаться. Меня поэтому нисколько не удивляетъ, что Блэку эта штука не пришла въ голову. Не понимаю только, какъ могло случиться, что Томъ сообразилъ въ чемъ дѣло? Неужели онъ умнѣе, чѣмъ я это предполагалъ?» Такъ какъ адвокатъ ничего не сказалъ вслухъ, Томъ продолжалъ:

— Все это было прекрасно придумано. Воръ, не подозрѣвая подготовленной ему ловушки, долженъ былъ, по всѣмъ вѣроятіямъ, принести или же прислать кинжалъ, объяснивъ, что купилъ его гдѣ-нибудь по дешевой цѣнѣ или же нашелъ на дорогѣ и т. п. Бѣдняга, разсчитывая получить обѣщанную награду, оказался бы вмѣсто того арестованнымъ. Такъ вѣдь я говорю?

— Такъ! — подтвердилъ Вильсонъ.

— Я убѣжденъ, что это непремѣнно такъ и должно было случиться и, думаю, что никакихъ сомнѣній на этотъ счетъ быть не можетъ, — добавилъ Томъ. — Позвольте спросить, видѣли вы сами когда-нибудь этотъ кинжалъ?

— Нѣтъ.

— Видѣлъ его кто-нибудь изъ вашихъ пріятелей?

— Сколько мнѣ извѣстно, никто.

— Теперь я начинаю подозрѣвать, какимъ образомъ вашъ проектъ не удался.

— Что вы хотите этимъ сказать, Томъ, и на что именно намекаете? — спросилъ Вильсонъ, у котораго начало пробуждаться чувство какого-то непріятнаго сомнѣнія и недоумѣнія.

— То, что такого кинжала нѣтъ и, можетъ быть, даже никогда и не было на свѣтѣ.

— А знаешь что, Вильсонъ, Томъ Дрисколль, пожалуй, вѣдь, правъ? Человѣкъ, у котораго оказался бы такой кинжалъ, непремѣнно соблазнился бы предложенной наградой. Тысяча долларовъ и даже половина этой суммы на полу не валяется.

Кровь у Вильсона начала слегка волноваться и онъ задавалъ себѣ вопросъ: «Неужели чужеземцы и въ самомъ дѣлѣ позволили себѣ надо мной подшутить»? Оно какъ будто и въ самомъ дѣлѣ на это смахивало. Но какой же барышъ они разсчитывали получить отсюда? Онъ отвергнулъ такое предположеніе, какъ неправдоподобное. Томъ возразилъ ему на это:

— Вамъ бы хотѣлось знать, въ чемъ именно могъ заключаться для нихъ барышъ? Понятно, что о барышѣ, въ смыслѣ денежной выгоды, не могло быть и рѣчи, но потрудитесь принять во вниманіе, что эти иностранцы желали устроить себѣ теплое гнѣздышко въ чуждомъ для нихъ нашемъ городѣ. Отчего имъ было не выставить себя любимцами какого-нибудь восточнаго державца, разъ что это не было сопряжено для нихъ ни съ какими расходами? Отчего не похвастаться также передъ нашимъ несчастнымъ городкомъ обѣщаніемъ награды въ тысячу долларовъ, если это опять таки не сопряжено ни съ какими расходами? Поймите, Вильсонъ, что такого кинжала на самомъ дѣдѣ не существуетъ, а не то придуманный вами способъ давно бы уже вернулъ его законнымъ владѣльцамъ. Возможно, впрочемъ, что этотъ кинжалъ не миsъ, но въ такомъ случаѣ онъ находится теперь уже въ рукахъ близнецовъ. Поразмысливъ хорошенько, я прихожу даже къ убѣжденію, что итальянцы и въ самомъ дѣлѣ видѣли гдѣ-нибудь такой кинжалъ. Анжело набросалъ его карандашемъ слишкомъ быстро и ловко для того, чтобы можно было счесть это смертоубійственное оружіе плодомъ чистаго вымысла. При такихъ обстоятельствахъ я не могу утверждать подъ присягой, чтобы у нихъ никогда не было подобнаго кинжала, но готовъ поручиться чѣмъ угодно, что если у нихъ имѣлся во время прибытія ихъ къ намъ въ городъ означенный кинжалъ, то они успѣли уже получить его обратно.

Блэкъ объявилъ:

— Соображенія Тома кажутся мнѣ очень разсудительными и правдоподобными. Собираясь уже уходить, Томъ присовокупилъ:

— Когда вы Блэкъ отыщете старуху и у нея не окажется кинжала, совѣтую вамъ произвести обыскъ у близнецовъ.

Съ этими словами онъ ушелъ. Вильсонъ чувствовалъ себя въ довольно подавленномъ настроеніи. Онъ хорошенько не зналъ, что ему и думать. Ему не хотѣлось питать недовѣрія къ близнецамъ и онъ рѣшился, за отсутствіемъ убѣдительныхъ доказательствъ, воздержаться отъ сомнѣній. Тѣмъ не менѣе, адвокатъ сознавалъ, что надо обдумать хорошенько всѣ обстоятельства дѣла и дѣйствовать потомъ сообразно съ ними.

— А вы, Блэкъ, какого мнѣнія на этотъ счетъ? — спросилъ онъ.

— Видите ли, Мякинная Голова, я раздѣляю на этотъ счетъ мнѣніе Тома. У нихъ или не было кинжала, или же, если онъ имѣлся, то давно полученъ ими обратно.

Встрѣтившись съ Блэкомъ и Вильсономъ, Томъ, собственно говоря, не имѣлъ никакого опредѣленнаго намѣренія. Вступая съ ними въ разговоръ, онъ надѣялся подразнить ихъ обоихъ и позабавиться этимъ малую толику. Теперь онъ уходилъ отъ нихъ въ прекраснѣйшемъ расположеніи духа, такъ какъ убѣдился, что совершенно случайно и безъ малѣйшаго труда для себя лично, достигнулъ одновременно нѣсколькихъ весьма пріятныхъ для него цѣлей: во-первыхъ, онъ задѣлъ ихъ обоихъ за живое и видѣлъ, что причинилъ имъ чувствительную боль; во-вторыхъ, ему удалось ввести въ расположеніе Вильсона къ близнецамъ легонькій оттѣнокъ горечи, отъ котораго не такъ-то легко будетъ отдѣлаться, и, наконецъ, — въ третьихъ, что всего существеннѣе, — онъ слегка подорвалъ блестящую репутацію, пріобрѣтенную близнецами на Даусоновой пристани. Томъ былъ увѣренъ, что подобно большинству сыщиковъ, Блэкъ не станетъ держать языкъ за зубами и разболтаетъ рѣшительно все. Не пройдетъ и недѣли, какъ весь городъ будетъ исподтишка смѣяться надъ итальянскими графами, предложившими блистательное вознагражденіе за вещь, которой у нихъ никогда не было, или же которую они никогда не теряли. Понятно, что у Тома имѣюсь совершенно достаточное основаніе къ самодовольству.

Въ теченіе цѣлой недѣли Томъ велъ себя дома безукоризненно. Дядя и тетка никогда еще не видывали его такимъ безупречнымъ молодымъ человѣкомъ. Дѣйствительно, его поведеніе представлялось во всѣхъ отношеніяхъ примѣрнымъ. Въ субботу вечеромъ онъ сказалъ судьѣ:

— У меня, дядюшка, лежитъ кое-что на душѣ. Собираясь теперь уѣхать и зная что мнѣ ужь, быть можетъ, не суждено болѣе съ вами свидѣться, я не въ состояніи выносить подобный нравственный гнетъ. Я обманулъ васъ притворившись что боюсь поединка съ этимъ итальянцемъ, котораго считаю просто на-просто искателемъ приключеній. Мнѣ надо было придумать какой-нибудь предлогъ для отказа и такъ какъ вы меня захватили врасплохъ, то я, естественно, сдѣлалъ впопыхахъ довольно неудачный выборъ. Вся суть въ томъ, что никакой порядочный человѣкъ не могъ бы драться съ нимъ на дуэли, зная про него то, что извѣстно мнѣ.

— Вотъ какъ! Что же тебѣ про него извѣстно?

— Графъ Луиджи сознался въ моемъ присутствіи въ убійствѣ.

— Это просто не вѣроятно!

— А между тѣмъ совершенно вѣрно. Вильсонъ съ помощью хиромантіи распозналъ это по очертаніямъ его ладоней. Онъ объявилъ это Луиджи и до такой степени притиснулъ его въ уголъ, что искатель приключеній вынужденъ былъ покаяться и сознаться. Оба близнеца на колѣняхъ просили насъ хранить эту тайну. Они клялись, что будутъ вести здѣсь хорошую, честную жизнь, и до такой степени насъ разжалобили, что мы дали честное слово не компрометировать ихъ до тѣхъ поръ, пока они не нарушатъ своего обѣщанія. Вы сами, дядюшка, поступили бы точно также на нашемъ мѣстѣ.

— Ты совершенно правъ, голубчикъ, я поступилъ бы точно также. Если у человѣка есть тайна, то она является его собственностью и должна быть священна для тѣхъ, кому удалось ее разузнать такимъ сверхъ естественнымъ способомъ. Ты хорошо поступилъ и я тобою горжусь. — Помолчавъ немного онъ грустно присовокупилъ: — Остается только пожалѣть, что мнѣ пришлось сразиться на полѣ чести съ убійцей!

— Тутъ ничего уже нельзя было подѣлать дядюшка! Если бы я зналъ, что вы пошлете вызовъ графу Луиджи, то разумѣется счелъ бы своимъ долгомъ помѣшать поединку еслибъ даже при этомъ пришлось нарушить данное честное слово, но Вильсонъ оказался бы всетаки въ необходимости молчать.

— Я понимаю это какъ нельзя лучше. Вильсонъ поступилъ совершенно правильно и никто не можетъ порицать его образъ дѣйствій. Ты не можешь себѣ представить, Томъ, какое тяжелое бремя снялъ ты съ меня своимъ признаніемъ. Я былъ пораженъ до глубины души, заявленіемъ, что у меня въ семьѣ нашелся трусъ.

— Можете вообразить себѣ, дядюшка, какъ тяжело было мнѣ играть передъ вами такую позорную роль.

— Ахъ, бѣдный мой мальчикъ, теперь я представляю себѣ все это какъ нельзя болѣе ясно. Понимаю, какъ тяжело тебѣ было терпѣть на своей чести незаслуженное клеймо такого позора. Теперь, однако, все объяснилось. Къ счастью никакого существеннаго вреда для насъ обоихъ отъ этого не послѣдовало. Ты своимъ признаніемъ вернулъ и себѣ, и мнѣ душевное спокойствіе. Мы оба достаточно настрадались для того, чтобы могли теперь отдохнуть!

Старикъ нѣсколько времени сидѣлъ, погрузившись въ глубокія думы, а затѣмъ въ его глазахъ сверкнуло чувство удовольствія. Взглянувъ на Тома, онъ сказалъ съ улыбкою:

— Этотъ убійца еще поплатится за то оскорбленіе, которое онъ мнѣ нанесъ, заставивъ меня встрѣтиться съ нимъ ва полѣ чести такъ, какъ еслибъ онъ былъ порядочнымъ человѣкомъ. Впрочемъ, счета свои съ нимъ я сведу нѣсколько позже. Я застрѣлю его лишь по окончаніи выборовъ. Мнѣ совершенно ясно представляется возможность насолить обоимъ близнецамъ на выборахъ и я прежде всего займусь именно этимъ. Ручаюсь, что оба они провалятся! Вполнѣ ли ты убѣжденъ, что до сихъ поръ въ городѣ никто не подозрѣваетъ въ графѣ Луиджи убійцу?

— Да, дядюшка, я въ этомъ вполнѣ убѣжденъ.

— Обстоятельство это послужитъ для насъ крупнымъ козыремъ. Въ день голосованія я намекну о немъ публично на сходкѣ. Это сразу подорветъ у близнецовъ подъ ногами почву.

— Я въ этомъ ни мало не сомнѣваюсь. Они потерпятъ самое постыдное пораженіе!

— Особенно же если повести маленькую подготовительную агитацію между избирателями. Тебѣ надо пріѣхать сюда передъ выборами и хорошенько обработать здѣшнее простонародье. На угощеніе разныхъ оборванцевъ понадобятся деньги, и ты будешь получать ихъ отъ меня въ такомъ количествѣ, въ какомъ онѣ для тебя потребуется.

Такимъ образомъ ненавистнымъ близнецамъ подготовлена была еще одна крупная непріятность. Томъ убѣдился, что ему и въ самомъ дѣлѣ везетъ. Это ободрило его пустить на прощанъе еще одну стрѣлу въ ту же самую мишень, а потому онъ сказалъ:

— Вы, дядюшка, безъ сомнѣнія, слышали о великолѣпномъ индійскомъ кинжалѣ, изъ-за пропажи котораго близнецы подняли столько шума? Представьте же себѣ, что его до сихъ поръ не удалось разыскать, такъ что въ городѣ начинаютъ уже по этому поводу не на шутку посмѣиваться. Одни думаютъ, что у итальянцевъ никогда не было никакого кинжала, другіе же склонны вѣрить, что онъ былъ и находится у нихъ до сихъ поръ. Мнѣ самому довелось слышать не разъ такіе толки.

Недѣля безукоризненнаго поведенія всецѣло вернула Тому расположеніе дяди и тетки.

Родная мать была тоже совершенно довольна имъ. Въ глубинѣ души она чувствовала, что вскорѣ начнетъ опять его любить, но не хотѣла высказывать ему это. Взамѣнъ того она велѣла Тому ѣхать въ Сенъ-Луи и объявила, что не замедлитъ пріѣхать туда сама. Затѣмъ, разбивъ вдребезги имѣвшуюся у нею въ рукахъ бутылку съ водкой, она сказала:

— Я и сама не стану больше пить. Ты, Чемберсъ, долженъ ходить теперь какъ по стрункѣ, а я, твоя мать, обязана помогать тебѣ хорошимъ примѣромъ. Я вѣдь говорила, что ты ни подъ какимъ видомъ не долженъ якшаться съ дурнымъ обществомъ. Теперь ты будешь въ моемъ обществѣ, а потому я и сама должна вести себя добропорядочно. Теперь уѣзжай въ Сенъ-Луи и пожалуйста только не мѣшкай!

Въ тотъ же вечеръ Томъ, забравъ съ собою мѣшокъ съ накраденной добычей, сѣлъ на одинъ изъ пароходовъ, шедшихъ мимо Даусоновой пристани. Ночью онъ уснулъ сномъ грѣшника, который оказывается зачастую покойнѣе и крѣпче, чѣмъ сонъ праведника, о чемъ свидѣтельствуютъ предсмертные сны многихъ негодяевъ, присужденныхъ къ повѣшенію. Проснувшись утромъ, онъ убѣдился, что счастье опять повернулось къ нему спиной. Коллега-воръ обокралъ его, пока онъ спалъ, и съѣхалъ на берегъ гдѣ-то на промежуточной пристани.

ГЛАВА XVI

«Если вы подберете голодающую собаку, накормите ее и станете съ ней хорошо обходиться, она васъ не укуситъ. Въ этомъ и заключается существенная разница между человѣкомъ и псомъ».

Изъ календаря Вильсона Мякинной Головы.

«Намъ досконально извѣстны обычаи муравья, равно какъ и обычаи пчелы, но мы совершенно незнакомы съ нравами и обычаями устрицы. Надо полагать, что попытки къ изученію этого мягкотѣлаго были предприняты несвоевременно».

Изъ того же календаря.

Прибывъ въ Сенъ-Луи, Роксана нашла своего сына въ такомъ горѣ и отчаяніи, что сердце ея совершенно смягчилось и переполнилось пламеннѣйшей материнской любовью. Онъ казался теперь безнадежно пропавшимъ человѣкомъ. Гибель его представлялась безотлагательной и неизбѣжной. Ему, очевидно, предстояло теперь остаться безъ друзей и безъ всякой поддержки. Несомнѣнно, что все это являлось въ глазахъ матери достаточнымъ поводомъ для того, чтобы почувствовать самую пламенную любовь къ своему ребенку. Роксана сознавала, что питаетъ теперь большую чѣмъ когда-либо любовь къ Тому и сообщила ему объ этомъ. Его слегка покоробило отъ такого признанія со стороны негритянки, но онъ постарался скрыть это отъ своей матери. Вообще то обстоятельство, что самъ Томъ оказывался негромъ нисколько не примиряло его съ несчастной расой, которую онъ съ малолѣтства научился презирать. Роксана осыпала Тома ласками, отвѣчать на которыя ему было весьма непріятно; тѣмъ не менѣе онъ всетаки прикидывался любящимъ сыномъ и довольно хорошо игралъ столь обидную для себя роль. Обмѣнъ материнскихъ и сыновнихъ ласкъ сталъ вскорѣ до того невыносимымъ для Тома, что, по происшествіи какого-нибудь часа, ему пришла въ голову мысль разсказать ей объ этомъ и потребовать сокращенія или же полной отмѣны материнскихъ ласкъ съ ея стороны. У него не хватило, однако, нраственнаго мужества предъявить такое требованіе. Дѣло въ томъ, что онъ побаивался Роксаны, да, кромѣ того, въ проявленіяхъ материнской ея любви послѣдовало затишье. Рокси принялась что-то обдумывать, безъ сомнѣнія пытаясь изобрѣсти какое-нибудь средство для спасенія своего сынка. Наконецъ она вскочила со стула и объявила Тому, что нашла для него возможность выпутаться изъ непріятнаго положенія. Услышавъ столь неожиданную благую вѣсть, молодой человѣкъ чуть не задохся отъ радости. Роксана объяснила:

— Вотъ какъ это можно устроить и притомъ навѣрняка. Я негритянка, и чуть только разину ротъ, чтобы говорить, никто въ этомъ сомнѣваться не станетъ. За меня охотно заплатятъ шесть сотъ долларовъ. Продай-ка меня, голубчикъ, да и расплатись съ карточными своими долгами!

Предложеніе это ошеломило Тома. Ему показалось, что онъ ослышался, а потому, помолчавъ съ минуту, онъ спросилъ:

— Неужели вы хотите этимъ сказать, что, желая выручить меня изъ бѣды, готовы продать себя въ рабство?

— Да вѣдь ты же мое родное, дорогое дитятко! Ты, разумѣется, не можешь вообразить себѣ всего, что въ состояніи сдѣлать мать для своего ребенка. Для бѣлой матери нѣтъ ничего такого, чего бы она не рѣшилась сдѣлать, если это потребуется для ея дитяти. Кто же, спрашивается, вложилъ въ нея такія чувства? — Господь Богъ, Который сотворилъ бѣлыхъ матерей. Кто же сотворилъ негритянокъ? Тотъ-же самый Господь Богъ. Сердцемъ и душою всѣ матери одинаковы, потому что Господь Богъ вложилъ имъ всѣмъ одинаковую любовь къ дѣтямъ. На этотъ, разъ, сверхъ того съ моей стороны и никакой особенной жертвы не будетъ. Положимъ, что я буду продана въ неволю, но черезъ годъ ты можешь опять выкупить твою старуху-мать на свободу. Я объясню тебѣ какъ это сдѣлать. Въ этомъ и заключается мой планъ!

Надежды у Тома начали воскресать, а вмѣстѣ съ ними воскресло у него и хорошее расположеніе духа. Онъ воскликнулъ:

— Ахъ, какъ это мило съ вашей стороны, мамаша! Это чисто ангельская доброта…

— Повтори это еще и думай обо мнѣ всегда такимъ образомъ. Никакой другой награды на этомъ свѣтѣ мнѣ не нужно. Если у тебя всегда будутъ такія мысли, я стану чувствовать себя вполнѣ счастливой. Когда я буду томиться въ неволѣ и со мной станутъ дурно обращаться, для меня окажется достаточнымъ сознанія, что ты считаешь меня хорошей любящей матерью. Оно залѣчитъ у меня всѣ больныя мѣста, и я буду въ состояніи вытерпѣть все, ради тебя, моего дорогого голубчика, да благословитъ тебя Богъ!

— Я думаю именно такимъ образомъ о васъ, мамаша, и всегда буду думать. Не понимаю только, васъ продать? Вы вѣдь, какъ вамъ и самимъ извѣстно, вольноотпущенная негритянка.

— Кто же станетъ обращать вниманіе на такія мелочи? Бѣлые смотрятъ на насъ, негровъ, совершенно одинаково, не вникая въ то, отпущены мы на волю или нѣтъ. Если мнѣ прикажутъ, напримѣръ, выѣхать изъ штата въ полугодичный срокъ, и я этого не сдѣлаю, то меня продадутъ даже на законномъ основаніи. Ты можешь составить документъ, купчую, что ли, какъ ее у васъ называютъ, опубликовать въ какомъ-нибудь кентукскомъ захолустьѣ, проставить какія тебѣ угодно имена и объяснить, что ты продаешь меня дешево, потому, что собственныя твои дѣла идутъ неважно. Ты увидишь, что такая сдѣлка никакихъ хлопотъ тебѣ не причинитъ. Гдѣ-нибудь на фермѣ, подальше отъ берега, никто не станетъ приставать къ тебѣ съ разспросами, разъ что товаръ при личномъ осмотрѣ окажется подходящимъ.

