Annotation

Оноре де Бальзак (1799–1850), великий создатель «Человеческой комедии», предстает здесь в совершенно неожиданной роли: перед читателем готический роман о загадочном демоническом старце, который не без успеха пытается обрести бессмертие, исторгая жизненные силы из своих многочисленных жертв, и о возвышенной романтической любви наполеоновского генерала и прекрасной девушки.

На русском языке издается впервые.

- Оноре де Бальзак

- ТОМ ПЕРВЫЙ

- К ЧИТАТЕЛЮ

- ГЛАВА ПЕРВАЯ

- ГЛАВА ВТОРАЯ

- ГЛАВА ТРЕТЬЯ

- ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

- ГЛАВА ПЯТАЯ

- ГЛАВА ШЕСТАЯ

- ГЛАВА СЕДЬМАЯ

- ТОМ ВТОРОЙ

- ГЛАВА ВОСЬМАЯ

- ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

- ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

- ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

- ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

- ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

- ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

- ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

- ТОМ ТРЕТИЙ

- ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

- ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

- ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

- ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

- ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

- ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

- ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

- ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

- ТОМ ЧЕТВЕРТЫЙ

- ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

- ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

- ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

- ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

- ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

- ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

- ПРИМЕЧАНИЕ ИЗДАТЕЛЯ

- ЗАКЛЮЧЕНИЕ

- ПОСЛЕДНЕЕ ПРИМЕЧАНИЕ ИЗДАТЕЛЯ

- ПОСЛЕСЛОВИЕ ПЕРЕВОДЧИКА,

- notes

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- 10

- 11

- 12

- 13

- 14

- 15

- 16

- 17

- 18

- 19

- 20

- 21

- 22

- 23

- 24

- 25

- 26

- 27

- 28

- 29

- 30

Оноре де Бальзак

Столетний старец,

или

Два Беренгельда

ТОМ ПЕРВЫЙ

К ЧИТАТЕЛЮ

Я собрал все, что относилось к Столетнему Старцу.

Источники, на которых основан этот рассказ, являются неопубликованными мемуарами, заметками, письмами и записками, находящимися в руках ныне здравствующих людей, более того, некоторые из них были свидетелями описанных нами событий.

Я отобрал факты и расположил их таким образом, чтобы получилась связная последовательная история.

Взяв на себя пассивную роль историографа, я не стал излагать собственные размышления, предоставляя каждому читателю делать свои выводы, и сожалею единственно о том, что имел слишком мало сведений о столь необычных происшествиях.

Однако смею надеяться, что в числе тех, кто прочтет это сочинение, найдутся люди, согласные со мной, что происшествия наиболее странные и непонятные как раз и являются наиболее реальными; ученые же, стремящиеся расширить круг человеческих познаний, увидят в нем повесть о том, чему они каждый день являются свидетелями.

Когда же речь заходит о критиках, я умолкаю!..

Орас де Сент-Обен

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Холм Граммона. — Генерал. — Девушка. — Клятва

На землю торжественно опустилась ночь, одна из тех чарующих ночей, созерцание коих погружает нас в задумчивую мечтательность; осмелюсь утверждать, что вряд ли найдется тот, чья душа осталась бы равнодушной при виде необъятного ночного небосвода, достойного Оссианова стиха.

Сей вид душевной грезы вызывает в нас, в зависимости от нашего характера, либо восторг, либо томление, либо то непонятное чувство, что порождается двумя предыдущими, слившимися воедино и превратившимися в новое, еще не испытанное ощущение.

Уверен, невозможно найти столь живописную местность, которая бы в большей степени способствовала пробуждению наших переживаний, нежели очаровательная долина, простершаяся у подножия холма Граммона, и ни одна ночь не была столь созвучна движениям души нашей, как ночь на 15 июня 181… года.

В самом деле, причудливой формы облака, напоминавшие колдовские письмена и замки, гонимые свежим ветром, оставляли после себя незатуманенные полоски неба, сквозь которые, несмотря на ночную мглу, пробивался неверный свет луны; тусклые лучи его скользили по густым кронам деревьев и, не в силах соперничать со своими дневными собратьями, освещавшими каждый лист, лишь подчеркивали их молчаливое величие, созвучное таинственному обаянию ночи.

Все утро шел дождь, и размокшая дорога скрадывала шум шагов; порывистый ветер, яростно бушевавший в заоблачных высотах, достигнув земли, утрачивал свою первозданную силу и не нарушал величавого ночного покоя.

Поэтому можно было беспрепятственно любоваться безмятежными равнинами Турени, ее лугами, поросшими сочной травой и простирающимися от берегов Шера до самой столицы провинции, города Тура.

Жесткие листья тополей, во множестве произрастающих в округе, под воздействием легкого бриза, казалось, вели нескончаемые беседы, нарушаемые лишь зловещими криками совы. В лунном свете серебрилась водная гладь Шера; то тут, то там алмазным блеском вспыхивали звезды, прорвавшиеся сквозь вуаль облаков; природа целиком погрузилась в мечтательную дрему.

В этот час одна из дивизий в полном составе возвращалась из Испании в Париж, дабы получить новый приказ тогдашнего государя.

Войска шумно приближались к Туру, угрожая нарушить царившее в городе спокойствие. Эти бывалые воины с загорелыми лицами днем и ночью шли по родным краям, любуясь ими и с радостью стряхивая с себя пыль, приставшую к ним на дорогах непокоренной Испании. Слышно было, как они насвистывают свои любимые песенки; далеко разносился мерный звук их четких шагов, насколько хватало глаз, сверкали штыки ружей.

Генерал Туллиус Беренгельд, пропустив вперед свое войско, остановился на холме Граммона. Позабыв о стремлении к славе, юный честолюбец целиком погрузился в созерцание величественной картины, открывшейся его взору. Желая в полной мере насладиться очарованием окружавшей его природы, генерал спешился и отослал двух своих адъютантов, оставив при себе только преданного слугу Жака Бютмеля по прозвищу Смельчак, бывшего солдата консульской гвардии. Усевшись на поросшем травой холме, генерал погрузился в размышления о будущем, одновременно припоминая все значительные события, оставившие след в его прошлом. Локоть правой руки упирался в колено, ладонь ее поддерживала подбородок; взгляд генерала, находящегося в такой позе, неминуемо падал на очаровательное селение Сен-Авертен. Впрочем, нередко глаза его устремлялись к небу, словно он испрашивал совета у этой безмолвной тверди, или, повинуясь внутреннему голосу, по зову которого он всегда был готов к великим свершениям, возносил свои чаяния к звездам.

Бравый солдат устроился рядом и, преклонив голову на траву, казалось, думал только о возможности поспать лишнюю минутку и совершенно не интересовался тем, что побудило генерала остановиться посреди ночи на холме Граммона. Чтобы вы наилучшим образом могли представить себе характер отважного воина, скажем лишь, что малейшее желание его хозяина значило для него больше, чем фирман великого визиря для мусульманина.

— Ах, Марианина! По-прежнему ли ты верна мне? — воскликнул Беренгельд после недолгого молчания; слова эти, отражавшие состояние опечаленной души генерала, невольно сорвались у него с губ; затем он снова впал в глубокую задумчивость.

Вот уже минут десять Туллиус разглядывал раскинувшуюся перед ним равнину; вдруг он заметил девушку в белом платье; со всяческими предосторожностями она продвигалась вперед, то убыстряя свой шаг, то замедляя его, но все время держа путь к подножию холма, на вершине которого расположился Беренгельд.

Внимательно приглядываясь к движениям молодой особы, генерал было подумал, что ее ночные странствия внушены безумием; но, заметив у подножия холма слабый свет, он изменил свое мнение; его любопытство чрезвычайно обострилось: облик и фигура девушки свидетельствовали о том, что она происходила из семьи, принадлежащей к так называемому высшему классу общества. Походка и стан ее были исполнены фации; для защиты от ночной свежести она обмотала голову шалью, концы которой изящно ниспадали ей на плечи; пояс красного цвета резко выделялся на белом платье; в свете луны на ее шее поблескивало металлическое ожерелье. Девушка, опасливо спешащая среди ночи на свет, исходивший от подножия холма Граммона, не могла не привлечь внимания Беренгельда, а необычность появления ее в столь поздний час в этом пустынном месте вполне объясняла его последующие действия.

Он вскочил на ноги и бросился с вершины холма, желая поскорей настигнуть юное создание, находившееся уже на мосту через Шер; в его намерения входило поговорить с девушкой прежде, чем она доберется до скалы.

Не успел генерал сделать и трех шагов, как в лунном свете, заливавшем чахлый кустарник на склонах холма, возникло квадратной формы облако, или, скорее, плотный белесый пар, распространявшийся с чрезвычайной быстротой; в нем Беренгельд признал густой дым, исходящий из недр холма.

Он был изумлен, ибо не видел никаких оснований разводить костер для обогрева в это время года, а наличие очага в том месте, куда направлялась девушка, взволновало его еще больше, пробудив разнообразные догадки о целях прогулки незнакомки.

Беренгельд почувствовал, что какая-то сила, необузданный порыв, смирить который он был не в состоянии, побуждают его действовать. Сердце генерала преисполнилось страстного пыла, всегда неумолимо влекущего его вперед, и он бегом бросился вниз с горы, более напоминая волка, пустившегося в погоню за добычей, чем галантного кавалера, спешащего поддержать и защитить слабую и неосмотрительную девицу.

Девушка заметила генерала; блеск галунов его мундира испугал ее. Пытаясь укрыться от проницательного взора Беренгельда, она изменила направление и торопливо пошла по лугу, стараясь затеряться среди тополей и толстоствольных вязов, спускаясь в каждую ложбину, прячась за любым кустом.

Однако, несмотря на все уловки, ей не удалось сбить генерала с толку, и тот гораздо быстрее добрался до пригорка, где она собиралась укрыться. Убедившись, что ей не избежать встречи с преследовавшим ее незнакомцем, девушка остановилась; Беренгельд же, вдохновленный непонятным чувством, не изменил своего намерения, и вскоре он уже стоял напротив своей незнакомки и разглядывал ее.

По лицу девушки, как это бывает, внимательный наблюдатель с помощью одному ему известных признаков мог постичь все устремления ее души. Генерал сразу разгадал ее характер: большие глаза, круглые и блестящие, живостью своей свидетельствовали о восторженности натуры; высокий лоб и пухлые губы говорили о сердце великодушном и гордом, но вместе с тем доверчивом и приветливом. Как следует из нашего описания, незнакомка не была красавицей, но ее одухотворенное лицо дышало благородством, что произвело на Беренгельда необычайно сильное впечатление.

Подобное заключение можно сделать на основании множества труднообъяснимых признаков, легко улавливаемых духовным нашим взором. Вот и сейчас некоторые особенности поведения девушки и ряд черт в ее облике убедили генерала, что она обладает характером возвышенным; незнакомка была либо художницей, либо натурой яростной и страстной. Она, несомненно, обладала необычайно живым и пылким воображением, и можно было с уверенностью сказать, что природа щедро наделила ее решительностью и упорством, забыв при этом одарить присущим женщинам легкомыслием.

Однако краски этого выразительного лица поблекли, словно невидимая рука накинула на него густую вуаль печали и страданий. Скорбь ее была глубока и не могла иметь причиною ни тоску, ни разочарование, пришедшее на смену пылкой страсти, ни физический недуг; скорее всего, заботы, омрачавшие чело девушки, были вызваны, так сказать, предчувствиями.

Не завершив своего исследования, генерал поспешил к пригорку, где стояла незнакомка, взиравшая на Беренгельда со смешанным чувством тревоги, страха и любопытства.

Здесь я обязан упомянуть, что свою генеральскую треуголку Туллиус старался носить так, чтобы тень от нее падала ему на лицо. Поэтому девушка смогла разглядеть его черты, лишь когда генерал остановился в нескольких шагах от нее. Но, едва взглянув на него, она невольно отшатнулась, не скрыв изумления, принятого Беренгельдом за испуг.

— Надеюсь, мадемуазель, — произнес генерал, — вы не удивились, что, завидев вас одну в столь поздний час среди пустынных лугов, я поспешил вам навстречу, дабы предложить свою помощь: в любую минуту на этой дороге могут появиться солдаты. Но если внимание мое кажется вам назойливым, а предложение нескромным, то я не смею настаивать!.. Однако уверен, когда вы узнаете, что перед вами генерал Беренгельд, вы перестанете меня бояться.

Услышав имя Беренгельда, девушка молча впилась взором в знаменитого генерала и, приблизившись к нему вплотную, склонилась в почтительном полупоклоне. На лице ее читались замешательство и удивление. Выпрямившись, она продолжила пристально изучать черты лица Туллиуса.

При виде изумления юной незнакомки генерал решил, что разум ее помрачен. Исполненный сострадания, он воскликнул:

— Бедняжка!.. Хотя у меня нет причин восторгаться ни постоянством, ни свойствами души, присущими твоему полу, я не могу не пожалеть тебя… ведь состояние твое свидетельствует о том, что чувства твои были искренни и ты любила со всем пылом своего сердца!..

— О генерал! Что побуждает вас так думать обо мне?.. Состояние мое вполне естественно, и я могу, не нарушая данного мною слова, объяснить вам его причину. У меня здесь свидание…

— Свидание, мадемуазель?

— Да, свидание, генерал, — ответила девушка таким тоном, что Беренгельд смутился. — И я не стыжусь этого; человек же, которого я жду, так похож на вас, что, увидев вас вблизи, я не смогла скрыть своего удивления.

Слова девушки необычайно встревожили отважного генерала: он побледнел, пошатнулся и вперил в незнакомку беспокойный взор.

Воцарилась тишина. В это время девушка внимательно наблюдала за изменениями, происходившими на лице генерала; она первой нарушила молчание:

— Могу ли я в свою очередь спросить, как получилось, что мои слова столь сильно напугали генерала Беренгельда?

Обуреваемый воспоминаниями, которые, как легко было судить об этом по его лицу, были отнюдь не из приятных, генерал воскликнул:

— Скажите, тот, кого вы ждете, — молод?

— Генерал, я не могу ответить на ваш вопрос.

— Если догадки мои верны, то вам грозит страшная опасность. Скажите, что мне сделать, чтобы вы поверили мне?

— Сударь, — улыбнулась она, — уже не в первый раз иду я на свидание с этим человеком.

Генерал облегченно вздохнул, словно с плеч его упал тяжкий груз.

— Дитя мое, — отеческим тоном произнес он, — я задержусь в Туре и наверняка встречу вас в обществе. Ваш разговор, ваш облик — все говорит мне о том, что вы являетесь единственной надеждой благородного семейства. Позвольте же предложить вам руку и проводить вас в город, куда вам д́олжно вернуться. Предчувствие подсказывает мне, что вы стали игрушкой в руках того, кого вы ждете, и… рано или поздно с вами случится несчастье… Пока еще есть время, идемте прочь отсюда!

В ответ девушка лишь слегка пожала плечами; на губах ее мелькнула загадочная улыбка.

— Простите мою настойчивость, мадемуазель, — продолжал Туллиус, заметив, сколь пренебрежительно девушка отнеслась к его словам, — но будь вы мне совершенно безразличны, я бы не стал высказывать вам свое беспокойство! И… и пусть даже самые искренние чувства влекут вас на это свидание, я, тем не менее, узурпировав права старинного друга, продолжаю настаивать на вашем возвращении домой.

Едва он произнес последнее слово, как на башне Сент-Этьен начали бить часы. Незнакомка тщательно считала их удары, каковых оказалось одиннадцать.

— Генерал, — произнесла она, — я пришла раньше условленного часа, поэтому у меня есть немного времени, чтобы рассказать вам, отчего девушка из почтенной семьи бродит одна в столь поздний час в лугах близ Шера, ожидая одного лишь ей ведомого сигнала, в то время как ее родные уверены, что она спокойно спит в своей постели… Мне следует все объяснить вам, ибо мне показалось, что у вас зародились подозрения относительно чистоты моих намерений. Ведь если я не сумею разубедить вас, то мои ночные прогулки могут стать предметом пересудов досужих кумушек, так как вы, пребывая в городе, наверняка обмолвитесь о них в обществе.

Последние слова юной красавицы сопровождались легкой насмешливой улыбкой, придававшей лицу ее неизъяснимую привлекательность.

— Увы! Мадемуазель, умоляю вас, ради тех, кто вам дорог, ради вашей матушки, ради вас самих, скажите мне, каков возраст человека, заставившего вас прийти в такой поздний час в столь уединенное место? И точно ли, что он необычайно похож на меня? Мне, генералу, привыкшему к ужасам войны, мне страшно за вас… О, если это действительно он!.. Бедное дитя!..

— Генерал, — торжественно начала девушка, и лицо ее, освещенное бледным светом луны, мгновенно приковало к себе внимание Беренгельда, — зачем вы спрашиваете меня о том, чего я вам все равно не смогу рассказать? И хочу вас предупредить: услышав условный сигнал, мне придется прервать свой рассказ, поэтому я заранее прошу вас не удерживать меня и не пытаться следовать за мной. Поклянитесь, генерал, что не станете препятствовать мне исполнить мой долг!..

— Клянусь, — столь же торжественно ответил генерал.

— Поклянитесь честью, — взволнованно настаивала она.

— Клянусь честью, — повторил генерал.

В эту минуту Беренгельд взглянул в сторону холма и увидел, как у подножия его заклубилось густое черное облако дыма.

Незнакомка, с тревогой следившая за направлением его взора, также вперила свой взгляд в черные клубы, но, разглядев средь них слабо мерцавший огонек, несколько успокоилась.

Вдоволь наглядевшись на холм Граммона, собеседники надолго умолкли, погрузившись в размышления, которые, судя по выражению их лиц, во многом были сходны. Наконец глаза их встретились, и девушка произнесла:

— Генерал, поклянитесь, что нога ваша никогда не ступит туда, откуда сейчас вырывается этот черный дым, то есть в пещеру Граммона! Клянетесь, генерал?

Голос ее звучал робко, но во взгляде читалась страстная мольба. Легко было догадаться, что она смертельно боялась услышать отказ.

— Клянусь, — успокоил ее генерал.

Лицо незнакомки озарилось искренней радостью — лучшим свидетельством чистоты ее помыслов. Расстелив на траве шаль, девушка села на нее и, указав генералу на лежащий рядом камень, предложила ему занять это импровизированное сиденье. Мимо них по дороге прошли несколько солдат, проехал на лошади местный врач, возвращавшийся из соседней деревни от больного. Замедлив ход, он долго и удивленно разглядывал сидевших на обочине девушку и генерала, однако заговорить с ними не решился и поскакал дальше. Только когда врач отъехал достаточно далеко, прекрасная уроженка Тура начала свой рассказ.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Рассказ незнакомки. — Хозяин мануфактуры. — Его болезнь. — Старец. — Фанни убегает

— Догадываюсь, что ночная прогулка, подобная моей, наводит на вполне определенные мысли; поэтому, как вы понимаете, только чрезвычайная нужда заставила меня предпринять ее: это мой долг, и я не могу уклониться от него.

Мой отец — хозяин текстильной мануфактуры, один из самых богатых людей в городе. Фабрика его дает работу множеству семейств, а благотворительностью и добротой он снискал любовь и уважение не только своих рабочих, но и всего города.

Меня зовут Фанни, я у него единственная дочь. Отец нежно любит меня, а я, сударь, люблю его так сильно, как только может любить дочь.

При этих словах на глазах рассказчицы выступили слезы. Одна их них, скатившись по щеке, упала на траву, и, словно капля утренней росы, засверкала чистым алмазным блеском. Воистину, если существует божественное провидение, призванное воздавать нам должное за наши чувства и помыслы, это свидетельство дочерней любви было бы оценено по самой высокой мерке. Слезы и чистый, звонкий голос юной красавицы, начавшей свой рассказ, чрезвычайно взволновали генерала.

— Видя, как отец заботится обо мне, — продолжала девушка, — я лаской и покорностью отвечала на его заботы, старательно училась тому, чему ему угодно было обучать меня. Сегодня я благодарю небо за то, что оно наделило меня способностью к музыке, ибо звуки, извлекаемые мною из моего инструмента, облегчают нынешние страдания моего отца.

