Annotation

Рассказ написан по материалам собрания заметок-дзуйхицу «Лаконичные беседы» (Итива итигэн). Это собрание представляет собой документальные записи, которые велись приблизительно на протяжении сорока лет (1779-1820). Оно состоит из 50 томов, в каждом томе 30-40 сюжетов, содержание которых разнообразно: различные общественные происшествия, сведения о чем-либо прославившихся людях, действие законов, стихотворные произведения (танка, хайку).

- Последняя фраза

Последняя фраза

Описываемые события происходили в двадцать третий день одиннадцатого месяца третьего года Гэмбун. В городе Осака возле устья реки Кидзу предстал на трехдневное позорище перед народом мореход Кацурая Таробэ. За его спиной повесили табличку: «Приговорен к обезглавливанию». Толки о Таробэ будоражили весь город, и больше всего страдала, естественно, его семья, жившая в квартале Минамигуми у моста Хориэбаси. Впрочем, недобрые предчувствия витали над нею уже почти два года, от них отвернулись все.

*Описываемые события происходили... третьего года Гэмбун — 1738 г.*

*...возле устья реки Кидзу... — Река Кидзу впадает в Осакский залив. Именно возле ее устья швартовались морские суда, так что место было самым оживленным.*

240

Весть, которую со страхом ожидали домочадцы, принесла мать жены Таробэ, проживавшая на улице Хирано. Эту седовласую женщину все домочадцы, включая хозяина и хозяйку, называли «Бабуля из Хирано». Своих пятерых внуков она баловала. Внуки души в ней не чаяли. Четверых детей родила ее дочь, восемнадцати лет выданная замуж за Таробэ. Теперь старшей внучке Ити минуло уже шестнадцать, второй — Мацу — четырнадцать. По старшинству за ними следовал двенадцатилетний мальчик Тётаро, в грудном возрасте его взяли на воспитание у родственников, предполагая в дальнейшем сделать зятем. Потом восьмилетняя Току — еще одна дочь Таробэ. И, наконец, шестилетний Хацугоро — единственный у Таробэ родной сын.

Семейство на улице Хирано жило в достатке, поэтому Бабуля щедро одаривала внуков. Правда, с тех пор, как Таробэ заточили в тюрьму, обстоятельства изменились. Теперь вместо кукол и сластей Бабуля старалась принести что-нибудь насущное для хозяйства.

Но дети есть дети. Пусть подарки Бабули стали скромнее, пусть их собственная мама совсем помрачнела, они быстро привыкли к тому и другому и по-прежнему проводили день-деньской в забавах, поглощенные своими маленькими ссорами и примирениями. Об отце они знали, что он «ушел далеко-далеко и больше не вернется». Ну что ж, зато у них есть Бабуля.

Жена Таробэ, в отличие от детей, не могла оправиться от свалившегося на нее горя. Даже к Бабуле, помогавшей деньгами и всячески старавшейся ее утешить, она не испытывала ни малейшей благодарности, только без конца сетовала на свою горестную судьбу.

Когда на семью обрушилось несчастье, жена Таробэ как бы отрешилась от мира. Она по привычке готовила еду и кормила детей, сама же почти не ела, лишь время от времени выпивала несколько глотков пустого кипятка, жалуясь на сухость во рту. Казалось бы, от истощения она должна крепко спать по ночам, но она, как правило, лежала без сна с открытыми глазами и тяжко вздыхала. А то и вообще вставала среди

241

ночи и принималась за шитье или какую-нибудь другую работу. Тогда, почувствовав отсутствие матери, просыпались младшие Хацугоро и Току и начинали плакать. Мать снова ложилась в постель, закрывала глаза и делала вид, что спит. Но стоило детям уснуть, она опять открывала глаза и, как прежде, вздыхала.

На третий или на четвертый день после того, как разразилась беда, Бабуля осталась у них ночевать. Вот тогда и прорвалось оцепенение, владевшее до той поры матерью, она начала плакать и жаловаться. И вот уже почти два года жалобы и слезы слышались в доме непрерывно.

В тот день, когда Бабуля увидела табличку, извещавшую о приговоре, вынесенном Таробэ, и пришла сообщить об этом дочери, ей показалось, что дочь восприняла известие сравнительно спокойно: на протяжении всего разговора она лишь плакала и жаловалась на судьбу, как обычно. На нее словно нашло отупение.