Написавъ фальшивую купчую, Томъ продалъ свою мать владѣльцу одаой изъ хлопковыхъ плантацій въ Арканзасѣ за сумму немножко больше шести сотъ долларовъ. У него не было предвзятаго умысла обмануть довѣріе матери, продавъ ее въ низовья Миссисипи, но покупатель этотъ самъ ему подвернулся. Тому не хотѣлось ѣхать въ сторону отъ рѣки и разыскивать покупателя, тѣмъ болѣе, что тогда пришлось бы подвергнуться извѣстному риску и отвѣчать на разпросы довольно щекотливаго свойства. Въ данномъ случаѣ Рокси сразу понравилась плантатору настолько, что онъ почти ни о чемъ даже и не разспрашивалъ. Кромѣ того, покупщикъ утверждалъ, что Рокси не будетъ сперва даже и знать куда ее привезли, а къ тому времени, когда уяснитъ себѣ это, окажется уже совершенно довольной новой своей обстановкой. Томъ утѣшалъ себя заманчивыми соображеніями о выгодахъ для Рокси заручиться такимъ хозяиномъ, которому она до такой степени понравилась. Увлекаясь потокомъ соблазнительныхъ софизмовъ онъ чуть не убѣдилъ себя въ томъ, что оказываетъ Роксанѣ безъ вѣдома ея самой блистательнѣйшую услугу, продавая ее на плантацію внизъ по теченію рѣки. Ко всему этому Томъ постоянно твердилъ: «я вѣдь ее продаю всего лишь только на годъ. Черезъ годъ я непремѣнно ее выкуплю на свободу. Она все время будетъ имѣть это въ виду и эта мысль поможетъ ей смириться со своею участью». Маленькій обманъ не причинитъ никому ни малѣйшаго вреда и во всякомъ случаѣ все черезъ годъ закончится къ общему удовольствію. По соглашенію съ покупателемъ, разговоръ въ присутствіи Рокси шелъ все время о вымышленной его фермѣ, находившейся будто бы вверхъ по теченію Миссисипи. Плантаторъ расхваливалъ эту воображаемую ферму и увѣрялъ, что невольники чувствуютъ себя тамъ счастливѣйшими людьми. Бѣдняга Рокси тѣмъ легче вдалась въ обманъ, что ей не могла даже и присниться подобная пакость со стороны родного ея сына. Развѣ могло ей придти въ голову, что ея голубчикъ въ состояніи учинить такой подлый поступокъ по отношенію къ матери, когда она, соглашаясь быть проданной въ рабство, хотя бы даже самое мягкое и кратковременное, приносила ему жертву, сравнительно съ которою добровольная смерть являлась бы пустячкомъ, не заслуживающимъ вниманія. Прощаясь съ Томомъ наединѣ, Роксана заливалась слезами и осыпала его ласками, а затѣмъ ушла со своимъ хозяиномъ. Она ушла съ горемъ на сердцѣ, но въ то же время гордясь сознаніемъ своего подвига и радуясь возможности его совершить.

Томъ расплатился по векселямъ и рѣшился ни подъ какимъ видомъ не подвергать на будущее время риску завѣщаніе, составленное судьею въ его пользу. Онъ понималъ, что необходимымъ условіемъ для этого являлось добропорядочное поведеніе съ его стороны. Изъ вырученныхъ за Роксану денегъ у него оставалось еще триста долларовъ. Соображаясь съ планами своей матери, Томъ долженъ былъ отложить эти деньги про запасъ и добавлять къ нимъ ежемѣсячно причитавшееся ей половинное его жалованье. Черезъ годъ должна была составиться сумма, достаточная для того, чтобы выкупить Роксану на волю.

Цѣлую недѣлю Томъ не могъ спокойно спать. Совѣсть у него напоминала измятую грязную тряпку, но всетаки ей былъ слишкомъ уже противенъ столь подлый обманъ материнскаго довѣрія. Съ теченіемъ времени, однако она успокоилась и Томъ оказался опять въ состояніи спать настолько же мирнымъ и безмятежнымъ сномъ какъ и всякій другой негодяй.

Пароходъ, который увезъ Роксану изъ Сенъ-Луи, отчалилъ отъ пристани въ четыре часа пополудни. Она стояла на палубѣ у самаго борта, немного позади колеснаго короба, и глядѣла на Тома сквозь дымку слезъ, до тѣхъ поръ, пока онъ не исчезъ у нея изъ виду, слившись съ толпою въ неопредѣленную сѣрую массу. Когда исчезла наконецъ и эта масса, Роксана не стала больше ни на что глядѣть, а усѣлась на большой свертокъ каната и принялась горько плакать. Такъ проплакала она до глубокой ночи. Отправившись наконецъ, въ помѣщеніе, предназначавшееся въ трюмѣ между неустанно работавшими машинами для пассажировъ послѣдняго класса, она не могла тамъ уснуть и прождала до утра, пробавлясь тѣмъ, что горевала и сокрушалась.

Плантаторъ и Томъ воображали, что «она не узнаетъ» и подумаетъ, будто ее везутъ вверхъ по теченію. Развѣ мыслимо было такое предположеніе для женщины, которая въ теченіе нѣсколькихъ лѣтъ плавала на пароходѣ вверхъ и внизъ по Миссисипи и его притокамъ? На разсвѣтѣ Роксана встала, вышла на палубу и усѣлась опять на свертокъ каната. Бѣдняжка была до такой степени занята своимъ горемъ, что не обращала вниманія на рѣку и ея берега. Пароходу пришлось проходить мимо нѣсколькихъ мысовъ, прибой возлѣ которыхъ могъ бы раскрыть ей истину, способную растерзать ея сердце, свидѣтельствуя, что теченіе рѣки идетъ въ одномъ направленіи съ пароходомъ. Голова бѣдняжки была занята совершенно иными такъ, что Роксана ровнехонько ничего не замѣчала. Подъ конецъ, однако, ревъ слишкомъ уже сильнаго и близкаго прибоя вывелъ Роксану изъ оцѣпенѣнія. Для опытнаго ея глаза достаточно было одного взгляда, чтобъ уяснить себѣ все. На одно мгновеніе ее словно ошеломило и она съ какимъ-то недоумѣніемъ глядѣла на воду, съ ревомъ ударявшуюся въ оконечность мыса. Затѣмъ голова Роксаны опустилась на грудь и она проговорила:

— Господи Боже, смилуйся надо мной грѣшной! Меня продали въ низовья Миссисипи.

ГЛАВА XVII

«Даже и въ популярности можно хватить черезъ край. Туристъ, посѣтившій Римъ, въ первое время сожалѣетъ, что Микель Анджело уже умеръ, но съ теченіемъ времени начинаетъ сожалѣть лишь о томъ, что ему не пришлось присутствовать при кончинѣ этого великаго художника».

Изъ календаря Вильсона Мякинной Головы.

Іюля четвертаго дня

«Статистика свидѣтельствуетъ, что въ этотъ день въ Сѣверо-Американскихъ Соединенныхъ Штатахъ умираетъ больше дураковъ, чѣмъ во всѣ прочіе дни года, взятые вмѣстѣ. Въ виду громадности числа дураковъ, остающагося въ запасѣ, приходится заключить, что одно четвертое іюля въ годъ для нашей отчизвы недостаточно и что она переросла прежнюю устарѣвшую норму».

Изъ того же календаря

Мало-по-малу наступило своимъ чередомъ и лѣто. Вслѣдъ за тѣмъ открылась избирательная кампанія. Она съ самаго начала оказалась довольно жаркой и съ каждымъ днемъ становилась все горячѣе. Близнецы ринулись въ нее съ тѣмъ большей стремительностью, что въ дѣло замѣшалось ихъ самолюбіе. Блескъ популярности, пріобрѣтенный ими въ первое время, впослѣдствіи померкъ до нѣкоторой степени, главнымъ образомъ потому, что былъ съ самаго начала уже слишкомъ силенъ, а потому долженъ былъ подчиниться закону неизбѣжной реакціи. Кромѣ того, усердно распространялись шепотомъ слухи о томъ, что дивный кинжалъ, принадлежавшій сіятельнымъ графамъ, все еще оставался пропавшимъ безъ вѣсти. Находили страннымъ, и даже до чрезвычайности страннымъ, что этотъ кинжалъ не нашелся, если онъ былъ до такой степени драгоцѣннымъ или же «если онъ въ самомъ дѣлѣ существовалъ». Эти высказывавшіяся шепотомъ соображенія сопровождались хихиканьемъ, пожиманіемъ плечами и подмигиваніемъ, всегда оказывающими желанное дѣйствіе. Близнецы понимали, что побѣда на выборахъ вернетъ имъ прежнее положеніе въ городѣ, тогда какъ пораженіе неминуемо причинитъ имъ невознаградимый вредъ. Поэтому они усердно агитировали, но всетаки не могли тягаться съ направленной противъ нихъ неутомимой дѣятельностью судьи и Тома, проявившейся за послѣдніе дни избирательной кампаніи. Томъ велъ себя до такой степени безупречно въ продолженіе цѣлыхъ уже двухъ мѣсяцевъ, что дядя не только поручилъ ему раздачу денежныхъ суммъ, необходимыхъ для того, чтобы избиратели усвоили себѣ должныя убѣжденія, но поручалъ ему даже брать эти суммы самому изъ несгораемаго желѣзнаго шкафа, хранившагося въ кабинетѣ.

Послѣдняя рѣчь въ этой избирательной компаніи была произнесена судьей Дрисколлемъ и была направлена противъ обоихъ чужеземцевъ. Она произвела самое пагубное для нихъ впечатлѣніе. Судья вылилъ на нихъ цѣлые потоки такихъ ѣдкихъ насмѣшекъ, что заставилъ громадную народную сходку разразиться хохотомъ и рукоплесканіями. Онъ обзывалъ ихъ искателями приключеній, фокусниками, шарлатанами, арлекинами, балаганными знаменитостями и безцеремонно смѣялся надъ аристократическимъ ихъ титуломъ. По его словамъ, это были неудавшіеся брадобреи, выдававшіе себя за графовъ, — проходимцы, прикидывавшіеся джентльмэнами, — шарманщики, утратившіе достойнаго своего сотоварища-обезьяну. Подъ конецъ онъ остановился и замолчалъ. Обождавъ, пока на площади водворилась мертвая тишина томительнаго ожиданія, онъ нанесъ близнецамъ смертельный ударъ. Съ умышленной ледяной холодностью и съ многозначительнымъ удареніемъ на послѣднихъ словахъ, судья объявилъ, что, по его убѣжденіямъ, награда, которую предлагали за пропавшій кинжалъ, была просто-на-просто хвастливой шарлатанской продѣлкой, и что владѣлецъ кинжала сумѣетъ его разыскать, если только представится случай кого-нибудь имъ зарѣзать.

Съ этими словами онъ сошелъ съ эстрады, вызвавъ своей рѣчью въ толпѣ такое сильное впечатлѣніе, что, вмѣсто обычной бури рукоплесканій и одобрительныхъ возгласовъ, толпа словно оцѣпенѣла въ гробовомъ молчаніи.

Заключительная фраза его рѣчи облетѣла весь городъ и произвела всюду поражающій эффектъ. Всѣ спрашивали другъ у друга, что именно хотѣлъ сказать этимъ судья? Вопросъ этотъ неизбѣжно долженъ былъ остаться безъ отвѣта, такъ какъ судья ограничился лишь заявленіемъ, что знаетъ, почему именно высказался въ такомъ смыслѣ. Что касается до Тома, то онъ утверждалъ, будто ему ровнехонько ничего не извѣстно, а Вильсонъ, когда къ нему обращались съ такимъ щекотливымъ вопросомъ, отражалъ его, освѣдомляясь у спрашивавшаго: «какого онъ самъ мнѣнія о заключительныхъ словахъ рѣчи судьи Дрисколля»?

Вильсона выбрали въ городскія головы, а близнецы потерпѣли жестокое пораженіе, послѣ котораго утратили всякое общественное значеніе и остались фактически одинокими. Томъ чувствовалъ себя совершенно счастливымъ и съ легкимъ сердцемъ вернулся въ Сенъ-Луи.

Съ недѣльку послѣ того Даусонова пристань пользовалась сравнительнымъ спокойствіемъ, въ которомъ она дѣйствительно нуждалась. Спокойствіе это было, впрочемъ, далеко не безмятежнымъ и напоминало только затишье передъ бурей, такъ какъ въ воздухѣ носились уже слухи о новой дуэли. Судья Дрисколль до такой степени утомился за время избирательной кампаніи, что у него сдѣлался страшнѣйшій упадокъ силъ. Въ городѣ утверждали, что какъ только онъ въ достаточной степени оправится, графъ Луиджи немедленно пошлетъ ему вызовъ на поединокъ.

Графы-близнецы совершенно отстранились отъ общества и въ одиночествѣ переживали обрушившійся на нихъ позоръ. Избѣгая встрѣчи съ знакомыми, они выходили гулять лишь поздно вечеромъ, когда городскія улицы оказывались совершенно пустыми.

ГЛАВА XVIII

«Благодарность и подлая измѣна являются лишь первымъ и послѣднимъ звеномъ въ одной и той же процессіи. Когда мимо васъ прошелъ оркестръ музыки и оффиціальныя лица въ парадныхъ мундирахъ, вы видѣли все, на что вообще стоило глядѣть».

Изъ календаря Вильсона Мякинной Головы.

Празднованіе годовщины упроченія государстевннаго единства Сѣверо-Американскихъ Соединенныхъ Штатовъ. Въ этотъ день всѣ мы имѣемъ основаніе быть преисполнены чувства сердечной искренней благодарности или, точнѣе говоря, всѣ, за исключеніемъ индѣекъ. На островахъ Фиджи пользуются въ подобныхъ случаяхъ вмѣсто индѣекъ двуногими существами безъ перьевъ. Намъ съ вами было бы непристойно насмѣхатся надъ обычаями острововъ Фиджи.

Изъ того же календаря.

Въ пятницу, послѣ выборовъ, погода въ Сенъ-Луи стояла дождливая. Цѣлый день шелъ дождь такъ старательно, какъ если бы пытался вымыть до бѣла этотъ почернѣвшій отъ сажи городъ. Само собою разумѣется, что подобная попытка не могла, увѣнчаться успѣхомъ. Около полуночи, Томъ Дрисколль вернулся въ сильнѣйшій ливень изъ театра къ себѣ на квартиру, закрылъ дождевой зонтъ и впустилъ себя самого въ сѣни. Собираясь уже запереть двери, онъ нашелъ, что слѣдомъ за нимъ идетъ еще кто-то, — безъ сомнѣнія, другой жилецъ той же гостинницы для пріѣзжающихъ. Незнакомецъ заперъ двери и поднялся по лѣстницѣ опять таки слѣдомъ за Томомъ. Разыскавъ во мракѣ дверь своей комнаты, Томъ вошелъ туда и отвернулъ кранъ едва мерцавшаго газоваго рожка. Насвистывая только-что слышанную въ театрѣ арію, молодой человѣкъ повернулся къ дверямъ и увидѣлъ передъ собою спину незнакомца, взявшаго на себя трудъ притворить двери и запереть ихъ на ключъ. Онъ пересталъ насвистывать пѣсенку и почувствовалъ себя не въ своей тарелкѣ. Незнакомецъ, одѣтый въ рваное старое пальто и такія же брюки, промокъ, повидимому, до костей и вывалялся въ грязи. Изъ подъ измятой шляпы съ широкими полями выглядывало черное, какъ сажа, лицо. Томъ не на шутку перепугался. Онъ хотѣлъ было приказать, чтобы незнакомецъ удалился, но языкъ отказался ему повиноваться и слова замирали на устахъ. Благодаря этому, незнакомецъ могъ предупредить Тома, объявивъ ему потихоньку:

— Тс… ни гу-гу! Я твоя мать!

Томъ безпомощно опустился въ кресло и пролепеталъ:

— Я знаю, что поступилъ низко и подло, но у меня имѣлись самыя лучшія намѣренія. Право же, самыя лучшія!

Роксана стояла нѣсколько времени, безмолвно глядя на своего сына, несомнѣнно ощущавшаго въ эту минуту потребность провалиться отъ стыда сквозь землю. Онъ безсвязно бормоталъ самообвиненія, къ которымъ примѣшивались жалкія попытки объяснить свои преступленія и пріискать для нихъ смягчающія обстоятельства. Поглядѣвъ на него нѣсколько времени Роксана усѣлась сама въ другое кресло и сняла съ себя шляпу, причемъ великолѣпные ея длинные темнорусые волосы въ безпорядкѣ разсыпались по плечамъ.

— Не твоя вина, если они не посѣдѣли! — грустно сказала она, поглядывая на свои волосы.

— Я это знаю! знаю. Я просто негодяй и мошенникъ! — воскликнулъ Томъ. — Клянусь Богомъ, однако, что намѣренія у меня были при этомъ самыя лучшія. Разумѣется, я ошибся, но вѣдь я думалъ, что вамъ будетъ тамъ хорошо. Я былъ въ этомъ увѣренъ! Рокси принялась потихоньку плакать. Мало-по-малу въ промежуткахъ между всхлипываніями начали слышаться слова, связывавшіяся другъ съ другомъ въ короткія отрывистыя фразы.

Въ нихъ слышались скорѣе жалобы, чѣмъ гнѣвъ и негодованіе.

— Продать родную мать внизъ по теченію рѣки, на хлопковыя плантаціи! Для ея же блага! Я не рѣшилась бы поступить такъ даже и съ собакой. Я теперь до того измучена и утомлена, что не могу, кажется, даже и буянить, какъ дѣлала прежде, когда пыталисъ меня обидѣть и оскорбить. Надѣюсь, что это у меня пройдетъ, но можетъ быть также, что я и навѣкъ останусь такой несчастной мокрой курицей. Во всякомъ случаѣ за послѣднее время я такъ много выстрадала, что грустить и сѣтовать стало для меня теперь сподручнѣе, чѣмъ бушевать и браниться.

Слова эти должны бы были растрогать Тома Дрисколля до глубины души, но если они и произвели на него такое дѣйствіе, то оно было существенно измѣнено другимъ, болѣе могущественнымъ впечатлѣніемъ. Угнетавшее Тома тяжкое бремя страха внезапно испарилось, подавленный его духъ радостно воспрянулъ, а мелкая душонка возликовала въ сознаніи, что избавилась отъ грозной опасности. Томъ, однако, благоразумно молчалъ, воздерживаясь отъ всякихъ комментарій. Въ теченіе нѣсколькихъ минутъ его мать тоже молчала, такъ что тишина оживлялась только стукомъ дождя, бившаго наискось въ стекла, — жалобнымъ завываніемъ вѣтра и подавленными восхлипываніями, вырывавшимися отъ времени до времени у Роксаны. Всхлипыванія эти становились все рѣже и подъ конецъ совсѣмъ прекратились. Тогда бѣдняжка принялась опять говорить:

— Убавь-ка свѣту еще, еще немножко! Особѣ, за которой охотятся, свѣтъ вовсе не нуженъ. Ну, вотъ, такъ будетъ довольно! Я могу тебя разглядѣть, а больше мнѣ ничего не нужно.

Я разскажу тебѣ насколько коротко, насколько окажется возможнымъ, что именно со мною случилось, а потомъ объясню тебѣ, какъ ты долженъ будешь поступить. Человѣкъ, который меня купилъ, самъ по себѣ еще былъ не дурнымъ человѣкомъ. Для плантатора его можно было бы назвать даже довольно добродушнымъ. Еслибъ ему удалось поставить на своемъ, я служила бы горничной въ его семьѣ и могла бы жить сравнительно недурно, но жена у него была настоящая янки, и нельзя сказать, чтобы изъ красивыхъ. Увидѣвъ меня, она сейчасъ же поднялась на дыбы и заставила мужа отправить меня въ казармы, къ простымъ полевымъ работницамъ. Она не удовлетворилась еще и этимъ, а напустила на меня надсмотрщика. Дѣло въ томъ, что эта несчастная приревновала меня къ мужу и возненавидѣла не на животъ, а на смерть. Надсмотрщику было велѣно высылать меня на работу утромъ еще до разсвѣта. Мнѣ приходилось работать цѣлый день до тѣхъ поръ, пока совсѣмъ не стемнѣетъ, причемъ меня зачастую стегали кнутомъ, если оказывалось, что я сработала меньше, чѣмъ самыя здоровыя и сильныя негритянки. Этотъ надсмотрщикъ былъ тоже янки изъ Новой Англіи, а на югѣ всѣмъ и каждому извѣстно, что это за люди. Они знаютъ какъ истомить негра работою до смерти, въ буквальномъ смыслѣ этого слова. Они умѣютъ также пускать въ дѣло кнутъ и такъ исполосовать имъ спину, что на ней не останется живого мѣста. Въ первое время хозяину случалось замолвить за меня доброе словечко надсмотрщику, но это не приводило ни къ чему путному. Барыня всегда узнавала объ этомъ и послѣ того моя судьба становилась еще во сто разъ хуже. Никакой пощады для меня тогда уже не было.

Сердце Тома пламенѣло гнѣвомъ и негодованіемъ противъ жены плантатора. Онъ говорилъ себѣ самому: «Еслибъ эта проклятая дура не вмѣшалась въ дѣло, все бы у насъ шло какъ по маслу»! Чтобъ облегчить душу, Томъ разразился трехэтажнымъ проклятіемъ по адресу плантаторши.