При этих словах Фанни не могла сдержать рыданий.

— Ах, сударь, — всхлипывала она, — зрелище мучений смертельно больного отца раздирают мне душу; кому не довелось увидеть подобной картины, тот никогда не страдал.

На миг она умолкла, но, быстро смахнув скатившуюся из ее прекрасные черных глаз слезу, продолжила:

— Три года назад отцу понадобились дополнительные работники; чтобы найти их, он отправился в Лион. Среди прочих новичков он привез оттуда одного старика, чрезвычайно искусного в деле окраски шелковых тканей; изготовленные им красители придавали шелку особый блеск, отчего известность отцовской мануфактуры еще больше возросла. Но через год старик заболел и, несмотря на все попытки отца спасти его, умер. А надо вам сказать, что всегда, когда работники мануфактуры заболевали, отец имел обыкновение оказывать им самую действенную помощь.

Вскоре отец сам тяжело заболел: я даже представить себе не могла, что на свете существуют такие страшные болезни. Не желая никого винить, скажу лишь, что отец заболел сразу после смерти старика рабочего, ибо он до последней минуты сидел возле постели умирающего и принял его последний вздох.

— Так, значит, тот старик уже умер? — спросил Беренгельд.

— О, да, сударь, врачи произвели вскрытие, но ничего особенного не обнаружили… Я же твердо уверена, что, умирая, старик передал свою болезнь отцу.

Началось с того, что отец внезапно почувствовал страшную слабость, и ему пришлось лечь в постель, откуда он не встает до сих пор. Однако он по-прежнему считает своим долгом руководить работами на фабрике и избрал меня своим доверенным лицом. Приходя к работникам и передавая им указания отца, я старалась подражать ему во всем, отчего быстро снискала себе их любовь и уважение, хотя, в сущности, чувства эти заслужил мой отец, а вовсе не я.

Беспощадный недуг неуклонно овладевал отцом: у него начались приступы ужасной боли, начинавшейся с головы и распространявшейся по всему телу. Ему казалось, что мозг его, а следом и каждый участок тела раздирают на тысячи кусков и безжалостно терзают невидимые когти коварной болезни. В эти минуты малейший шум, легчайшее дуновение ветерка — словом, любое колебание воздуха удваивали его страдания. Ему казалось, что неведомая сила пытается вырвать глаза его из глазниц, и только ценой жесточайших страданий больному удавалось противостоять этой силе.

Отец почти ничего не ест. Самая легкая пища, самая чистая вода так перегружают его слабый желудок, что он мгновенно утомляется: временами пульс его останавливается, сердце почти не бьется, и кажется, что он вот-вот покинет земную юдоль. Туманная пелена застилает его взор, и он жалуется, что больше не видит меня.

Кожа отца не терпит прикосновения даже самых тонких, самых нежных тканей. Мягчайшее белье, невесомые и нежные шелковые простыни, на которых он лежит, доставляют ему муки. Его воспаленный мозг рассылает боль по всему телу, и каждый член, каждый волос, каждая ресница корчится от боли; он уверяет меня, что зубы его со страшным скрежетом разваливаются на кусочки, а вместо крови по жилам пересыпается едкая сухая ржавчина; рот его мгновенно пересыхает, капли холодного пота, сочащиеся из пор, усеивают его чистый лоб. Кажется, еще минута — и он станет добычей смерти… Он жаждет этой минуты и обвиняет смерть в медлительности… Нередко в бреду он упрекает свою бедную Фанни, утверждает, что это она не пускает к нему избавительницу-смерть. Когда же перед взором его проплывают кошмарные чудовища, один лишь вид которых причиняет ему невыразимые страдания, жалобы его усиливаются.

Из его рассказов я знаю, что в подобные минуты его окружают гигантские черные тени, которые по мере приближения светлеют и внезапно становятся белыми. Ослепительная белизна сменяется алым пятном, затем зеленым, пока, наконец, на месте цвета не останется лишь слепящий, режущий глаза блеск. Следом за пестрой фантасмагорией цвета являются фантастические монстры: змеи с женскими головами и обезьяны, хохочущие, словно сам сатана. От этого смеха боль становится еще сильнее, члены отца цепенеют, и он становится похожим на покойника: взор его угасает, зрачки устремляются в одну точку, веки не смежаются… на губах выступает пена, и он затихает… понимаете ли вы, сударь, каково мне смотреть на его мучения? Ведь это мой отец! Рядом с ним мне иногда кажется, что я тоже чувствую страшную боль, но — увы! — не могу облегчить его страдания! О отец мой!.. Дочь не в силах тебе помочь!

Увы, не в силах… — в отчаянии повторила Фанни. — Но ты сам говорил, что еда кажется тебе вкусней, когда тебе приношу ее я! Кто лучше меня сумеет отереть твой покрытый испариной лоб? А разве ты не помнишь, как однажды сказал мне, что прикосновение моих рук прекращает твои терзания?

Тихая музыка действует на отца успокаивающе. Ах, сударь, с каким трепетом сажусь я за рояль! Мне кажется, что педаль не приглушает, а, наоборот, лишь усиливает звук, что ни один композитор не может сочинить такую нежную музыку, которая была бы способна смягчить страдания отца. Ах, как бы мне хотелось самой соединять ноты, дабы их гармония порождала самую невесомую, самую трепетную мелодию, звучащую не громче, чем надобно для человеческого слуха. О, почему я не могу сыграть песнь облаков, элегию туманов, напев сильфов… Я прилагаю все усилия, чтобы голос мой был плавен и чист, без резких перепадов и терзающих ухо звуков: прежде чем спеть какой-либо романс, я тщательно разучиваю его, избегая высоких нот. Читая ему вслух, я стараюсь настроить струны моего голоса на самое ласковое звучание. Я мечтаю обучиться тому, что могло бы понравиться моему отцу, услаждало бы его слух и взор и одновременно не утомляло бы его. К счастью, после того как я сыграю ему, спою или прочитаю что-нибудь легкое, я вижу, как веки его смежаются и он засыпает. И хотя сон его обычно недолог, проснувшись и встретив мой тревожный взор, он ищет мою руку, сжимает ее своей слабой рукой и говорит: «Фанни, благодарю тебя, мне удалось уснуть…»

И в порыве дочерней любви Фанни, забыв обо всем, схватила руку генерала и сжала ее так крепко и нежно, словно это была рука отца; глаза девушки наполнились слезами, кои уже готовы были хлынуть… но наваждение рассеялось, Фанни отпустила руку генерала и продолжила размеренным тоном:

— Отца осматривали медицинские светила не только Франции, но и всей Европы. Они приезжали, выслушивали и выстукивали больного, прописывали лекарства, не оказывавшие никакого действия и не приносившие даже временного облегчения. День ото дня страдания отца только увеличивались.

Он уже дошел до пределов человеческого терпения и был не в состоянии долее переносить свои мучения. Он призывал смерть, предпочитая умереть, нежели и далее так мучиться. От добровольного лишения себя жизни его удерживало лишь сознание греховности такого поступка. Уверенность в том, что кормильцы многих семейств, молящихся на него как на провидение, в случае его смерти останутся без средств к существованию, и беззаветная любовь к дочери не дозволяли ему переступить роковую черту, иначе он давно бы сделал это… Точно зная, что он не раз помышлял покинуть этот мир, я, как умела, пыталась вселить в него надежду… но он разуверился во всем.

Не первый месяц наблюдаю я горестную картину развития изнурительной болезни отца; каждый день являет нам новые ее проявления, еще мучительнее прежних, и при виде их сердце мое истекает кровью. Увы, у меня дрожат руки, когда, поднося ему питье или еду, я замечаю, что он не в силах проглотить кусок!.. Ах! Если бы я только могла разделить с ним его нечеловеческие страдания, тогда, быть может, я не стала бы жаловаться на судьбу и, как и он, молча сносила бы свое несчастье.

Работники отцовской мануфактуры необычайно рьяно заботятся о своем хозяине. Уверена, ни один монарх никогда не имел подобных доказательств пылкой любви своих подданных. Они наняли сторожа, чьей обязанностью является следить за тем, чтобы ни один экипаж не проезжал мимо нашего дома, так как малейший шум вызывает у отца приступы острейшей боли. На фабрике теперь все делают вручную, чтобы грохот станков не мешал отцу, а когда над городом бушует гроза, они начинают придумывать самые невероятные приспособления, препятствующие раскатам грома достигать ушей моего отца.

Каждое утро они с волнением ждут моего рассказа о том, как отец провел ночь; среди них нет ни одного, кто бы вечером ни сходил в церковь Нотр-Дам де Бонсекур и не помолился бы Святой Деве, прося ее ниспослать исцеление их хозяину. Они упросили кюре не звонить к обедне в церковный колокол, и каждое воскресенье сами обходят дома прихожан, сообщая им о начале службы.

Когда отцу становится немного легче, я тотчас бегу на фабрику сообщить этим людям радостную новость, и они в восторге целуют край моего платья! Они даже собрали солидное вознаграждение, дабы отдать его тому, кто вылечит их благодетеля!.. Но боюсь, что взявшийся лечить его, не возьмет этих денег…

Когда Фанни произносила эти слова, глаза ее сияли от восторга, словно перед ней воистину предстал чародей, пообещавший спасти отца. Затем взор девушки обратился к небу, отчего генерал решил, что, видимо, дело не обошлось без вмешательства божественного провидения. Самоотверженность Фанни была красноречивей любых свидетельств; можно было с уверенностью сказать, что если провидение окажется бессильным перед зловещим недугом, то она без колебаний последует за отцом в могилу.

В эту минуту до слуха генерала донесся легкий шум, и он заметил, как Фанни мгновенно повернула голову в сторону Дыры Граммона, откуда исходил звук. Впрочем, девушка не порывалась уйти, хотя на лице ее и появилось озабоченное выражение. Окинув внимательным взором холм, она продолжила свой рассказ:

— Надеюсь, генерал, мне удалось убедить вас, что мною движет только дочерний долг. И если бы не тяжкое испытание, омрачившее мою жизнь, то уверяю вас, я бы ни за что не рискнула отправиться в столь поздний час в эти пустынные места. Сердце мое переполнено любви к отцу, и зрелище горячо любимого родного человека, мучимого тяжким недугом, заставляет его горестно трепетать. Ради того чтобы избавить отца от страшной болезни, я и хожу ночью в долину Шера.

Около двух недель назад один из фабричных работников отозвал меня в сторону и рассказал, что недавно он встретил в округе некое существо… Надеюсь, генерал, вы разрешите мне так называть спасителя моего отца: я поклялась никому не открывать ни имени его, ни возраста. Излечение отца, а значит, и жизнь его полностью зависят от этого создания. Я дала слово добровольно, — с достоинством произнесла девушка, — а значит, сдержу его, чего бы мне это ни стоило.

Так вот, по словам работника, это существо некогда вылечило столь же тяжелого больного, причем весьма необычным способом, чему он и был свидетелем. И сейчас он был уверен, что если бы оно пожелало, то непременно бы вылечило моего отца.

Работник привел меня туда, где, по его словам, обитало это необычное создание. Я напрасно прождала его три вечера, но вот на четвертый вечер в конце улицы возник зловещий силуэт. Забыв обо всем, я бросилась к нему и стала умолять помочь отцу. Мои мольбы смягчили его. Он пообещал мне вылечить отца, но сказал, что некие печальные обстоятельства вынуждают его скрываться от людей, и… В общем, я обещала все, что он от меня потребовал…

Последние слова девушка произнесла с таким благоговением, что сразу сделалось ясно, какую важность придавала она выполнению обещания, данного таинственному незнакомцу.

— Уже десять вечеров, — продолжала она, — я прихожу сюда за спасительным питьем, успокаивающим боли отца. Человек этот не видел больного, но по моим рассказам сразу понял, о каком недуге идет речь. И вот в течение этих десяти дней в состоянии отца происходят перемены к лучшему: боль его утихла, он стал спать по ночам, иногда спит двенадцать часов кряду. Он начал есть, у него прекратился бред. Порой мне даже кажется, что теперь моему рассудку угрожает безумие, но уже не от горя, а от счастья. Сегодняшний день почти для половины города стал настоящим праздником: отец встал с постели и отправился на фабрику… Увидев вновь своих работников, он плакал от радости; наблюдая за тем, как они трудятся, он от волнения зарыдал еще сильнее. Никто из видевших эту трогательную картину не мог сдержать слез умиления. Завтра, генерал, отец будет вне опасности… ибо вчера этот человек сказал мне, что сегодня я иду к нему за целебным питьем в последний раз: больной исцелился от своей ужасной болезни…

При словах «в последний раз» Беренгельд вздрогнул.

— Хотя в глубине души, — вздохнула Фанни, — я сомневаюсь, что выздоровление может быть таким стремительным, и опасаюсь, как бы через непродолжительное время болезнь вновь не сразила отца.

Она умолкла, с удивлением глядя на генерала: на лице последнего был написан неподдельный ужас.

Рассказ девушки погрузил Беренгельда в глубокую задумчивость; после долгого молчания он воскликнул:

— И этот человек похож на меня!

— Я же сказала вам…

— Ах, Фанни! Вы так молоды, что просто не можете себе представить, какой опасности подвергаете свою жизнь! Если мои догадки верны, то можете быть уверены — отец ваш выздоровел… Я знаю этого старика!

С удивлением, смешанным с любопытством, девушка взирала на генерала. Тот же продолжал:

— Молю вас, возвращайтесь в город, не ходите в Дыру Граммона, где вас ожидает верная смерть!

Слова генерала звучали столь убедительно, что любой другой человек, несомненно, прислушался бы к ним. Но никто не мог переубедить Фанни.

Внезапно ночную тишину прорезали звуки, напоминающие крики пустельги. Словно вспугнутая птица, девушка вскочила и, прощально взмахнув рукой, пустилась бежать. Устремившись за ней, Беренгельд схватил ее за руку.

— Нет, вы не пойдете туда!.. — воскликнул он.

— Пустите меня! — отчаянно закричала Фанни.

Ее миловидное лицо исказилось от гнева, и на мгновение Беренгельду показалось, что перед ним вовсе не Фанни, а злобная фурия.

— Генерал, вы нарушаете слово… вы не имеете права меня удерживать, — прерывисто заговорила девушка, и в голосе ее зазвучала глухая ярость. — Вы злоупотребляете… вы… о отец, — зарыдала она, — отец!.. Знай же, чудовище, если отец мой умрет, ты один будешь виновником его смерти!.. — Слезы ручьем хлынули из ее глаз; словно в бреду, она твердила: — Генерал, если отец мой умрет, я убью себя здесь, на ваших глазах…

Глядя на истерику Фанни, приходилось признать, что, видимо, у Беренгельда были веские причины нарушить свою клятву.

Не выдержав столь бурной вспышки чувств, бедняжка потеряла сознание. Испуганный Туллиус подхватил падающую девушку, опустил ее на траву и бросился к реке за водой. По дороге он беспрестанно упрекал себя за недостойное поведение: в самом деле, если его подозрения не подтвердятся, значит, он напрасно помешал Фанни исполнить дочерний долг, к которому она относилась столь трепетно. Невольно в голову его закралась мысль, не станет ли он действительно виновником смерти отца Фанни. Однако тщательно взвесив все, он решил, что его тревога за жизнь самоотверженной девушки отнюдь не безосновательна, а поэтому и поведение его, на первый взгляд выглядевшее весьма недостойно, было вполне оправдано.

Набрав в шляпу воды, генерал побежал назад, стараясь не расплескать драгоценную влагу. Но каково же было его удивление, когда он обнаружил, что Фанни исчезла! Невольно взор его заскользил к холму Граммона: в лунном свете, заливавшем долину, он увидел красную шаль, бабочкой мелькавшую среди зарослей кустарника, указывая тем самым, куда лежит путь ее владелицы. Леденящий душу ужас охватил генерала; в немом оцепенении смотрел он на бегущую Фанни. Вскоре кустарник окончательно скрыл от него красное пятно, и как он ни всматривался, ничего более не смог разглядеть. Внезапно красная точка мелькнула у самого подножия роковой горы и скрылась в Дыре Граммона.

Поняв, что догнать девушку ему уже не удастся, Беренгельд, понурив голову, отправился на поиски своего верного Смельчака. Генерал правильно рассчитал — солдат мирно спал на вершине холма, там, где он его и оставил. Карабкаясь вверх по склону, Туллиус то и дело оборачивался, бросая тревожные взгляды на Дыру Граммона. Только бы сейчас с ней ничего не случилось! — взволнованно думал он. А я, как только доберусь до города, в кратчайший срок извещу ее отца, ибо никаких клятв, препятствующих мне рассказать отцу о ночных прогулках дочери, я не давал. Господи, сделай так, чтобы я ошибался!..

Взволнованные мысли генерала вполне укладывались в несколько простых фраз, которые вряд ли сильно отличались от тех, какие употребили мы. Вскоре грот окончательно скрылся от взора Беренгельда, хотя тот по-прежнему продолжал вглядываться в слабое пятно света, мерцавшее возле подножия холма.

Когда он дошел до места, где оставил слугу, до ушей его донеслись глухие рыдания, напоминавшие то жалобное всхлипывание ребенка, то стоны человека, умирающего в жестоких муках. Звуки эти, многократно усиленные ночной тишиной, грозным набатом отдались в сердце генерала: его подозрения относительно опасности, угрожавшей Фанни, оправдывались. Он застыл в оцепенении, уставившись невидящим взором на огонек, который с той самой минуты, как раздался стон, задрожал, а вскоре и совсем погас…

Генерал перевел взор на вершину холма: дымное облако исчезло. В эту минуту вновь раздался приглушенный вопль, эхо повторило его, и более уже ни один звук не нарушал ночной тишины.

Беренгельд стоял, не имея сил сдвинуться с места. Мысль о том, что он стал невольным виновником смерти девушки, сковала холодом все его члены. Он был уверен, что жалобный крик, прозвучавший в ночной тишине, принадлежал Фанни. Отныне он будет постоянно его преследовать.

— Генерал, — воскликнул, пробудившись, Смельчак, — что за черт поселился в этой дыре?.. На поле боя я не раз слышал стоны гибнущих на моих глазах товарищей, но ни один из когда-либо слышанных мною звуков не терзал мне душу так, как тот протяжный вой, который только что разбудил меня.

— Скорей, Смельчак! Я сам должен увидеть… — И Туллиус на полуслова оборвал свою мысль.

Без лишних рассуждений денщик устремился за генералом вниз по склону. Они продирались через кусты, перепрыгивали через рытвины и канавы, огибали росшие группками деревья. Однако, стремясь как можно скорей достичь пещеры, откуда выбивался странный свет, они все же не забывали об осторожности и старались передвигаться как можно бесшумнее. Вглядываясь в искаженное лицо генерала, Смельчак заключил, что, видимо, произошло нечто ужасное и необъяснимое, раз уж сам генерал Беренгельд, прославившийся своим бесстрашием и невозмутимостью, был потрясен до глубины души.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Таинственный старец. — Его внешность. — Жертва. — Сходство. — Горе Беренгельда. История работника мануфактуры

Беренгельд с денщиком быстро достигли входа в пещеру, называемую Дырой Граммона. Подкравшись поближе, Туллиус приказал Смельчаку спрятаться за деревьями, и сам подал ему пример. Вперив взоры в темное отверстие, прикрытое нависавшим над ним каменистым выступом, они притихли, стараясь уловить доносящийся оттуда приглушенный шум. Ожидание их было недолгим: вскоре они стали свидетелями спектакля, исполнитель которого вряд ли предназначал его для посторонних взоров.

Внезапно на пороге пещеры появился старик. В бледном свете луны Беренгельду показалось, что в облике его он узнал самого себя! Это поразительное сходство вновь повергло генерала в трепет.