Старшая дочь Таробэ — Ити — случайно слышала весь разговор, происходивший за бумажной перегородкой между матерью и Бабулей, и, таким образом, узнала о трагедии их семьи. А состояла она в следующем:

Таробэ считался мореходом, хотя сам в плаванье не ходил. Он был владельцем баркаса, доставлявшего грузы в северные провинции. Водил же судно наемный работник по имени Синсити. Таких, как Таробэ, в Осаке называли «исэндо», то есть владелец извоза, а таких, как Синсити, «окисэндо», то есть капитан.

Осенью первого года Гэмбун Синсити отбыл в очередной рейс из Акиты в провинцию Дэва с грузом риса. В открытом море баркас попал в шторм и большая часть мешков затонула. То, что удалось спасти, Синсити спроворился продать, выручку же привез в Осаку.

Синсити сообщил хозяину, что о крушении баркаса известно во всех портах, и потому нет необходимости возвращать деньги владельцам риса. Эти средства, намекнул он, вполне можно использовать на приобретение нового судна.

242

Прежде Таробэ всегда вел дела честно, но после таких огромных убытков зеркало его совести как бы затуманилось, и он взял деньги.

Однако рисоторговцы из Акиты, узнав о крушении, проведали также и об уцелевшей части риса, и о том, что он был продан. Посланный ими нарочный выяснил все подробности вплоть до суммы, вырученной от продажи уцелевшего риса и переданной Синсити в руки Таробэ. После этого они явились в Осаку и обратились в суд. Синсити поспешно скрылся, Таробэ же был взят под стражу и позже приговорен к смертной казни.

Вернемся, однако, к тому дню, когда Бабуля из Хирано принесла страшную весть, а старшая девочка Ити случайно услышала ее рассказ.

В тот вечер жена Таробэ, утомленная стенаниями, с вечера крепко уснула. Рядом с ней, как обычно, спали Хацугоро и Току, а далее подряд — Тётаро, Мацу и Ити.

Убедившись, что мать спит, Ити растолкала Мацу и, натянув на голову одеяло, тихо зашептала ей на ухо.

— Я кое-что придумала. Послезавтра нашего отца поведут на казнь, мы должны этому помешать. Составим прошение и отнесем правителю. Только, если просто просить «не убивайте», они не послушают. Надо просить: казните вместо него нас, его детей, а может быть, меня одну. Пусть не трогают лишь Тётаро, потому что он — не родной по крови. Ему умирать нельзя, ведь его усыновили ради того, чтобы в будущем сделать главою семьи.

— Мне страшно, — сказала Мацу.

— Разве ты не хочешь спасти отца?

— Хочу.

— Тогда пойдем со мной и делай, как я скажу. Сейчас напишем прошение, а утром его отнесем.

Ити тихонько выскользнула из-под одеяла и на бумаге, предназначенной для уроков каллиграфии, стала азбукой хирагана писать прошение. Она знала, о чем просить правителя: мол, отпустите отца, казните вместо него меня, моих

243

младших сестер Мацу и Току и нашего брата Хацугоро, оставьте только Тётаро, потому что он у нас приемный. Но она не знала, как составляются прошения! Пришлось переписывать много раз, пока не извела всю бумагу. Так или иначе, до первых петухов, возвестивших рассвет, прошение было готово.

*...на бумаге, предназначенной для уроков каллиграфии, стала азбукой хирагана писать прошение. — Грамоте обучали в школах «тэракоя» при буддийских храмах. Не зная сложной иероглифической письменности, девочка писала более простым способом — одной из слоговых азбук.*

Тем временем Мацу снова заснула. Ити ее тихонько разбудила, велела надеть платье, сложенное возле постели, оделась сама. Мать и Хацугоро, ни о чем не ведая, спали, но Тётаро открыл глаза и спросил:

— Что ли уже утро, сестрица?

Ити постаралась его утихомирить:

— Еще рано, спи. Твои сестры идут хлопотать за отца.

— Я тоже пойду, — сказал Тётаро.

— Тогда одевайся. Конечно, ты маленький, но все же мужчина, будешь нам опорой.

Услышав сквозь сон голоса детей, мать заворочалась, но продолжала спать.

Когда запели вторые петухи, трое детей незаметно покинули дом. Предрассветное утро было морозным. Навстречу им попался старый сторож с фонарем и дозорной трещеткой. Ити спросила его, как найти городскую управу. Добрый старик объяснил, где находится резиденция Западного правителя, исполняющего дела в этом месяце.