Гнѣвъ и негодованіе, явственно выражавшіяся на его лицѣ, дошли до свѣдѣнія Роксаны, благодаря молніи, которая, сверкнувъ какъ разъ кстати, превратила на мигъ тусклый полумракъ комнаты въ ослѣпительно яркое освѣщеніе. Роксана почувствовала себя довольной и обрадованной. Подмѣченное ею у Тома выраженіе лица доказывало вѣдь, что ея сынъ способенъ питать сочувствіе къ страданіямъ своей матери и негодовать на людей, позволившихъ себѣ ее преслѣдовать. Одно время бѣдняжка сомнѣвалась даже и въ этомъ. Впрочемъ, радостное чувство промелькнуло въ ея сердцѣ тоже, какъ молнія, оставивъ послѣ себя прежнее мрачное настроеніе духа. Роксана вынуждена была сказать себѣ самой: «Вѣдь онъ же и продалъ меня на плантацію въ низовья Миссисипи! Если онъ и сочувствуетъ мнѣ теперь, то на прочность его сочувствія всетаки нельзя положиться. Оно пройдетъ у него безслѣдно». Затѣмъ она продолжала свой разсказъ:

— Назадъ тому десять дней я сказала себѣ самой, что не протяну больше такого же числа недѣль, до того я была измучена непосильной тяжелой работой и безпощадными ударами кнута. Сердце у меня замирало и я чувствовала себя совсѣмъ несчастной. Мнѣ сдѣлалось совершенно безразлично жить или умереть. Пожалуй, даже, что такая жизнь, которую я должна была вести, представлялась мнѣ хуже смерти. Понятное, — когда человѣкъ придетъ въ такое расположеніе духа, въ какомъ я находилась, тогда ему все равно, что пьяному: море по колѣно. Вмѣстѣ со мною работала на плантаціи маленькая дѣвчонка-негритянка, примѣрно, такъ лѣтъ десяти. Она, бѣдняжка, все льнула ко мнѣ, потому, значитъ, что у нея не была матери. Я полюбила ее и она полюбила меня. Ей какъ-то случилось принести съ собой на работу ломоть поджаренаго хлѣба. Вотъ она и вздумала передать хлѣбъ потихоньку мнѣ, обкрадывая такимъ образомъ себя самое. Ей было извѣстно, что надсмотрщикъ держитъ меня впроголодь. Онъ изловилъ ее, однако, съ поличнымъ и ударилъ прямо по спинѣ бамбуковой тростью, которая будетъ такой же толщины, какъ палка у половой щетки. Бѣдняжка взвизгнула, упала на земь и начала кататься и биться въ пыли, словно зашибленный паукъ. Я этого не могла вынести. Адскій огонь, которымъ горѣло мое сердце, вспыхнулъ сразу яркимъ пламенемъ. Я выхватила палку изъ рукъ надзирателя и съѣздила его этой палкой такъ, что онъ сейчасъ же растянулся и самъ на землѣ. Ударъ пришелся ему по головѣ, а потому онъ сразу не могъ очухаться, а только стоналъ и ругался. Всѣ наши негры перепугались до смерти и собрались вокругъ него, чтобы ему помочь, а я сейчасъ же вскочила на лошадь надзирателя, бросилась въ кусты и помчалась къ рѣкѣ такъ шибко, какъ только могли нести меня конскія ноги. Я знала, что со мной сдѣлаютъ, если удастся меня изловить. Какъ только надсмотрщикъ поправится, онъ сейчасъ же начнетъ мучить меня на работѣ такъ, чтобы я непремѣнно умерла отъ изнуренія силъ. Если хозяинъ пожалѣетъ затраченныхъ на меня денегъ и не позволитъ меня уморить, то меня продадутъ еще дальше внизъ по теченію рѣки, что окажется еще того не легче. Вотъ я и рѣшилась утопиться, чтобы избавиться такимъ образомъ отъ всѣхъ дальнѣйшихъ непріятностей. Минутки черезъ двѣ я добѣжала до рѣки. Начинало уже смеркаться, но я всетаки увидѣла привязанный къ берегу челнокъ и разсудила, что мнѣ нѣтъ надобности топиться, если удастся въ немъ уплыть. Привязавъ лошадь къ одному изъ бревенъ, лежавшихъ на берегу, я усѣлась въ челнокъ и поплыла внизъ по теченію, стараясь держаться какъ можно ближе къ береговой кручѣ и моля Бога о томъ, чтобы какъ можно скорѣе стемнѣло совсѣмъ. У меня имѣлось большое разстояніе впередъ, сравнительно съ людьми, которыхъ отправятъ за мной въ погоню, потому что хозяйскій домъ находился верстахъ въ пяти отъ рѣки и туда можно было послать съ извѣстіемъ о моемъ побѣгѣ только какого-нибудь негра на одномъ изъ рабочихъ муловъ, ну, а негры, понятное дѣло, торопиться не станутъ и сдѣлаютъ все, что отъ нихъ зависитъ, для того, чтобы я могла убѣжать подальше. Прежде чѣмъ кому-нибудь удастся побывать въ господскомъ домѣ и вернуться оттуда обратно, наступитъ уже темная ночь, когда нельзя будетъ идти по конскому слѣду. До самаго утра не удастся въ точности узнать, куда именно я дѣвалась, да и потомъ негры постараются отвести бѣлыхъ отъ настоящаго слѣда и наврутъ имъ предварительно съ три короба. Наконецъ настала ночь. Я все еще продолжала грести внизъ по теченію и подвигалась довольно проворно, стараясь держаться вдоль берега. Потрудившись такимъ образомъ часа два, я рѣшила, что мнѣ не зачѣмъ себя больше мучить, а потому перестала грести и, выплывъ немножко ближе къ серединѣ, гдѣ теченіе было всего сильнѣе, предоставила ему самому вести меня дальше внизъ. Тѣмъ временемъ я старалась придумать, какъ именно надо поступить въ случаѣ, если окажется возможнымъ обойтись безъ того, чтобъ броситься въ воду. По моему разсчету, было уже больше полуночи и я находилась верстахъ въ двадцати или двадцати пяти отъ своей плантаціи, когда я увидѣла огни парохода, причалившаго къ отмели, такъ какъ поблизости не имѣлось ни городской, ни лѣсной пристани. Вскорѣ мнѣ удалось различить вырѣзавшіяся на звѣздномъ небѣ очертанія трубъ и капитанскаго мостика. Узнавъ ихъ, я такъ обрадовалась, что готова была, казалось, выпрыгнуть изъ кожи вонъ и не знала, какъ благодарить Господа Бога. Это былъ какъ разъ «Великій Моголъ», на которомъ я служила восемь лѣтъ старшей горничной, плавая каждый лѣтній сезонъ на участкѣ между Цинцинати и Новымъ Орлеаномъ. Я потихоньку проплыла мимо парохода и вижу, что оттуда меня не замѣтили: по крайней мѣрѣ, никто даже не пошевельнулся. Услышавъ стукъ молотковъ въ машинномъ отдѣленіи, я сейчасъ сообразила, отчего пароходъ остановился. Въ машинѣ произошла какая-нибудь поломка. Немного пониже мѣста, гдѣ причалилъ пароходъ, я сама сошла на берегъ и оттолкнула челнокъ, чтобы онъ поплылъ дальше внизъ по теченію, а сама пошла вверхъ къ пароходу. Съ него была спущена на берегъ сходня… Я преспокойно взошла по ней на бортъ. Погода стояла очень жаркая, а потому матросы лежали, растянувшись на носовой части палубы, и спали крѣпкимъ сномъ. Помощникъ капитана, Джимъ Бангсъ, сидѣлъ на складномъ табуретѣ на канитанскомъ мостикѣ и спалъ, потому что онъ всегда такимъ именно образомъ стоитъ на вахтѣ вмѣсто капитана. Старикъ боцманъ, Билли Гатъ, кивалъ головой ему за компанію. Все это были старые мои друзья и пріятели и, очутившись у нихъ, я сразу же успокоилась и сказала себѣ самой: «Пусть-ка теперь хозяинъ плантаціи явится сюда и попробуетъ меня взять. Ему зададутъ такую трепку, что онъ и своихъ не узнаетъ». Пробираясь между спавшими, я поднялась на мостикъ, прошла въ кормовую часть парохода, въ каюту для дежурныхъ горничныхъ, прислуживающихъ въ дамскомъ отдѣленіи, и усѣлась въ то самое кресло, въ которомъ сидѣла, мнѣ кажется, сотню милліоновъ разъ. Естественно, что я почувствовала себя тамъ совсѣмъ какъ дома.

«Примѣрно черезъ часъ раздался изъ машиннаго отдѣленія звонокъ, сообщавшій, что все готово. Вслѣдъ за тѣмъ поднялась обычная суматоха при отчаливаніи и вскорѣ раздался ударъ въ гонгъ». Понимаю, что значитъ эта музыка! — сказала я себѣ самой. — Это значитъ: «отчаливай внизъ по теченію». Потомъ раздался другой ударъ, означавшій, какъ мнѣ извѣстно: «поворачивай носомъ впередъ». Слѣдующій затѣмъ ударъ означалъ: «довольно поворачивать». Новый и послѣдній ударъ въ гонгъ отдалъ приказаніе идти полнымъ ходомъ вверхъ противъ теченія. Очевидно, что пароходъ идетъ въ Сенъ-Луи, гдѣ я выберусь на немъ изъ лѣсовъ и мнѣ незачѣмъ будетъ топиться. Мнѣ было извѣстно, что «Великій Моголъ» плаваетъ теперь между Сенъ-Луи и Орлеаномъ. Какъ разъ совсѣмъ уже разсвѣло, когда пароходъ проплылъ мимо нашей плантаціи. Я видѣла цѣлую толпу бѣлыхъ и негровъ, сновавшихъ взадъ и впередъ по берегу и очень безпокоившихся изъ-за меня. Я же смотрѣла на нихъ сквозь окошечко въ каютѣ совершенно равнодушно и ни мало не тревожилась. Около этого времени пришла на дежурство въ каюту горничныхъ Салли Джексонъ, которая состояла при мнѣ помощницей, а послѣ меня назначена была въ старшія горничныя. Она несказанно обрадовалась нашей неожиданной встрѣчѣ, да и все пароходное начальство тоже обрадовалось. Я разсказала имъ, что меня насильно захватили и продали на плантацію въ низовьяхъ Миссисипи и что я постаралась оттуда сбѣжать. Сейчасъ же собрали для меня въ складчину двадцать долларовъ и дали ихъ мнѣ, а Салли снабдила меня приличнымъ платьемъ. Прибывъ въ Сенъ-Луи, я прямо зашла сюда, такъ какъ знала, что вы здѣсь останавливаетесь. Мнѣ сказали, что васъ здѣсь нѣтъ, но что со дня на день ждутъ вашего пріѣзда. Я не рѣшилась поэтому отправиться опять внизъ по теченію на Даусонову пристань, опасаясь, что мы такимъ образомъ разъѣдемся другъ съ другомъ.

«Въ прошлый понедѣльникъ, проходя по Четвертой улицѣ, мимо одного изъ тѣхъ мѣстъ, гдѣ вывѣшиваютъ объявленія о бѣглыхъ неграхъ, съ обѣщаніемъ награды тому, кто ихъ изловитъ, я вдругъ увидѣла какъ разъ моего хозяина и такъ испугалась, что чуть не упала на мѣстѣ отъ страха.

„Онъ стоялъ ко мнѣ спиной, бесѣдуя съ конторщикомъ, которому передалъ для расклейки нѣсколько объявленій о сбѣжавшей негритянкѣ, то есть именно обо мнѣ. Понятное дѣло, что онъ предлагаетъ за мою поимку денежную награду. Какъ ты думаешь, правильно я разсудила?

Томъ постепенно дошелъ опять до состоянія величайшаго ужаса. Онъ разсуждалъ съ самимъ собою:

„Что бы теперь ни случилось, я все равно пропащій человѣкъ! Плантаторъ объявилъ, что у него возникли кое-какія подозрѣнія насчетъ законности, учиненной мною сдѣлки. Онъ получилъ письмо отъ одного изъ пассажировъ «Великаго Могола», гдѣ сообщалось, что Роксана пріѣхала на этомъ пароходѣ въ Сенъ-Луи. Всѣмъ и каждому на «Великомъ Моголѣ» извѣстна ея исторія. Плантаторъ сказалъ на прямикъ, что если она вернулась сюда не дѣлая даже и попытки бѣжать въ свободные штаты, то этотъ фактъ уже самъ по себѣ бросаетъ на меня сильное подозрѣніе. Онъ требуетъ, чтобы я безотлагательно разыскалъ Рокси, угрожая въ противномъ случаѣ подать на меня жалобу въ судъ. Все это казалось мнѣ невѣроятнымъ. Я не могъ вообразить себѣ, чтобъ материнскія чувства у нея совсѣмъ уже утратились и чтобъ она рѣшилась явиться сюда, зная, въ какое безвыходное положеніе этимъ меня поставитъ. Между тѣмъ она всетаки это сдѣлала. Кстати же, я имѣлъ глупость клятвенно обѣщать плантатору, что помогу ему ее розыскать. Не подозрѣвая, что она сюда явится, я былъ увѣренъ, что такое обѣщаніе ровнехонько ни къ чему меня не обяжетъ. Еслибъ я попытался теперь ее выдать, она… она… Но вѣдь для меня нѣтъ никакого другого выхода! И обязался вернуть плантатору или ее самое, или же полученныя за нее деньги. Откуда же я ихъ возьму, чортъ возьми? Все это, разумѣется, очень непріятно, но между тѣмъ, если онъ поклянется, что будетъ съ ней хорошо обращаться, а вѣдь по собственнымъ ея словамъ, онъ человѣкъ хорошій, и если онъ обязается кромѣ того, что никогда впредь не позволитъ слишкомъ обременять ее работой, плохо кормить и…

Сверкнувшая вновь молнія освѣтила опять на мгновеніе блѣдное лицо Тома, котораго обуревали эти мучительныя думы. Лицо это произвело на Роксану такое впечатлѣніе, что она рѣзкимъ повелительнымъ топомъ, въ которомъ чувствовалось недовѣріе, вскричала:

— Сдѣлай-ка освѣщеніе поярче, мнѣ надо хорошенько всматриваться въ твое лицо. Вотъ такъ, ладно! Теперь я на тебя погляжу. — Чемберсъ, ты побѣлѣлъ, какъ твоя рубашка! Ты значитъ видѣлся уже съ плантаторомъ? Заходилъ онъ къ тебѣ?

— Да… д… да!

— Когда?

— Въ понедѣльникъ пополудни!

— Въ понедѣльникъ пополудни! Развѣ онъ напалъ уже на мой слѣдъ?

— Онъ… Да онъ думаетъ, что напалъ… то есть ему, по крайней мѣрѣ такъ показалось. Вотъ то самое объявленіе, которое вы видѣли.

Съ этими словами онъ вынулъ объявленіе изъ кармана.

— Прочти его мнѣ, - сказала Роксана.

Она была до такой степени возбуждена, что грудь ея тяжело дышала, а въ глазахъ горѣлъ мрачный огонь. Томъ не зналъ, какимъ именно образомъ слѣдуетъ въ точности истолковывать подобный огонекъ, но ему казалось, что это во всякомъ случаѣ угроза чего-то недобраго. Объявленіе было украшено обычнымъ, вырѣзаннымъ на деревѣ, грубымъ изображеніемъ негритянки, съ головою, повязанной тюрбаномъ. Негритянка эта какъ всегда, улепетывала съ узелкомъ на палкѣ, перекинутой черезъ плечо. Въ заголовкѣ объявленія красовалось крупнымъ шрифтомъ: «сто долларовъ награды». Томъ прочелъ вслухъ это объявленіе, по крайней мѣрѣ, ту его часть, въ которой описывались примѣты Роксаны, а также фамилію ея хозяина, мѣсто жительства его въ Сенъ-Луи и адресъ конторы, но умышленно пропустилъ строки, гдѣ сообщалось, что, по задержаніи бѣглянки, лица, желающія получить награду, должны предъявить бѣглянку г-ну Томасу Дрисколлю, для удостовѣренія ея личности.

— Давай сюда это объявленіе! — сказала Роксана.

Сложивъ объявленіе, Томъ собирался уже спрятать его опять въ карманъ. Онъ почувствовалъ какъ по спинѣ у него пробѣжали мурашки, но возразилъ настолько спокойнымъ и безпечнымъ тономъ, на сколько это было для него возможно.

— Объявленіе? На что оно вамъ? Читать вы не умѣете, а потому оно вамъ вовсе ненужно!

— Подай мнѣ его сюда!

Томъ подалъ матери объявленіе, по сдѣлалъ это неохотно, чего ему не удалось внолпѣ скрыть.

— Прочелъ ты мнѣ все это объявленіе отъ слова до слова, безъ всякой утайки? — спросила у него мать.

— Разумѣется безъ вской утайки.

— Подыми руку и поклянись!

Томъ поднялъ руку и поклялся. Роксана тщательно спрятала объявленіе въ свой собственный карманъ, все время не спуская глазъ съ Тома, и затѣмъ сказала ему:

— Ты лжешь!

— Съ какой же стати стану я лгать въ такихъ пустякахъ?

— Это ужь твое дѣло, но только ты лжешь. Я въ этомъ по крайней мѣрѣ, убѣждена. Теперь, впрочемъ не стану, распространяться на счетъ этого. Я должна тебѣ разсказать, что, увидѣвъ хозяина, до-нельзя перепугалась и съ трудомъ лишь дотащилась до дому. Тамъ я купила у одного негра за долларъ это платье и съ тѣхъ поръ ни днемъ ни ночью не смѣла до сегодняшняго дня искать пріюта подъ крышей. Зачернивъ себѣ лицо сажей, я пряталась днемъ въ погребѣ стараго дома, сгорѣвшаго до самаго фундамента, а по ночамъ ходила на пристань и воровала тамъ изъ бочекъ сахарный песокъ, чтобы чѣмъ-нибудь питаться. Я никогда не рѣшалась подойти близко къ здѣшнему дому до сегодняшняго вечера, но теперь думала, что, по случаю сильнаго дождя, сыщики-добровольцы наврядъ ли захотятъ выйти на охоту. На этотъ разъ, какъ съ тѣхь поръ стемнѣло, я все время стояла въ темной аллеѣ, поджидая, пока ты пройдешь мимо, и теперь я здѣсь.

Она глубоко задумалась, а за тѣмъ спросила:

— Ты говоришь, что видѣлъ этого человѣка въ прошлый понедѣльникъ въ полдень?

— Да.

— А ея видѣла его нѣсколькими часами позже полудня. Онъ самъ вѣдь тебя разыскалъ?

— Да.

— Тогда же онъ далъ тебѣ и свое объявленіе?

— Нѣтъ, оно было еше не напечатано.

Роксана устремила на сына взглядъ, полный подозрѣнія, и спросила:

— Ты, значитъ, помогалъ ему составить объявленіе?

Томъ мысленно послалъ себя ко всѣмъ чертямъ за свой дурацкій отвѣтъ и пытался исправить сдѣланный промахъ, объявивъ, что онъ все перепуталъ и что плантаторъ далъ ему объявленіе въ понедѣльникъ въ полдень. Роксана возразила на это:

— Ты, я вижу, опять врешь.

Затѣмъ, выпрямившись и поднявъ указательный палецъ кверху, она сказала:

— Я задамъ тебѣ сейчасъ вопросъ и посмотрю, что ты мнѣ на него отвѣтишь. — Ты зналъ вѣдь, что онъ меня разыскиваетъ и остался здѣсь, вмѣсто того, чтобы бѣжать, такъ какъ тебѣ было извѣстно, что въ противномъ случаѣ онъ убѣдится въ твоемъ нежеланіи помочь. Сразу сообразивъ, что дѣло тутъ не чисто, онъ принялся бы наводить тогда о тебѣ справки и разыскалъ бы твоего дядю. Прочитавъ это объявленіе, старикъ-судья сейчасъ же бы увидѣлъ, что ты продалъ вольную негритянку на плантацію въ низовье рѣки. Надѣюсь, что ты его знаешь? Онъ за такую продѣлку разорвалъ бы свое завѣщаніе и выпроводилъ бы тебя пинками изъ дому. Потрудись же теперь отвѣтить мнѣ на слѣдующій вопросъ: не говорилъ ли ты моему хозяину, что я, по всѣмъ вѣроятіямъ, зайду сюда къ тебѣ и что ты поможешь ему устроить для меня ловушку, въ которую я навѣрное и попадусь.

Томъ убѣдился, что ему теперь болѣе уже не отвертѣться. Никакіе хитросплетенные софизмы не могли бы выручить. Онъ оказывался словно въ тискахъ, которыми его сдавливали все туже, послѣдовательно поворачивая винтъ. Высвободиться изъ этихъ тисковъ не было ни малѣйшей возможности. Лицо молодого человѣка показалось мерзостной гадкой усмѣшкой и онъ проговорилъ оскаливъ зубы:

— Что же мнѣ было дѣлать? Вы, мамаша, сами видите, что я былъ въ его рукахъ и никакъ не могъ изъ нихъ вырваться.

Роксана нѣсколько времени терзала его своимъ презрительнымъ взглядомъ, а затѣмъ проговорила:

— Что тебѣ слѣдовало сдѣлать? Понятно тебѣ слѣдовало предать родную твою мать, какъ Іуда предалъ Христа, для того, чтобы спасти твою собственную негодную шкуру! Не знаю, повѣритъ ли кто-нибудь въ возможность такого низкаго и подлаго поступка? Никакая собака не въ состояніи была бы дойти до подобной низости. Ты самый мерзкій и подлый песъ, которому удалось когда-либо щениться на свѣтъ Божій — и отвѣтственность за появленіе твое на свѣтъ лежитъ на мнѣ.