Ужас генерала был понятен: внешность старца была на удивление отталкивающей. Он отличался необычайно высоким ростом, был совершенно лыс, и только затылок его обрамлял венчик седых волос, отливавших странным блеском. Но если благородную седину, пушистым ореолом окружающую лишенные волосяного покрова головы старцев, можно сравнить с чистым снегом, то жесткие волосы незнакомца походили на серебристую проволоку, надерганную из гигантской колдовской паутины. Его абсолютно прямая спина, похоже, была готова переломиться от невидимого бремени. Руки и ноги его не соответствовали непомерному росту, отчего казалось, что на костях, обтянутых высохшей желтой кожей, не было даже тончайшего слоя мышц.

Выбежав из пещеры, старик выпрямился во весь свой гигантский рост и принялся внимательно оглядывать склон холма: возможно, до него донесся шум, произведенный Беренгельдом и Смельчаком. В эту минуту лицо старика высветилось, и генерал окончательно убедился в том, о чем уже давно и со страхом догадывался. Смельчак же, хотя и был привычен ко всякого рода жутким зрелищам, увидев странного старца вблизи, содрогнулся от ужаса.

Черепные кости столь явственно проступали сквозь тонкую кожу головы старца, что эта часть тела казалась вовсе лишенной кожного покрова; лоб его напоминал не чело живого существа, но гладко отполированный минерал. При взгляде на этот окаменевший череп напрашивалась мысль, что сам Предвечный выточил его из долговечного гранита. Догадка эта подкреплялась сероватым цветом лобной кости, куда живое воображение могло с легкостью поместить зеленый мох, обычно покрывающий мраморные руины древних дворцов. Можно с уверенностью сказать, что это суровое чело было самым бесстрастным в мире, и если бы нашелся скульптор, дерзнувший изваять статую Судьбы, то ему не пришлось бы искать себе лучшего натурщика.

Но самыми невероятными были глаза странного существа. Над его глазницами произрастали брови неопределенного цвета, присущего скорее растительному, нежели животному миру. Казалось, кто-то долго и старательно выщипывал их, но в конце концов прекратил это бессмысленное занятие, и диковатое украшение прочно закрепилось на своем месте. Под причудливым лесом из ощетинившихся волосков чернели две глубокие глазные впадины, на дне которых слабо мерцали тонкие струйки пламени, высвечивавшие два темных глазных яблока, вращавшихся в непомерно большом пространстве между веками.

Все составные части глаза: веки, ресницы, зрачок, роговица и внутренний угол — были мертвенно-тусклыми, блеск жизни покинул их, и только зрачок одиноко сверкал в окружении сухого мерцающего пламени. Глаза удивительного незнакомца поражали несравненно более остальной его внешности, ибо взгляд их мгновенно леденил душу и понуждал сердце трепетать от страха.

Щеки его, покрытые густой сетью морщин, утратили краски жизни и, несмотря на свою упругость, скорее напоминали щеки мертвеца, нежели живого человека; выпирающие скулы подчеркивали неестественную жесткость кожи лица. Седая клочковатая борода, длинная и редкая, отнюдь не способствовала благообразности облика старца, а, напротив, чудным своим произрастанием добавляла лицу еще больше неестественности. У старика был приплюснутый нос с вывернутыми ноздрями, придававший ему сходство с быком; сходство это усиливалось также по причине необычайно большого рта, примечательного не только формой губ, но и черным цветом последних, отчего казалось, что на месте рта зияет темное пятно.

Глядя на это пятно, можно было подумать, что оно явилось следствием глубокого прижигания сего участка грубой кожи. Две угольно-черные губы были столь жестки, будто их и в самом деле выточили из куска угля. Прочие черты лица старца отличались не меньшим уродством, однако описать его словами не было никакой возможности! Только кисть мастера-портретиста смогла бы воспроизвести внешность таинственного существа.

Мощные ноги незнакомца свидетельствовали о нечеловеческой силе его мускулов; когда он стоял, было ясно: ничто в мире не способно поколебать эти атлетические, словно врытые в землю, подпорки.

Старик казался широкоплечим, однако впечатление это происходило скорее от чрезмерной по сравнению с обычными людьми величины его костей, о чем мы уже неоднократно упоминали. В сущности же, он был худ, а на месте живота явственно выделялась округлая впадина. Движения его были неспешны, и невольно напрашивалась мысль, что кровь его навеки застыла в жилах: в этом теле, более похожем на труп, чем на живой организм, не чувствовалось дыхания жизни. Всем своим видом старец напоминал двухсотлетний дуб, чей узловатый ствол уже мертв, но еще продолжает стоять, молчаливо созерцая робко тянущиеся ввысь молодые деревца, будущие свидетели гибели этого некогда могучего короля леса.

Однако, несмотря на уродство, лицо старика притягивало к себе взоры: пропорции его, равно как и абрис, являли поразительное сходство с лицом юного генерала Беренгельда. Как принято говорить в подобных случаях, в них угадывалось фамильное сходство.

И хотя последнее совпадение могло поразить только тех, кто когда-либо видел генерала, тем не менее внешность незнакомца производила на всех неизгладимое впечатление и порождала целый рой прихотливых мыслей — от желания никогда более не встречаться с этим человеком до восхищения обилием пищи, полученной нашей фантазией после встречи с ним. Лунный свет, царящая вокруг тишина, нарушаемая только редкими дуновениями ветра, а также торжественная медлительность движений придавали странному существу сходство с причудливыми призраками, порождаемыми нашими сновидениями. Впрочем, поразмыслив, мы должны признать, что чувства наши при встрече со зловещим старцем во многом сходны с чувствами, возникающими при созерцании египетских пирамид: и от одного, и от других веет дыханием вечности. Художники, тщившиеся изобразить на своих полотнах Время, до сих пор не создали ничего, что могло бы передать нам представление об этом божестве лучше, чем облик таинственного старца.

Его манера передвигаться более пристала выходцу из могилы, нежели ныне живущему: так, вероятно, движется тень усопшего, ибо живой человек никогда не сумеет произвести подобных движений. И если согласиться с утверждением, что призраки умерших наделены особой искрой жизни и могут существовать рядом с нами, то старец этот, несомненно, был ожившим призраком.

Его исключительно простой костюм не соответствовал моде ни одной из известных нам эпох; напоминая разом все наряды былых времен, он тем не менее не походил ни на один из них. Широкий серый плащ, который он, выбежав из Дыры Граммона, бросил не землю, был сделан из тончайшей ткани, и старик мог укутывать в него свое большое тело в соответствии с любой модой.

Легко представить себе, что именно таким будет последний представитель человеческой породы, коему суждено стоять на обломках нашего мира и в одиночку бороться с Временем, Смертью и иными губительными для человека силами. Древние народы стали бы поклоняться старцу, словно богу, наши предки сожгли бы его на костре, а наши романисты, приглядевшись, ужаснулись бы, поняв, что именно так должен выглядеть Вечный жид или вампир — создания, порожденные безумной фантазией человека.

Ученый, скорее всего, решил бы, что некий новый Паскаль, соединивший в себе таланты Агриппы и Прометея, создал наконец искусственного человека.

Выскочив из грота, старик окинул взором заросший кустарником склон холма, а потом заспешил в сторону луга, внимательно вглядываясь в пустынные равнины. Отбежав на несколько метров от грота и убедившись, что вокруг никого нет, он вернулся на прежнее место. Затем по тропинке он поднялся на вершину, дабы обозреть окрестность и убедиться, что дорога в Бордо, делающая поворот в непосредственной близости от Дыры Граммона, по-прежнему пустынна. После этих приготовлений, исполненных без лишней суеты и с подлинно стариковской обстоятельностью, он снова скрылся в гроте.

— Что вы на это скажете, генерал? — спросил Смельчак у Беренгельда.

В ответ еще не опомнившийся от потрясения Беренгельд приложил палец к губам, призывая гренадера хранить молчание. Не осмелившись ослушаться своего командира, сержант при помощи знаков попытался объяснить, что Туллиус необычайно похож на странного незнакомца. Шум, раздавшийся из пещеры, долетел до слуха Смельчака, и тот, прервав яростную жестикуляцию, метнулся обратно за дерево, от которого уже успел отойти на несколько шагов.

Шуршание листвы и поскрипывание ветвей кустарника, видимо, обеспокоили старца: тут же его исполинская фигура возникла возле входа в пещеру. Плавно ступая и горделиво неся свою огромную голову, словно боясь уронить ее, старец двинулся вперед. Остановившись, он устремил взор в ту сторону, где шелест листьев выдавал присутствие живого существа, и долго не отводил его. Съежившись под его пронзительным взглядом, генерал и Смельчак осторожно поворачивались вокруг дерева вместе со стариком, а тот, желая окончательно убедиться, что звук произведен не человеком, переходил с места на место, внимательно оглядывая ближайшие кусты и деревья.

Затем он сделал несколько шагов по направлению к горе, словно намереваясь взобраться на нее, но остановился в раздумье, а потом повернул назад, видимо решив, что шуршание, долетевшее до его ушей, произведено было каким-то животным. Вновь скрывшись в гроте, он вскоре появился с большим мешком на плечах. Судя по тому, с какой легкостью он опустил свою ношу на землю, можно было сделать вывод, что вес ее несопоставим с размерами. Подтверждая эту догадку, мешок осел с легким шорохом, как если бы он был наполнен древесной стружкой или кусочками угля. Однако проступавшие сквозь грубую холстину очертания его содержимого пугали взор своим сходством с человеческими останками и наталкивали на мысль, что в мешке лежит расчлененный труп.

Старый солдат пальцем указал генералу на тесьму, которой был завязан мешок: это был красный пояс девушки, бесстрашно совершавшей свою ежевечернюю вылазку в луга Шера. Беренгельд содрогнулся, из глаз его хлынули слезы: представив себе страшную картину гибели несчастной Фанни, генерал не смог сдержать своих чувств.

Опустив мешок на землю, старик опять исчез в пещере. Спустя несколько минут он возвратился, держа в руках шаль Фанни. Накрыв ею мешок, он извлек из нагрудного кармана какой-то бесцветный порошок и посыпал им красный кашемир: в один миг шаль, пояс и мешок со всем его содержимым исчезли бесследно. Не было ни взрыва, ни огня, ни грохота, ни запаха: только белесый пар разлился в воздухе. Старик тщательно проверил направление ветра, — очевидно, он опасался, как бы частицы пара не попали на него, и старательно уклонялся от них, словно пар этот нес с собой смерть.

— Уж лучше бы мне очутиться перед двенадцатипушечной батареей, чем здесь! — прошептал Смельчак.

— Да и мне тоже!.. — ответил Беренгельд, вытирая слезы.

— Неужели он действительно убил несчастную девушку, а тело спрятал в мешок? — спросил старый солдат.

— Тише!.. — произнес генерал, прикладывая палец к губам.

В самом деле, предупреждение было не лишним: старик вернулся, подобрал плащ, закутался в него и зашагал по аллее Граммона. Однако прежде он внимательно осмотрел то место, откуда исчез его таинственный мешок, и из его мертвых глаз выкатилось несколько слезинок. Такое проявление чувств поразило Смельчака: на миг ему даже показалось, что старец опечален и раскаивается в содеянном. Но когда тот резко выпрямился, от его печали не осталось и следа.

В облике старца вновь исчезло то неуловимое, что сближало его с людьми, осталось только необычное, противопоставлявшее его всем прочим человеческим существам. Старик был иным, он принадлежал к запредельному миру, тому самому, достигнув границ которого человеческий разум остановился и излил свое бессилие в чеканной формулировке: Nec plus ultra[1].

При мысли о гибели Фанни отчаяние вновь охватило Беренгельда; горе его было так велико, что душа генерала не выдержала тяжкого бремени, и он потерял сознание. Растерянный Смельчак не знал, что и думать, увидев, как генерал упал замертво, сраженный страшным зрелищем, свидетелем которого стали они оба.

Спохватившись, отважный воин быстро привел своего командира в чувство, помог ему встать и, словно заботливый отец, обхватил его за плечи и повел на вершину холма. Оттуда они увидели, как исполинский старец уверенным шагом направляется к Туру. Жест, сделанный генералом в сторону старика, дал понять денщику, какое необоримое отвращение испытывал Беренгельд к этому человеку.

— Не волнуйтесь, генерал, он свое получит! — желая успокоить Туллиуса, произнес Смельчак.

Беренгельд в сомнении покачал головой: у него не было никакой уверенности, что человеческое правосудие способно справиться с загадочным старцем.

— А вы уверены, что девушка мертва? — спросил Смельчак, угрюмо и сосредоточенно глядя на генерала. Обычно бывалый воин смотрел так, когда хотел скрыть свое волнение.

Туллис не ответил, а лишь печально развел руками. Воцарилась тишина; почувствовав, что глаза его увлажнились, Смельчак воскликнул:

— Уйдемте отсюда, генерал, а то меня совсем развезет! А ведь я не плакал, даже когда у меня на руках умер старик Лансень… Уйдем отсюда…

Внезапно ветер донес до них стук колес. Вглядевшись в едущие по дороге фургоны, Смельчак узнал хозяйственные повозки их полка; следом за ними медленно катил экипаж Беренгельда. Гренадер поспешил вниз, остановил карету генерала и приказал сидевшему на козлах солдату свернуть с дороги и подъехать к самому подножию холма. Затем он направился к Беренгельду, сидевшему на камне в ожидании его возвращения; генерал чувствовал себя совершенно разбитым, так что денщику пришлось помочь ему подняться.

Беренгельд шел медленно, каждый шаг давался ему с большим трудом; однако он не отрывал взора от старца, величественно шествовавшего по дороге, ведущей прямо к Железным воротам города Тура. Спустившись с холма к ожидавшей его карете, Туллиус бросил прощальный взор на камень, возле которог Фанни поведала ему свою историю. Внезапно ему почудилось, что в траве что-то блеснуло: он бросился туда и увидел ожерелье, еще недавно украшавшее шею несчастной девушки. Он поднял его и положил в карман; затем в последний раз окинув взором мирные прибрежные луга, реку Шер, холм Граммона, вход в пещеру и поросший кустарником склон, он задумчиво побрел к своему экипажу. Кучер хлестнул коней, и они, рассекая воздух, понеслись вскачь, звонко стуча копытами по брусчатке. Вскоре карета поравнялась со старцем, передвигавшимся так медленно, что перемещение его не было заметно. Вид у него был суровый и величественный, как если бы он двигался навстречу бессмертию; и каждому было ясно, что никто не может помешать ему идти предначертанным свыше путем. Когда карета настигла его, он не только не посторонился, но даже не обернулся. Колесо задело его плащ, но он, казалось, вовсе не заметил этого: стук копыт словно бы и не долетал до его слуха.

Проезжая мимо таинственного незнакомца, генерал и его денщик, не сговариваясь, взглянули на него и снова были поражены странным обликом старика. На этот раз им удалось уловить в его внешности нечто новое, чего в ней не было, когда они впервые увидели его. И это новое вновь повергло Беренгельда и Смельчака в изумление.

Когда незнакомец впервые появился у входа в Дыру Граммона, глаза его светились красноватым светом, напоминающим отблески догорающего костра; теперь же костер бушевал, ветер раздувал его пламя, и взор этих горящих глаз внушал неподдельный ужас. Генерал и Смельчак молча переглянулись, а когда карета изрядно обогнала незнакомца, Смельчак спросил хозяина:

— Как вы думаете, генерал, не может ли это быть тот самый призрак, о котором моя тетка Лаградна и мой дядюшка Бютмель часто рассказывали в замке Беренгельдов? Появление его вызывало столько толков в деревне!

Генерал, по-прежнему пребывавший в сильном волнении, ничего не ответил; погруженный в свои мысли, он молчал, а денщик не осмелился нарушить воцарившуюся тишину.

В молчании они подъехали к Туру.

Въезд в город преграждали великолепные чугунные ворота: они были поставлены на том самом месте, где в те времена, когда городские стены одновременно служили крепостью, находился подъемный мост. По обе стороны решетки сохранились остатки оборонительных сооружений, а вправо и влево от нее шли широкие рвы. Перед воротами, на тех местах, где раньше стояли сторожевые башни, теперь красовались будки городской таможни.

Возле ворот сидели двое простолюдинов в грубой одежде. Заслышав шум колес, они встали, бросились навстречу карете и преградили ей путь. Отпечаток таинственности, лежавший на их лицах, странные телодвижения, энергичные взмахи руками — все это возбудило любопытство Смельчака. И хотя препятствие в лице незнакомцев было легко устранить, он решил не спускаться с козел, чтобы отшвырнуть их прочь. Положив руку на эфес сабли и подкрутив усы, он с важным видом воззрился на них, словно прокурор, намеревающийся приступить к дознанию.

Последовав примеру Смельчака, кучер тоже подкрутил усы и, окинув вопрошающим взором странную пару, натянул вожжи. Мчавшиеся во весь опор кони резко остановились: генерал ощутил сильный толчок, выведший его из состояния оцепенения. Приоткрыв дверцу кареты, он высунулся, чтобы узнать, в чем причина столь стремительной остановки.

Но прежде чем кучер успел отъехать в сторону, один из незнакомцев схватил лошадей под уздцы, поэтому Смельчаку все же пришлось спрыгнуть на землю и, схватив наглеца за шиворот, хорошенько его встряхнуть; затем, привычно выругавшись, бравый воин безотлагательно приступил к допросу.

— Сержант, — взмолился приятель назойливого оборванца, — мы — честные работники мануфактуры г-на Ламанеля. Нас очень беспокоит участь одной молодой особы, которую вы, коли вы едете со стороны холма Граммона, непременно должны были встретить. Мы просто хотели расспросить вас о ней.

Сочтя объяснения рабочего удовлетворительными, Смельчак выпустил его воротник и произнес:

— Ну что ж, спрашивайте, ибо вы не ошиблись, и мы действительно едем от самого подножия скалы Граммона.

— Не встретилась ли вам дорогой, — вступил в разговор второй рабочий, — молодая девушка в перкалевом платье с красным поясом? Вокруг головы у нее была повязана шаль на манер тюрбана, и…

— Да, мы ее видели, — резко ответил гренадер.

При этом ответе взволнованные лица работников мануфактуры озарил поистине неземной восторг, они переглянулись, без слов поздравляя друг друга с радостной вестью.

Прислушавшись к разговору, генерал подозвал Смельчака. Затем денщик сделал знак обоим мужчинам приблизиться к дверце кареты; задав одному из них несколько вопросов, Беренгельд убедился, что перед ним был человек, рассказавший Фанни о чародее-старике.

Беренгельд приказал поставить карету возле парапета, чтобы она не мешала проезду, и тоном, от которого у собеседников его кровь заледенела в жилах, произнес:

— Я видел интересующую вас девушку и знаю, что с ней произошло; она поведала мне историю своих ночных прогулок. Но скажите мне, сами вы знаете, кто этот старик? А если знаете, то почему вы осмелились рассказать о нем Фанни?.. Прошу вас, говорите все без утайки. При каких обстоятельствах вы встретились с ним? Не скрывайте от меня ничего! Перед вами генерал Беренгельд… и он честью клянется, что, даже если вы повинны в преступлении, тайна ваша будет надежно похоронена в глубине его сердца, и ничто не заставит его выдать вас. Итак, я слушаю! Я же обещаю рассказать вам, что стало с бедной Фанни.

Несмотря на внушающий доверие тон Беренгельда, рабочий колебался, бросая взгляды то на генерала, то на дорогу, то на своего товарища, то на Смельчака. Во взоре его промелькнуло беспокойство и некое чувство, похожее на стыд. Внезапно он покраснел.

Молчание его возбудило любопытство генерала и он сказал:

— Вглядитесь же в мое лицо и убедитесь, что я очень похож на того старца. — Рабочий вздрогнул. — Мне доводилось встречаться со старцем, — продолжал генерал, — поэтому все, что относится к нему, живо меня интересует. А если вы не расскажете мне, при каких обстоятельствах познакомились с ним, то вина за возможные последствия вашего молчания падет на вас.

Схватив руку генерала и судорожно сжав ее, работник мануфактуры наклонился к его уху и зашептал:

— Генерал, а вы уверены, что сумеете оказаться выше общепринятых предрассудков?

— Разумеется! — ответил Беренгельд. Презрительная улыбка, заигравшая на его губах при слове «предрассудки», была наилучшим тому доказательством.