*...сторож с фонарем и дозорной трещоткой. — Специально нанятые управой люди обходили ночной город и наблюдали за порядком. Постукивая в деревянные колотушки, они возвещали горожанам о своем бдении.*

*...резиденция Западного правителя. — Г. Осака в средневековье административно разделялся на две половины — Западную и Восточную. Соответственно существовало две управы, каждая из которых функционировала поочередно — через месяц.*

В ту пору Восточная часть Осаки управлялась Инагаки Авадзино ками Танэнобу, Западная — Сасой Матасиро Наримунэ. В одиннадцатом месяце как раз была очередь Сасы.

*...Восточная часть Осаки управлялась Инагаки... — Инагаки Авадзино ками Танэнобу (1694-1763), приемный сын сёгуна Сигэнари, служил в Осакской управе в 1729-1740 гг.*

*...как раз была очередь Сасы. — Саса Матасиро Наримунэ (1690-1746), приемный сын Сигэмори, правил Западной половиной Осаки в 1737-1744 гг.*

Выслушав объяснения старика, Тётаро сказал:

— Я знаю, где это, — и сестры пошли следом за ним. Когда дети добрели до Западной управы, ворота оказались на запоре. Отыскав сторожевое окошко, Ити подала голос. Окошко открылось, и привратник — мужчина лет сорока — вопросил:

— Что за шум?

Ити вежливо поклонилась:

— Мы принесли прошение господину правителю. Привратник, кажется, не вполне ее понял; Ити объяснила еще раз, и, уразумев наконец суть, тот ответил:

244

— Господин правитель не принимает детей, пусть приходят родители.

— Нашего отца завтра должны казнить, мы пришли просить за него.

— Завтра казнить? Значит, ты — дочь Кацурая Таробэ?

— Да,— ответила Ити.

После некоторого раздумья привратник произнес:

— Ничего себе, теперь даже младенцы потеряли страх перед властями. Правитель не станет разговаривать с вами, идите домой,— и он закрыл окошко. Мацу оробела.

— Сестрица, он такой сердитый, пойдем домой.

— Ничего, пусть сердится, мы все равно не уйдем. Делай все, как я.— Ити села у ворот на землю, Мацу и Тётаро примостились рядом.

Дети ждали довольно долго. Наконец заскрипел засов и привратник открыл ворота.

Ити ступила во двор, Мацу и Тётаро последовали за ней. Держалась она настолько спокойно, что привратник не сразу сообразил, как ему следует поступить. Он опомнился, лишь когда они подходили к зданию управы:

— Эй, эй!

Ити остановилась.

— Вы куда? Вам же сказано идти домой.

— Нам надо подать прошение.

— Ишь какая упрямая. Сказано «нельзя», ступайте назад.

Дети повернулись было к воротам, но в этот момент на пороге управы появилась группа стражников.

— Что здесь происходит? — спросили они, обступая детей. Ити, казалось, только того и вдала; она опустилась на колени, достала из-за пазухи прошение и протянула стоявшему рядом стражнику. Мацу и Тётаро тоже опустились на колени, поклонились. Стражник смотрел на них с недоумением.

— Это прошение, — произнесла Ити. Привратник пояснил:

— Дети Кацурая Таробэ, выставленного на позорище в устье реки Кидзу, просят за своего отца. Стражник взглянул на подчиненных:

245

— Что же, придется посмотреть. — Ему никто не возразил. Он взял прошение Ити и скрылся за дверями.

Западный правитель Саса служил в Осаке недавно — менее года. По всем делам он советовался с Инагаки, решения подлежали дальнейшему контролю со стороны главного коменданта замка-крепости. Что касается дела Кацурая Таробэ, то Саса смотрел на него как на тяжкое бремя, доставшееся ему в наследство от предшественника. Казалось бы, приговор вынесен, вопрос закрыт, а сегодня утром ночная стража вдруг доложила о прошении за Таробэ. Казалось, все идет как по маслу, и вот — неожиданное осложнение.

*...подлежали дальнейшему контролю со стороны главного коменданта замка-крепости. — Осакский замок, резиденция князя-даймё на северной окраине города. Постройка этого грандиозного сооружения была начата по приказу Тоётоми Хидэёси в 1583 г. Комендант (дзёдай) ведал охраной замка, а также контролировал все чрезвычайные происшествия в округе. Подобные должносгные лица существовали в тридцати трех городах области Кансай.*

— Кто приходил? — спросил Саса.