Съ этими словами она плюнула ему прямо въ лицо. Томъ не сдѣлалъ никакой попытки вознегодовать на это. Рокси, подумавъ съ минутку, объявила:

— Теперь я сама скажу, что ты долженъ будешь сдѣлать: — Сейчасъ же отдай плантатору оставшіяся еще у тебя деньги и предложи ему обождать, пока ты съѣздишь къ судьѣ и получишь отъ него остальную сумму, потребную для выкупа меня опять на свободу.

— Разрази меня громъ небесный, если я понимаю, къ чему сводятся ваши соображенія, мамаша! Вы предлагаете мнѣ съѣздить къ дядюшкѣ и выпросить у него съ чѣмъ-то триста долларовъ… Какъ же прикажете вы мнѣ объяснить, на чго именно понадобились мнѣ эти деньги?

Рокси отвѣчала совершенно спокойнымъ, безмятежнымъ тономъ:

— Разскажи ему, что ты продалъ меня дня уплаты своихъ карточныхъ долговъ, причемъ обманулъ меня, какъ послѣдній негодяй. Объясни, что я разсердилась на это и требую чтобы ты выкупилъ меня обратно.

— Вы, мамаша, должно быть, совсѣмъ съ ума сошли. Въ такомъ случаѣ онъ сейчасъ же разорветъ завѣщаніе въ клочки. Или вы этого не понимаете?

— Понимаю.

— Неужели вы считаете меня идіотомъ, способнымъ лѣзть прямо въ петлю?

— Мнѣ нѣтъ никакой надобности вдаваться въ какіе бы то ни было разсчеты и предположенія. Ты, голубчикъ сдѣлаешь то что я тебѣ прикажу. Тебѣ извѣстно вѣдь, чго если ты не достанешь у судьи денегъ, то я отправлюсь къ нему сама, и тогда онъ продастъ тебя куда-нибудь на плантацію въ низовья Миссисипи. Ты узнаешь тогда самъ, насколько хорошо живется тамъ нашему брату.

Томъ въ страшномъ возбужденіи всталъ, дрожа всѣмъ тѣломъ. Глаза его свѣтились зловѣщимъ огонькомъ. Онъ подошелъ къ двери и сказалъ, что долженъ на минутку выйти изъ комнаты такъ какъ ему душно. Прежде чѣмъ принять какое-нибудь рѣшеніе, онъ долженъ освѣжить свои мозги, подышавъ чистымъ воздухомъ. Дверь, однако, не отворялась. На устахъ Рокси мелькнула безжалостная улыбка.

— Садись на мѣсто, голубчикъ! — сказала она. — Ключъ у меня въ карманѣ. Тебѣ не зачѣмъ освѣжать отсутствующіе мозги, чтобы обдумывать, какимъ именно образомъ будешь ты поступать. Я приняла уже необходимое рѣшеніе и тебѣ остается его только выполнить.

Томъ угрюмо опустился на стулъ и принялся въ самомъ безпомощномъ отчаяніи ерошить руками свои волосы. Роксана спросила у него:

— Мой хозяинъ остановился тутъ же, въ этомъ домѣ?

Томъ съ изумленіемъ взглянулъ на свою мать и спросилъ:

— Кто именно навелъ васъ на эту мысль, мамаша?

— Ты, голубчикъ, собственной твоей персоной. Тебѣ вдругъ приспичило выйти изъ комнаты, чтобъ освѣжить свои мозги. Во-первыхъ, у тебя нѣтъ ничего такого, что стоило бы освѣжать, а во-вторыхъ, подлые твои глаза сразу же выдали тебя съ головою. Ты презрѣннѣйшій и самый гадкій песъ, который когда либо… Впрочемъ, я разсказала тебѣ все это раньше и не хочу повторять. Такъ видишь ли, у насъ сегодня пятница. Ты можешь немедленно войти съ соглашеніе съ плантаторомъ, объяснивъ ему, что поѣдешь за остальными деньгами, и вернешься сюда въ будущій вторникъ или не позже, какъ въ среду. Понимаешь ты меня?

Томъ угрюмо отвѣтилъ:

— Понимаю.

— И когда ты получишь новую купчую, гдѣ будетъ значиться, что я продана себѣ самой, отправь ее сейчасъ же по почтѣ, къ Мякинноголовому Вильсону съ припиской, что онъ долженъ хранить ее у себя до моего пріѣзда. Понимаешь?

— Понимаю.

— Вотъ тебѣ и весь сказъ! Бери теперь свой дождевой зонтъ и надѣнь шляпу.

— Зачѣмъ же это?

— Затѣмъ, что ты проводишь меня сейчасъ до пристани. Видишь-ли этотъ ножъ? Я ношу его съ собой съ того самаго дня, какъ встрѣтила здѣсь моего хозяина и купила у негра вотъ это платье. Я рѣшилась убить себя этимъ ножомъ, еслибъ хозяину удалось меня изловить. Иди потихоньку впередъ и знай, что если вздумаешь подать кому-нибудь въ домѣ сигналъ, или же если подзовешь кого-нибудь къ себѣ на улицѣ, то этотъ ножъ вонзится въ тебя по самую рукоятку. Надѣюсь, Чемберсъ, ты вѣришь тому, что я тебѣ говорю?

— Не зачѣмъ и задавать такихъ вопросовъ! Я и безъ того знаю, что вы держите свое слово!

— Да, въ этомъ отношеніи у насъ съ тобой привычки разныя. Погаси огонь и ступай впередъ. Вотъ тебѣ ключъ.

Они вышли такъ тихо изъ дому, что никто не обратилъ на нихъ вниманія и не пошелъ за ними слѣдомъ. Томъ вздрагивалъ каждый разъ, когда какой-либо запоздавшій гуляка проходилъ слишкомъ близко отъ нихъ по улицѣ. Ему казалось при этомъ, будто онъ чувствуетъ, какъ холодная сталь вонзается въ его спину. Рокси шла за нимъ по пятамъ, такъ, чтобы имѣть возможность въ любую минуту выполнить свою угрозу. Пройдя версты съ полторы, они вышли, наконецъ, на обширный пустырь, за которымъ тянулась пристань. Тамъ не было въ эту минуту ни единой живой души. Мать и сынъ разстались другъ съ другомъ на пристани въ ночномъ мракѣ, подъ проливнымъ дождемъ.

Шлепая по грязи, на обратномъ пути домой, Томъ все время томился грустными мыслями и проектами самаго дикаго свойства. Измучившись этимъ, онъ сказалъ подъ конецъ самому себѣ: «Для меня нѣтъ никакого другого выхода. Я долженъ выполнить ея предписаніе, но съ однимъ лишь маленькимъ измѣненіемъ. Я не стану просить у стараго скряги денегъ и такимъ образомъ губить самого себя. Я просто-на-просто украду у него сколько мнѣ нужно».

ГЛАВА XIX

«Не многое лишь переносится нами труднѣе, чѣмъ скучная надоѣдливость отъ называемыхъ хорошихъ примѣровъ.»

Изъ календаря Вильсона Мякинной Головы.

«Полная одинаковость образа мыслей у всѣхъ людей вообще, не улучшила бы условія земного нашего существованія. Безъ разногласія въ мнѣніяхъ не было бы даже и конскихъ скачекъ».

Изъ того же календаря.

Даусонова пристань спокойно доканчивала сезонъ скучнаго бездѣйствія и терпѣливо ждала теперь поединка. Графъ Луиджи ждалъ его тоже, но, по слухамъ, начиналъ уже выходить изъ терпѣнія. Въ воскресенье онъ настоялъ на передачѣ вызова бывшему судьѣ Дрисколлю. Вильсонъ передалъ этотъ вызовъ, но судья объявилъ, что не намѣренъ сразиться съ убійцей «именно на полѣ чести», добавилъ онъ многозначительнымъ тономъ.

Какъ-либо иначе онъ, рузумѣется, сразиться не прочь. Тщетно пытался Вильсонъ убѣдить старика, что еслибъ онъ самъ присутствовалъ при разсказѣ Анджело объ учиненномъ имъ убійствѣ, то не усмотрѣлъ бы въ фактѣ убійства ничего позорнаго для Луиджи. Упрямый старикъ не хотѣлъ его даже и слушать.

Вильсонъ вернулся къ посылавшему его графу сообщить о полнѣйшей неудачѣ возложеннаго на него порученія. Луиджи страшно разсердился и спрашивалъ, какимъ образомъ могло случиться, что такой почтенный, пожилой джентльмэнъ, какъ судья Дрисколль, несомнѣнно обладавшій далеко не дюжиннымъ умомъ, могъ придавать розсказнямъ своего шелопая-племянника больше значенія, чѣмъ серьезнѣйшимъ увѣреніямъ Вильсона. Мякинная Голова въ отвѣтъ на это расхохотался и объяснилъ:

— Тутъ нѣтъ ничего страннаго и сверхъ-естественнаго. Я для судьи просто-на-просто хорошій знакомый, а племянникъ служитъ для него игрушкой и замѣняетъ ему собственнаго ребенка. У судьи и покойной его жены никогда не было дѣтей. Имъ обоимъ ниспослано было такое сокровище уже подъ старость. Надо принять во вниманіе, что родительскіе инстинкты, неудовлетворенные въ теченіе двадцати пяти или тридцати лѣтъ, неизбѣжно приходятъ въ состояніе перевозбужденія. Доведенные почти до невмѣняемости, инстинкты эти требуютъ удовлетворенія и довольствуются тѣмъ, что попадетъ имъ тогда подъ руку. Чувство вкуса оказывается у нихъ атрофированнымъ на столько, что они не могутъ отличить рыбнаго отъ мясного. Если у молодыхъ супруговъ родится дьяволенокъ, то отецъ и мать сравнительно скоро узнаютъ въ немъ бѣса, но дьяволъ, усыновленный пожилою четой, кажется ей ангеломъ и остается для нея таковымъ, несмотря на безсовѣстнѣйшія свои адскія продѣлки. Именно по этой причинѣ Томъ и представляется своему старику-дядѣ ангеломъ. Судья влюбленъ въ него до безумія или, лучше сказать, до невмѣняемости. Я не хочу утверждать, чтобъ Томъ могъ увѣрить своего дядю во всемъ, въ чемъ ему заблагоразсудится, но всетаки для него оказывается во многихъ случаяхъ возможнымъ то, что для другихъ было бы совершенно немыслимымъ. Особенно охотно склоненъ судья увлекаться тѣми изъ воззрѣній своего племянника, на основаніи которыхъ создаются или же разрушаются собственныя его стариковскія симпатіи или же антипатіи. Вы оба нравились старику, тогда какъ Томъ, напротивъ того, васъ возненавидѣлъ. Это оказалось достаточнымъ для того, чтобъ у престарѣлаго судьи возникло противъ васъ предубѣжденія. Самая старая, испытанная дружба должна неизбѣжно погибнуть, если одинъ изъ такихъ любимчиковъ, усыновленныхъ на закатѣ жизни, швырнетъ въ эту дружбу камешкомъ.

— Какое курьезное философское разсужденіе! — замѣтилъ Луиджи.

— Это, милостивѣйшій государь, вовсе не философія, а дѣйствительно существующій фактъ. Въ немъ можно усмотрѣть даже нѣчто трогательное и чарующе прекрасное. Я не могу себѣ представить ничего умилительнѣе зрѣлища несчастныхъ бездѣтныхъ родителей, которые отводятъ у себя въ сердцѣ мѣсто для цѣлаго звѣринца негодныхъ злющихъ собаченокъ, присоединяютъ къ нему съ полдюжины крикливыхъ ругающихся попугаевъ, какого-нибудь какаду, орущаго словно дикій оселъ, сотни двѣ визгливыхъ пѣвчихъ птицъ, нѣсколько дюжинъ вонючихъ морскихъ свинокъ, десятка два кроликовъ и цѣлый гаремъ мерзопакостныхъ кошекъ. Все это является тщетными невѣжественными попытками соорудить изь неблагороднаго металла что-нибудь, способное замѣнить золотое сокровище: ребенка, въ которомъ отказала имъ природа. Все это впрочемъ, въ данномъ случаѣ къ дѣлу не идетъ. Здѣшніе неписанные законы чести требуютъ, чтобы вы убили судью Дрисколля, какъ только онъ попадется вамъ на глаза. Онъ самъ и весь городъ будутъ ожидать съ вашей стороны такого лестнаго вниманія къ его особѣ, хотя, безъ сомнѣнія, и собственная ваша смерть отъ его пули будетъ признана вполнѣ удовлетворительнымъ разрѣшеніемъ недоразумѣній, которыя между вами возникли. Совѣтую вамъ поэтому глядѣть въ оба. Изволили вы уже опредѣлить свой курсъ, то есть, иными словами, принять какое-либо рѣшеніе?

— Да, я предоставлю ему случай попробовать на мнѣ свою мѣткость въ стрѣльбѣ, а если онъ на меня нападетъ первый, то я отвѣчу ему тоже выстрѣломъ.

Уходя отъ близнецовъ, Вильсонъ сказалъ:

— Судья до сихъ поръ еще не совсѣмъ оправился послѣ избирательной кампаніи, такъ что денька два не будетъ выходить изъ дому, но, когда онъ начнетъ гулять, вамъ придется держать ухо востро.

Часовъ въ одиннадцать вечера близнецы отправились прогуляться по городу. Ночь была хотя и мѣсячная, но не особенно свѣтлая, такъ какъ луна выглядывала сквозь дымку легкихъ облаковъ.

Томъ Дрисколль высадился всего лишь получасомъ раньше на берегъ, верстахъ въ трехъ ниже Даусоновой пристани, у Гаккетскаго лѣсного склада. Онъ былъ какъ разъ единственнымъ пассажиромъ, высадившимся въ этомъ уединенномъ мѣстѣ. Пройдя оттуда береговою тропой, онъ пробрался въ домъ судьи Дрисколля, ни съ кѣмъ не повстрѣчавшись дорогою и въ самомъ домѣ.

Закрывъ ставни окна въ своей спальнѣ, Томъ зажегъ свѣчу, снялъ съ себя пиджакъ и шляпу и занялся приготовленіями къ задуманной имъ кражѣ. Раскрывъ чемоданъ, онъ вынулъ оттуда изъ подъ мужского платья полный костюмъ молодой дѣвушки и отложилъ его въ сторону. Затѣмъ онъ вымазалъ лицо жженой пробкой и спряталъ ее въ карманъ. Онъ разсчитывалъ пройти потихоньку въ кабинетъ дяди, находившійся какъ разъ подъ его собственной комнатой, пробраться оттуда въ спальню старика, украсть ключъ отъ несгораемаго желѣзнаго шкапа, находившійся у судьи всегда въ карманѣ жилета, вернуться опять въ кабинетъ и позаимствоваться деньгами изъ шкапа. Томъ взялъ уже свѣчу, собираясь сойти внизъ по лѣстницѣ. До тѣхъ поръ онъ ощущалъ необычайную бодрость и полнѣйшую увѣренность въ успѣхѣ, но теперь, и то, и другое начали у него малую толику колебаться. Что, если вдругъ онъ, по неосторожности, произведетъ шумъ и будетъ пойманъ, положимъ, въ то самое время, когда только-что успѣлъ открыть шкапъ? Пожалуй, что не мѣшаетъ чѣмъ-нибудь вооружиться, пускаясь въ такое рискованное предпріятіе! Вынувъ индійскій кинжалъ изъ укромнаго уголка, въ которомъ онъ его пряталъ, Томъ съ удовольствіемъ почувствовалъ, что измѣнившее было мужество опять къ нему возвращается. Крадучись неслышными шагами, онъ спустился по узенькой лѣстницѣ, причемъ волосы у него становились дыбомъ и кровь переставала биться въ жилахъ каждый разъ, какъ только скрипѣла какая-нибудь ступенька. Спустившись наполовину лѣстницы, онъ былъ непріятно пораженъ падавшей на нижнюю ея площадку полоской довольно слабаго, впрочемъ, свѣта. Что бы это могло значить? Неужели дядя еще не спитъ? Это казалось Тому неправдоподобнымъ. Должно быть, что, уходя въ спальню, онъ просто-на-просто оставилъ въ кабинетѣ зажженную свѣчу. Молодой человѣкъ осторожно спустился съ лѣстницы, останавливаясь на каждомъ шагу, чтобы прислушаться. Найдя дверь кабинета открытою, онъ заглянулъ въ комнату и до чрезвычайности обрадовался тому, что увидѣлъ. Дядя его спалъ крѣпкимъ сномъ на диванѣ. На маленькомъ столикѣ, у изголовья, горѣла лампа, свѣтъ которой былъ значительно убавленъ. Возлѣ нея стояла небольшая жестяная шкатулка, въ которой старикъ держалъ расходныя свои деньги. Она была закрыта, но возлѣ нея лежала цѣлая кипа банковыхъ билетовъ и четвертушка бумаги, испещренная ариsметическими выкладками, производившимися карандашомъ. Дверцы большаго несгораемаго шкапа были заперты. Старикъ-судья, очевидно, подводилъ итоги своихъ капиталовъ и, утомившись отъ этого пріятнаго занятія, заснулъ.

Оставивъ собственную свою свѣчу на ступенькѣ лѣстницы, Томъ началъ чуть не ползкомъ пробираться къ кипѣ банковыхъ билетовъ. Когда онъ проходилъ мимо дяди, старикъ пошевельнулся во снѣ. Въ то же мгновеніе Томъ остановился и потихоньку вынулъ кинжалъ изъ ноженъ. Сердце молодого человѣка усиленно билось и онъ не сводилъ глаза съ своего благодѣтеля. Минутку спустя Томъ рискнулъ продвинуться еше на шагъ впередъ, добрался до банковыхъ билетовъ и схватилъ ихъ, но при этомъ уронилъ на полъ ножны кинжала. Въ тотъ же мигъ онъ почувствовалъ, что мощная рука престарѣлаго судьи схватила его за плечо, и въ ушахъ его раздался громкій крикъ: «Ко мнѣ, на помощь!» Безъ малѣйшаго колебанія Томъ со всего размаха ударилъ старика кинжаломъ и тотчасъ же почувствовалъ себя свободнымъ. Нѣсколько банковыхъ билетовъ, выскользнувъ изъ лѣвой его руки, упали на полъ и выпачкались тамъ въ крови. Бросивъ кинжалъ, онъ схватилъ ихъ правой рукой и собрался бѣжать, но затѣмъ, въ страхѣ и смущеніи, переложилъ поднятыя съ полу деньги въ лѣвую руку и снова схватился за кинжалъ. Опомнившись, однако, молодой человѣкъ бросилъ кинжалъ на полъ, такъ какъ счелъ совершенно излишнимъ брать съ собой такую опасную улику.

Онъ устремился на лѣстницу, заперъ за собою дверь, которая вела туда изъ корридора, схвалилъ свою свѣчу и поспѣшно взбѣжалъ наверхъ. Въ это время тишина ночи была уже прервана шорохомъ шаговъ, поспѣшно приближавшихся къ дому. Въ слѣдующій затѣмъ мигъ Томъ былъ уже въ своей комнатѣ, а до нельзя испуганные и ошеломленные близнецы стояли надъ трупомъ убитаго старика.

Томъ накинулъ на себя пиджакъ, спряталъ за пазуху шляпу, облекся затѣмъ въ костюмъ дѣвушки, закрылъ себѣ лицо вуалью, задулъ свѣчу, заперъ дверь своей комнаты на замокъ, положилъ ключъ въ карманъ, вышелъ черезъ другую дверь на черную лѣстницу, заперъ эту дверь тоже на замокъ и спряталъ отъ нея ключъ. Тогда лишь онъ потихоньку спустился внизъ съ чернаго хода и вышелъ изъ дому. Томъ былъ убѣжденъ, что никого не встрѣтитъ, такъ какъ общее вниманіе было теперь сосредоточено въ совершенно другомъ мѣстѣ дома. Разсчеты его оказались правильными. Въ то время, когда онъ проходилъ черезъ задній дворъ, г-жа Праттъ, вся домашняя прислуга и съ полдюжины полуодѣтыхъ сосѣдей сбѣжались уже въ кабинетъ, гдѣ находились близнецы и убитый судья. Къ нимъ ежеминутно присоединялись люди, прибѣгавшіе черезъ парадныя двери съ улицы.