Тогда собеседник генерала приказал своему товарищу отойти. Смельчак остался: генерал поручился за его молчание, а у работника мануфактуры не было причин не доверять солдату; к тому же величественный вид Жака Бютмеля, прозванного Смельчаком, мог внушить почтение любому.

История работника мануфактуры

Опираясь на распахнутую Беренгельдом дверцу кареты, работник начал свой рассказ, стараясь говорить тихо, чтобы слова его долетали только до ушей тех, кому были предназначены. Он начал так:

— Генерал, я родился и вырос в Анжере. До революции я был мясником. Внезапно, не оставив наследника, умер городской палач, и мне выпал роковой жребий стать его преемником!..

Услышав такое признание, Смельчак, несмотря на раскаяние, прозвучавшее в голосе рассказчика, отвернулся от него; став вполоборота, доблестный гренадер принялся насвистывать военный марш. На лице его явственно читалось отвращение. Рассказчик заметил, какое впечатление произвели его слова на слушателей, глаза его наполнились слезами, однако он сумел сдержать их. Видя, какой оборот принимает дело, генерал решил приободрить его: соображения гуманности возобладали над предрассудками.

— Сударь, — взволнованно произнес работник, — никто в городе, за исключением моей жены, не знает, каким страшным ремеслом мне приходилось заниматься прежде. — В голосе его звучало страдание, однако он продолжил: — Шел тысяча семьсот восьмидесятый год, я недавно женился. Неожиданно моя жена опасно заболела. Сначала ее терзала жестокая лихорадка, потом я боялся, что у нее обнаружится рак — словом, множество непонятных болезней причиняли ей неимоверные страдания. И ни один врач не пожелал прийти ко мне, чтобы помочь ей.

Однажды вечером жена уже приготовилась отойти в лучший мир. Я сидел подле ее кровати, спиной к двери; внезапно дверь заскрипела, жена открыла глаза, но, взглянув в ту сторону, откуда раздался скрип, издала ужасный вопль и потеряла сознание. Я повернулся и замер в изумлении!.. Мне показалось, что ко мне явился дух первого обезглавленного мною преступника.

На меня медленно надвигалась чудовищная фигура старика гигантского роста; глаза его горели, словно раскаленные угли, отчего я решил, что передо мной все же живое существо. Дрожа от страха, я вскочил, не решаясь вымолвить ни слова, и уже приготовился защищать свою жизнь, когда существо знаком приказало мне занять прежнее место.

Пододвинув стул, старик сел рядом с кроватью и взял руки моей жены в свои. Внимательно рассмотрев их, он повернулся ко мне и предложил страшную сделку…

Рассказчик запнулся, но, подбадриваемый генералом, наконец тихо произнес:

— Он попросил у меня тело живого человека. — Беренгельд содрогнулся. Бывший палач, с тревогой наблюдавший за своим собеседником, видимо, решил, что ужас, исказивший лицо генерала, имел причиною отнюдь не его поступок, и быстро добавил: — Я согласился! — Он помолчал и продолжил: — Но это произошло не сразу, а только после долгой борьбы с самим собой; этот странный человек зачастил ко мне, и в конце концов доводы его меня убедили. Впрочем, думаю, что решающую роль здесь сыграла моя любовь к жене.

Каждое свое посещение коварный старик являл мне свое могущество: едва он входил в комнату, как болезнь отступала, и мучения жены прекращались, но стоило ему покинуть наше жилище, как страдания моей супруги возобновлялись с новой силой. Он же, уходя, повторял свое обещание: «Жена твоя выздоровеет, если ты согласишься на мои условия». Я обожал Марианну, и ее стоны разрывали мне сердце!..

Наконец, в один из вечеров я пообещал старцу, что сниму с виселицы первого же преступника до того, как веревка удушит его, и отдам ему!

И я это сделал, генерал! — воскликнул бывший палач. — Но сколько мужчин шли ради своих возлюбленных на гораздо более страшные преступления!.. Что мне еще вам сказать? Жена выздоровела, она жива и до сих пор не знает, какую цену заплатил я за ее жизнь.

Последние слова повергли Беренгельда в неописуемый ужас; казалось, они пробудили в нем какие-то давние воспоминания, от которых он испытывал мучительные угрызения совести.

— Обстоятельства, сопутствовавшие посещениям загадочного старца, — продолжал работник мануфактуры, — изгладились из моей памяти: события революции заслонили их. Я также не помню, как он лечил мою дорогую Марианну. Могу только с точностью сказать, что он не пользовался ничем, кроме собственных рук и настоек, вынимая пузырьки из карманов широкого плаща, поэтому я не видел, что это были за настойки. Зато когда он уходил, жена почти всегда засыпала, а он запрещал всем, даже мне, приближаться к ней. Проснувшись, жена обычно ничего не помнила, и я напрасно расспрашивал ее, что за лекарства давал ей старик: она не отвечала и лишь удивленно смотрела на меня.

Эти печальные события случились тридцать два или три тридцать три года назад; с тех пор я больше не видел моего удивительного лекаря. Тогда я даже не осмелился спросить у него, зачем ему был нужен преступник, злодеяниями своими заслуживший целый десяток смертей! Мне известно только, что негодяй бесследно исчез.

И вот, генерал, недели две назад на дороге, ведущей к холму Граммона, я встретил старика, закутанного в мерзкие лохмотья. Не знаю, что побудило меня подойти к нему поближе… Вглядевшись, я узнал человека, исцелившего мою жену! Ошеломленный, я замер как вкопанный. Когда же оцепенение мое прошло, я бросился к нему и напомнил об анжерском палаче… Он улыбнулся. Вот тут-то я и сказал ему, что в нашем городе болен человек, чье здоровье дорого всем его жителям, и попросил его спасти отца Фанни.

Разумеется, говоря о нашем хозяине, я упомянул и о его дочери… Он долго выспрашивал меня о характере мадемуазель Фанни, приказал подробнейшим образом описать ее лицо. Как ни странно, но мои ответы удовлетворили его; в конце концов он заявил, что если я хочу видеть своего хозяина здоровым, то мне следует предупредить его дочь, так как он станет иметь дело только с ней и ни с кем иным: у него имеются достаточно веские причины, чтобы не привлекать к себе внимания посторонних.

Я рассказал мадемуазель Фанни то же, что и вам, скрыв от нее лишь обстоятельства, касавшиеся лично меня. И знаете, генерал, отцу ее действительно становится все лучше и лучше, а она каждую ночь возвращается…

— Возвращалась!.. — воскликнул генерал, выведенный из задумчивости прозвучавшим именем девушки.

Только сейчас работник заметил, что генерал сжимает в руках ожерелье Фанни; при взгляде на украшение взор отважного воина увлажнялся. Словно громом пораженный, работник замер.

— Несчастный! — продолжал Туллиус. — Ты не мог не знать, на что обрекаешь дочь своего хозяина.

Сраженный страшной догадкой, бывший палач не вымолвил ни слова: леденящий душу ужас сковал все его члены, он не мог ни двинуться с места, ни пошевелить рукой или ногой.

— Ты не забыл свое былое ремесло, — презрительно бросил Смельчак. — Девушка умерла, и ты виноват в ее гибели…

Бедняга наклонился и почтительно поцеловал ожерелье, которое нервно теребил генерал; дабы отдать дань памяти дочери своего хозяина, ему пришлось собрать остатки всех сил, но едва лишь губы его прикоснулись к холодному металлу, он потерял сознание.

Видя, как товарищ его рухнул на землю, другой работник бросился к нему на помощь. Бывший палач прижимал руку к сердцу, словно желая сказать, что именно оно стало причиной свершившегося зла. Чувствуя, что умирает, он из последних сил приподнялся и произнес:

— Я убил… мадемуазель Фанни!

Слова, с трудом слетавшие с заплетавшегося языка, свидетельствовали о том, что смерть уже простерла над ним свои крыла. Бывший палач смертельно побледнел, быстро-быстро заморгал, пытаясь отвести взгляд от зловещего взора костлявой старухи, схватил за руку своего товарища, как будто ища у него защиты, дернулся, глаза его остекленели… и вот уже перед собравшимися лежало мертвое тело: тепло жизни покинуло его.

Смельчак и товарищ покойного взвалили тело на плечи и отнесли к каменному парапету. Опустив усопшего на землю, товарищ его закрыл ему глаза и, опустившись на колени, принялся читать молитву. Смельчак, тронутый таким глубоким проявлением чувств, также преклонил колени и присоединил свою безмолвную печаль к горю работника, молившего небо смилостивиться над его усопшим другом.

Свидетелями этой мрачной сцены стали городские таможенники и генерал; последний по-прежнему был погружен в думы о Фанни.

Наконец Беренгельд, оставив на месте печального происшествия Смельчака, приказал вознице ехать в город и доставить его в дом, назначенный ему для постоя. Вскоре он прибыл на место и тотчас же лег спать. Однако сон не шел: его одолевали мысли о Фанни. Через некоторое время к ним прибавились давние воспоминания, связанные со Столетним Старцем[2].

Только к утру генералу удалось заснуть. Но вскоре целительный отдых его был прерван самым неожиданным образом, о чем мы и расскажем в следующих главах.

Смельчак вместе с приятелем покойного остались у Железных ворот. Они решили дождаться старца, которого упорно считали убийцей Фанни, выследить его и передать в руки правосудия.

Старец, хотя и двигавшийся чрезвычайно медленно, не заставил себе долго ждать. Завидев его, Смельчак указал на него работнику, и тот при виде этого исполина содрогнулся от ужаса.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Ламанель. — Волнения среди работников мануфактуры. — Испуг старца. — Работники мануфактуры хотят отомстить за Фанни

Отец Фанни проснулся рано и тотчас же поглядел в ту сторону, где обычно сидела его дочь. Но сегодня ее не было на привычном месте. Повернувшись на бок и приняв положение, в котором боль отпускала его, отец стал с нетерпением ждать прихода любимого чада, стараясь продлить приятное состояние полудремы, наступающее непосредственно вслед за пробуждением. Он даже не попытался позвонить и попросить служанку позвать к нему Фанни, ибо полагал, что дочь отдыхает, а он не хотел прерывать ее сон, зная, как много бессонных ночей провела она у его изголовья.

Тем временем в урочный час работники собрались на широком дворе фабрики; они взволнованно обсуждали внезапную смерть своего товарища. Приятель умершего, бледный и понурый, сидел рядом со Смельчаком и время от времени бросал взоры на своих собратьев, прибывавших со всех сторон: очевидно, он ждал, пока все соберутся, чтобы сообщить какую-то новость.

Горе его было столь явственно, что никто не осмеливался тревожить его преждевременными расспросами. Постепенно работники вместе с мастерами, забыв о начале рабочего дня, в немом ожидании обступили своего товарища и сидящего возле него гренадера: они ждали.

Наконец опечаленный работник поднял голову, оглядел собравшихся и, увидев знакомые лица, медленно поднялся. Его движения были исполнены такой зловещей тоски, что все оцепенели от ужаса.

— Мадемуазель Фанни, — произнес он, — мертва!

— Мертва!.. — эхом откликнулась толпа.

— Она мертва, ее убили!..

Даже могильная тишина не могла быть глубже безмолвия, воцарившегося на просторном фабричном дворе; двести человек, охваченные единым горем, застыли, устремив вопрошающие взоры на своего товарища и отважного гренадера.

— Мадемуазель Фанни бесследно исчезла! Единственное, что осталось от нее, — это наша память о ней.

При этих словах у многих на глаза навернулись слезы.

— Доказать, что она убита, невозможно. Вот этот доблестный воин, что стоит рядом со мной, показал мне место, где она исчезла: там нет ни единого следа преступления. Но человек, погубивший ее, находится в городе, в доме, что на площади Сент-Этьен, мы выследили его.

Горе, охватившее всех при известии о смерти горячо любимой всеми девушки, было столь велико, что мысль о мщении не сразу нашла дорогу к удрученным сердцам. Толпа впала в оцепенение, подобное сну, и никак не могла пробудиться.

— Еще вчера Фанни была с нами… — вдруг раздался чей-то одинокий голос.

— …и говорила со мной! — откликнулся другой.

— Так как же это все случилось? — спросил один из мастеров.

— Не знаю, — тихо ответил работник. — Но даже если мы и узнаем, мадемуазель Фанни все равно не воскресишь!

В ответ на его слова раздался глухой ропот; нарастая, он постепенно становился все громче и громче. И тут молчавший до сей поры Смельчак встал и, окинув собравшихся взволнованным взором, громко воскликнул:

— А разве вы не хотите отомстить за нее?

Слова его окончательно вывели работников мануфактуры из безвольного оцепенения. Обуреваемые ненавистью и жаждой мести, то есть чувствами, имеющими свойство воспламенять толпу, они бросились к воротам.

Известие о гибели Фанни с быстротой молнии облетело не только фабрику, но и весь город.

Пока работники бегали по улицам, рассказывая всем встречным печальную новость, отец Фанни прислушивался к каждому шороху в доме. Услыхав бой часов, он встрепенулся — в такое время Фанни уже никак не могла быть в постели. Он позвонил и стал ждать служанку.

Больной терпеливо глядел на дверь: никто не появился. Он позвонил второй раз, но результат был прежний. Отец Фанни очень удивился — обычно расторопные слуги мгновенно прибегали на его призыв.

Должно быть, утром случилось что-то очень важное, раз исчезли не только слуги, но и секретарь и начальник фабрики, имевшие обыкновение каждое утро являться к нему с докладами. Безотчетная тревога закралась в сердце отца Фанни: он попытался встать, и это ему удалось. Убедившись, что он в состоянии передвигаться самостоятельно, он направился в комнату дочери. Осторожно, стараясь не шуметь, он отворил дверь ее спальни, подошел к кровати и облегченно вздохнул, увидев, что кровать в полном порядке: его терзал страх, что дочь его заболела и не сумела подняться с постели. Затем он вышел на лестницу, вымерший дом начинал пугать его. Приблизившись к окну, он увидел опустевший двор; колени его задрожали… и все же он решил отправиться в мастерские. Медленно шел он к дверям фабрики; в сердце его закралось беспокойство, ибо повсюду царила непривычная тишина. Пройдя по мастерским, он убедился, что они обезлюдели.

Не видя вокруг ни одной живой души, он мог только строить догадки о том, что же произошло. Поэтому из опустевшей фабрики он побрел на улицу, туда, откуда доносился глухой ропот множества голосов. Стоило ему выйти за ворота, как до ушей его тут же донеслись крики: со всех сторон люди твердили на разные голоса:

— Ах, так, значит, мадемуазель Фанни убита!

— О Господи, неужели это правда?

Сраженный страшным известием, несчастный отец с криком «О, дочь моя!» упал на песок, толстым слоем покрывавший прилегавшую к воротам улицу.

Горничная Фанни, единственная из всей прислуги случайно оказавшаяся поблизости, услышала его горестный вопль и последовавший за ним шум падающего тела. Стремглав бросилась она к воротам, подхватила отца Фанни под мышки и подтащила его к лестнице, ведущей в дом. Там она усадила его, подложив под спину вместо подушки собственную шаль, свернутую в несколько раз, и, как умела, принялась приводить его в чувство.

Не менее волнующие события разворачивались в это время на площади Сент-Этьен. Две сотни работников прошли по городу, умножив свою численность за счет присоединившихся к ним друзей, домочадцев и прочих горожан, встревоженных известием об убийстве юной Фанни. В то время как разгневанная толпа двигалась по улицам, из уст в уста передавались все более невероятные подробности гибели девушки, возбуждая воображение опьяненных жаждой мести людей. Вскоре к толпе присоединились солдаты, вчера прибывшие в город: их влекло любопытство и возможность подебоширить. Поэтому когда бурный людской поток выплеснулся на главную улицу города, он уже был столь велик, что даже широкий тракт оказалась тесен для него. Человеческое море гудело, словно театральный партер при полном аншлаге.

Вся эта людская масса, в недрах которой то и дело мелькали искаженные яростью лица, хлынула на площадь Сент-Этьен и мгновенно заполнила ее. Многоголосый шум ее разбудил гигантского старца и генерала Беренгельда, волею случая остановившегося в доме архиепископа, то есть неподалеку от площади. Прислушавшись, можно было отчетливо различить выкрики, обычные в устах разгневанного и возбужденного народа:

— Правосудия!.. Правосудия!.. Арестуйте убийцу Фанни!.. Хватайте убийцу!.. Смерть ему!.. В тюрьму негодяя, в тюрьму!.. Он зарезал Фанни!.. Держи мерзавца!.. Фанни!.. Правосудия!.. Тащите сюда убийцу!.. Нечего тянуть, мы сами вздернем его!.. Убийца!.. Изверг!.. Отомстим за отца, потерявшего единственную дочь!.. Месть!.. Месть!.. Зовите полицию!.. Ломайте двери!.. Тащите его сюда!.. Где же полиция?!. Правосудия!.. Арестуйте убийцу!.. На эшафот его!.. Не трогайте его, отдадим его в руки полиции!.. Прокурора сюда!.. Под суд старика!.. Смерть ему! Смерть!.. Бей окна убийцы!.. Волоки его сюда!.. Вытащим его на улицу!.. Око за око, зуб за зуб!.. Вот истинная справедливость!.. Отомстим за Фанни!.. Он пролил невинную кровь!.. Полиция!.. В тюрьму его!.. Он убил невинное создание!.. Отомстим убийце!.. Давай его сюда!.. Мы сами свершим правосудие!.. Эй, старик!.. Хватай его!.. Смерть ему!.. Он убил Фанни!.. Смерть старику!.. Тащи сюда старика, да поживей!..

На миг толпа прекратила свои вопли, но воцарившаяся тишина была еще более жуткой, и вскоре из охрипших глоток вновь стали вырываться слова проклятий:

— Ломайте двери!.. Давайте сюда старика, пусть свершится правосудие!.. В тюрьму его!.. Смерть ему!.. Удавить старикашку!.. Сюда его!.. Фанни!.. Фанни!.. Отомстим за Фанни!.. Поджигайте дом!.. Хватай старика!.. Держи его!.. Тащи сюда душегуба!.. На эшафот старикана!.. Месть!.. Отомстим за нашего отца!.. Пусть все увидят негодяя!.. Смерть ему!.. К оружию!.. Несите камни!.. Забросаем его камнями!.. Ведите его сюда!.. Полиция!.. Где же полиция?.. Арестуйте его!.. Он убил Фанни!.. Смерть ему!..

Возле дома завязалась яростная схватка. Жильцы забаррикадировались изнутри, но толпа с неумолимой яростью разбушевавшейся стихии накатывалась на дверь с такой силой, что сметала с пути всех, кто случайно оказался возле дома, поэтому нечаянным прохожим ради собственной безопасности также пришлось принять участие в штурме двери. Особенно дерзкие осаждающие пытались даже вскарабкаться на стены. Пульсирующий ритм движения толпы участился. Ото всюду доносились проклятия, и осажденные жильцы, не желая быть растерзанными, вынуждены были обороняться все более энергично; многочисленные же зрители, прилипшие к окнам домов, окружавших площадь Сент-Этьен, имели возможность наблюдать устрашающую картину разбушевавшегося людского моря.

Задние напирали на передних, грозя раздавить их, а те, чтобы не быть раздавленными, отталкивали их назад. В какую-ту минуту площадка перед дверью оказалась совершенно пустой, только по бокам стояли несколько особенно рьяных нападающих, продолжавших выкрикивать: «Арестуйте убийцу!.. Отомстим за Фанни!.. В тюрьму!.. Тащи его сюда!.. Правосудия!..»

Но вдруг со стороны улицы Аршевек раздались ликующие крики:

— А вот и мэр!.. Вот императорский прокурор!.. Вот полиция!.. Дорогу! Разойдитесь, дайте пройти служителям правосудия! Они арестуют убийцу!.. Дорогу, дорогу!..

В то же самое время из внутреннего двора монастыря Сент-Этьен выехал Беренгельд со своим отрядом; барабанная дробь известила о прибытии солдат.