— Две дочери и сын Таробэ. Старшая дочь заявила, что они принесли прошение. Я принял его, не угодно ли господину взглянуть?

— Официальные бумаги должны поступать в установленном порядке, их полагается опускать в специальный ящик. Видимо, им никто этого не объяснил. Но раз уж прошение здесь, дайте посмотрю.

Бумага озадачила Сасу.

— Ити — старшая дочь? Сколько же ей лет? — осведомился он.

— Я не проверял, но на вид лет четырнадцать — пятнадцать.

— Да? — Саса снова перечитал написанное. Почерк нетвердый, но в логике не откажешь. Выразить столь много в немногих словах сумеет даже не всякий взрослый. Шевельнулось подозрение, что прошение продиктовано кем-то из старших. Размышляя дальше, он предположил, что кто-то намеренно вводит власти в заблуждение, и решил непременно докопаться до истины. Таробэ выставлен на позорище до завтрашнего вечера, таким образом, еще есть время. Надо посоветоваться с Восточным правителем и заручиться согласием вышестоящего лица. Если замышляется какая-то интрига, необходимо раскрыть ее прежде, чем приговор будет приведен в исполнение. А для начала детей следует отправить домой, — решил Саса.

246

Стражнику было приказано прошение вернуть подателям для передачи его в установленном порядке старейшинам города. Узнав, что дети не повинуются приказу и отказываются уходить, Саса посоветовал соблазнить их сладостями.

— Если не поможет, выпроводить их силой, — распорядился он.

Не успел стражник удалиться, как пожаловал управляющий замком Ота Биттю-но ками Сукэхару по какому-то частному делу. После того, как с делом Оты было покончено, Саса поделился с ним свалившейся на него заботой и спросил совета, как лучше поступить. Ота тоже считал, что стоит посвятить в суть дела Восточного правителя, а после обеда призвать детей Кацурая Таробэ и в присутствии старейшин города учинить дознание. Подозрения Сасы, сказал он, не лишены резона, подвох не исключен, поэтому он советует проводить разбирательство в судебном зале, а для острастки детей выложить на видном месте всевозможные орудия пыток, на случай, если они вздумают лгать.

К концу разговора вернулся стражник и замер в дверях, ожидая дальнейших приказаний.

— Дети ушли? — спросил Саса.

— Согласно вашему распоряжению, мы пытались соблазнить их конфетами, девчонка по имени Ити осталась непреклонной. Пришлось выставить их вон вместе с прошением. Младшая заплакала, Ити же не проронила ни звука.

— Как видно, с характером, — заметил Ота, обращаясь к Сасе.

Двадцать четвертого дня одиннадцатого месяца в час Овна судебный зал в Западной управе являл собой внушительное зрелище. Присутствовали оба градоправителя: в скрытой от публики части зала устроили отдельное место для коменданта, который выразил намерение тайно наблюдать за ходом разбирательства. В центре зала восседал чиновник, которому предстояло вести дознание, и с ним рядом — писарь. На тщательно охраняемой подставке были разложены орудия пыток. Пятеро

247

городских старейшин пришли вместе с женой Таробэ и их пятерыми детьми.

Первой вызвали жену Таробэ. Имя и возраст она назвала, в ответ же на другие вопросы твердила только одно: «Ничего не знаю, извините, пожалуйста». После нее допрашивали Ити. Худенькая девочка выглядела моложе своих шестнадцати лет. Без всякой робости она подробно рассказала все по порядку: как услышала вчера от бабушки новость, как ночью ей пришла мысль о прошении, как посвятила она в свой замысел младшую сестру Мацу. Как потом писала прошение, как проснулся Тётаро и захотел идти с ними, как они пришли в управу и привратник их не пустил, как наконец удалось вручить прошение стражнику и как их все-таки заставили вернуться домой.

— Выходит, ты ни с кем, кроме Мацу, не советовалась? — спросил чиновник.

— Я ничего никому не говорила, даже Тётаро знал только, что мы идем просить за отца. Уже после возвращения из управы мы пошли к старейшинам с просьбой заступиться за отца, сказав о своей готовности пожертвовать собственной жизнью. Тётаро выразил желание умереть вместе с нами, просил написать прошение от его имени, которое мы и принесли.

Тут Тётаро вытащил бумагу из-за пазухи и подал ее чиновнику.

По знаку чиновника стражник принял прошение и передал ему. Тётаро заявлял, что готов умереть за отца вместе с сестрами и братом. Чиновник сличил бумагу Тётаро с прошением Ити: они были написаны одним почерком.