Томъ, дрожа какъ въ лихорадкѣ, выходилъ изъ калитки въ глухой переулокъ, когда три женщины выбѣжали изъ дома, находившагося на противоположной сторонѣ переулка, и устремились въ эту самую калитку. Онѣ спрашивали: что такое случилось у судьи въ домѣ? но убѣжали, не дождавшись, отвѣта. Томъ сказалъ себѣ самому: «Эти старыя дѣвы, по обыкновенію, слишкомъ долго замѣшкались со своимъ одѣваніемъ. То же самое случилось съ ними и въ ту ночь, когда сгорѣлъ домъ ихъ ближайшаго сосѣда Стевенса». Спустя нѣсколько минутъ молодой человѣкъ очутился въ заколдованномъ домѣ, зажегъ тамъ свѣчу и снялъ съ себя женское платье. Весь лѣвый бокъ былъ у него залитъ кровью, да и правая рука оказалась тоже въ крови, такъ какъ онъ схватилъ ею упавшіе на полъ и пропитанные кровью банковые билеты. Никакихъ иныхъ опасныхъ уликъ, повидимому, не осталось. Онъ тщательно вытеръ руку соломой и подобнымъ же образомъ снялъ съ своего лица почти весь слой жженой пробки, которымъ оно было натерто. Затѣмъ онъ сжегъ оба свои костюма, мужской и женскій, такъ тщательно, что они обратились въ пепелъ, развѣялъ этотъ пепелъ по вѣтру и переодѣлся въ лохмотья бродяги. Погасивъ тогда свѣчу, Томъ выбрался изъ Заколдованнаго дома на прибрежную тропу, съ намѣреніемъ воспользоваться тѣмъ самымъ средствомъ, которое было уже съ успѣхомъ употреблено Роксаной. Найдя на берегу челнъ, онъ спустился на немъ внизъ по теченію, причалилъ незадолго до разсвѣта къ берегу, оттолкнулъ ногой челнъ, дошелъ пѣшкомъ до ближайшей деревни и притаился возлѣ нея въ кустахъ до тѣхъ поръ, пока не показался вдали пароходъ, направлявшійся вверхъ по рѣкѣ. Тогда Томъ подошелъ къ пристани и сѣлъ на пароходъ, взявъ себѣ мѣсто на палубѣ. Онъ чувствовалъ себя не въ своей тарелкѣ до тѣхъ поръ, пока пароходъ не миновалъ Даусонову пристань, но послѣ того вздохнулъ полной грудью и подумалъ: «Теперь искуснѣйшіе сыщики на всемъ земномъ шарѣ не будутъ въ состояніи меня разыскать. Я не оставилъ противъ себя даже и тѣни какой-нибудь улики! Это убійство такъ и останется окутаннымъ завѣсою тайны. Пройдетъ пятьдесятъ лѣтъ, а мирные горожане Даусоновой пристани будутъ все еще ломать головы надъ разрѣшеніемъ загадки, которую я имъ теперь задалъ.

Прибывъ утромъ въ Сенъ-Луи, онъ прочелъ въ газетахъ слѣдующую коротенькую телеграмму съ Даусоновой пристани:

„Престарѣлый и уважаемый нашъ гражданинъ, судья Дрисколль, былъ убитъ здѣсь около полуночи какимъ-то итальянскимъ проходимцемъ, дворяниномъ или цирульникомъ. Убійство вызвано ссорой, поводомъ къ которой послужили недавнія выборы. Съ убійцемъ, вѣроятно, расправятся судомъ Линча“.

— Итакъ, подозрѣніе пало на одного изъ близнецовъ! — разсуждалъ самъ съ собою Томъ. Какое неожиданное счастье! Услугу эту оказалъ грубіяну Луиджи индійскій его кинжалъ. Мы сплошь и рядомъ не понимаемъ благихъ намѣреній Судьбы. Я отъ всего сердца проклиналъ Мякинноголоваго Вильсона за то, что онъ лишилъ меня возможности продать этотъ кинжалъ, но теперь мысленно прошу у него прощенія.

Томъ былъ при деньгахъ. Онъ чувствовалъ себя человѣкомъ богатымъ и самостоятельнымъ, немедленно же уладилъ дѣло съ плантаторомъ, отправилъ къ Вильсону по почтѣ новую купчую, по которой Роксана значилась проданной себѣ самой, и послалъ тетушкѣ Праттъ телеграмму:

„Прочитавъ въ газетахъ извѣстіе о поразившей насъ жестокой катастрофѣ, я чувствую себя окончательно разбитымъ. Выѣду сегодня же съ почтово пассажирскимъ пароходомъ. Мужайтесь до моего пріѣзда“.

Войдя въ домъ убитаго своего пріятеля и разузнавъ все, что могли ему сообщить: г-жа Праттъ, ея прислуга и сбѣжавшіеяся сосѣди, Вильсонъ принялся распоряжаться въ качествѣ городского головы. Онъ приказалъ чтобы не смѣли ни до чего дотрогиваться и оставили все въ томъ видѣ, въ которомъ оно находилось, до тѣхъ поръ, пока не придетъ судья Робинзонъ и не приметъ, въ качествѣ коронера, надлежащихъ мѣръ къ производству слѣдствія. Вильсонъ удалилъ изъ кабинета всѣхъ за исключеніемъ близнецовъ и себя самого. Прибывшій вскорѣ затѣмъ шерифъ отвелъ, по его распоряженію близнецовъ въ тюрьму. Вильсонъ совѣтовалъ имъ не падать духомъ и обѣщалъ защищать ихъ по мѣрѣ силъ и возможности на судѣ. Вскорѣ послѣ того явился судья Робинзонъ, въ сопровожденіи констебля Блэка. Тщательно осмотрѣвъ кабинетъ, они нашли на полу кинжалъ и его ножны. Вильсонъ замѣтилъ на рукояти кинжала отпечатки окровавленныхъ пальцевъ. Это доставило ему большое удовольствіе, такъ какъ близнецы потребовали, чтобы первые же изъ числа сбѣжавшихся сосѣдей освидѣтельствовали ихъ руки и платья. Никто изъ горожанъ, въ томъ числѣ и самъ Вильсонъ, не нашли на близнецахъ ни малѣйшаго пятнышка крови. Неужели графы Капелли дѣйствительно сказали правду, утверждая что прибѣжали въ домъ Дрисколля, услышавъ отчаянный его крикъ: „Помогите“! — и нашли судью уже мертвымъ? Вильсонъ тотчасъ же вспомнилъ о таинственной дѣвушкѣ. Положимъ, что трудно было заподозрѣть дѣвушку въ убійствѣ, но всетаки рѣшено было произвести обыскъ въ комнатѣ Тома Дрисколля.

Послѣ осмотра слѣдственными присяжными мертваго тѣла и ближайшей его обстановки, Вильсонъ посовѣтывалъ произвести обыскъ въ верхнемъ этажѣ и отправился туда вмѣстѣ съ присяжными. Выломавъ двѣ двери, они проникли въ комнату Тома, но не нашли въ ней ровнехонько ничего подозрительнаго.

Слѣдственные присяжные постановили, что смертоубійство было, вѣроятно, учинено графомъ Луиджи, въ присутствіи графа Анджело, который можетъ разсматриваться поэтому какъ соучастникъ преступленія.

Весь городъ былъ до чрезвычайности озлобленъ противъ этихъ несчастливцевъ. Въ первые дни послѣ убійства имъ угрожала серьезная опасность народной расправы судомъ Линча. Общее или такъ называемое „великое“ собраніе присяжныхъ постановило предать Луиджи суду по обвиненію въ злоумышленномъ убійствѣ; Анджело долженъ былъ судиться въ качествѣ лица, заранѣе знавшаго о преступленіи и являвшагося слѣдовательно соучастникомъ. Въ ожиданіи суда оба близнеца были переведены изъ мѣстной городской тюрьмы въ центральную тюрьму Миссурійскаго графства.

Осмотрѣвъ отпечатки пальцевъ на рукояти кинжала, Вильсонъ сказалъ самому себѣ: „Это не было сдѣлано ни однимъ изъ близнецовъ“.

Тутъ былъ, очевидно, замѣшанъ еще кто-то: въ собственныхъ своихъ интересахъ, или же въ качествѣ наемнаго убійцы. Что же это былъ за человѣкъ? Вильсону предстояло это разъяснить. Несгораемый шкапъ не былъ раскрытъ, жестяная шкатулка оставалась тоже запертой и въ ней нашли три тысячи долларовъ. Это, повидимому, указывало, какъ на причину преступленія не на грабежъ, а на что-то иное. Въ такомъ случаѣ оно было вызвано, очевидно, местью. Сколько извѣстно, у покойнаго судьи не было ни одного врага кромѣ Луиджи. Только одинъ этотъ итальянскій графъ на всемъ свѣтѣ могъ питать къ нему сколько нибудь серьезное чувство ненависти.

Оставалась, положимъ, еще таинственная дѣвушка, загадочная личность которой до чрезвычайности смущала Вильсона. Еслибъ поводомъ къ убійству былъ грабежъ, то адвокатъ непремѣнно бы заподозрѣлъ эту дѣвушку. Съ другой стороны, на всемъ свѣтѣ не было такой дѣвушки, которой потребовалось бы убить старика судью изъ мести. Онъ былъ джентльмэномъ въ лучшемъ значеніи этого слова и никогда не ссорился съ дѣвицами.

Вильсонъ изготовилъ точные снимки съ отпечатка пальцевъ на рукояти кинжала. Въ своемъ архивѣ онъ нашелъ большую коллекцію стеклянныхъ пластинокъ съ отпечатками пальцевъ женщинъ и дѣвушекъ. Онъ тщательно пересмотрѣлъ эти отпечатки, собранные за послѣднія пятнадцать или восемнадцать лѣтъ, но всѣ его труды остались тщетными: между ними не нашлось двойника отпечатковъ, оставшихся на рукояки кинжала.

Присутствіе этого кинжала на мѣстѣ убійства казалось Вильсону очень непріятнымъ обстоятельствомъ. За недѣлю передъ тѣмъ онъ въ глубинѣ души готовъ былъ вѣрить что, у Луиджи имѣлся такой кинжалъ оставшійся у своего владѣльца, несмотря на увѣреніе въ томъ, что его украли. Теперь этотъ кинжалъ разыскался въ комнатѣ убитаго, и къ тому же въ присутствіи близнецовъ. Половина города и передъ тѣмъ уже говорила, что они просто-напросто надуваютъ, разсказывая будто кинжалъ у нихъ украденъ. Теперь эта половина радовалась, что обнаружила такую догадливость, и категорически заявляла: „Мы говорили вѣдь это и раньше“.

Еслибъ на рукояткѣ кинжала оказались отпечатки ихъ пальцевъ… но въ данномъ случаѣ объ этомъ нечего было и говорить. Вильсону было въ точности извѣстно, что пальцы эти принадлежали не близнецамъ.

Подозрѣвать Тома въ убійствѣ, Вильсонъ считалъ совершенно неумѣстнымъ. Во-первыхъ, Томъ и вообще-то не могъ никого убить, такъ какъ не обладалъ необходимымъ для этого присутствіемъ духа; во-вторыхъ, еслибъ онъ и оказался, паче чаянія, способнымъ совершить убійство, то во всякомъ случаѣ не выбралъ бы жертвой преступленія своего благодѣтеля и ближайшаго родственника, не чаявшаго въ немъ души; въ третьихъ, собственный интересъ долженъ былъ удержать Тома отъ подобнаго преступленія. При жизни дяди, Томъ пользовался отъ него щедрою денежной поддержкой и могъ надѣяться, что уничтоженное завѣщаніе будетъ со временемъ опять возстановлено въ его пользу, тогда какъ со смертью судьи все это утрачивалось рушиться безповоротно. При осмотрѣ бумагъ покойнаго выяснилось, правда, что завѣщаніе уже возстановлено, но это не могло быть извѣстно Тому, который отъ природы не умѣлъ держать языкъ за зубами, а потому непремѣнно бы проболтался. Кромѣ всего этого, телеграмма, полученная тетушкой Праттъ, свидѣтельствовала, что Томъ находился въ Сенъ-Луи и узналъ объ убійствѣ единственно только изъ утреннихъ газетъ. Упомянутыя соображенія имѣли къ тому же у Вильсона скорѣе характеръ неопредѣлившихся еще ощущеній, чѣмъ точно выразившихся мыслей. Самъ онъ не преминулъ бы расхохотаться, еслибъ кому-нибудь пришло въ голову серьезно заподозрѣть существованіе какой-либо связи между Томомъ и этимъ убійствомъ.

Положеніе близнецовъ казалось Вильсону отчаяннымъ и, повидимому, безнадежнымъ. Онъ былъ убѣжденъ, что если не отыщутъ соучастника, то достопочтенные миссурійскіе присяжные повѣсятъ ихъ безъ всякаго зазрѣнія совѣсти. Если соучастникъ найдется, то это нисколько не улучшитъ положенія близнецовъ, а только возложитъ на шерифа обязанность повѣсить еще третьяго человѣка. Итальянскіе графы могли быть спасены лишь въ томъ случаѣ, еслибъ разыскался человѣкъ, убившій судью Дрисколля въ личныхъ своихъ интересахъ, что представлялось, повидимому, немыслимымъ. Тѣмъ но менѣе надлежало найти настоящаго убійцу, оставившаго на кинжалѣ отпечатки окровавленныхъ своихъ пальцевъ. Возможно, что и тогда близнецамъ будетъ вынесенъ обвинительный приговоръ, но если не удастся найти убійцу, то они ни подъ какимъ видомъ не могутъ разсчитывать на оправданіе.

Всесторонне обсуждая обстоятельства дѣла, Вильсонъ размышлялъ о нихъ днемъ и по ночамъ и строилъ разнообразнѣйшія предположенія, которыя всетаки не приводили его ни къ какому опредѣленному результату. Встрѣчаясь съ незнакомой дѣвушкой или женщиной, Вильсонъ подъ какимъ-нибудь предлогомъ заручался отпечатками ея пальцевъ, послѣ чего ему приходилось каждый разъ сознаваться по возвращеніи домой, что онъ трудился даромъ. Отпечатки эти не имѣли ничего общаго съ тѣми, которые остались на рукояти кинжала.

Относительно таинственной дѣвушки Томъ поклялся, что вовсе ея не знаетъ. Онъ даже не помнилъ, чтобъ ему случалось когда-либо видѣть дѣвицу въ такомъ костюмѣ, какъ описывалъ ее Вильсонъ. Томъ сознался, что не всегда запиралъ свою комнату на ключъ и что прислуга иной разъ забывала замыкать двери дома. При всемъ томъ онъ думалъ, что дѣвушка наврядъ ли часто заходила къ нему въ комнату, такъ какъ въ противномъ случаѣ она непремѣнно бы попалась. Вильсонъ пытался поставить эту дѣвушку въ связь съ воровскимъ набѣгомъ. Онъ полагалъ, что она была союзницей старухи, или же переодѣлась сама старухою и воспользовалась удобнымъ случаемъ, чтобъ обокрасть городъ. Соображенія эти поразили и очень заинтересовали Тома, который нашелъ ихъ правдоподобными. Онъ обѣщалъ пристально поглядывать на будущее время за этой подозрительной особой въ единственномъ или же множественномъ числѣ. Томъ опасался, впрочемъ, что она или же онѣ окажутся слишкомъ ловкими, дабы появиться снова въ городѣ, гдѣ въ продолженіе долгага времени всѣ будутъ, безъ сомнѣнія, держать ухо востро.

Томъ былъ до такой степени спокоенъ, такъ грустилъ и столь глубоко чувствовалъ понесенную имъ утрату, что всѣ въ городѣ о немъ жалѣли и относились къ нему съ сочувствіемъ. Нельзя сказать, впрочемъ, чтобъ онъ игралъ при этомъ часто напускную роль. Старикъ, считавшій себя его дядей, зачастую стоялъ въ безсонныя ночи передъ глазами самозваннаго своего племянника точь-въ-точь такимъ, какимъ Томъ видѣлъ его въ послѣдній разъ. Этотъ окровавленный старикъ не рѣдко посѣщалъ его и во снѣ. Молодому человѣку не хотѣлось входить въ кабинетъ, гдѣ разыгралась страшная трагедія. Это очаровало г-жу Праттъ, которая была совсѣмъ уже безъ ума отъ любезнѣйшаго своего племянника. Она, по собственнымъ ея словамъ, постигала теперь больше, чѣмъ когда-либо, какой нѣжной и чувствительной натурой обладалъ ея голубчикъ и какъ онъ обожалъ покойнаго своего дядю.

ГЛАВА XX

«Даже самая явная и обстоятельная косвенная улика можетъ всетаки навести на невѣрный слѣдъ. Къ подобнымъ уликамъ надо поэтому относиться съ величайшей осторожностью. Возьмемъ для примѣра карандашъ, очиненный какой-нибудь особой прекраснаго пола. Очевидцу несомнѣнно извѣстно, что эта операція произведена ножомъ, но тотъ, кто сталъ бы судить лишь на основаніи косвенныхъ уликъ, а именно одного лишь внѣшняго вида карандаша, могъ бы показать подъ присягой, что карандашъ этотъ обгрызенъ зубами».

Изъ календаря Вильсона Мякинной Головы.

Недѣли проходили за недѣлями и никто не навѣщалъ близнецовъ, сидѣвшихъ въ тюрьмѣ, кромѣ ихъ адвоката, да тетушки Патси Куперъ. Наконецъ насталъ день судебнаго разбирательства, — самый тяжелый день въ жизни Вильсона. Несмотря на тщательнѣйшіе и неутомимые розыски, ему не удалось найти даже и слѣдовъ отсутствующаго соучастника. Разсуждая самъ съ собою, Вильсонъ давно уже называлъ невѣдомаго убійцу «соучастникомъ», не потому, впрочемъ, чтобы считалъ этотъ терминъ безспорно вѣрнымъ. Представлялось, однако, всего правдоподобнѣе что дѣло шло тутъ о соучастникѣ, хотя, съ другой стороны, казалось непонятнымъ отчего близнецы не послѣдовали примѣру «соучастника» и не исчезли такъ же безслѣдно, какъ и онъ, а предпочли остаться возлѣ трупа своей жертвы и дозволили схватить себя на мѣстѣ преступленія.

Залъ суда былъ, разумѣется, переполненъ публикой и долженствовалъ остаться въ такомъ положеніи до самаго конца столь интереснаго уголовнаго дѣла. Не только на Даусоновой пристани, но и въ ближайшихъ окрестностяхъ этого города, на десятки верстъ кругомъ, только и было рѣчи, что о предстоящемъ судебномъ разбирательствѣ. Г-жа Праттъ, въ глубокомъ траурѣ, и Томъ, съ крепомъ на шляпѣ, сидѣли возлѣ Пемброка Говарда, взявшаго на себя исполненіе прокурорскихъ обязанностей. За ними размѣстились многочисленные друзья и пріятели покойнаго Дрисколля. У близнецовъ имѣлся въ залѣ суда всего только одинъ другъ, до нѣкоторой степени ободрявшій своимъ присутствіемъ ихъ защитника. Это была квартирная хозяйка, относившаяся къ нимъ съ самымъ глубокимъ участіемъ и состраданіемъ. Она сидѣла возлѣ Вильсона и видъ имѣла до чрезвычайности ласковый. Въ негритянскомъ углу, позволимъ себѣ указать лишь на Чемберса и Роксану въ нарядномъ платьѣ и съ собственымъ своей купчей въ карманѣ. Купчая являлась драгоцѣннѣйшимъ изъ сокровищъ, имѣвшихся у Роксаны, которая поэтому не разставалась съ нею ни днемъ ни ночью. Тотчасъ же по вводѣ своемъ въ наслѣдство, Томъ ассигновалъ Роксанѣ ежемѣсячную пенсію въ тридцать пять долларовъ. При этомъ, въ разговорѣ съ матерью, онъ позволилъ себѣ намекнуть, что имъ обоимъ слѣдовало бы питать къ близнецамъ въ глубинѣ души благодарность за свое богатство, но поднялъ этимъ намекомъ у Роксаны такую бурю, что никогда впослѣдствіи не рѣшался его повторять. Она объявила, что старикъ-судья обращался въ тысячу разъ лучше съ ея ребенкомъ, чѣмъ онъ этого стоилъ, её же никогда во всю свою жизнь ничѣмъ не обидѣлъ. Роксана питала поэтому искреннѣйшую ненависть къ чужеземнымъ дьяволамъ, осмѣлившимся убить этого добраго старичка и чувствовала, что не уснетъ спокойно до тѣхъ поръ, пока не увидитъ, что ихъ повѣсили. Она пришла теперь, чтобъ послушать, какъ ихъ будутъ обвинять и твердо рѣшилась привѣтствовать обвинительный приговоръ громкимъ, «ура!» даже и въ томъ случаѣ, если судья миссурійскаго графства посадитъ ее за это на годъ въ тюрьму. Энергически кивнувъ головой, увѣнчанной тюрбаномъ, она объявила:

— Какъ только постановятъ приговоръ, я непремѣнно выскажу ему полнѣйшее мое одобреніе.

Пемброкъ Говардъ изложилъ въ краткихъ словахъ сущность обвиненія. Онъ обѣщалъ доказать непрерывной, а потому самому неопровержимой цѣпью косвенныхъ уликъ, что убійство совершено главнымъ изъ обвиняемыхъ. Поводомъ къ преступленію послужило мщеніе, но отчасти также и желаніе спасти собственную жизнь отъ угрожавшей ей опасности. Анджело, братъ Луиджи, своимъ присутствіемъ при убійствѣ фактически выказалъ себя соучастникомъ въ этомъ преступленіи, самомъ подломъ и мерзостномъ, какое только можетъ быть учинено человѣкомъ здѣсь на землѣ. Въ данномъ случаѣ оно было задумано самыми злодѣйскими сердцами и выполнено подлѣйшими и трусливѣйшими руками. Преступленіе это разбило сердце любящей сестры, омрачило счастье молодого племянника, котораго усопшій любилъ какъ сына, причинило неутѣшное горе многочисленнымъ друзьямъ престарѣлаго судьи Дрисколля, безвременная смерть котораго являлась тяжкой утратой для всего города. При такихъ обстоятельствахъ надлежитъ требовать примѣненія самой тяжкой кары, установленной существующими законами за умышленное убійство. Безъ сомнѣнія, эта кара будетъ во всей строгости примѣенна къ обвиняемымъ. Говардъ предоставилъ себѣ сдѣлать въ заключительной рѣчи еще кое-какія добавочныя замѣчанія.

Онъ самъ былъ глубоко растроганъ, равно какъ и всѣ присутствовавшіе на судѣ. Г-жа Праттъ и многія другія женщины плакали, когда онъ садился на мѣсто. На злополучныхъ обвиняемыхъ, отовсюду устремлены были взоры, пылавшіе ненавистью.