— Отомстим за Фанни!.. Арестуйте убийцу!.. Смерть ему!.. Давай сюда убийцу!.. — кричали со всех сторон, пока мэр, комиссар и прокурор, предусмотрительно облачившиеся в подобающие их должностям одежды, следовали к дому, где проживал таинственный старец.

Вершители правосудия с трудом пробирались среди возбужденной толпы, нехотя расступавшейся перед властями и тотчас вновь смыкавшей свои ряды. В то же время генерал Беренгельд распорядился, чтобы всех солдат, успевших смешаться с толпой, под страхом сурового наказания немедленно вернули в расположение дивизии.

Добравшись до дома, ставшего пристанищем исполинского старца, генерал по настоятельной просьбе мэра и префекта усилил выставленную возле него охрану своими гренадерами; вместе с городской стражей они представляли собой внушительную силу. Маневр этот был весьма своевременным, ибо еще немного — и дверь дома, где укрывался старец, уступила бы под натиском штурмовавшей ее толпы. Заместитель прокурора в сопровождении мэра, полицейского комиссара и отряда жандармов вошли в дом.

Дом опустел, жильцы бежали, предусмотрительно захватив с собой свои сбережения. Осаждавшие наконец позволили осажденным выбраться из крепости. Стремясь заполучить старца, они после тщательного досмотра отпускали с миром его соседей.

Заместитель прокурора в сопровождении Беренгельда, мэра и чиновников обыскали весь дом — старца нигде не было. Когда секретарь сообщил об этом толпе на площади, возмущенные выкрики возобновились: «Подожжем дом!.. Черт с ним, потом за все заплатим!.. Правосудия! Он был там, его там видели!..» — и тому подобное.

Наконец генерал и все, кто вместе с ним обходили дом, добрались до самой просторной комнаты; окна ее выходили на улицу. Один из жандармов заглянул в камин и обнаружил там скорчившегося в дымоходе старца.

Увидев, что убежище его раскрыто, старец вылез. Толпа, напряженно следившая за тем, что происходило в доме, где предусмотрительно распахнули все окна, при виде старца издала победоносный вопль:

— Он арестован!.. Победа!.. Да здравствует мэр!.. Да здравствует помощник прокурора!.. Победа!.. Да здравствует наш мэр!.. Выдайте нам убийцу!.. В тюрьму!.. Мы отведем его в тюрьму!.. Долой солдат, они нам ни к чему!.. Мы сами отведем старика в тюрьму!.. Выдайте нам убийцу!.. Да здравствует наш мэр!.. Победа!.. Тащите сюда негодяя!.. Разорвем его в клочья!

Огромный старец дрожал всем телом, на его лице был написан неподдельный ужас. Он молча опустился в кресло.

Помощник прокурора, мэр и комиссар расселись за стоящим рядом столом; генерал Беренгельд подошел к окну и взмахнул рукой, призывая людей к порядку. Увидев его, толпа притихла. «Правосудия!.. Правосудия!» — долетело с противоположного края площади.

Когда наконец установилась полная тишина, старец приободрился; подкравшись к окну и заметив солдат, сдерживающих негодующих людей, он окончательно успокоился. Во всяком случае, подойдя к Беренгельду, он усмехнулся и отвесил ему небрежный поклон. Генерал страшно побледнел, но все же поклонился в ответ.

Затем старец направился к столу, где заместитель прокурора совещался с чиновниками, а секретарь готовился снимать показания. Необходимо было составить постановление об аресте, и тут обнаружилось, что для этого недостает судебного следователя. Одного из жандармов тотчас же отправили за следователем.

Подойдя к столу и увидев приготовления секретаря, старец саркастически усмехнулся; если бы чиновник заметил эту усмешку, вряд ли смог бы спокойно продолжать свою работу. Затем старец обратился к судьям:

— Известно ли вам, господа, против кого вы собираетесь выдвигать обвинения?

— Пока нет, сударь, — ответил мэр. — Сейчас мы приступим к процедуре, и когда вы ответите на наши вопросы… Видите, мы не собираемся нарушать закон, и, если окажется, что вас оклеветали, мы тотчас же освободим вас из-под стражи. Но мне кажется, что, даже если мы вас оправдаем, для вас самих будет безопаснее отправиться отсюда прямо в тюрьму, ибо сейчас доказать разъяренной толпе вашу невиновность совершено невозможно. Только прочные тюремные стены смогут уберечь вас от ее гнева. Тем более что оружие солдат, оцепивших дом, не заряжено, и, если начнется бунт, я не вижу иной возможности сохранить вам жизнь.

Старик молча слушал помощника прокурора, ничем не выдавая своих чувств; присутствующие, пораженные как его внешностью, так и поведением, также изумленно молчали. Первым заговорил мэр: он попросил старца предъявить паспорт или иные имеющиеся у него бумаги.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Старец в опасности. — Показания свидетелей. — Генерал скомпрометирован. — Ярость толпы. — Ламанель покровительствует Столетнему Старцу

В ответ на просьбу мэра старец достал старомодный портфель и извлек из него исписанный лист бумаги.

Прочитав его, удивленный мэр протянул бумагу помощнику прокурора. Это оказался приказ, составленный министром полиции и подписанный самим императором. Приказ гласил: ни в чем не препятствовать гражданину Беренгельду, дозволить ему проследовать куда ему будет угодно, а также оказывать ему всяческую помощь и содействие. Приметы, указанные на обороте документа и заверенные подписью министра, были точны и не оставляли сомнений, что речь идет именно об исполинском старце.

При имени Беренгельда помощник прокурора и мэр одновременно обернулись к генералу: тут только они заметили поразительное сходство между обвиняемым в убийстве старцем и прославленным полководцем.

Помощник прокурора встал и, приблизившись к Туллиусу, тихо спросил:

— Скажите, генерал, он, случайно, не ваш отец?

— Нет, сударь, — ответил тот.

— Но, по крайней мере, он ваш родственник?

— Мне это неизвестно.

— Сударь, — обратился помощник прокурора к высокому старцу, — распоряжение его императорского величества о содействии не гарантирует вам личную неприкосновенность, тем более если мы обнаружим отягчающие вашу предполагаемую вину обстоятельства; этот документ также не освобождает вас от необходимости подчиняться правосудию.

В эту минуту в комнату вошел следователь. Он приказал полицейскому комиссару привести свидетелей, которые смогли бы внятно изложить обвинения, выдвинутые против старца. Меньше чем через полчаса в комнату вошли Смельчак, товарищ погибшего работника мануфактуры, жена погибшего, служитель городской таможни, врач, проезжавший вчера ночью по дороге мимо холма Граммона, и кучер Беренгельда.

Толпа, все еще не утолившая свою ярость, не собиралась расходиться. Площадь Сент-Этьен была запружена народом, и люди продолжали прибывать. То тут, то там мелькали фабричные работники; их тотчас же окружали многочисленные любопытные, и работники рассказывали все новые и новые подробности убийства. Генерал Беренгельд тревожно вглядывался в колышущееся людское море.

— У вас нет иных бумаг, удостоверяющих вашу личность? — спросил судья старца.

— Нет, сударь.

— Даже свидетельства, удостоверяющего ваше рождение?

— Нет, сударь.

— Сколько вам лет?

В ответ старец лишь улыбнулся. Все присутствующие с удивлением воззрились на него; каждый чувствовал, как тревожный холодок закрадывается ему в душу: от величественного старца веяло могильным холодом, словно от надгробного камня.

Задавая вопрос, мэр опускал взгляд, чтобы не видеть красных слепящих языков пламени, бесновавшихся в глубинах глаз обвиняемого.

— Так каков же ваш возраст? — повторил свой вопрос судья.

— У меня нет возраста! — ответил старец тем надтреснутым голосом, когда собеседнику слышны не слова, а только звуки, их составляющие.

— Где вы родились?

— В замке Беренгельд, в Высоких Альпах, — ответил он.

Услышав название родового замка, владельцем которого он стал после смерти отца, генерал невольно вздрогнул.

— В котором году? — бесстрастно поинтересовался судья, не желая, чтобы присутствующие чиновники поняли, какое большое значение придавал он этому вопросу.

— В одна тысяча… — старец запнулся, словно ступил на край пропасти, и внезапно гневно воскликнул: — Несчастные юнцы, вы пытаетесь одолеть Столетнего Старца! Я не стану отвечать на ваши вопросы — только суд присяжных может приказать мне говорить, если, конечно, вы сможете меня туда доставить! Я буду говорить только в суде.

Приступили к слушанию показаний свидетелей. Врач, ездивший принимать роды, подтвердил, что прошлой ночью около одиннадцати часов он видел, как мадемуазель Фанни Ламанель сидела на лугу напротив моста через Шер: он узнал ее по прическе, поясу и шали, которые обычно носила девушка. Затем он добавил, что подле нее действительно сидел военный, однако лица его он не видел, но, судя по осанке и мундиру, это вполне мог быть генерал Беренгельд.

Тут же все обернулись и посмотрели на генерала; тот страшно покраснел.

Следователь спросил, подтверждает ли Беренгельд слова врача. Генерал полностью подтвердил их.

Работник фабрики сообщил следствию, что товарищ его, умерший от горя при известии о смерти Фанни, в тот вечер провожал ее до Железных ворот; обратно девушка не вернулась.

Жена покойного рассказала, как муж по секрету сообщил ей, что это он посоветовал Фанни попросить обвиняемого вылечить ее отца, ибо этот человек некогда вылечил ее самое от смертельной болезни. После встречи с обвиняемым мадемуазель Фанни каждый вечер ходила в пещеру, именуемую Дырой Граммона.

Кучер Беренгельда сказал, что вчера ночью, от полуночи до часу, они следовали за старцем от моста через Шер до Железных ворот.

Смельчак заявил, что в половине двенадцатого он слышал душераздирающие крики, доносящиеся из Дыры Граммона, а еще раньше видел, как девушка шла через луг по направлению к пещере. Затем вместе с генералом он был свидетелем бегства старца. Рассказал он и об исчезновении странного мешка, а в заключение призвал генерала подтвердить правдивость его слов.

Внимание судей умножилось: они с живым интересом уставились на Беренгельда; следователь предложил генералу изложить все, что ему известно о настоящем деле.

Услышав приказ, отданный суровым непререкаемым тоном, свойственным судейским чинам, генерал презрительно вскинул голову, ясно давая понять, что не станет отвечать ни на какие вопросы. Молчание Беренгельда поразило судей; изумленно переглядываясь, они, проявив поразительное единодушие, одновременно решили, что генерал также мог быть сообщником преступника. Напомним, что бледность, тревожный взгляд и беспокойное поведение генерала подтверждали эту внезапно возникшую догадку. По сравнению с самоуверенным спокойствием старца волнение Беренгельда особенно бросалось в глаза. Поигрывая полой своего широкого плаща, старец бросал на судей, дерзнувших строго взглянуть на него, такие взоры, от которых тем становилось жутко.

Смельчак подошел к генералу и дрожащим голосом произнес:

— Неужели генерал решил опозорить старого солдата? Неужели ваше молчание означает, что я солгал? Я понимаю, что этот коршун, — и он указал пальцем на судью, — невежливо обратился к вам… Но, генерал… впрочем, вы мой господин, и моя честь, равно как и жизнь, принадлежат вам.

В надежде, что генерал заговорит, судья решил пропустить слова бравого воина мимо ушей. Но Беренгельд по-прежнему хранил молчание: видимо, у него имелись на то весьма веские причины. Однако обвиняемый быстро понял, что Беренгельд, будучи человеком чести, станет молчать даже во вред себе.

— Генерал, — тронув его за рукав, обратился к нему старец, — если ваш отказ отвечать вызван нежеланием посвящать кого-либо в обстоятельства нашего знакомства, прошу вас, говорите, не скрывайте ничего! Расскажите все, что знаете, — я так хочу!

Последние слова старец произнес с улыбкой, достойной поистине самого сатаны; внезапно всем показалось, что перед ними вознесшийся из бездны Князь Тьмы, описанный Мильтоном в его поэме.

Выступив вперед и многозначительно посмотрев на старца, генерал коротко рассказал о том, что уже было изложено в первых главах этого повествования. Во время его рассказа старец стоял в прежней позе и хранил молчание; на его бледном, как у трупа, лице не шевельнулся ни один мускул, а его немигающие горящие глаза уставились на мэра — казалось, в комнате стоит мертвец или статуя.

Когда генерал кончил говорить, помощник прокурора продолжил допрос, а следователь сразу же подписал постановление на арест: обстоятельства, выяснившиеся в ходе допроса свидетелей, оказались гораздо более отягчающими, нежели он предполагал, а посему он вынужден арестовать старца.

Выйдя из дома, Смельчак вместе с другими свидетелями сообщили взбудораженной толпе, что предполагаемого убийцу Фанни сейчас поведут в тюрьму. При этом известии вновь раздались прежние угрожающие выкрики.

Услыхав этот взрыв негодования, старец содрогнулся; панический страх охватил его, он задрожал и сразу стал похож на жалкое существо, обнаруженное в каминной трубе. Страх этот уподоблял его простым смертным. Зрелище исполинского старца, трясущегося за свою жизнь, трепещущего от одной только мысли о смерти, наполняло душу отвращением и одновременно внушало ужас.

— Можете ли вы обещать мне, — обратился старец к мэру и судье, — что я целым и невредимым пройду сквозь разъяренную толпу? Ваш долг защищать меня, и не только ради меня, но и ради вас самих, ибо сомнительно, чтобы озверелые фанатики стали раздумывать, кому наносить удар, а кому нет. О, уж мне-то хорошо известно, на что способна обезумевшая толпа!.. Я много раз бывал свидетелем подобных побоищ; между теми, кто собрался здесь, и теми, кто избивал гугенотов в ночь Святого Варфоломея, уничтожал роялистов десятого августа и бесновался во время сентябрьской резни, нет никакой разницы[3].

Скрипучий голос старца звучал так убедительно, что в души тех, кто был в комнате, невольно закрался страх. Прислушавшись к выкрикам толпы, мэр понял, что опасения старца оправданны: остервенелая толпа готова была в клочья разорвать свою жертву. Отовсюду доносились вопли:

— Вздернуть его! Тащи сюда убийцу! Бей негодяя!..

Подойдя к окну, мэр поднял руку, призывая к тишине, и начал говорить, пытаясь перекричать толпу. Но никто его не слушал, хотя появление его и было встречено приветственными криками:

— Да здравствует наш мэр! Он справедлив, он выдаст нам старика!.. Смерть убийце!..

Торжествующий рев сотрясал воздух — старик содрогнулся: он понял, что разъяренная толпа приговорила его к смерти.

— Генерал, — воскликнул своим замогильным голосом старый Беренгельд, — прикажите вашим гренадерам зарядить ружья, чтобы по дороге в тюрьму они, если понадобится, сумели защитить меня от гнева толпы.

— Сударь, я вовсе не желаю вашей смерти, но сейчас моим солдатам оружие ни к чему! Они не будут стрелять в народ.

— Мы сделаем все, что будет в наших силах, — произнес мэр.

Генерал, мэр, судья, помощник прокурора, секретарь суда и комиссар полиции окружили обвиняемого, жандармы взяли их в кольцо и, отворив дверь, стали медленно продвигаться вперед. Но стоило только толпе заметить за спинами жандармов старца, она, словно бушующие морские волны, не щадя тех, кто стоял в первых рядах, хлынула к дому с такой яростью, что солдаты, расставленные генералом Беренгельдом, мгновенно были смяты и рассеяны, словно обломки корабля, разметанные разгневанным морем.

Пришлось вернуться в дом и забаррикадировать двери. Народ негодовал все сильнее; охрипшие голоса, искаженные лица и кровожадные выкрики не позволяли усомниться в его умонастроении: толпа на площади была разъярена, ее охватил фанатичный гнев.

Призрак кровавой расправы незримо витал над ослепленной гневом толпой. Чтобы не дать совершиться непоправимому несчастью, которое могло стоить жизни многим невинным людям, и не допустить страшной гибели человека, чья вина еще не доказана, мэр принял единственно возможное решение: в случае успеха оно должно было спасти положение.

Он отправил секретаря суда в сопровождении жандарма к отцу Фанни. Секретарю было приказано рассказать г-ну Ламанелю о том, что происходит на площади перед домом таинственного старца, описать, в какую ловушку попали собравшиеся там люди, и убедить его прийти на площадь Сент-Этьен. Если он согласится и тем самым сумеет спасти от стихийной расправы человека, подозреваемого в убийстве его дочери, он окажет огромную услугу не только правосудию, но и жителям города.

Отец Фанни пребывал в плачевном состоянии: его ясный разум снедала печаль, взор его сухих глаз, так и не проронивших ни единой слезинки, был прикован к креслу, где имела обыкновение сидеть Фанни. Ничто не могло вывести его из оцепенения.

Секретарь изложил просьбу мэра. Завершив рассказ, он заметил, что отец Фанни по-прежнему смотрит в одну точку: казалось, он не понял ни одного его слова. Тогда секретарь, содрогаясь при одной лишь мысли об опасности, которой подвергаются служители правосудия, осажденные в доме вместе с подозреваемым, а также множество людей, волею случая оказавшихся в этот час на площади Сент-Этьен, повторил свой рассказ, прибавив, что господин Ламанель поистине станет спасителем заблудших, беснующихся на площади.

— Неужели старец по одному лишь подозрению будет растерзан толпой без суда и следствия? Если он виновен, он взойдет на эшафоте… а если нет… неужели станут говорить, что отец Фанни подговорил работников мануфактуры расправиться с человеком, виновность которого не доказана? И разве не обязанность ваша — призвать к порядку своих людей? — вопрошал секретарь суда.

После таких слов Ламанель, словно заводная кукла, повинующаяся воле невидимого кукловода, встал.

— Я пойду… — ответил он, и к всеобщему удивлению неожиданно твердым шагом последовал за секретарем и жандармом; казалось, некая неведомая сила направляла все его движения.

Тем временам толпа продолжала выкрикивать угрозы в адрес высокого старца. Ожесточение ее с каждой минутой нарастало и вскоре достигло наивысшего накала: в доме царил панический ужас, положение становилось все более угрожающим. Невозможно описать состояние души того, кому хотя бы раз пришлось стать участником подобного спектакля! Неизъяснимый ужас охватил служителей правосудия, когда они в очередной раз услышали крики взбунтовавшегося народа:

— Убьем их всех, если они не выдадут нам старика! Эй, вам все равно отсюда не выбраться!.. Ломайте дверь!.. Смерть убийце!.. Отомстим за Фанни!.. Распнем душегуба!.. Смерть негодяю! Давай его сюда! На эшафот!.. Повесить его!.. Долой солдат!.. Старика сюда, старика!.. Волоки его сюда!.. Смерть всем!..

Внезапно в начале площади воцарилась благоговейная тишина, постепенно заполнившая ее целиком: толпа почтительно расступилась перед человеком, чье появление тотчас же погасило пламя злобы, бушевавшее в сердцах разъяренных людей. Сгорбленная фигура господина Ламанеля являла собой живое воплощение горя и страдания. Робким взмахом дрожащей руки несчастный отец Фанни призвал толпу к порядку. Под его испытующим взором люди отступили. Переход от буйства к спокойствию был таким неожиданным, что все, кто имел возможность наблюдать изменение в настроении негодовавших на площади людей, наверняка приписали их воздействию магических сил, которыми умел повелевать Ламанель.

Двигаясь по коридору, образованному молча расступавшейся перед ним толпой, отец Фанни приблизился к дому, поднялся по ступенькам и вошел в комнату, где находился предполагаемый убийца его дочери. Увидев зловещего старца, несчастный задрожал и рухнул в кресло: чувства его были грубо оскорблены. Из глаз его потоком хлынули слезы. «Фанни!.. Фанни!.. Дочь моя!..» — воскликнул он.

Генерал Беренгельд подошел к Ламанелю, достал из нагрудного кармана ожерелье, украшавшее шею Фанни, и протянул его опечаленному отцу.

— Это украшение было в тот вечер на вашей дочери, — промолвил он.