Затем была вызвана Мацу. Но она не двинулась с места, пока Ити не толкнула ее в бок:

— Тебя вызывают.

Мацу несмело подняла глаза на чиновника.

— Ты готова умереть вместе со старшей сестрой? — спросил тот.

248

Мацу кивнула:

— Да.

Затем настала очередь Тётаро.

— Здесь написано, что ты хочешь умереть вместе с братом и сестрами. Это правда? Тётаро решительно ответил:

— Да, — и очень серьезно добавил: — Мне незачем жить, если все умрут.

Едва услышав свое имя. Току приблизилась к чиновнику — в ее широко раскрытых глазах застыл ужас.

— Ты тоже готова на смерть? Току молчала, глаза наполнились слезами, губы побелели.

— Хацугоро!

Младшенький Хацугоро, которому едва исполнилось шесть лет, робко переминался с ноги на ногу.

— А ты как, тоже хочешь умереть?

Малыш замотал головой. Все присутствовавшие невольно улыбнулись.

В этот момент в зал вошел Саса и, обращаясь к Ити, спросил:

— Ты по своей воле написала прошение? Может быть, ты в чем-то сомневаешься? Если тебя кто-то подучил, если ты действовала по чьей-то подсказке, лучше признайся нам. За малейшую ложь тебя подвергнут пыткам. Видишь, вон там приготовлены всевозможные инструменты.

Ити бросила взгляд туда, где были разложены орудия пыток, и без колебаний ответила:

— Я сказала правду. — Взгляд ее был тверд, речь спокойна.

— В таком случае ответь мне еще на один вопрос. Если ваша просьба будет уважена, это значит, что вы расстанетесь с жизнью немедленно и даже не успеете повидать отца. Согласна ли ты на это?

— Согласна, — ответила она с прежней решимостью. После минутной паузы ее словно осенило, и она добавила: — В решениях властей не может быть ошибки.

249

С лица пораженного Сасы схлынула краска. Кое-как овладев собой, он посмотрел на Ити с удивлением и страхом. Затем прошептал что-то на ухо чиновнику, и тот, обращаясь к старейшинам, объявил:

— Слушание дела окончено, можно расходиться.

Провожая взглядом покидавших суд детей, Саса обратился к Оте и Инагаки:

— Страшно подумать, что из них получится дальше.

Он не испытывал жалости к несчастной девочке, столь преданной своему отцу, как, впрочем, и к другим бедным детям. Лишь произнесенная Ити последняя фраза, холодная как лед и острая как меч, запала ему глубоко в душу. Токугавским чиновникам периода Гэмбун было неведомо понятие, соответствующее западному «мученик». В их лексиконе не существовало и слова «самопожертвование». В нюансы движений души, отличающих стариков и молодежь, мужчин и женщин, они не вникали. Не удивительно, что поведение дочери законоотступника Таробэ было им непонятно. Но скрытое за смирением жало протеста кольнуло не только Сасу, к которому обратилась Ити, но и всех находившихся в управе чиновников.

Комендант замка и оба градоправителя сочли Ити «странной девчонкой», она внушала им суеверный страх. Ее дочерняя преданность трогала их мало. Тем не менее, при всем несовершенстве тогдашнего правосудия ее прошение возымело неожиданное действие. Казнь Кацурая Таробэ отложили «вплоть до рассмотрения в Эдо». Двадцать пятого дня одиннадцатого месяца, то есть на следующий же день, об этом вердикте известили городских старейшин. А второго дня третьего месяца четвертого года Гэмбун была объявлена амнистия «по случаю восшествия на киотоский престол нового императора». В связи с этим смертный приговор Таробэ отменили, заменив его высылкой из собственного дома.

Семью Кацурая снова вызвали в Западную управу, на сей раз для прощального свидания с отцом.

250

Упомянутая амнистия имела место при восшествии на престол императора Хигасияма в четвертом году Дзёкё. И впрямь отдаленность во времени от приговорной таблички Кацурая Таробэ, выставленной двадцать третьего дня одиннадцатого месяца третьего года Гэмбун, была не столь уж велика. Месяц совпадает, число девятнадцатое. И всего-то разницы в пятьдесят один год.

*...при восшествии на престол императора Хигасияма в четвертом году Дзёкё. — Император Хигасияма (1675-1706) занял трон в 1687 г.*

1915

Table of Contents

Последняя фраза