Со стороны обвиненія вызвано было много свидѣтелей. Показанія ихъ на судѣ отняли много времени, хотя Вильсонъ, со своей стороны почти воздерживался отъ перекрестныхъ допросовъ. Онъ зналъ заранѣе, что нельзя заручиться такимъ путемъ сколько нибудь цѣннымъ матеріаломъ для защиты. Многіе искренно жалѣли о Мякинной Головѣ, находя, что адвокатская его карьера можетъ сильно пострадать на первыхъ же порахъ отъ неудачной защиты такого безнадежнаго по своему существу процесса.

Многіе свидѣтели показали подъ присягой что слышали собственными ушами, какъ судья Дрисколль публично заявлялъ на сходкѣ, что близиецы сумѣютъ отыскать пропавшій кинжалъ, когда имъ понадобится кого-нибудь имъ убить. Въ этихъ показаніяхъ не было ничего новаго, но теперь выяснилось, что они имѣли значеніе зловѣщаго пророчества, долженствовавшаго исполниться надъ самимъ злополучнымъ старцемъ. Въ залѣ суда водворилась мертвая тишина и всѣ присутствующіе вздрагивали отъ глубокаго волненія каждый разъ, когда повторялись эти ужасныя пророческія слова.

Представить обвинительной власти всталъ и объявилъ, что изъ разговора съ судьею Дрисколлемъ, наканунѣ насильственной смерти этого почтеннаго старца, узналъ слѣдующій фактъ: лицо, выступившее теперь защитникомъ, передало судьѣ вызовъ на поединокъ отъ лица, обвиняемаго здѣсь въ убійствѣ. Судья отказался, однако, сразиться на полѣ чести съ завѣдомымъ убійцей, но многозначительно присовокупилъ, что готовъ свести съ нимъ счеты иначе. Весьма вѣроятно, что обвиняемому въ убійствѣ объяснили смыслъ рѣшенія, принятого судьей. Обвиняемый зналъ, что при первой же встрѣчѣ съ судьею Дрисколлемъ долженъ убить самъ или же быть убитымъ. Если защитникъ не станетъ опровергать о наченное заявленіе, то прокурорскій надзоръ удовлетворится этимъ и не вызоветъ его въ качествѣ свидѣтеля. Вильсонъ объявилъ, что не имѣетъ въ виду опровергать фактически вѣрныхъ заявленіе прокурорскаго надзора (присутствующіе въ залѣ суда перешептываются: «Дѣло принимаетъ все болѣе неблагопріятный оборотъ для подсудимаго и бѣдняги его защитника».)

Г-жа Праттъ показала, что не слышала никакого крика и въ точности не знаетъ, что именно заставило ее проснуться. Быть можетъ, ее разбудилъ шорохъ шаговъ, быстро приближавшихся къ параднымъ дверямъ. Она соскочила съ постели и выбѣжала въ прихожую въ чемъ была. При этомъ она слышала, что люди взбѣгаютъ по парадному крыльцу. Когда она прибѣжала въ кабинетъ, они устремились за ней туда же. Тамъ она увидѣла обвиняемыхъ, которые стояли надъ безжизненнымъ тѣломъ злодѣйски убитаго ея брата (тутъ она не могла болѣе уже сдерживаться и разрыдалась, что произвело на присутствующихъ глубокое впечатленіе).

Въ заключеніе она пояснила, что вслѣдъ за ней взошли въ кабинетъ гг. Роджерсъ и Бэкстонъ.

Защитникъ подвергнулъ эту свидѣтельницу перекрестному вопросу, на которомъ она показала, что близнецы сразу же объявили себя невиновными. Они говорили тогда, что вышли прогуляться по городу и поспѣшили къ дому судьи, откуда раздался такой громкій отчаянный призывъ на помощь, что они услышали его съ далекаго разстоянія. Затѣмъ они попросили саму свидѣтельницу и только что упомянутыхъ господъ осмотрѣть ихъ руки и платье. Осмотръ этотъ былъ произведенъ и пятенъ отъ крови при этомъ не найдено.

То же самое подтвердили показанія гг. Роджерса и Бэкстона.

Точно также подтвердился на судѣ фактъ находки индійскаго кинжала на мѣстѣ преступленія. Сличеніе этого кинжала съ описаніемъ, помѣщеннымъ въ объявленіи объ его продажѣ, гдѣ было обѣщано пятьсотъ долларовъ награды за доставленіе его обратно законному владѣльцу, выяснило полнѣйшее соотвѣтствіе кинжала съ описаніемъ. Затѣмъ, по разъясненіи нѣкоторыхъ другихъ фактовъ, предоставлено было слово защитѣ. Вильсонъ объявилъ, что представитъ трехъ свидѣтельницъ, а именно дѣвицъ Кларксонъ. Свидѣтельницы эти удостовѣрятъ своими показаніями, что спустя лишь нѣсколько минутъ послѣ того, какъ раздались въ домѣ судьи крики «на помощь!», они встрѣтили молодую дѣвушку подъ вуалью, выходившую со двора этого дома черезъ калитку въ глухой переулокъ. Защитникъ находилъ эти показанія, совмѣстно съ нѣкоторыми обетоятедствами дѣла, на которыя онъ сочтетъ своимъ долгомъ обратить вниманіе пристяжныхъ, убѣдятъ судъ въ существованіе еще однаго лица, прикосновеннаго къ преступленію и не разысканнаго до сихъ поръ. Въ интересахъ своихъ кліентовъ онъ обязанъ потребовать отсрочки разбирательства дѣла до тѣхъ, пока лицо это не будетъ найдено. Становилось уже поздно, а потому Вильсонъ просить отложить до слѣдующаго утра допросъ трехъ его свидѣтельницъ.

Толпа, вышедшая изъ суда, начала растекаться по улицамъ отдѣльными группами и парочками. Вездѣ съ самымъ возбужденнымъ интересомъ и величайшемъ оживленіемъ обсуждали процессъ, который во всякомъ случаѣ являлся самымъ выдающимся въ предстоявшей сессіи. Всѣ, казалось, были совершенно довольны первымъ днемъ судебнаго разбирательства и вынесенными изъ него впечатлѣяіеми за исключеніемъ самихъ обвиняемыхъ, ихъ защитника и сочувствовавшей имъ старушки. Среди нихъ незамѣтно было ни малѣйшихъ признаковъ радости, такъ какъ они почти не надѣялись на оправдательный приговоръ.

Прощаясь съ близнецами, тетушка Патси пожелала имъ доброй ночи и хотѣла добавить къ этому пожеланію что-нибудь такое, что могло бы хоть сколько-нибудь ихъ ободрить и развеселить, но слова замирали у нея на устахъ и она оказалась не въ силахъ выполнить благое свое намѣреніе.

Томъ былъ увѣренъ, что ему лично не угрожаетъ ни малѣйшей опасности, но, тѣмъ не менѣе, торжественность, которою ознаменовывается начало судебнаго разбирательства въ уголовныхъ процессахъ, произвела на него слегка удручающее впечатлѣніе. Дѣло въ томъ, что онъ отъ природы обладалъ чрезмѣрною чуткостью, которая била въ его душѣ тревогу даже при малѣйшемъ поводѣ къ опасеніямъ. Тѣмъ не менѣе онъ снова успокоился и даже возрадовался въ сердцѣ своемъ съ той минуты, какъ выяснилось на судѣ отсутствіе у защиты сколько-нибудь вѣсскихъ фактическихъ данныхъ. Выходя изъ суда, Томъ позволилъ себѣ даже саркастически пожалѣть о Вильсонѣ: «Мякинная Голова строитъ всю свою защиту единственно лишь на томь обстоятельствѣ, что три старыя дѣвы встрѣтили незнакомую имъ дѣвушку въ глухомъ переулкѣ! — говорилъ онъ себѣ самому. — Я готовъ дать ему отсрочку въ сто или хотя бы даже въ двѣсти лѣтъ съ полной увѣренностью, что онъ всетаки не отыщетъ этой дѣвушки. Ея фактически уже не существуетъ. Платье, которое придавало скрывавшейся въ немъ особѣ видъ дѣвушки, сожжено и пепелъ развѣянъ по вѣтру. Разумѣется, что при такихъ обстоятельствахъ отыскать ее будетъ совсѣмъ не трудно!» Соображенія эти заставили Тома въ сотый разъ восхищаться собственной его остроумной изобрѣтательностью, благодаря которой онъ обезпечилъ себѣ полнѣйшую безнаказанность и даже устроился такъ, что на него не падало ни малѣйшаго подозрѣнія.

«Въ такихъ случаяхъ, какъ этотъ, почти всегда упускается изъ виду та или другая ничтожная на первый взглядъ мѣра предосторожности, — говорили себѣ самому Томъ. — Заинтересованное лицо оставляетъ позади себя хотя бы только тѣнь легкаго слѣда, но и этой тѣни оказывается достаточно для того, чтобы его погубить. На этотъ разъ не осталось, у меня, и тѣни слѣда. Дѣло оборудовано такъ чисто, что лучше и пожелать нельзя. Еслибъ птица пролетѣла по воздуху и притомъ не днемъ, а ночью, то слѣдъ ея полета оказался бы въ такой же степени незамѣтнымъ. Только человѣкъ, срособный усмотрѣть въ воздухѣ слѣдъ птицы, пролетѣвшей ночью, и разыскать потомъ эту птицу, былъ бы въ состояніи меня выслѣдить и найти настоящаго убійцу судьи. Никому другому не стоитъ и браться за такое дѣло! И вѣдь надо же, чтобъ оно выпало какъ разъ на долю этого бѣдняги, Мякинноголоваго Вильсона! Клянусь Богомъ, что будетъ до чрезвычайности забавно взглянуть, какъ онъ ломаетъ себѣ голову въ тщетныхъ попыткахъ разыскать не существующую дѣвушку, въ то время, когда человѣкъ, котораго онъ такъ пламенно хотѣлъ бы найти, сидитъ у него передъ самымъ носомъ! — Чѣмъ болѣе обдумывалъ Томъ это курьезное положеніе, тѣмъ забавнѣе оно ему представлялось. Подъ конецъ онъ сказалъ: — Я ни за что не позволю ему забыть про эту таинственную дѣвушку. Съ сегодняшняго дня и до самой смерти бѣдняги, каждый разъ, когда я увижу Вильсона въ обществѣ, я стану освѣдомляться съ наивнымъ, добродушнымъ видомъ, который всегда выводилъ его изъ себя, когда я справлялся о практическихъ результатахъ не начинавшихся еще его занятій адвокатурой: „Ну, что, Мякинная Голова, напали вы уже на ея слѣдъ?“

Тому страшно хотѣлось расхохотаться, но смѣхъ въ эту минуту былъ бы съ его стороны верхомъ неприличія. Его окружала толпа, сочувствовавшая скорби, которую должна была ему причинить трагическая смерть возлюбленнаго его дядюшки. Томъ рѣшилъ, что будетъ очень интересно зайти вечеромъ посмотрѣть, какъ Мякинная Голова томится надъ безнадежнымъ процессомъ, и, нѣсколько шпилекъ подъ маскою состраданія и сочувствія, подпустить адвокату.

Вильсонъ не захотѣлъ въ этотъ вечеръ ужинать, такъ какъ не ощущалъ ни малѣйшаго аппетита. Онъ вынулъ изъ своего архива всѣ имѣвшіеся у него оттиски пальцевъ дѣвушекъ и замужнихъ женшинъ, разложилъ ихъ передъ собою и мрачно всматривался въ нихъ болѣе часа, стараясь убѣдить себя, что какъ-нибудь проглядѣлъ среди нихъ отпечатки пальцевъ таинственной дѣвушки. Это оказалось однако, ошибочнымъ. Отодвинувъ отъ стола кресло, онъ сложилъ руки надъ головой и погрузился въ грустныя безплодныя размышленія. Томъ Дрисколль зашелъ къ нему приблизительно черезъ часъ послѣ того какъ стемнѣло, и, усаживаясь на стулъ, сказалъ съ любезной улыбкой:

— Вотъ какъ! Я вижу, что вы вернулись опять къ забавамъ, которыми утѣшались въ тѣ дни, когда неблагодарные сограждане оставляли васъ въ пренебреженіи. Теперь вы, разумѣется, намѣреваетесь почерпнуть себѣ въ нихъ утѣшеніе. — Съ этими словами онъ взялъ одну изъ стеклянныхъ пластинокъ и, держа ее противъ свѣта, принялся въ нее всматриваться. — Послушайте, дружище, все это вздоръ! — продолжалъ онъ. — Ободритесь, вамъ незачѣмъ кручиниться и возвращаться опять къ дѣтскимъ игрушкамъ изъ-за того только, что по вашему новому блестящему диску проходитъ теперь большущее солнечное пятно. Оно минуетъ, и ваши дѣла поѣдутъ опять на ладъ. — Положивъ стеклянную пластинку, онъ присовокупилъ: — Неужели вы разсчитываете выигрывать всѣ процессы?

— Нѣтъ, я на это не разсчитываю! — возразилъ со вздохомъ Вильсонъ. — При всемъ томъ я не вѣрю, что Луиджи убилъ вашего дядю, а потому очень жалѣю блезницовъ. Мнѣ становится грустно и досадно при мысли, что я въ данномъ случаѣ не могу ему помочь. Если бы вы, Томъ, не относились къ этимъ молодымъ людямъ съ предубѣжденіемъ, то, безъ сомнѣнія, пришли бы къ такому самому заключенію, какъ и я самъ.

— Право не знаю! — возразилъ Томъ, лицо котораго омрачилось воспоминаніемъ о богатырскомъ пинкѣ, полученномъ отъ Луиджи. — Не могу сказать, чтобы я чувствовалъ къ нимъ особое доброжелательство, но отсутствіе его у меня совершенно естественно принимая въ разсчетъ обхожданіе со мною брюнета Луиджи. Не знаю, говоритъ ли во мнѣ предубѣжденіе или же нѣтъ, но только я недолюбливаю обоихъ близнецовъ. Если они получатъ воздаяніе по заслугамъ, то смѣю васъ увѣрить, Мякинная Голова, что не я стану носить по нимъ трауръ.

Взявъ другую стеклянную пластинку, Томъ воскликнулъ:

— Здѣсь помѣчено, что это пластинка моей старушки Рокси! Неужели вы собираетесь украсить королевскіе дворцы отпечатками негритянскихъ лапъ? Судя по числу, которымъ помѣчена пластинка, мнѣ было тогда всего лишь семь мѣсяцевъ, и Роксана кормила грудью одновременно и меня, и своего собственнаго негритенка. Отчего же, однако, отпечатокъ ея большого пальца перерѣзанъ такою прямою чертою? Чѣмъ вы это объясните?

Съ этими словами Томъ подалъ стеклянную пластинку Вильсону.

— Тутъ нѣтъ ничего удивительнаго, — угрюмо возразилъ адвокатъ — Это просто-на-просто слѣдъ какой нибудь царапины. Такіе казусы случаются съ пластинками сплошь и рядомъ.

Онъ равнодушно взялъ поданную ему пластинку и поднесъ ее къ лампѣ.

Внезапно вся кровь отхлынула у него отъ лица, руки затряслись и онъ вытаращилъ глаза на эту пластинку. Выраженіе у нихъ было такое же страшное и безжизненное, какъ если бы это были глаза мертвеца.

— Боже мой, что же такое съ вами случилось, Вильсонъ? — вскричалъ Томъ. — Ужь не собираетесь ли вы упасть въ обморокъ?

Онъ побѣжалъ за стаканомъ воды и подалъ его адвокату, но Вильсонъ, содрогаясь, отстранилъ его отъ себя прочь. Грудь его тяжело поднималась и опускалась, а голова покачивалась взадъ и впередъ съ такою же странною неустойчивостью, какъ еслибъ ее ошеломили здоровеннымъ ударомъ дубины. Собравшись немножко съ силами, Вильсонъ объяснилъ:

— Я, кажется, поступлю благоразумнѣе, если лягу въ постель. Сегодня я слишкомъ переутомился, да и вообще за послѣдніе дни работалъ уже слишкомъ много.

— Въ такомъ случаѣ я отъ васъ уйду и не буду вамъ мѣшать спать. Доброй ночи, дружище! — сказалъ Томъ.

Онъ не могъ, однако, удержаться отъ того, чтобы не подпустить Вильсону на прощанье еще шпилечку, и добавилъ:

— Не принимайте своей неудачи такъ близко въ сердцу. Нельзя же вѣдь выигрывать каждое дѣло безъ исключенія. Навѣрное и вамъ удастся со временемъ кого-либо повѣсить.

Адвокатъ, тотчасъ же по его уходѣ, пробормоталъ сквозь зубы:

— А всетаки я искренно жалѣю, что мнѣ придется начать именно съ тебя, хотя ты на самомъ дѣлѣ презрѣнный и подлый песъ.

Подкрѣпивъ себя доброю рюмкою водки, онъ снова принялся за работу. Онъ не сталъ сравнивать свѣжіе отпечатки пальцевъ, по нечаянности оставленные Томомъ за нѣсколько минутъ передъ тѣмъ на стеклянной пластинкѣ Роксаны, съ копіями отпечатковъ, оставшихся на рукояти кинжала. Для его опытнаго глаза это оказывалось совершенно излишнимъ. Онъ занялся теперь совершенно инымъ вопросомъ, прерывая себя отъ времени до времени сдержанными восклицаніями:

— Какимъ идіотомъ оказывался я и въ самомъ дѣлѣ до сихъ поръ! Мнѣ во что бы то ни стало хотѣлось разыскать дѣвушку. Возможность для мужчины переодѣться въ женское платье для меня даже не представлялась.

Разыскавъ прежде всего пластинку съ отпечатками пальцевъ Тома въ двѣнадцатилѣтнемъ возрастѣ, Вильсонъ отложилъ ее въ сторону. Затѣмъ онъ нашелъ отпечатки младенческихъ пальцевъ семимѣсячнаго Тома, и добавилъ къ этимъ двумъ пластинкамъ еще третью, на которой Томъ, лишь за нѣсколько минутъ передъ тѣмъ, безсознательно оставилъ отпечатки своихъ пальцевъ.

— Ну, теперь у меня имѣется цѣлая серія этихъ отпечатковъ! — сказалъ съ довольнымъ видомъ адвокатъ, усаживаясь, чтобъ осмотрѣть означенные отпечатки и порадоваться на нихъ.

Радость его оказалась, однако, непродолжительною. Онъ долго глядѣлъ на три стеклянныя пластинки, лежавшія рядомъ и приводившія его, казалось, въ величайшее недоумѣніе. Подъ конецъ онъ ихъ отложилъ въ сторону и сказалъ:

— Я тутъ ничего не могу разобрать! Чортъ возьми, оттиски пальцевъ младенца совершенно не согласуются со всѣми остальными.

Вильсонъ ходилъ взадъ и впередъ по комнатѣ, а затѣмъ принесъ изъ своего архива еще двѣ стеклянныя пластинки. Усѣвшись опять за столъ, онъ долго всматривался въ эти пластинки и ломалъ себѣ голову, отъ времени до времени бормоча сквозь зубы: „Нѣтъ, все равно, я ничего сообразить тутъ не могу. Отпечатки не соотвѣтствуютъ другъ другу, а между тѣмъ я готовъ поклясться, что имена и числа отмѣчены мною правильно и что поэтому отпечатки непремѣнно должны были бы согласоваться. Мнѣ никогда въ жизни не случалось дѣлать такія помѣтки спустя рукава“.

Адвокатъ чувствовалъ теперь себя до чрезвычайности усталымъ. Мысли у него начинали путаться. Онъ рѣшилъ поэтому хорошенько выспаться и тогда уже посмотрѣть, какой смыслъ можетъ на самомъ дѣлѣ имѣть неожиданно для него обнаружившаяся загадка. Улегшись въ постель, адвокатъ проспалъ около часу, но сонъ его далеко не былъ спокойнымъ и безмятежнымъ. Потомъ сонъ этотъ началъ словно инстинктивно отлетать и, наконецъ, Вильсонъ, еще не вполнѣ пробудившись отъ дремоты, очутился на постели въ сидячемъ положеніи.

— Что же такое мнѣ приснилось? — спросилъ онъ себя самого, стараясь припомнить ускользавшую отъ него грёзу. — Помнится, что я видѣлъ какъ будто разрѣшеніе моей загадки…

Еще не докончивъ этой фразы, онъ очутился однимъ прыжкомъ на срединѣ комнаты, подошелъ къ столу, прибавилъ огня въ лампахъ и схватился опять за стеклянныя свои пластинки. Одного бѣглаго взгляда на нихъ оказалось на этотъ разъ достаточнымъ для того, чтобъ онъ воскликнулъ:

— Боже мой, какое открытіе! Цѣлыхъ двадцать три года никто вѣдь этого даже и не подозрѣвалъ.

ГЛАВА XXI

«На поверхности земли онъ совершенно лишній. Ему слѣдовало бы находиться подъ нею и вдохновлять собою кочны капусты».

Изъ календаря Вильсона Мякинной Головы.

1 Апрѣля.

«Въ этотъ день намъ напоминаютъ о томъ, чѣмъ мы являемся въ продолженіе остальныхъ трехсотъ шестидесяти четырехъ дней въ году».

Изъ того же календаря.