Ламанель взглянул на генерала, схватил его руку и, не говоря ни слова, прижал ее к сердцу. Порыв его был красноречивее любых изъявлений чувств! Что может быть сильнее молчаливого горя, какая благодарность может быть большей, нежели этот безмолвный жест!..

— Я хотел бы просить вас разрешить мне оставить себе одно звено этого ожерелья… — сказал генерал.

Печально глядя на ожерелье, Ламанель отделил кольцо и протянул его генералу.

— Слабодушные!.. — воскликнул замогильным голосом величественный старец, чье бесстрастное, словно отлитое из бронзы лицо ярко свидетельствовало о том, что в левой стороне его груди не было места органу, являющемуся вместилищем наших переживаний.

Все направились к выходу; генерал поддерживал отца Фанни. Появление Ламанеля спасало от расправы человека, обвиняемого в убийстве его дочери; следом за несчастным отцом шли судьи.

Стоило исполинскому старцу показаться на улице, как послышался глухой ропот, грозивший перерасти в яростный рев. Из гущи толпы донеслись угрозы. Несмотря на свой незаурядный рост, старец мгновенно пригнулся и метнулся за спину отца Фанни — его снова охватил панический страх. Смотреть на трясущегося гиганта было омерзительно. Ламанель торжественно повернул голову и поднял руку, призывая всех к порядку; его взор, горький и одновременно умоляющий, отрезвляюще подействовал на толпу. Ропот стих. Воцарилась мрачная и суровая тишина. Такое тревожное молчание царило в Риме, когда по его улицам везли останки Германика[4].

Старца без происшествий доставили в тюрьму, но прежде чем за ним захлопнулась дверь, загадочный великан обратился к безутешному отцу девушки:

— Дочь ваша не умерла! — воскликнул он.

Слова эти были произнесены таким тоном, что поверить в их истинность не было никакой возможности: в эту минуту старец напоминал тех врачей, которые пытаются внушить умирающему больному, что он вот-вот поправится.

Подобное утешение могло быть расценено только как насмешка, поэтому неудивительно, что от пережитых потрясений у бедного Ламанеля случилось сильное расстройство разума, и он умер той же ночью, беспрестанно повторяя имя своей дорогой дочери. Люди, окружившие тюрьму, не расходились до самой темноты. Тюремщик рассказывал, что, запирая дверь камеры старца, он услышал, как тот бормотал своим замогильным голосом:

— Я спасен!

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Бегство. — Генерал покидает Тур. — Записки генерала Беренгельда

События этого дня были тесно связаны со всей предыдущей жизнью генерала Туллиуса Беренгельда, поэтому они не могли оставить его равнодушным. Болезненное состояние духа уступило место любопытству: генерал решил остаться в Туре, чтобы досконально изучить то необычное существо, которое до сегодняшнего дня он видел лишь урывками. Сейчас этот новоявленный Протей пребывал в тюремной камере, и Туллиус считал, что это поможет ему разгадать тайну, окутывающую жизнь старца.

Беренгельд перепоручил командование дивизией; солдатам предстояло короткими переходами двигаться в Париж, ибо император намеревался вскоре прибыть в столицу. Сам же Туллиус решил провести в городе столько времени, сколько потребуется для полного удовлетворения его любопытства. Он полагал, что, наняв почтовых лошадей, в любом случае успеет догнать свою дивизию. На следующее утро войска покинули Тур.

Вечером того же дня генерал был приглашен к префекту полиции; среди гостей были также судебный следователь, ведущий дело таинственного старца, помощник прокурора и мэр города. В конце вечера хозяин дома попросил судей и мэра вместе с генералом пройти к нему в кабинет.

Закрыв дверь, префект обратился к Беренгельду:

— Генерал, если мы правильно вас поняли, вы знакомы со старцем, о котором сейчас говорит весь город. Не в силах долее сдерживать наше любопытство, нам хотелось бы знать…

Тут он вынужден был прерваться, ибо дверь открылась и на пороге появился его личный секретарь.

— Господин префект, — произнес он, — должен сообщить вам, а также господину мэру, о чрезвычайном происшествии: старец исчез. Исчезновение его — совершеннейшая загадка, как, впрочем, и все его дело. Сторож не покидал своего поста, персонал тюрьмы заслуживает всяческого доверия, часовые ничего не видели. Однако когда тюремщик принес заключенному ужин, камера была пуста; при этом нигде не было ни единого следа приготовлений к побегу: решетки на окнах целы, скудная обстановка стоит на прежних местах…

Все, кроме генерала, застыли от изумления. Во взглядах служителей Фемиды читалась растерянность; помощник прокурора воскликнул:

— Разумеется, господа, я никогда не считал себя ни суеверным, ни склонным к пустым фантазиям, но, уверяю вас, как только я увидел этого человека, у меня все внутри похолодело, я не мог заставить себя поднять на него глаза. Хуже того, меня не покидает мысль, что он обладает некой сверхъестественной силой…

— Я склонен верить вам, — заметил мэр, — и только дикий страх, охвативший старца при виде возбужденной толпы, убедил меня, что мы имеем дело с человеческим существом, таким же смертным, как и мы… Однако признаюсь, если бы я еще раз увидел его, я, вероятно, чувствовал бы то же, что и вы…

— Мы составим подробный отчет о происшествии и пошлем его министру полиции, — вступил в разговор префект. — Если же старец не будет найден или выяснится, что он покинул пределы империи, то, полагаю, господа, за неимением достаточных доказательств и улик мы закроем дело.

— В самом деле, — промолвил следователь, — на основании имеющихся в нашем распоряжении фактов невозможно выстроить обвинительное заключение.

— Тем более его невозможно поддержать в суде, — добавил помощник прокурора.

— Генерал, — обратился префект к Беренгельду, — как вы понимаете, мы не вправе чего-либо требовать от вас. И тем не менее мы обращаемся к вам с просьбой рассказать нам все, что вы знаете об этом загадочном существе. Вы можете отказаться удовлетворить наше любопытство; однако если вы все же сочтете возможным посвятить нас в подробности, известные только вам одному, клянемся, что секрет ваш не выйдет за пределы этого кабинета.

— Господа, — ответил генерал, — если старец бежал, то можете мне поверить, он больше никогда не появится в этих краях!.. Признаюсь: его побег меня не удивил, хотя я вместе с вами сожалею о случившемся, ведь я остался в городе именно для того, чтобы попытаться приподнять таинственную завесу, окутывающую жизнь этого странного существа; мне казалось, что он не сумеет уйти из-под стражи. Но раз он бежал, мое пребывание в Туре становится бессмысленным, и завтра утром я уеду. Вы напишете рапорт императору и министру полиции, а я расскажу вам о том, что известно только мне одному. Слухи о таинственном старце дошли до меня еще в раннем детстве, и вот уже давно я прилежно записываю все, что мне удается узнать о нем, ибо случаю было угодно, чтобы моя судьба каким-то непостижимым образом оказалась связанной с этим старцем. Перед отъездом я пришлю вам свою рукопись. Господин префект, я доверяю ее вам и рассчитываю на вашу добропорядочность: ознакомившись с ней, вы перешлете ее мне в Париж вместе с подробнейшим изложением дальнейших событий. Я же обещаю, что в самое ближайшее время передам ваш рапорт его императорскому величеству и министру полиции.

И, поклонившись, генерал вышел. На следующее утро весь город был взбудоражен неожиданным известием о бегстве гигантского старца. По поводу этого происшествия ходило множество слухов, каждый считал своим долгом внести в них свою лепту.

Генерал Беренгельд уехал, исполнив обещание: за полчаса до его отъезда Смельчак доставил в префектуру запечатанный пакет, содержащий дневник генерала Беренгельда, написанный им самим.

В тот же вечер служители правосудия, причастные к делу загадочного старца, собрались у префекта; хозяин дома распечатал пакет и принялся читать нижеследующие страницы.

История генерала Беренгельда[5]

Прежде чем непосредственно приступить к истории Туллиуса Беренгельда, необходимо ознакомиться с таинственными обстоятельствами его рождения: по странной случайности в рассказе о них содержится гораздо больше сведений о старце, нежели во всем последующем повествовании, где изложены события жизни генерала Беренгельда вплоть до того самого вечера, когда мы впервые встретили его на дороге, ведущей в Париж.

Отец нашего героя, граф Беренгельд, был последним отпрыском знатного дворянского семейства, оставившего заметный след в истории Франции; родоначальником его был некий Туллиус Беренгельд, отважный германец, удостоившийся чести быть упомянутым римскими историками.

В те времена, когда Франция еще не была королевством, Беренгельды проживали в окрестностях Брабанта, где им принадлежало маленькое княжество; однако постепенно род приходил в упадок. Во время правления Карла Великого Беренгельды перебрались во Францию. Услуги, оказанные членами семейства этому великому императору, снискали им его дружбу, и он подарил им графство, которое подверглось нападению саксонцев, разоривших и разграбивших его. В возмещение ущерба Карл Великий пожаловал семейству еще одно графство, расположенное у подножия Альп, и нарек его графством Беренгельд. Разумеется, изначально название было иным, но постепенно его забыли, и за графством закрепилось немецкое название Беренгельд.

Долгое время графы Беренгельды были заняты тем, что свозили в новые владения свое уцелевшее достояние; полностью погрузившись в заботы об обустройстве принадлежащих им теперь богатых земель, многочисленных вассалов и крепостного замка, они удалились от двора, их больше не манили почести, добытые на поле брани. Во время правления Филиппа Красивого Беренгельды вновь появились при дворе, участвовали в войнах, определявших ход истории, и проявили столь великую доблесть, что быстро прославились вновь. Они числились среди славных вассалов короля, и глава семейства нередко упоминался во французских летописях как один из доблестных воинов Франции.

Мы умолчим о подвигах и великих деяниях, совершенных членами этой семьи. Наивысшего расцвета и благосостояния род Беренгельдов достиг в период правления Генриха III, Генриха IV и Людовика XIII; с началом царствования Людовика XIV слава Беренгельдов постепенно угасла, поток королевских щедрот и пожалований, питавший семейство, иссяк; впрочем, это никак не отразилось на благосостоянии его членов. Казалось, что среди великих потрясений, от которых то и дело содрогалась Франция, какой-то неведомый гений покровительствует им. Земли, замки, иными словами, все то, что составляет материальную основу нашего бытия, было тщательно сохранено и приумножено. Среди членов семьи не было заметно признаков вырождения, Беренгельды старели и умирали в здравом уме, не утратив ни одного из своих благородных душевных качеств. Но здесь мы позволим себе заметить, что род людской во многом напоминает лес: со временем многие семейства, словно столетние дубы, произрастающие на одной и той же почве, начинают гнить изнутри, хотя еще долгое время внешне являют собой картину, полную благополучия и благопристойности.

Отец Туллиуса, бесспорно, нес в себе признаки вырождения, наложившие печать на его характер; граф Беренгельд являл собой самое суеверное и слабое существо, которое только может появиться среди людей. Он принадлежал к тем несчастным, чей вид с первого же взгляда внушает сострадание. И хотя по природе своей он был добр, он никогда не пользовался любовью своих вассалов, ибо люди, управлявшие от его имени, творили бесчинства и насилия.

Граф Беренгельд сознавал собственную ущербность, и это угнетало его. Подавленное состояние духа графа еще более усилилось после смерти одного из его дядюшек, командора Мальтийского ордена. Перед смертью дядюшка позвал к себе племянника, и между ними состоялся долгий разговор, существеннейшим образом повлиявший на умонастроение графа. Он поведал о нем отцу де Люнаде, исповеднику, и с того дня святой отец, всегда оказывавший сильное влияние на образ мыслей своего духовного сына, приобрел над ним почти безграничную власть: впрочем, слабодушие графа уже давно ни для кого не было секретом.

После смерти старого командора, случившейся в 1770 году, граф Этьен де Беренгельд, отец Туллиуса, остался единственным наследником некогда могущественного и многочисленного семейства; в его распоряжение перешли все обширные владения угасших ветвей рода; он стал одним из самых богатых сеньоров Франции, но по-прежнему проживал в полной безвестности. Вскоре он женился на наследнице дома Веллейн-Тильна, последней, как и он, представительнице славного в прошлом семейства и столь же бесхарактерной, как и он сам. Казалось, что сам злой гений, решив подшутить над родом человеческим, соединил двух ничтожных отпрысков угасающих родов, дабы их семейный очаг стал скопищем недугов.

Граф и графиня Беренгельд прожили десять лет, не имея детей, и до ушей почтенного отца Андрэ де Люнаде, исповедника графа, стали долетать самые оскорбительные высказывания.

Мы попытаемся пересказать сплетни, распространявшиеся теми, кто горделиво именовал себя носителями «общественного мнения».

Так, злые языки поговаривали, что командор поведал своему племяннику какую-то невероятную историю, изрядно напугавшую юношу; говорили также, что родовое состояние Беренгельдов нажито незаконным путем, и тому подобные нелепости.

Перемывая косточки покойнику, все тут же припомнили, что странные слухи ходили о командоре задолго до его смерти.

При жизни командора считали колдуном, занимавшимся черной и белой магией; многие были уверены, что он продал душу дьяволу; вспомнили и о его пристрастии к таким наукам, как физика и химия, а также о его поисках некоего загадочного члена семейства Беренгельдов. Об этой последней личности мы сейчас постараемся вам рассказать.

Род Беренгельдов, как и прочие семейства, насчитывающие не одно поколение предков, давным-давно разделился на ветви. Так, в 1430 году у Георга Беренгельда родилось два сына, и оба они выжили: старший получил имя Георг, а младший — Максим. В 1470 году, в царствование Людовика XI, ствол древа Беренгельдов впервые разделился на две ветви, ибо у Максима также родился сын.

Максим был младшим сыном, и, получив титул графа, он прибавил себе имя Скулданс, так что отныне младшую ветвь легко было отличить от старшей.

Младшая ветвь дала жизнь новым молодым побегам, они образовали еще один могущественный клан Беренгельдов, постоянно приумножавший свое богатство за счет покупки земель, оставшихся без прямых наследников. Случилось так, что именно командор Беренгельд-Скулданс стал последним владельцем несметных сокровищ младшей ветви дома; после его смерти они перешли в руки потомка старшей ветви, а именно графа Этьена, отца генерала Беренгельда, являющегося автором этих записок.

Вернемся же к сыну Максима, первому графу Беренгельду-Скулдансу, основателю дома Скулдансов, ибо именно он станет главным героем нашего рассказа.

О сыне Максима, первого графа Беренгельда-Скулданса, ходила страшная легенда. Этот Беренгельд, второй граф Скулданс, серьезно занялся науками, был знаком с выдающимися учеными своего времени, за свою долгую жизнь успел побывать в Индии и Китае, стал свидетелем открытия Нового Света, совершил кругосветное путешествие и, прожив с 1470 года по 1572, исчез в ночь Святого Варфоломея.

Своим долголетием он снискал прозвище Столетнего Старца; согласно преданию, призрак покойного графа вернулся на землю и после 1572 года несколько раз являлся членам своей семьи. Бесспорно одно: при жизни второй граф Беренгельд-Скулданс последний раз посетил родовой замок в 1550 году, оставив в подарок его обитателям свой портрет. Все, кто видел его тогда, были поражены: Столетний Старец был бодр и отличался необычайной силой, несвойственной людям его возраста. С тех пор семья его не имела о нем никаких известий; легенда же гласит, что Столетний Старец еще не раз появлялся в замке, и именно его колдовская сила оберегала семейство от невзгод и разорения.

Вот в каком виде эта запутанная история дошла до командора Скулданса. Потом прошел слух, что в Испании командору было видение. Судя по донесению, направленному полицией испанским властям после некоего происшествия, случившегося с командором в Перу, этот последний отправился на поиски Столетнего Старца. Многие утверждали, что после долгих странствий командор убедился в существовании своего предка и умер именно потому, что увидел его.

Вероятнее всего, Беренгельд-Скулданс перед смертью рассказал об этой встрече племяннику Этьену, а тот, в свою очередь, своему исповеднику, бывшему иезуиту отцу Андрэ де Люнаде, отчего тот заполучил над ним огромную власть: обладая подобной тайной, священник вполне мог погубить графа, доказав, что состояние его нажито с помощью чародейства. Злоупотребляя слабостями кающегося грешника, отец Андрэ лелеял мечту завладеть имуществом Беренгельдов, отчего всеми силами старался воспрепятствовать графу иметь наследника.

Итак, в 1780 году семейство Беренгельдов медленно угасало, в то время как слухи о нем ходили невероятные. Мы сочли необходимым сделать столь подробное разъяснение, дабы в дальнейшем читатель ненароком не был бы введен в заблуждение.

Замок Беренгельд был одним из самых романтических строений, какое только можно увидеть в наши дни. Расположенный среди живописных предгорий, предварявших величественную и прекрасную Альпийскую гряду, он дерзким местоположением своим, равно как и размерами, соперничал с окружавшими его сумрачными вершинами. Он и сам казался горой. Смешение архитектурных стилей, век за веком наслаивающихся друг на друга, превратило замок в своеобразный архив зодческого искусства, немое свидетельство минувших бурных времен.

В толстых стенах замка теснилось множество построек: часовня, жилые флигели, великолепные конюшни и оранжереи, выстроенные с поистине королевским размахом; все вместе эти строения составляли великолепный ансамбль, восхищавший своим изысканным беспорядком.

С замковых башен открывался чудеснейший вид на девственно прекрасные горные долины, где безраздельно хозяйничала их владычица-природа; густые сады, плавно переходящие в альпийские луга, обрамляли величественное древнее жилище.

Решетчатые ворота преграждали путь в просторный двор замка; за воротами начинался луг, посреди которого была проложена обсаженная деревьями аллея. Возле ворот приютилась хижина, где издавна проживал замковый привратник. Не считая самого замка, дом этот долгое время был единственным жилищем во всей округе. Когда привратник получил право торговать овсом, сеном и вином, его лачугу стали называть харчевней.

В ней останавливались на ночлег путешественники, а слуги из замка и жители из ближайшего селения, невзирая на достаток и положение, заходили сюда поговорить о делах и обсудить местные новости. В этих разговорах и рождались уже упомянутые нами слухи; мы избавим нашего читателя от необходимости выслушивать их из уст Бабиш, жены привратника, прирожденной главы общества, собиравшегося в харчевне.

28 февраля 1780 года в доме привратника в очередной раз собрались местные любители поболтать, и мы полагаем, что нашему читателю небезынтересно будет послушать, о чем там говорилось, ибо событию, случившемуся в тот вечер, предстояло способствовать продолжению рода Беренгельдов.

Было девять часов вечера, северный ветер с силой сотрясал тонкую дверь харчевни: при каждом его порыве казалось, что она вот-вот сорвется с петель. Люди, собравшиеся внутри, все ближе придвигались к очагу, где потрескивали еловые дрова; они горели так ярко, что можно было не зажигать свечей.

Толстый привратник, привыкнув к монотонному журчанью голосов приятельниц своей жены Бабиш, спал в углу возле очага; в другом углу сидела деревенская повитуха, исполнявшая одновременно обязанности гадалки, ибо помимо оказания помощи роженицам она умела предсказывать судьбу, наводить порчу, поражать молодых супругов бесплодием, лечить заклинаниями и заговорами, словом, колдовать по желанию заказчика. Ей было около девяноста лет, у нее было сморщенное лицо, скрипучий голос, маленькие зеленые глазки и седые космы, выбивавшиеся из-под дешевого чепца.

Она присутствовала при рождении почти всех жителей селения, знала всю их подноготную, и не было ни одной тайны, в которую она не была бы посвящена. Ее почитали все, авторитет ее в деревне Беренгельд был непререкаем; отцы, показывая своим малолетним чадам эту древнюю седую старуху, приказывали кланяться ей.

Рядом с повитухой разместилась Бабиш, свежая и симпатичная толстушка; напротив нее восседал местный бакалейщик по имени Лансель. Три или четыре восьмидесятилетние кумушки расселись посреди комнаты.