Накинувъ на себя кое-что изъ одежды, Вильсонъ принялся за работу съ энергіей паровой машины высокаго давленія. Дремота, у него разомъ исчезла. Чувство усталости тоже разсѣялось безслѣдно, благодаря могучему освѣжающему вліянію великаго и дивнаго сдѣланнаго имъ открытія. Вильсонъ снялъ нѣсколько нѣжныхъ и точныхъ копій съ нѣкоторыхъ изъ своихъ отпечатковъ, а затѣмъ увеличилъ хоть и въ десять разъ съ помощью пантографа. Эти увеличенныя изображенія были исполнены на листахъ бѣлаго картона, причемъ каждая отдѣльная линія въ запутанной массѣ кривыхъ, образовавшихъ своей совокупностью характерный отпечатокъ, была рѣзко вычерчена китайской тушью, а потому сразу же бросалась въ глаза. Дня непривычнаго глаза, въ коллекціи нѣжныхъ отпечатковъ, оставленныхъ человѣческими пальцами на стеклянныхъ пластинкахъ, не представлялось никакого разнообразія, но, при увеличеніи въ десять разъ, отпечатки эти напоминали собою рисунокъ дерева, распиленнаго поперекъ слоя, причемъ даже самый неопытный наблюдатель могъ на разстояніи нѣсколькихъ футовъ опредѣлить съ одного взгляда, что отпечатки разныхъ рукъ существенно отличались другъ отъ друга. Вильсонъ, наконецъ, покончилъ свою кропотливую, трудную работу и расположилъ ея результаты по плану, въ которомъ существеннѣйшими чертами являлись строгій порядокъ и преемственная послѣдовательность, а затѣмъ добавилъ къ нимъ нѣсколько изображеній, увеличенныхъ съ помощью пантографа еще въ давнишніе годы, когда онъ отъ нечего дѣлать занимался такими увеличеніями.

Ночь пролетѣла незамѣтно для Вильсона, и день значительно уже подвинулся впередъ. Къ тому времени, когда адвокатъ поспѣшно проглатывалъ свой завтракъ, пробило девять часовъ и засѣданіе суда должно было уже открыться. Вильсонъ явился въ судъ на свое мѣсто съ коллекціей отпечатковъ, опоздавъ ровнехонько на двѣнадцать минутъ.

Томъ Дрисколль мимоходомъ заглянулъ въ эту коллекцію слегка подтолкнулъ локтемъ своего пріятеля и, лукаво подмигивая однимъ глазомъ, сказалъ:

— Мякинная Голова обнаруживаетъ рѣдкостную дѣловитость. Убѣдившись въ невозможности выиграть процессъ, онъ хочетъ по возможности воспользоваться случаемъ дабы безъ всякихъ денежныхъ издержекъ заручиться блистательнѣйшей рекламой въ пользу изобрѣтенныхъ имъ украшеній для оконныхъ стеколъ во дворцахъ.

Вильсону было объявлено, что свидѣтельницы его еще не успѣли одѣться надлежащомъ образомъ и явятся нѣсколько позднѣе. Тогда онъ всталъ и объявилъ, что, по всѣмъ вѣроятіямъ, не будетъ имѣть случая воспользоваться ихъ показаніемъ (по залу пробѣжалъ насмѣшливый ропотъ: «Это уже рѣшительное отступленіе. Онъ безъ боя кладетъ оружіе»). Вильсонъ продолжалъ:

— У меня имѣются другія доказательства несравненно болѣе рѣшающаго свойства (всѣ стали внимательно прислушиваться, но, вмѣстѣ съ тѣмъ, по залу пробѣжалъ ропотъ изумленія, къ которому примѣшивался замѣтный оттѣнокъ разочарованія). Можетъ показаться страннымъ, — продолжалъ Вильсонъ, — что я позволилъ себѣ столь внезапно представлять суду эти новыя доказательства, но, въ извиненіе себѣ, осмѣлюсь объяснить, что открылъ существованіе ихъ лишь вчера, поздно вечеромъ. Съ тѣхъ поръ я все время разсматривалъ эти доказательства и приводилъ ихъ въ порядокъ, такъ что закончилъ свою работу лишь полчаса тому назадъ. Я не премину представить ее на разсмотрѣніе суда, но прежде всего желалъ бы сказать, съ дозволенія суда, нѣсколько вступительныхъ словъ.

«Главный доводъ обвиненія, выдвинутый, на первое мѣсто — доводъ, на которомъ представитель обвинительной власти настаивалъ съ особеннымъ упорствомъ, пожалуй даже чрезмѣрно рѣзкимъ вызывающимъ образомъ, заключаяся въ слѣдующемъ: „Человѣкъ, рука котораго оставила окровавленные отпечатки своихъ пальцевъ на рукояти индійскаго кинжала, безъ сомнѣнія и совершилъ преступленіе“. — Вильсонъ остановился и помолчавъ нѣсколько мгновеній, дабы усилить впечатлѣніе того, что собирался сказать, присовокупилъ совершенно спокойнымъ тономъ: — Мы соглашаемся въ данномъ случаѣ съ обвинительной властью и признаемъ этотъ доводъ неопровержимо вѣрнымъ.

По залу пробѣжало словно электрическое сотрясеніе. Никто не былъ приготовленъ къ такому заявленію со стороны защиты. Повсюду загудѣлъ ропотъ изумленія. Высказывались даже вполголоса подозрѣнія: „не помѣшался ли злополучный адвокатъ отъ переутомленія“? Даже самъ предсѣдатель суда, несмотря на многолѣтнюю свою опытность по части ловушекъ и замаскированныхъ батарей, такъ часто употребляющихся въ американскомъ уголовномъ судопроизводствѣ, не рѣшился сразу повѣрить своимъ ушамъ и спросилъ у защитника: что именно онъ хотѣлъ этимъ сказать? Лицо Говарда сохранило обычное свое спокойное выраженіе, но безпечная увѣренность въ успѣхѣ, которою дышали передъ тѣмъ его поза и манера держаться, на мгновеніе пошатнулись. Вильсонъ объяснилъ:

— Мы не только признаемъ этотъ доводъ, но радостно привѣтствуемъ его и кладемъ въ основу нашей защиты. Вмѣстѣ съ тѣмъ, откладывая до надлежащей минуты дальнѣйшее разсмотрѣніе этого пункта, мы перейдемъ пока къ изложенію другихъ обстоятельствъ дѣла, выясненіе которыхъ находимъ желательнымъ, дабы выставить упомянутый главный доводъ въ надлежащемъ свѣтѣ и въ подобающей ему обстановкѣ.

Излагая свой взглядъ на причины и побудительные поводы къ убійству судьи Дрисколля, защитникъ взялъ на себя смѣлость сдѣлать нѣсколько предположеній, предназначавшихся къ тому чтобы заполнить пробѣлы въ данныхъ, добытыхъ судебнымъ слѣдствіемъ. Такія гипотезы могли, по мнѣнію защиты, быть полезными для разъясненія дѣла, въ случаѣ, если бы оказались удачными и въ то же время, въ противномъ случаѣ, не могли принести ни малѣйшаго ущерба.

— Нѣкоторыя обстоятельства разсматриваемаго теперь дѣла, — заявилъ Вильсонъ, — указываютъ, повидимому, совсѣмъ не на ту причину убійства, которую выставляетъ обвинительная власть. Я лично убѣжденъ, что поводомъ къ убійству послужилъ грабежъ, а вовсе не мщеніе. Утверждали, будто присутствіе обвиняемыхъ близнецовъ на мѣстѣ катастрофы, какъ разъ послѣ заявленія о томъ, что одинъ изъ нихъ долженъ лишить жизни судью Дрисколля или же самъ лишиться жизни при первой съ нимъ встрѣчѣ, непровержимо доказываетъ виновность моихъ кліентовъ. Инстинктъ самосохраненія побуждалъ будто бы ихъ тайно проникнуть въ домъ судьи и спасти графа Луиджи, умертвивъ его противника.

Позволительно освѣдомиться, однако: чего ради остались они на мѣстѣ преступленія, если оно было дѣйствительно ими учинено? Г-жа Праттъ не слышала призыва на помощь и проснулась лишь нѣсколькими мгновеніями позднѣе, но, всетаки, вбѣжавъ въ кабинетъ, нашла тамъ обвиняемыхъ, которые стояли, не двигаясь съ мѣста и не дѣлая никакихъ попытокъ къ побѣгу. Еслибъ графы Капелли были на самомъ дѣлѣ виновны, они успѣли бы выбѣжать изъ дома судьи, раньше чѣмъ г-жа Праттъ добѣжала до кабинета. Если бы инстинктъ самосохраненія оказывался у нихъ развитымъ настолько сильно, что могъ побудить ихъ къ убійству безоружнаго человѣка, то отчего же онъ внезапно утратился, какъ разъ тогда, когда ему слѣдовало бы проявиться всего энергичнѣе? Развѣ кто-нибудь изъ насъ остался бы при такихъ обстоятельствахъ на мѣстѣ преступленія? Не будемъ клеветать подобнымъ образомъ на собственный свой здравый смыслъ!

„Обвинительная власть сильно напирала также и на то обстоятельство, что обвиняемые предлагали очень крупное вознагражденіе за тотъ самый кинжалъ, которымъ впослѣдствіи совершено было убійство. Ожидали, что воръ явится, дабы получить такую солидную награду, а такъ какъ онъ не явился, то въ этомъ усматриваютъ теперь вѣсскую косвенную улику, свидѣтельствующую якобы о томъ, чго кинжалъ вовсе не былъ украденъ. Утверждаютъ, что объявленіе о пропажи кинжала и обѣщаніе выдать крупную награду тому, кто вернетъ его законнымъ владѣльцамъ, являлось просто-на просто шарлатанствомъ или, выражаясь точнѣе, обманомъ на почвѣ тщеславія. Обстоятельство это, въ связи съ достопамятнымъ и какъ бы пророческимъ заявленіемъ покойнаго касательно кинжала, найденнаго потомъ въ роковомъ кабинетѣ, гдѣ возлѣ убитаго не оказалось другого живого человѣка, кромѣ владѣльца кинжала и его брата, завершаетъ будто бы неопровержимую цѣпь доказательствъ, свидѣтельствующихъ, что убійство учинено именно моими злополучными кліентами.

„Я предложу суду допросить меня подъ присягой и покажу, что одновременно было предложено столь же крупное вознагражденіе также и за выдачу вора. Предложеніе это, сдѣланное конфиденціально, не было опубликовано въ газетахъ. При всемъ томъ, о немъ было нескромно упомянуто или, точнѣе говоря, намекъ, сдѣланный на него, не былъ опровергнутъ. При такихъ условіяхъ, которыя казались тогда не внушающими опасеній, подобная довѣрчивость была, пожалуй, ошибочной, потому, что при разговорѣ, могъ присутствовать, чего добраго, и самъ воръ. (Томъ Дрисколль, все время пристально глядѣвшій на Вильсона, потупилъ при этихъ словахъ глаза.) Если вору дѣйствительно довелось услышать о приготовленной для него ловушкѣ, то онъ, разумѣется, предпочелъ оставить кинжалъ у себя, такъ какъ попытка продать этотъ кинжалъ или заложить его могла бы обойтись смѣльчаку слишкомъ дорого. (Присутствовавшіе принялись кивать головами въ знакъ согласія съ тѣмъ, что доводъ, выставленный защитой, самъ по себѣ недуренъ.) Я неопровержимо докажу гг. присяжнымъ, что въ кабинетѣ судьи Дрисколля былъ посторонній человѣкъ за нѣсколько минутъ до того времени, когда вошли туда обвиняемые. (Заявленіе это произвело чрезвычайно сильное впечатлѣніе среди присутствующихъ на судѣ. Даже самыя сонныя головы приподнялись и насторожили уши.) Въ случаѣ надобности я докажу показаніями трехъ дѣвицъ Кларксонъ, что черезъ нѣсколько минутъ послѣ того, какъ раздался въ домѣ судьи крикъ «На помощь!», онѣ встрѣтили особу въ костюмѣ дѣвицы подъ вуалью. Особа эта выходила черезъ заднюю калитку изъ двора того самаго дома, куда сбѣгались всѣ сосѣди. Позволю себѣ замѣтить, что тутъ вовсе не было дѣвицы. На самомъ дѣлѣ это былъ мужчина, переодѣтый въ женское платье. (Опять таки сильнѣйшее впечатлѣніе среди публики и присяжныхъ; Вильсонъ, поглядывавшій на Тома, чтобъ посмотрѣть, какое дѣйствіе произведетъ на молодого человѣка это заявленіе, остается совершенно довольнымъ полученными результатами и говоритъ себѣ самому: «На этотъ разъ я несомнѣнно угадалъ»).

«Эта особа, прокралась въ домъ съ цѣлью грабежа, а не убійства. Правда, что несгораемый шкапъ былъ запертъ, но на столѣ стояла жестяная шкотулка съ деньгами, въ которой находилось три тысячи долларовъ. Позволительно допустить, что воръ заблаговременно скрывался въ домѣ, что онъ зналъ о существованіи этой жестяной шкотулки и о привычкѣ ея владѣльца пересчитывать по вечерамъ деньги, предназначавшіяся для текущихъ расходовъ, и подводить имъ итоги, если такая привычка существововала, чего я не берусь утверждать. Возможно что воръ хотѣлъ унести всю шкотулку, пользуясь тѣмъ, что засталъ ея владѣльца спящимъ. Къ несчастію, онъ, не выказавъ при этомъ надлежащей профессіональной ловкости, разбудилъ почтеннаго старца, который тотчасъ же схватилъ похитителя и принялся звать на помощь. Опасаясь быть схваченнымъ, воръ употребилъ въ дѣло кинжалъ и, услышавъ приближавшіеся шаги людей, которые спѣшили на предсмертный зовъ убитаго, бѣжалъ, не успѣвъ захватить съ собою шкотулку съ деньгами.

— Изложивъ теперь теоретическую сторону моихъ воззрѣній на дѣло, перехожу къ доказательствамъ съ помощью которыхъ я разсчитываю выяснить ихъ основательность.

Съ этими словами Вильсонъ вынулъ изъ ящичка нѣсколько стеклянныхъ пластинокъ. Узнавъ въ этихъ пластинкахъ образчики „беземыслениой“ дѣтской забавы, упрочившей въ былое время за Вильсономъ прозвище Мякинной Головы, публика перешла разомъ отъ напряженнаго серьезнѣйшаго вниманія къ добродушному веселому хохоту. Даже и Томъ почувствовалъ сразу большое облегченіе и присоединился къ общему смѣху.

Вильсона повидимому нисколько не смутило такое отношеніе публики къ доказательствамъ, которыя онъ имѣлъ въ виду представить. Разложивъ передъ собою на столѣ стеклянныя пластинки съ отпечатками пальцевъ, онъ сказалъ:

— Съ разрѣшенія суда позволю себѣ предпослать нѣкоторыя объясненія фактическимъ доказательствамъ, которыя я собираюсь предъявить. Вмѣстѣ съ тѣмъ прошу чтобы мнѣ было дозволено подтвердить мои показанія въ качествѣ свидѣтеля подъ присягой. Каждый человѣкъ носитъ при себѣ, отъ колыбели до могилы, нѣкоторыя физическія отличительныя черты, сохраняющіяся неизмѣнно и дозволяющія во всякое время отождествить его личность непогрѣшимѣйшимъ образомъ. Эти физическія черты являются его подписью или, такъ сказать, его физіологическимъ автографомъ, который никоимъ образомъ нельзя поддѣлать, измѣнить или же скрыть. Вмѣстѣ съ тѣмъ онъ не изнашивается и не портится отъ времени. Подпись эта не на лицѣ, которое съ годами можетъ измѣниться до неузнаваемости; не въ волосахъ, которые могутъ выпасть; не въ размѣрахъ роста, которые могутъ быть у нѣсколькихъ человѣкъ одинаковыми, и не въ очертаніяхъ лица, такъ какъ наблюдали случаи необычайнаго сходства. Она имѣетъ характеръ своеобразнаго клейма, спеціально изготовленнаго для каждаго отдѣльнаго человѣка, такъ что, среди многомилліоннаго населенія земного шара, не найдется двухъ людей, для которыхъ она оказалась бы одинаковой (публика начинаетъ опять съ интересомъ слушать защитника). Подпись эта состоитъ изъ нѣжныхъ черточекъ, или бороздокъ, которыми природа отмѣтила внутреннюю сторону рукъ и подошвы ногъ. Многіе здѣсь обладаютъ весьма острымъ зрѣніемъ. Я попросилъ бы ихъ взглянуть на кончики собственныхъ пальцевъ. Вы, безъ сомнѣнія, замѣтите на нихъ плотно прилегающія другъ къ другу изящныя кривыя линіи, вродѣ тѣхъ, которыми обозначается на картахъ прибрежная полоса морей. Линіи эти обладаютъ безпредѣльнымъ разнообразіемъ очертаній, напоминающимъ арки, овалы, спирали гиперболическія и всякія иныя геометрическія кривыя. Каждый палецъ отличается своимъ рисункомъ отъ другого пальца, (каждый изъ присутствующихъ въ судѣ подноситъ руку къ свѣту и, склонивъ голову на бокъ разсматриваетъ кончики своихъ пальцевъ. Одновременно съ этимъ раздаются шепотомъ возгласы: „Представьте себѣ, и въ самомъ дѣлѣ такъ! Мнѣ никогда передъ тѣмъ не приходило и въ голову“). Рисунки на правой рукѣ оказываются не тѣ какъ на лѣвой (восклицаніе: „да, и въ самомъ дѣлѣ, совершенно вѣрно!“). Сличая свои пальцы съ соотвѣтствующими пальцами сосѣдей вы найдете что узоры тамъ совершенно разные, (повсюду, въ залѣ суда производятся такія сравненія, даже предсѣдатель суда и присяжные углубляются въ это интересное занятіе). Неодинаковость рисунка наблюдается даже и у близнецовъ, обладающихъ поразительнымъ сходствомъ. Гг. присяжные могутъ убѣдиться въ этомъ, разсматривая узоры концевъ пальцевъ у моихъ кліентовъ, (тотчасъ же начинается осмотръ рукъ у подсудимыхъ). Мы зачастую слышали о близнецахъ, до того схожихъ другъ съ другомъ, что сами родители могли отличать ихъ только по платью. Между тѣмъ, въ дѣйствительности у каждаго изъ близнецовъ имѣлось въ этомъ природномъ и дивномъ автографѣ безошибочно надежное средство къ отождествленію его личности за время всей его жизни, отъ колыбели и до могилы. Ни одинъ изъ близнецовъ, автографъ котораго вамъ извѣстенъ, не въ состояніи васъ обмануть и выдать себя за другого.

Вильсонъ остановился и замолчалъ. Подобный пріемъ со стороны оратора является надежнѣйшимъ средствомъ противъ невниманія со стороны слушателей. Тишина предупреждаетъ, что слѣдуетъ ожидать чего-то серьезнаго. Ладони и концы пальцевъ опустились. Сгорбившіяся спины выпрямились, головы поднялись и всѣ глаза устремились прямо на Вильсона. Онъ обождалъ по меньшей мѣрѣ секунды три, для того, чтобъ сдѣланная имъ пауза успѣла оказать полное свое дѣйствіе на присутствующихъ. Затѣмъ, когда установилась такая глубокая тишина, что можно было разслышать тиканье часовъ на стѣнѣ, онъ протянулъ руку, взялъ индійскій кинжалъ за клинокъ и поднялъ его вверхъ, такъ, чтобъ всѣ могли видѣть зловѣщія пятна на рукояткѣ этого кинжала, состоявшей изъ тщательно отполированной слоновой кости, а затѣмъ сказалъ спокойнымъ и ровнымъ голосомъ:

— Эта рукоятка помѣчена природнымъ автографомъ убійцы, написаннымъ кровью благороднаго, великодушнаго старца, который любилъ всѣхъ васъ и котораго вы всѣ любили. На всемъ земномъ шарѣ существуетъ только одинъ человѣкъ, рука котораго вполнѣ соотвѣтствуетъ этой кровавой подписи. — Снова замолчавъ на мгновеніе, онъ поднялъ глаза къ маятнику, качавшемуся взадъ и впередъ, и добавилъ: — Если Богу угодно, мы предъявимъ вамъ этого человѣка здѣсь же въ судѣ, раньше чѣмъ часы пробьютъ полдень!

Всѣ присутствовавшіе были до того ошеломлены этимъ обѣщаніемъ, что, не сознавая сами этого приподнялись, какъ бы ожидая немедленнаго появленія убійцы тутъ же въ дверяхъ. Въ залѣ пронесся такой бурный ропотъ восклицаній, выражавшихъ недоумѣніе и ожиданіе, что шерифъ счелъ долгомъ приказать всѣмъ усѣсться по мѣстамъ и не нарушать установленнаго порядка. Приказаніе это было тотчасъ же исполнено и спокойствіе немедленно возстановилось. Взглянувъ всколзь на Тома, Вильсонъ сказалъ себѣ самому: „Онъ теперь напоминаетъ судно, которое, въ виду неминуемой гибели, подняло уже сигналъ бѣдствія. Онъ внушаетъ теперь сожалѣніе даже людямъ, всегда относившимся къ нему съ презрѣніемъ. Они думаютъ, что молодой человѣкъ, лишившійся при такихъ трагическихъ обстоятельствахъ своего благодѣтеля, подвергается теперь тяжкому испытанію. Я лично нахожу, что они совершенно правы“.