По левую руку от толстого привратника сидел королевский лесничий, любезный образованный молодой человек, неплохой музыкант. Он недавно женился и, не имея доступа в замок, иногда приходил сюда узнать последние новости. Он пользовался доверием многих знатных дворян, проживавших в округе; его красавица жена обладала живым характером и вполне могла бы блистать в более изысканном обществе. Поэтому она редко заходила в харчевню, полагая, что появление в подобном месте скомпрометирует ее.

— Сегодня утром отец Люнаде выгнал еще одного молодого лакея, имевшего несчастье угодить графине, — говорила жена привратника. — Если так будет продолжаться, то скоро в замке не останется ни одного слуги мужского пола; мне всегда становится страшно, когда этот священник подходит к воротам и злобно сверкает глазами в сторону нашего дома. Я тут же начинаю бояться за моего бедного Люсни.

— А вот и я!.. — воскликнул привратник, разбуженный звуками своего имени: он решил, что его своенравная половина позвала его.

— И все-то из-за того, чтобы пирог, не дай Бог, не достался кому-нибудь другому, — вздохнула одна из кумушек.

— Грустно наблюдать, как угасает одно из самых благородных семейств в округе; Беренгельды всегда были покровителями нашей деревни.

— Не клевещите на святого отца, — воскликнул осторожный привратник, — как знать, не бродит ли он сейчас где-нибудь поблизости.

— Отцу Люнаде ни к чему несметные богатства Беренгельдов, — задумчиво произнес лесничий. — Наследников у него нет, а сам он и так обладает поистине безграничной властью над графом и распоряжается в его замке как у себя дома; орден его распущен[6], поэтому я не вижу в его поведении какого-либо умысла. Если у госпожи графини нет детей, это означает только, что она бесплодна.

— Если граф и его жена внезапно умрут, святому отцу вряд ли достанется крупный куш… — воскликнула Бабиш. — Конечно, сейчас он может делать все, что ему заблагорассудится, но если внезапно что-нибудь приключится, ему здесь не будет принадлежать ничего!..

При этих словах повитуха замотала головой, ее седые пряди рассыпались по черной морщинистой шее. Видя, как она воздела к небу свои высохшие руки, все умолкли, понимая, что Маргарита Лаградна собирается говорить. Слушатели придвинулись поближе друг к другу и устремили взоры на старую ведьму, чьи тусклые глаза неожиданно заблестели; казалось, в нее внезапно вселился демон красноречия: на нее, как это нередко бывает с поэтами, снизошло вдохновение. Слова вырывались из нее наружу, подобно пламени или водопаду.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Старая Лаградна. — Лаградна вещает. — Предсказания. — Появление призрака

— Горе отцу Люнаде! Горе!.. — воскликнула Лаградна. — Горе ему, если он намеревается завладеть сокровищами Беренгельдов!.. Сокровища эти неприкосновенны! Каждый, кто попытается их похитить, плохо кончит!..

Лаградна имела привычку вещать так, что всем становилось жутко: она верила в то, что говорила, и свою уверенность передавала другим. Вот и сейчас ей вполне хватило нескольких слов, чтобы испугать всех своих слушателей.

— Но, — продолжила она, помолчав и устремив пристальный взор на закопченный потолок, — роду Беренгельдов не суждено угаснуть, он будет жить, пока не наступит конец света!.. конец нашего света!.. — Для большей убедительности Лаградна стукнула по полу суковатой палкой, с которой никогда не расставалась. — Мне одной известно предсказании Беренгельда-Столетнего Старца. — И глухим, надтреснутым голосом она пропела:

Мой род не умрет,

Пока будет стоять

Высокая гора

В глубокой долине

Валлинара.

Когда же она упадет,

Нас погубит

Последний из нашего рода,

Доблестного и отважного.

Пропев блеющим голосом эти корявые строки, Лаградна пристально уставилась на своих слушателей.

— Сами подумайте, откуда возьмется гора в долине Валлинара? Да еще такая, которая бы вскоре обрушилась?.. То-то… — заключила она звонким голосом. Затем она встала и выпрямилась во весь рост, отчего дом внезапно показался всем очень маленьким. — А знаете ли вы, кого я видела сегодня утром? Того, кто сказал эти слова! Да, именно его!.. Видела второй раз в жизни!.. Первый раз это случилось в 1704 году… Так слушайте же! Семьдесят второго графа Беренгельда обвинили в убийстве юной Полани, чей скелет был обнаружен в подземелье квадратной башни; граф ожидал смертного приговора, его имущество должны были конфисковать. Стояла темная ночь. Я возвращалась домой через долину Валлинара, выл ветер, в лесу с громким треском ломались сучья. Мне было страшно, я шла, напевая сочиненную крестьянами песню о Беренгельде-Столетнем Старце… Дойдя до середины долины Валлинара, я заметила, как в темноте мне навстречу движется огромный черный силуэт; два ярких огонька освещали ему путь. Я шла к замку Беренгельд, тень двигалась в противоположном направлении, и мы непременно должны были встретиться… Сначала я подумала, что это Бютмель, выехавший верхом встречать меня…

При этих словах повитуха упала на стул и замерла; слезы потоком хлынули из ее глаз и покатились по изборожденному морщинами лицу. Собравшиеся вздрогнули: никто не ожидал столь бурного выражения горя у девяностолетней старухи. Все тут же вспомнили, что Лаградна никогда не была замужем, ибо всю жизнь любила одного лишь Бютмеля. Возлюбленный же Лаградны каким-то странным образом оказался замешанным в историю с Полани; его увезли в Лион, приговорили к смерти и казнили, обвинив в убийстве девушки. Каждый раз, когда с уст Лаградны срывалось имя Бютмеля, она впадала в беспамятство, и в это время ее ни в коем случае нельзя было тревожить, иначе, очнувшись, она впадала в буйство. На этот раз невидящий взор Лаградны недолго блуждал в неведомых далях. Она пришла в себя и продолжила:

— Мне показалось, что я вижу его улыбку!.. его шляпу, сдвинутую на ухо, зажатый в руке букет цветов, радостное лицо… Бедный Бютмель! Ты больше никогда не улыбнешься, — прошептала она, глядя в пол. — Кто тот гений зла, сумевший доказать твое участие в преступлении, которого ты не совершал… ты — и преступник? Ты, самая честная душа в мире!.. Полани была моей подругой!.. нашей подругой!.. ах, никто больше не увидит твоей улыбки! Зато ты теперь на небесах, вместе с ангелами! — душераздирающим голосом воскликнула она.

После этих слов она, умолкнув, воззрилась в потолок; морщины на ее челе разгладились. Казалось, несмотря на все преграды, она видит Бютмеля; пальцы ее нервно теребили стеклянные шарики бус, подаренные ей ее возлюбленным. И вновь все замерли, ожидая, когда она очнется от нахлынувших на нее воспоминаний. Постепенно движения ее пальцев замедлились, и, окинув собравшихся внимательным взором, она заговорила:

— Но человек, замеченный мной в долине Валлинара, был не Бютмель!.. Я шла и шла… иду!.. иду!.. и понимаю, что два огонька — это два глаза, а черная тень — огромный человек, нет, не человек, а громадный мертвец.

Лаградна говорила медленно и отчетливо, и всех присутствующих охватил непонятный ужас; старуха напоминала пророчествующую Сивиллу, ее облик, голос, жесты — все было исполнено зловещего величия. Всем показалось, что они собственными глазами увидели страшную фигуру, столь живо обрисованную повитухой. Пламя в очаге почти угасало, скудно освещая всего лишь половину комнаты; его красноватые отблески окутывали Маргариту Лаградну кровавым светом, отчего слушателям становилось еще более не по себе; в подобной обстановке у многих из нас, а уж тем более у тех, кто в тот вечер внимал Лаградне, воображение разыгрывается особенно бурно.

— О, этот мертвец!.. — продолжала старуха голосом, от которого содрогнулись бы и люди гораздо более мужественные. — Это был призрак самого Беренгельда-Столетнего Старца! Я узнала его!..

— Каким образом? — удивился лесничий. — Ведь вы же никогда не видели его раньше.

— Каким образом? — скороговоркой ответила Лаградна. — А разве мой отец не встретил его в сентябре тысяча шестьсот пятьдесят второго года, когда исчез Жак Леаль? С тех пор Жака никто не видел. Тогда же семидесятый граф Беренгельд узнал о смерти своего соперника — как раз накануне того дня, когда у них была назначена дуэль. Соперником Беренгельда был граф де Вервиль; они собирались сражаться насмерть, а в те времена Вервиль слыл лучшей шпагой королевства: гибель графа Беренгельда была предрешена. Но грозный противник графа умер в двух лье отсюда, на перевале Намваль: огромный камень скатился с горы прямо на его карету… И мой отец видел, как тот камень сталкивал призрак Столетнего Старца! Тогда-то он и поведал мне о том, о чем еще его дед слышал от своего деда: каждый раз, когда появляется этот призрак, с теми, кто угрожает Беренгельдам, непременно случается несчастье. Когда в округе бродит Столетний Старец, кого-нибудь обязательно настигнет жестокая смерть.

И вот теперь передо мной стоял сам Столетний Старец. К этому времени предание, рассказанное мне отцом, со всей отчетливостью всплыло у меня в памяти. Так что, разглядев наконец зловещую фигуру, я поняла, что за страшная тень движется навстречу мне в ночи. Ужас мой во много раз усилился, когда я внезапно услышала его голос: в нем не было ничего человеческого, звуки его напоминали рев урагана и завывание грозы. Огненные глаза в упор взглянули на меня: я в страхе отшатнулась, не в силах выдержать его пламенеющий взор. Наконец призрак прошел мимо; обернувшись, я сумела разглядеть его огромную седую голову: от его клочковатых волос веяло могилой. Он беззвучно ступал по земле, не оставляя следов даже на песке, походка его была легка, словно утренний ветерок. Выбравшись из канавы, куда я юркнула, спасаясь от взгляда раскаленных глаз, я увидела, как Столетний Старец медленно переставляет ноги; на его иссохших подошвах совсем не было плоти…

В тот же день постановление об аресте графа Беренгельда было отменено, а дело отправлено в Париж; там графа оправдали, а жертвой правосудия стал Бютмель!..

Слезы снова полились из глаз старухи, и она умолкла. Ничто не нарушало воцарившуюся тишину; несчастная любовь даже в столь почтенном возрасте внушает уважение и глубокое сострадание. Лаградна взглянула на свою старческую руку и, спрятав ее в рукав, произнесла:

— Когда-то эта рука была молода, кожа ее была нежна, и Бютмель часто сжимал ее в своих руках!.. Теперь вы сами видите, как она высохла и покрылась морщинами. Бютмеля уже нет в живых!.. И я тоже мертва… сердце мое умерло… осталось жить лишь жалкое тело!

Так знайте же, — продолжила она твердым и звучным голосом, — знайте, что сегодня утром я видела призрак старого Беренгельда… Горе отцу Люнаде, осмелившемуся посягнуть на достояние Беренгельдов!.. Призрак бродит здесь поблизости, я узнала его белую, как снег, голову, видела следы его костлявых ног. Он стоял на вершине холма Перитоун; сидя у его подножия, я чуть не умерла от страха, заметив, что, несмотря на порывистый ветер, широкий коричневый плащ, в который он был закутан, даже не шелохнулся, а сам старик словно врос в камень. Сначала я решила, что встреча с ним сулит мне скорую гибель; я прошла по деревне и всех спрашивала, не исчез ли бесследно кто-нибудь из ее жителей… Внезапно я поняла: Столетний Старец обратил свой огненный взор в сторону старого замка… Ах! наконец-то у нашей графини будет ребенок… Да, да, запомните мои слова, это говорит вам сама Лаградна! А вы, господин Верино, хорошенько следите за вашей женой! Полани тоже была красавицей… (лесничий вздрогнул от ужаса); а вы, Бабиш, присматривайте за Люсни! Ростом и фигурой он похож на Жака Леаля! (привратница перекрестилась и забормотала «Pater noster»). Призрак Столетнего Старца витает над нашими горами! Ни разу еще дважды за одно столетие не являлся он в наши края. Грядут перемены! Ведь если призрак не заберет с собой чью-нибудь душу, значит, он будет воскрешать мертвых!..

Огонь в очаге окончательно погас, но никто не осмеливался встать и подкинуть в него новую охапку еловых дров; время от времени оттуда вылетали хлопья пепла, а синеватые огоньки, пробегавшие по обуглившимся поленьям, отбрасывали слабые отблески на лицо Лаградны. Подобно трепещущим язычкам пламени, слова повитухи метались в воображении ее слушателей: она бросала их одно за другим, а так как смысл их толком не был ясен никому, то они лишь удручали душу и нагоняли неизбывную тоску. Все недоумевали, почему вдруг старуха так разговорилась и каким образом ей удалось взволновать всех собравшихся, хотя они слушали ее весьма рассеянно. Но когда Лаградна вновь опустилась на свой стул, сильный порыв ветра сотряс стены харчевни и раздался настойчивый, дребезжащий звон привратного колокольчика.

Никто не встал с места, чтобы пойти и открыть ворота; все решили, что это ветер заставил колокольчик так отчаянно дребезжать. Внезапно, когда ветер утих и все успели позабыть о назойливом звонке, колокольчик вновь зазвонил так настойчиво, что не оставалось никаких сомнений: за привязанную к шнурку ножку лани, завершавшуюся точеным копытцем, дергала чья-то уверенная и нетерпеливая рука. В подтверждение этой догадки раздался злобный лай: так сторожевой пес обычно встречал нежелательных гостей.

И опять никто не осмелился встать и подойти к двери.

— Эй, Люсни, друг мой! — окликнула супруга Бабиш.

— Идемте вместе… — выдавил из себя Люсни в ответ на настойчивый призыв своей прекрасной половины.

Затем он поднялся и подбросил в очаг охапку еловых ветвей; они мгновенно вспыхнули и озарили комнату ярким светом, вселяя мужество в собравшихся; лесничий зажег свечи в подсвечнике и, встав во главе маленького отряда, состоявшего из Бабиш, Лаградны и замыкающего шествие Люсни, направился к двери.

— Эй, спите вы там, что ли?.. — раздался на улице громоподобный голос, от которого у всех по коже побеждали мурашки.

— Это он!.. — прошептала Лаградна. — Зачем он сюда пожаловал?

— Кто «он»? — переспросил Верино.

— Беренгельд-Столетний Старец.

Люди, отважившиеся выйти навстречу неведомым ночным гостям, мгновенно замерли: страх пригвоздил их к полу. Дрожащее пламя свечи отбрасывало причудливые тени на лицо доброго Люсни. Толстяк уже раскаивался, что вместо того, чтобы спокойно спать у очага, он проснулся и наслушался жутких историй старой Лаградны.

— Выйдет ли кто-нибудь наконец? — властным тоном повторил страшный голос.

— Может быть, нам все-таки откроют ворота? — раздался еще один голос, несомненно принадлежавший живому человеческому существу.

Выхватив подсвечник из рук привратника, Лаградна распахнула дверь харчевни и медленно направилась к воротам, преграждавшим вход во двор замка. Влекомая любопытством Бабиш последовала за ней; устыдившись, что обе женщины превзошли его в мужестве, лесничий Верино быстро опередил их. Тогда Люсни тоже сделал несколько шагов по направлению к двери, но после короткого размышления остановился на почтительном от нее расстоянии. Что же касается трех кумушек, то они столпились на ступенях харчевни.

— С каких это пор в эту дверь приходится стучать дважды? — пророкотал глухой замогильный голос, в то время как Лаградна пыталась попасть ключом в замочную скважину.

— С тех пор, как был несправедливо казнен Бютмель! — ответила совсем потерявшая голову повитуха; в девяносто лет это случается достаточно часто.

Ответом на странное восклицание Лаградны стал устрашающий хохот, от которого, казалось, содрогнулись не только стены хижины, но и каменная твердыня замка. Все присутствующие похолодели от ужаса.

— Бютмель жив!.. — прогрохотал зловещий голос. Внезапно воцарилась тишина, по изборожденным морщинами щекам Лаградны полились горькие слезы.

— Вот вы и прибыли в Беренгельд!.. — произнес страшный голос, принадлежавший, как теперь все увидели, человеку поистине исполинского роста. Рядом с ним восседал на коне мужчина в военной форме; ему и были адресованы слова гиганта. Офицер, казалось, не обращал ни малейшего внимания на своего необычного спутника; он то внимательно изучал свой чемодан, то чистил мундир, используя вместо щетки собственные рукава, то придирчиво разглядывал своего коня. Решительно, его интересовал только он сам и его амуниция. Гигант указал своему спутнику на замок и бросил взор на собравшихся. Пламя свечей тотчас же померкло.

Оправившись от испуга и вновь зажгя свечи, привратник и его соратники обнаружили, что попутчик офицера исчез. До их слуха донесся конский топот: невидимая лошадь мчалась галопом.

— Вы видели?.. — спросила Лаградна, обернувшись к своим спутникам; привратник, его жена, лесничий и три старухи дружно закивали головами. — О, этот взор!.. Вы думаете, что он и в самом деле ускакал на коне? Нет! Призрак развлекается. Не сомневайтесь, у него не было никакой лошади, как нет и не было никакой растительности на моих ладонях.

Все застыли в молчании, боясь поднять глаза, точнее, вновь увидеть ужасного старца.

— Что с вами, черт подери? — воскликнул офицер; он уже привел в порядок мундир и теперь наблюдал за высыпавшими ему навстречу людьми: их страх откровенно забавлял его. Спешившись, он взял коня за повод и обратился к молчаливому сообществу, преграждавшему ему путь:

— Уверяю вас, мой спутник ускакал на самой настоящей лошади, да еще какой резвой! Он не только указал мне дорогу к замку, но и вызвался проводить меня, чтобы в темноте я не сбился с пути; я никогда еще не встречал столь приятного собеседника. К тому же он не потребовал никакого вознаграждения за оказанную услугу, хотя имел на него полное право.

— Вы утверждаете, что ваш проводник — человек? — произнесла Лаградна. — Да вас же привел сюда призрак!

— О каком призраке говорит эта сумасшедшая старуха?.. — нахмурился офицер. — Неужели из-за каких-то глупых бредней никто не может отвести меня в замок?

— Вы успели его разглядеть? — спросила Лаградна.

— Разглядеть? Разумеется, нет! Ведь на улице темно, как в печной трубе! А когда при этом еще приходится следить за своими вещами… — отвечал он, бросая беспокойный взор на круп своего коня, где была приторочена его кладь. — И все же, — продолжал офицер, заметив, что после его слов все уставились на его чемодан, — готов ли кто-нибудь проводить меня в замок?

Привратник взял свечу, загородил ладонью пламя от ветра, чтобы она не погасла, и повел незнакомца к дому; Лаградна и Бабиш пошли вместе с ними.

Безупречно подогнанный мундир незнакомца, равно как и все его обмундирование, свидетельствовали об аккуратности и скрупулезности. Выражение его лица подтверждало это впечатление: он походил более на негоцианта, привыкшего все тщательно взвешивать и подсчитывать, нежели на военного, то есть человека порывистого, привыкшего рисковать жизнью и принимать молниеносные решения.

— Знаю, что покажусь вам навязчивой, но я все же осмелюсь обратиться к вам с вопросом: где вы встретили вашего провожатого? — спросила незнакомца повитуха.

— Я заблудился, — ответил тот, — переходя через хребет, расположенный перед долиной Вал… Ван…

— Валлинара! — воскликнула повитуха.

— Именно так, — подтвердил незнакомец. — Я блуждал среди скал, как вдруг услыхал конский топот: за мной галопом мчался всадник. Когда он поравнялся со мной, я спросил у него дорогу к замку Беренгельд, и он любезно согласился меня проводить. В пути он развлекал меня любопытными рассказами о вещах малоизвестных и разными смешными историями…

— Случившимися, разумеется, задолго до сегодняшнего дня!.. — усмехнулась Лаградна.

— Да, но что в этом дурного? — удивился офицер.

— Именно поэтому вы и не заметили его горящих глаз.

— Прямо перед собой он держал фонарь, — произнес офицер.

— Фонарь!.. Это были его глаза! — воскликнула Лаградна.