— Въ продолженіе болѣе двадцати лѣтъ я пользовался принужденнымъ моимъ досугомъ для того, чтобы ради развлеченія собирать здѣсь въ городѣ эти интересныя физіологическія автографы. Многія сотни ихъ хранятся у меня дома въ архивѣ. Каждая пластинка помѣчена именемъ и числомъ. Помѣтка эта дѣлалась не въ тотъ же день или часъ, а въ ту самую минуту, когда я снималъ отпечатки. Перейдя на свидѣтельскую скамью, я повторю подъ присягой то, что говорю сейчасъ. У меня есть отпечатки пальцевъ всѣхъ членовъ суда, присяжныхъ и шерифа. Наврядъ ли найдется во всей залѣ такой человѣкъ, бѣлый или негръ, природный автографъ котораго не имѣлся бы въ моемъ распоряженіи. Между тѣмъ человѣкъ, автографъ котораго у меня имѣется, можетъ быть всегда разысканъ мною въ толпѣ его ближнихъ и безошибочно отождествленъ, благодаря отпечаткамъ его пальцевъ. Всѣ попытки его скрыть свою личность оказались бы тщетны! Если бы намъ суждено было прожить обоимъ цѣлую сотню лѣтъ, то и по прошествіи этого громаднаго промежутка времени я былъ бы въ состояніи его узнать. (Интересъ, съ которымъ слушаетъ его публика, все болѣе возрастаетъ). Я изучилъ нѣкоторые изъ этихъ автографовъ до такой степени, что знаю ихъ такъ же хорошо, какъ знаетъ кассиръ какого-нибудь банка подписи давнишнихъ его кліентовъ. Я отвернусь теперь спиною къ окну и попрошу нѣсколькихъ присутствующихъ разгладить свои волосы пальцами и затѣмъ прижать кончики ихъ къ стеклу окна и возлѣ скамьи присяжныхъ. Пусть тутъ же мои кліенты помѣстятъ отпечатки своихъ пальцевъ. Я попрошу тѣхъ же самыхъ, или же другихъ лицъ помѣстить подобные отпечатки и на другомъ стеклѣ, вмѣстѣ съ отпечатками пальцевъ моихъ кліентовъ, но только въ иномъ порядкѣ, чѣмъ прежде. Дѣло въ томъ, что если бы испытаніе было произведено всего одинъ только разъ, то можно было бы подумать, что я, благодаря счастливой случайности, отгадалъ имя человѣка по от печатку его пальцевъ, но вторичное совпаденіе подобныхъ случайностей представляются, очевидно, немыслимымъ. — Онъ отвернулся отъ окна и оба стекла этого окна не замедлили покрыться тонко очерченными овальными пятнышками, видимыми только для того, кто подыскивалъ къ нимъ темный фонъ, напримѣръ листву дерева, росшаго передъ зданіемъ суда. Затѣмъ Вильсона подозвали къ окну. Онъ осмотрѣлъ сдѣланные отпечатки и сказалъ:

— Вотъ правая рука графа Луиджи, а здѣсь, тремя подписями ниже, лѣвая его рука. Здѣсь правая рука графа Анджело, а ниже лѣвая его рука. Перейдемъ теперь къ другому стеклу. Вотъ руки графа Луиджи, а тамъ его брата. — Обернувшись къ присутствующимъ, онъ освѣдомился: — Вѣрно я угадалъ?

Ему отвѣтилъ оглушительный взрывъ рукоплесканій. Судьи объявили:

— Это и въ самомъ дѣлѣ смахиваетъ на чудо.

Вильсонъ опять повернулся къ окну и, указывая на отпечатки пальцевъ, добавилъ: „Это вотъ подпись судьи Робинзона (рукоплесканія). Здѣсь руку приложилъ констэбль Блекъ (рукоплесканія). Это пальцы одного изъ присяжныхъ, Джона Масона (рукоплесканія). Тутъ вотъ обѣ руки шерифа (рукоплесканія). Я не въ состояніи прочесть остальныя подписи, но у меня имѣются образчики ихъ всѣхъ дома, помѣченные именами и числами, такъ что я могъ бы, въ случаѣ надобности, ихъ разобрать, сличивъ съ отпечатками на пластинкахъ, хранящихся въ моемъ архивѣ.

Онъ прошелъ опять на свое мѣсто, сквозь бурю рукоплесканій, которыя шерифъ счелъ долгомъ прекратить. Вмѣстѣ съ тѣмъ шерифъ распорядился также, чтобы прусутствующія усѣлись на мѣста. Дѣло въ томъ, что всѣ стояли, причемъ каждый старался увидѣть собственными глазами то, что происходило у окна; члены суда, присяжные, самъ шерифъ и всѣ присутствовавшія были до такой степени углублены въ наблюденіе за подвигами Вильсона, что не могли вспомнить раньше этого о необходимости соблюденія порядка. Вильсонъ продолжалъ:

— Позволю себѣ представить теперь суду природные автографы двухъ дѣтей, увеличенныя вдесятеро съ помощью пантографа, такъ что каждый зрячій можетъ сразу усмотрѣть различіе ихъ рисунковъ. Одного изъ этихъ дѣтей мы назовемъ А, а другого Б. Вотъ отпечатки пальцевъ А, снятые въ пятимѣсячномъ возрастѣ. Вотъ на другой пластинкѣ отпечатки его же пальцевъ, но уже полученные въ возрастѣ семи мѣсяцевъ. (Томъ слегка вздрогнулъ). Какъ видите, они совершенно схожи другъ съ другомъ. На этихъ двухъ пластинкахъ отпечатки пальцевъ Б въ пятимѣсячномъ и семимѣсячномъ возрастахъ. Они тоже въ точности схожи другъ съ другомъ, но своимъ узоромъ, какъ вы видите, рѣзко отличаются отъ палъцевъ А. Впослѣдствіи мы опять ими займемся, но пока положимъ ихъ обратной стороною на столъ.

Здѣсь передъ нами увеличенные въ десять разъ природные автографы обоихъ моихъ кліентовъ, обвиняемыхъ въ убійствѣ судьи Дрисколля. Я изготовилъ эти увеличенныя копіи вчера вечеромъ, что и покажу подъ присягой, когда перейду на свидѣтельскую скамью. Прошу присяжныхъ сличить эти копіи съ отпечатками пальцевъ, которые были только что сдѣланы на оконныхъ стеклахъ обвиняемыми, и объявить суду, дѣйствительно ли копіи эти правильны.

Съ этими словами адвокатъ передалъ старшинѣ присяжныхъ сильное увеличительное стекло. Присяжные, одинъ за другимъ, поперемѣнно глядѣли на копіи, увеличенныя съ помощью пантографа, и на отпечатки пальцевъ, разсматривая эти послѣдніе сквозь увеличительное стекло. Когда всѣ они закончили сравнивать копію съ отпечатками, старшина сказалъ судьѣ:

— Ваша честь, мы единогласно признаемъ ихъ тождественными!

Вильсонъ обратился тогда опять къ старшинѣ и сказалъ:

— Прошу васъ положить этотъ рисунокъ на столъ обратной стороной вверхъ, а вмѣсто него потрудитесь взять другой рисунокъ и тщательно сравнить его, при помощи увеличительнаго стекла, съ роковымъ отпечаткомъ на рукояти кинжала. Затѣмъ вы доложите суду о результатахъ своей экспертизы.

Присяжные послѣ тщательнаго изслѣдованія объявили:

— Мы находимъ ихъ, ваша честь, вполнѣ тождественными. Вильсонъ посмотрѣлъ тогда на представителя обвинительной власти и сказалъ тономъ, въ которомъ явственно звучала нотка предостереженія:

— Позволю себѣ напомнить суду, что обвинительная власть энергически и упорно заявляла о необходимости признать отпечатки окровавленныхъ пальцевъ на рукояти кинжала оставленными тамъ убійцею судьи Дрисколля. Мы уже имѣли честь доложить, что признаемъ это заявленіе обвинительной власти совершенно правильнымъ и положимъ его въ основаніе нашей защиты. Обращаясь затѣмъ къ присяжнымъ онъ добавилъ:

— Сравните отпечатки пальцевъ обвиняемыхъ съ отпечатками пальцевъ убійцы и доложите суду.

Присяжные начали сравнивать вдесятеро увеличенныя копіи тѣхъ и другихъ отпечатковъ. Тѣмъ временемъ въ судѣ водворилась мертвая тишина. Никто изъ присутствовавшихъ не шелохнулся даже и пальцемъ. На всѣхъ лицахъ было написано сосредоточенное ожиданіе. Когда, наконецъ, старшина присяжныхъ доложилъ: „Между ними нѣтъ никакого сходства!“ раздался оглушительный громъ рукоплесканій и вся публика, какъ одинъ человѣкъ, поднялась съ мѣста. Ее тотчасъ же призвали, однако же, къ порядку.

Тому не сидѣлось теперь на скамьѣ, онъ ерзалъ по ней, ежеминутно измѣняя свою позу, но, несмотря на это, не могъ успокоиться. Когда порядокъ возстановился настолько, что можно было продолжать засѣданіе, Вильсонъ указавъ рукою на близнецовъ, объявилъ серьезнымъ тономъ:

— Они невинны, а потому мнѣ до нихъ больше дѣла нѣтъ! (Снова раздались бурныя рукоплесканія, которыя шерифъ заставилъ однако, умолкнуть). Теперь мы приступимъ къ разысканію виновнаго. (Глаза Тома начали отъ страха выкатываться изъ орбитъ. Всѣ присутствующіе на судѣ думали: „Какъ тяжело это слушать молодому человѣку, столь трагически лишившемуся ближайшаго своего родственника и благодѣтеля“). Вернемся опять къ автографамъ А и Б, снятымъ въ дѣтскомъ возрастѣ. Попрошу гг. присяжныхъ сравнить увеличенныя пантографомъ копіи съ отпечатка пальцевъ А въ возрастахъ пяти и семи мѣсяцевъ. Похожи они другъ на друга?

Старшина присяжныхъ отвѣчалъ:

— Совершенно похожи.

Теперь разсмотрите пантографически увеличенную копію съ отпечатковъ въ восьмимѣсячномъ возрастѣ, помѣченномъ тоже литерой А. Похожа ли она на обѣ предшествовавшія копіи?

Присяжные съ изумленіемъ отвѣтили:

— Нѣтъ, между ними большая разница.

— Вы совершенно нравы. Потрудитесь сравнить двѣ увеличенныя копіи съ автографа Б въ пяти и семимѣсячномъ возрастѣ. Походятъ ли онѣ другъ на друга?

— Онѣ совершенно схожи.

— Сравните съ ними третью увеличенную копію, снятую въ восьмимѣсячномъ возрастѣ, якобы тоже съ Б. Походитъ она на первыхъ двѣ?

— Вовсе не походитъ.

— Угодно вамъ знать, о чемъ свидѣтельствуетъ это странное различіе? Я буду имѣть честь безотлагательно это объяснить. — По невѣдомой намъ причинѣ, имѣвшей вѣроятно эгоистическій характеръ, кто-то подмѣнилъ обоихъ этихъ дѣтей еще въ колыбели!

Это заявленіе произвело въ судѣ какъ и слѣдовало ожидать, величайшій эффектъ. Роксана была изумлена дивной догадливостью Вильсона, но всетаки не чувствовала себя встревоженной. Догадаться о замѣнѣ дѣтей одного другимъ не значило еще узнать, кто именно устроилъ такую продѣлку. Отъ Мякинноголоваго Вильсона можно ожидать многаго, но всетаки онъ не всевѣдущъ. Роксана чувствовала себя поэтому въ полнѣйшей безопаспости, сознаніе которой вызвало даже на ея лицѣ пріятную улыбку.

— Въ возрастѣ между семью и восмью мѣсяцами эти младенцы были положены одинъ на мѣсто другого! — пояснилъ Вильсонъ. Сдѣлавъ послѣ того опять паузу, дабы произвести болѣе сильное впечатлѣніе, онъ присовокупилъ:

— Особа, которая это сдѣлала, находится здѣсь, среди присутствующей публики.

Сердце у Роксаиы такъ и замерло. Въ судѣ пробѣжало словно электрическое сотрясеніе. Публика приподнялась съ мѣста, какъ бы разсчитывая увидѣть особу, подмѣнившую дѣтей. Томъ чувствовалъ страшный упадокъ силъ. Ему казалось, что онъ сейчасъ умретъ, тутъ же на мѣстѣ. Вильсонъ, доканчивая свои объясненія, разсказалъ:

— Младенца А положили въ хорошенькую кроватку, стоявшую въ дѣтской, Б-же, напротивъ того, переселили въ грубую люльку и препроводили затѣмъ на кухню, превративъ его такимъ образомъ въ негра и невольника. (Сильное впечатлѣніе, раздраженный ропотъ и гнѣвные возгласы). Черезъ какихъ-нибудь четверть часа онъ предстанетъ однако передъ вами, въ качествѣ свободнаго и бѣлаго человѣка. (Взрывъ рукоплесканій, не безъ труда подавленный шерифомъ и приставами). Съ семимѣсячнаго возраста и до сихъ поръ, А все время оказывался самозванцемъ. Отпечатки его пальцевъ, хранящіеся въ моемъ архивѣ, помѣчены именемъ Б. Вотъ увеличенная патнографомъ копія съ этихъ отпечатковъ, снятыхъ въ двѣнадцатилѣтнемъ возрастѣ. Сравните ее съ автографомъ убійцы, оставленномъ на рукояти кинжала. Усматриваете вы между ними сходство?

Старшина присяжныхъ отвѣтилъ:

— До мельчайшихъ подробностей!

Вильсонъ торжественно объявилъ:

— Убійца вашего и моего друга, Іорка Дрисколля, оставившаго по себѣ память великодушнаго и добраго человѣка, находится тутъ же среди васъ. Valet de chambre, негръ и невольникъ, ложно именуемый Томасомъ Бекетомъ Дрисколлемъ, сдѣлай на оконномъ стеклѣ отпечатки твоихъ пальцевъ, долженствующіе привести тебя на висѣлицу!

Томъ, лицо котораго приняло въ эту минуту сѣровато-пепельный оттѣнокъ, устремилъ умоляющій взоръ на адвоката; побѣлѣвшія его губы какъ-то беззвучно задвигались, а затѣмъ онъ лишился чувствъ и безсильно скатился на полъ. Вильсонъ прервалъ водворившееся въ залѣ суда гробовое молчаніе, добавивъ:

— Въ этомъ нѣтъ никакой надобности. Онъ фактически сознался!

Роксана упала на колѣни, закрыла лицо руками и, сквозь рыданія, проговорила:

— Господи, сжалься надо мною, несчастной женщиной!

Какъ разъ въ это мгновеніе пробило двѣнадцать часовъ.

Объявленъ былъ перерывъ засѣданія. Тома, который тѣмъ временемъ очнулся, заковали въ кандалы и отвели въ тюрьму.

ЗАКЛЮЧЕНІЕ

«Человѣкъ, который самъ не умѣетъ солгать, зачастую считаетъ себя тѣмъ не менѣе въ правѣ судить о лжи».

Изъ календаря Вильсона Мякинной Головы.

Октября 12.

По поводу открытій: «Удивляются какъ это удалось Колумбу открыть Америку. Было бы, однако, еще удивительнѣе, еслибъ онъ не нашелъ ея на мѣстѣ».

Изъ того же календаря.

Населеніе Даусоновой пристани не спало всю ночь. Оно провело ее въ обсужденіи изумительныхъ событій дня и въ догадкахъ о томъ, когда именно будетъ слушаться дѣло Тома. Одна толпа гражданъ за другою подходила къ дому Вильсона, угощала его серенадами, требовала, чтобъ онъ сказалъ рѣчь, и надрывала себѣ горло одобрительными возгласами послѣ каждаго словца, слетавшаго съ его устъ. Каждое такое словце считалось теперь драгоцѣннѣе золота и признавалось квинтъэссенціей мудрости. Долгая борьба Вильсона противъ незадачи и предубѣжденія благополучно закончилось. Онъ сталъ теперь несокрушимо могучимъ авторитетомъ.

По окончаніи каждой серенады, когда толпа начинала расходиться по домамъ, кто-нибудь въ ея рядахъ непремѣнно испытывалъ угрызенія совѣсти, побуждавшія его возвысить голосъ и сказать:

— И этого самаго человѣка такіе люди, какъ мы, называли въ теченіе двадцати лѣтъ Мякинною Головою! Онъ, друзья, вышелъ теперь въ отставку изъ этой должности.

— Да, но она всетаки занята: мы всѣ на нее назначены!

Близнецы стали настоящими героями романа и репутація ихъ была вполнѣ возстановлена. Тѣмъ не менѣе приключенія графовъ Капелли въ Сѣверо-Американскихъ Соединенныхъ штатахъ, не особенно имъ понравилось, а потому они безотагательно уѣхали изъ Америки обратно въ Европу. Роксанѣ нанесенъ былъ тяжелый ударъ, отъ котораго она всю жизнь не могла оправиться. Настоящій Томъ Дрисколль, котораго она заставила пробыть двадцать три года невольникомъ, продолжалъ выплачивать ей ежемѣсячную пенсію въ тридцать пять долларовъ, назначенную самозванцемъ. Раны, нанесенныя сердцу Рокси, оказались слишкомъ тяжелыми для того, чтобы ихъ можно было залечить, деньгами. Веселый, живой огонекъ, сверкавшій въ ея глазахъ, потухъ; вызывающая бодрая самоувѣренность исчезла тоже и смѣхъ ея пересталъ раздаваться на кухняхъ Даусоновой пристани. Единственнымъ утѣшеніемъ для Роксаны являлось посѣщеніе цвѣтной церкви и хлопоты по дѣламъ, таковой.

Настоящій наслѣдникъ судьи Дрисколля, внезапно оказавшійся богатымъ и свободнымъ человѣкомъ, очутился въ крайне затруднительномъ положеніи. Онъ не умѣлъ ни читать, ни писать, да и говорилъ только на жаргонѣ негритянскаго квартала; походка, манера держаться, позы и, смѣхъ — все это являлось у него до чрезвычайности вульгарнымъ и неуклюжимъ. Этотъ богачъ-аристократъ всетаки производилъ впечатлѣніе невольника. Изящный костюмъ и возможность сорить деньгами не могли поправитъ этихъ недостатковъ или хотя-бы даже замаскировать ихъ. Напротивъ того, они выдвигались при такой обстановкѣ еще ярче на первый планъ и производили болѣе сильное впечатлѣніе. Бѣдняга не могъ преодолѣть ужаса, который внушала ему гостиная бѣлыхъ людей, и чувствовалъ себя какъ дома единственно только на кухнѣ. Сидя въ церкви, на фамильной скамьѣ Дрисколлей, онъ испытывалъ тяжкую муку, а между тѣмъ для него утратилась возможность находить себѣ утѣшеніе и убѣжище въ галереѣ для негровъ. Мы отказываемся слѣдить за дальнѣйшими, весьма интересными, впрочемъ, судьбами этого молодого человѣка, такъ какъ повѣствованіе о нихъ завело бы слишкомъ уже далеко.

Самозванецъ чистосердечно сознался въ своихъ преступленіяхъ и былъ приговоренъ къ пожизненному тюремному заключенію. Этимъ однако дѣло не кончилось. Имущественное положеніе Перси Дрисколля было при его кончинѣ до такой степени незавиднымъ, что кредиторы получили всего лишь по шестидесяти центовъ за долларъ. Теперь они подали, апелляціонную жалобу, указывая, что по ошибкѣ, которая произошла не по ихъ винѣ, самозванецъ Томъ не былъ своевременно включенъ въ инвентарь имущества Перси Дрисколля. Кредиторы утверждали, что Томъ принадлежитъ имъ въ качествѣ движимой ихъ собственности, которую слѣдовало передать въ ихъ распоряженіе еще восемь лѣтъ тому назадъ. Они и такъ уже достаточно пострадали изъ за того, что были лишены его услугъ въ теченіе столь долгаго времени, и не испытываютъ ни малѣйшаго желанія нести дальнѣйшіе убытки. Еслибъ имъ своевременно отдали Тома, они давнымъ давно продали бы его, чѣмъ, безъ сомнѣнія, предотвратилось бы убійство судьи Дрисколля. Отсюда вытекало логическимъ образомъ заключеніе, что Томъ лично неповиненъ въ убійствѣ и что преступленіе это являлось только злополучнымъ слѣдствіемъ ошибочно составленнаго инвентаря. Справедливость такихъ логическихъ выводовъ бросалась всѣмъ и каждому въ глаза. Всѣ признавали обрушившуюся на судебную кару на Тома совершенно правильной, еслибъ былъ свободнымъ бѣлымъ человѣкомъ, но засадить на всю жизнь въ тюрьму молодого невольника, представляющаго собою цѣнное имущество, оказывалось совершенно инымъ дѣломъ.

Миссурійскій губернаторъ, прочитавъ доставленный ему по этому поводу докладъ, немедленно же «помиловалъ Тома», а кредиторы Перси Дрисколля тотчасъ же продали помилованнаго своего невольника на одну изъ плантацій въ низовьяхъ Миссиссипи.

Конецъ.

1894

Table of Contents

Маркъ Твенъ Вильсон Мякинная голова Повѣсть

Шепотомъ читателю

ГЛАВА I

ГЛАВА II

ГЛАВА III

ГЛАВА IV

ГЛАВА V

ГЛАВА VI

ГЛАВА VII

ГЛАВА VIII

ГЛАВА IX

ГЛАВА X

ГЛАВА XI

ГЛАВА XII

ГЛАВА XIII

ГЛАВА XIV

ГЛАВА XV

ГЛАВА XVI

ГЛАВА XVII

ГЛАВА XVIII

ГЛАВА XIX

ГЛАВА XX

ГЛАВА XXI

ЗАКЛЮЧЕНІЕ