Услыхав ее ответ, незнакомец в изумлении остановился и тихо пробормотал: «Неужели это был мой врач?.. Огненные глаза!.. Как это я не разглядел его!»

— А голос? Разве можно его не узнать! — прервала размышления офицера повитуха.

— Это действительно был его голос! — удивленно воскликнул офицер.

Пока незнакомец шел к замку, в стенах последнего разыгрывалась сцена, описание которой вполне дает представление о его обитателях.

В старинной трапезной вокруг роскошно сервированного стола сидели граф, его жена и отец Люнаде. Святой отец был окружен тарелками с изысканнейшими блюдами: все они были початы — наглядное свидетельство того, что цветущий вид и румяные щеки священника являлись предметом усиленных забот хозяев замка. Отец Люнаде уже приступил к десерту, состоящему из многочисленных лакомств и большого количества превосходных выдержанных вин, как вдруг, повернувшись к графине, он заявил, что перина в его опочивальне еще не взбита.

— Не от изнеженности, дочь моя, прошу я поскорее взбить ее.

— Я верю вам, — ответила молодая женщин, сидевшая в кресле с необычайно высокой спинкой и подлокотниками; казалась, ее преднамеренно поместили в этот склеп.

— Ибо, — продолжал отец Люнаде, — почему бы не воспользоваться в этой жизни теми удобствами, которые она может нам предоставить? Господь не дозволяет этого только нерадивым служителям, забывшим о своем прямом долге — сражаться против дьявола. Сын мой, пришлите ко мне в комнату вон тот ликер, что стоит перед вами; сами судите, ведь если мое пищеварение нарушится, я не смогу с должным пылом возносить молитвы Всевышнему, как предписывает нам устав нашего ордена.

Граф передал бутылку лакею.

— Ваши молитвы до сих пор не могут помочь нам зачать ребенка, — произнес граф Беренгельд.

— Сын мой, Господь мудр и ничего не делает зря; если он допустил, чтобы наше Общество было распущено, значит, такова была Его воля. Если у вас до сих пор нет потомства, значит, вы слишком большие грешники. Надо удвоить покаяния, умерщвлять плоть, строго соблюдать посты, а я буду усердно молиться за вас.

— Отец мой, — заметила графиня, — не лучше ли посоветоваться со сведущими людьми и узнать, нет ли иных средств…

От этих слов бывший иезуит пришел в ужас:

— Вы что же, считаете людей более сведущими, нежели Господь?..

При этом восклицании графиня умолкла, лицо ее приняло привычное выражение, то есть холодное и бесстрастное. Супруг же ее, открыв от удивления рот, испуганно взирал на исповедника, чье настроение давно служило подлинным барометром для всех обитателей дома.

— Только Господь может даровать вам желаемое! — продолжал отец Люнаде.

Намерения священника были вовсе не столь корыстны, как могло показаться на первый взгляд. Почтенный отец некогда состоял в знаменитом ордене иезуитов. После упразднения ордена он бежал в Италию, но вскоре вернулся во Францию, где и был обласкан графом Беренгельдом.

Отец Люнаде получил неплохое образование, однако некоторые области знания были ему совершенно недоступны. Он твердо верил религиозным догматам, но еще более он верил в непогрешимость иезуитов, и, как следствие, в свою собственную, ибо он по-прежнему считал себя членом этого ордена. Характер его представлял собой странную смесь изворотливости и прямоты, простодушия и лукавства, самолюбия и доброты. Общество Иисуса не сумело испортить его изначально добрый нрав. Отец Люнаде не стал ни фанатиком, ни гением, ни честолюбцем. Однако достойные братья внушили ему свои принципы и свое особое понимание религии, полностью противоречившее естественному ходу мыслей отца Люнаде, отчего священник нередко пребывал в состоянии противоборства с самим собой.

Так, отцу Люнаде хотелось бы, чтобы у графа Беренгельда не было детей и состояние его досталось бы ему, а не королевской казне. Однако ради этой заманчивой цели он никогда не стал бы строить козни и совершать слишком неблаговидные поступки. Можно с уверенностью сказать, что власть, которую почтенный отец имел над владельцем замка, досталась ему совершенно случайно, в результате непостижимого стечения обстоятельств, а именно в силу определенного духовного родства хозяев замка и святого отца; в этом странном союзе трех человеческих существ отец Люнаде был самым сильным.

Таким образом, замок Беренгельд являл собой мрачное пристанище, где обретались три творения Божьи, бредущие по жизни с единственной целью: не дать угаснуть факелу благочестия, зажженному бывшим иезуитом, который поддерживал его горение сообразно интересам церкви, а значит, и своим собственным. Как и все, кто стоит у кормила власти, отец Люнаде ревниво относился к своему авторитету; именно поэтому он, не будучи господином, готов был сражаться со всеми, кто, по его мнению, мог бы настроить хозяев замка сбросить его иго. Итак, из-за слабодушия господ и дерзости слуг жизнь в замке Беренгельд была заполнена домашними интригами, мелкими дрязгами и тому подобными развлечениями. И хотя число людей, проживавших в древних стенах, было невелико, из-за постоянных сплетен и слухов казалось, что жизнь в них бьет ключом. Одним словом, попробуйте представить себе дворец Королевы Глупости, отданный во власть ее придворных в отсутствии самой богини.

Конец первого тома

ТОМ ВТОРОЙ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Офицер из Анжу. — Его испуг. — Беренгельд-Столетний Старец является в замок. — Отъезд офицера

Мы оставили нашего офицера, когда он, эскортируемый Лаградной, Бабиш и привратником, направлялся к старинному гнезду Беренгельдов; последний отпрыск этого древнего рода только что выслушал от отца де Люнаде приговор, гласивший, что рождение предполагаемого наследника семейства целиком зависит от воли божественного провидения. Выслушав вердикт священника, граф в задумчивости опустил голову, а графиня бросила на супруга взгляд, смысл которого не поддавался определению: слишком много мыслей выражал он одновременно. Граф многозначительно улыбнулся жене, гораздо выразительней обычного; улыбаться подобным образом было не в его привычках, так что, помня об известных нам свойствах характера обоих супругов, взгляды эти говорили о неких серьезных решениях.

Вот уже целый месяц супруги вынашивали мысль посоветоваться с врачом и попросить его помочь излечить бесплодие графини; они долго обсуждали последствия такого шага, прежде чем решились поведать о нем исповеднику, дабы тот определил, не содержит ли их замысел какой-либо ереси, и могут ли они осуществить его. Графиня даже осмелилась напомнить мужу о колдовском искусстве Лаградны, но от этой старухи издалека веяло магией и костром, и граф никогда бы не отважился обратиться к ней. Страстное желание иметь детей придавало графине мужество, поэтому, несмотря ни на что, она продолжала лелеять и эту мысль.

И вот, когда в наступившей тишине супруги мрачно обдумывали, как им поступить, если предложение их будет отвергнуто, явился привратник и сообщил, что некий чужестранец просит господина графа принять его.

— Пригласите его, — ответил граф.

Незнакомец, оказавшийся уже известным нам щеголеватым офицером, представился и, внимательно глядя на графа, обратился к нему со следующими словами:

— Господин граф, вот уже несколько месяцев, как я вернулся из Соединенных Штатов, где честно служил повстанцам. На этой службе меня ранил английский солдат из полка лорда Корнуэльского; к сожалению, я не смог ответить ему тем же. Когда рана моя затянулась, я заболел неведомой болезнью. Напрасно я усердно платил заморским эскулапам: они не сумели вылечить меня, и я вернулся во Францию, надеясь на родине найти врача, чье искусство остановило бы развитие неизвестной болезни, грозившей погубить меня. Заплатив кучу денег самым знаменитым светилам медицины, но так и не получив помощи, я решил окончить свои дни в родном Анжере. Случай привел меня на постой в дом городского палача; о последнем обстоятельстве я узнал значительно позже, — пояснил офицер, заметив изумление, отразившееся на лицах графа, его супруги и отца Люнаде, — но могу сказать одно: этот палач показался мне вполне порядочным человеком.

Жена его была тяжело больна; однажды я услышал, как он сказал, что она скоро умрет, ибо ни один врач не брался ее лечить. Однако вскоре жена палача почувствовала себя значительно лучше.

Прошу меня извинить за долгое вступление, но история эта самым непосредственным образом объясняет мое появление в ваших краях; а надо вам сказать, что путь от Анжера до замка Беренгельд не близок и потребовал немалых затрат. Но я продолжаю.

Видя постоянную озабоченность палача и чувствуя, что за всем этим кроется какая-то тайна, я решил разгадать ее. Из-за своих болей я плохо спал; в конце концов, я обнаружил, что каждую ночь в дом приходит странный старик — жуткого вида и необычайно дряхлый. Любопытство мое было разбужено, я принялся расспрашивать хозяина дома. Тот отвечал, что старик обещал ему вылечить его жену. Однако хозяин не сказал, какое вознаграждение потребовал у него таинственный старец; впрочем, меня это не касалось. На следующую ночь я подкараулил старика и попросил его, если это в его силах, вылечить и меня. О, господин граф, как он посмотрел на меня!.. Готов поклясться, что лицо его никогда не изгладится из моей памяти! Черное пламя…

Тут офицер, чей взор рассеянно скользил по картинам, развешанным по стенам трапезной, прервал свою речь, издал громкий крик, зашатался, схватился за стул и тяжело рухнул на него; рука его указывала куда-то вдаль. Все обернулись, следя глазами за пальцем гостя: он был обращен в сторону портрета Беренгельда-Скулданса, прозванного Столетним Старцем.

На лице хозяев замка явственно отразилось беспокойство.

— Смотрите!.. — в ужасе воскликнул офицер. — Смотрите, портрет живой! Он только что подмигнули мне… Это он!..

Изумление гостя еще более возросло, когда внизу, на раме картины он увидел надпись: «Беренгельд, год 1500».

— Клянусь вам, — повторил офицер, — сначала этот портрет уставился на меня своими горящими глазами, такими, какие были у старика целителя, а потом подмигнул мне.

Испуганный отец Люнаде смотрел то на бледного, как смерть, графа Беренгельда, то на портрет, чьи черные глаза отнюдь не излучали того дьявольского огня, о котором говорил офицер.

— Взгляните же, — испуганно продолжал гость, — изображение зашевелилось!..

Никто не осмелился встать и подойти к портрету; тогда граф позвонил:

— Сен-Жан, снимите этот портрет…

И он дрожащим пальцем указал лакею на портрет Беренгельда-Столетнего Старца.

Но все усилия Сен-Жана снять портрет были напрасны: рама словно приросла к стене. Хозяева с удивлением переглянулись, а отец Люнаде, сохранивший, несмотря на охватившее его волнение, присущую членам его ордена невозмутимость, спросил:

— Извините сударь, но скажите нам наконец, что привело вас сюда?

— Сейчас вы все узнаете! Но… о чем я только что говорил? — взволнованно переспросил незнакомец, не отрывая взгляда от портрета.

— О старике, — с дрожью в голосе ответил граф.

— Так вот, в ответ на мою просьбу это сверхъестественное существо улыбнулось и произнесло следующие слова; я дословно запомнил их, ибо смысл их был мне не вполне ясен: «Смертный, ты хочешь прожить весь отпущенный тебе срок? Согласен. Я вылечу тебя, но поклянись исполнить все, чего я от тебя потребую. Тогда ты излечишься!» Это было справедливо, и, призвав в свидетели небо, я поклялся выполнить его просьбу. «Мне нужно от тебя совсем немного, — продолжал старик глухим надтреснутым голосом. — Ты отвезешь мое письмо в замок Беренгельд, и сам вручишь его хозяину замка». И он подробно рассказал мне, как до вас добраться, описал окрестности и харчевню возле ворот.

Итак, господин граф, я мгновенно выздоровел, на следующий день после исцеления я нашел у себя на столе письмо и поспешил отправиться в дорогу. Ведь всем известно: если тебе сделали добро, торопись ответить тем же, не важно, ссудили ли тебя деньгами, оказали услугу или замолвили словечко.

Говоря это, офицер достал из внутреннего кармана мундира письмо и протянул его графу Беренгельду.

— Наконец-то я исполнил свое обещание, — облегченно вздохнул он.

Дрожащей рукой граф взял письмо, распечатал и некоторое время с ужасом глядел на прыгающие перед глазами строки; наконец он собрался с духом и прочел:

«Граф Беренгельд должен узнать, что род его не угаснет.

Первого марта 1780 года в замок пребудет человек, который устранит все препятствия, мешающие появлению на свет наследника Беренгельдов.

Необходимо позаботиться, чтобы в указанный день в замке находились только члены семейства Беренгельдов и не было никого из посторонних.

Врач прибудет ночью; графиня должна ждать его, лежа в постели в парадной спальне замка».

Б. С.

Таково было содержание таинственного послания. Читая эти строки, граф побледнел. Лицо его отразило глубочайшее беспокойство, он не знал, что и думать. Дабы не бередить свое воображение и не нарушать душевного покоя, он отогнал от себя тревожную мысль; передав письмо жене, он принялся внимательно наблюдать за ее лицом. Окончив чтение, графиня растерянно взглянула на мужа, и оба испуганно покосились на отца Люнаде.

Не лишенный известной проницательности, святой отец легко догадался, о чем идет речь в загадочном письме; не секрет, что монахи весьма сообразительны: в тихих стенах обители ничто не мешает им предаваться изучению человеческого сердца. Поэтому исповедник не спешил с расспросами — рано или поздно супруги сами сообщат ему все. Приучив себя никогда не опережать события, отец Люнаде всегда умел продемонстрировать свое превосходство над хозяевами замка.

Однако созерцание бледного лица графа Беренгельда породило в голове почтенного священника множество странных мыслей: он преисполнился тяжелыми предчувствиями, словно только что увидел страшный сон. Лицо же графини, напротив, выражало искреннюю радость женщины, у которой появилась надежда стать матерью. Но радость эта была робкой, так как графиня не без основания опасалась, как бы отец Люнаде не счел, что обращение к помощи сверхъестественных сил в столь щекотливом деле может помешать спасению души.

Однако подобные вопросы не принято обсуждать при посторонних. Обменявшись несколькими пустыми любезностями, граф приказал проводить приезжего в комнату для гостей, пустовавшую большую часть дней в году. Как только офицер удалился, графиня воскликнула:

— Если автор таинственного письма действительно поможет осуществить наше страстное желание, никакая сила не помешает мне поминать его в своих молитвах.

— Разумеется, — поддержал ее граф.

— А разве послезавтра не первое марта? — поинтересовалась графиня.

— Не знаю, — ответил Беренгельд.

— Первое марта завтра, — ответил иезуит.

— Вы правы, — эхом откликнулся граф.

— Завтра!.. — повторила графиня, и в голосе ее прозвучало удивление, смешанное со страхом. — А я и не думала, что… — И она впала в глубокую задумчивость.

— Прощайте, сын мой, и да пребудет с вами мир! — произнес священник, беря свечу и медленно направляясь к двери.

На все свои вопросы графиня с трудом добилась от графа лишь односложных ответов «да» или «нет»; ни улыбки, ни ласкового взгляда, ни дружеских слов — граф, всегда внимательно относившийся к жене, сейчас словно оцепенел. Графиня встала и уже собиралась удалиться, как вдруг послышался шум; под громкие крики дверь резко распахнулась, и с воплем «Пустите меня!» на пороге появилась Лаградна.

Ее неожиданное вторжение вызвало всеобщее замешательство.

— Сударь, — произнесла Лаградна, — я обязана предупредить вас, что Беренгельд-Столетний Старец бродит где-то поблизости. Впрочем, нет, сейчас он уже в замке! Я сама видела, как он вошел сюда!

Граф, его жена и двое слуг, пытавшихся ее остановить, застыли от изумления. Граф жестом приказал повитухе замолчать; дождавшись, когда установится тишина, он произнес:

— Идемте и посоветуемся с отцом Люнаде.

Лакей графа и горничная его жены еще не ложились, поэтому они последовали за господами, равно как и старая повитуха; все вместе они направились к спальне отца Люнаде.

Сен-Жан взял два факела, и, охваченные ужасом, господа вместе со слугами двинулись по длинным галереям замка.

Больше всех дрожал граф, но он изо всех сил старался скрыть свой страх и шел довольно уверенным шагом. Внезапно тишину нарушил пронзительный крик; нетрудно догадаться, какой испуг охватил слабых духом людей, робко бредущих по темным пустынным коридорам древнего строения. За стенами завывал холодный ветер, и всем было ясно, что, если сейчас что-нибудь случится, помощи ждать будет неоткуда. Сен-Жан уронил сразу оба факела; чудом один из них не погас и продолжал гореть, распространяя вокруг себя слабый свет, теряющийся под сводами поистине бесконечного коридора. Внезапно все остановились и прислушались. Сквозь протяжный вой ветра, крики ночных птиц, шум леса и журчание горных потоков до них донесся звук торопливых шагов… В конце галереи показался человек. Он остановился и поднял свечу, чтобы разглядеть тех, кто двигался ему навстречу. В отличие от супруга грядущие события вселяли в графиню уверенность, поэтому она первой узнала их вечернего гостя. Офицер быстро направлялся к ним; лицо его являло собой бледную маску ужаса.

— Господин граф, — произнес он изменившимся голосом, — я никогда не был трусом и готов сразиться с кем угодно, лишь бы мой противник был, как и я, существом из плоти и крови! Вы искренне предложили мне свое гостеприимство, я благодарю вас, но принять его… ни за что! Ни за какие богатства в мире я не останусь в этом замке: только что я видел излечившего меня врача, моего проводника — словом, вашего давно умершего предка!

При этих словах у всех, кто в этот ночной час стоял в мрачной просторной галерее пустынной цитадели, от страха закружилась голова; они замерли, не смея перевести дыхание.

— О! Я прекрасно узнал оригинал портрета, висящего у вас в гостиной! Я знаю, что обязан ему жизнью, но я, как и было договорено, исполнил его приказ, и теперь мы больше ничего не должны друг другу. И мне совершенно не хочется вновь встречаться с ним, особенно после того, что мне довелось узнать о нем. Больше всего я хотел бы умчаться прочь, подальше от этого страшного места. Уж лучше бы мне этой ночью заблудиться в горах, чем столкнуться лицом к лицу с этим исчадием ада. Если я верно прочел надпись под портретом, оригинал его родился — или был нарисован — в тысяча пятисотом году?.. Я не отличаюсь ни излишней набожностью, ни суеверием и признаю, что в природе нередко происходят совершенно необъяснимые явления: издали видишь одно, а подойдешь поближе — и оказывается совсем другое! Я дворянин, и хотя не богат, но принадлежу к старинному анжуйскому роду, верую в Бога, и мне хочется жить спокойно. Пусть знатные сеньоры забавляются, как хотят, меня это не интересует! Я не хочу знать, откуда взялся призрак, которого я только что видел собственными глазами: этого объяснить нельзя, к тому же меня это не касается. Я не склонен к авантюрам и не люблю сталкиваться с правосудием — ни со светским, ни с церковным, хотя и первое, и второе — вполне достойные институты. Пребывание здесь становится слишком опасным, поэтому прощайте, сударь! У вас нет претензий ко мне, у меня — к вам, я исполнил свое обещание, следовательно, я свободен, а что происходит в этих стенах — не мое дело! Имею честь с вами проститься.

С этими словам офицер из Анжера, стряхнув с рукава приставшую известку, почтительно поклонился графу Беренгельду и быстро сбежал по лестнице вниз. Было слышно, как он быстрым шагом идет в конюшню, выводит во двор коня, ставит на крыльцо фонарь, вскакивает в седло и галопом мчится прочь…

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Появление Старца. — Отец Люнаде вынужден подчиниться. — Графиня в спальне

Каким бы скудным воображением вы ни были наделены, вы без труда представите себе ужас, охвативший собравшихся, когда они убедились, что офицер, несмотря на холод и ураган, предпочел покинуть замок, нежели оставаться под одной крышей с существом, о котором говорили, что оно существует чуть ли не со времен основания твердыни Беренгельдов. Впрочем, слухов было множество, и все они были весьма противоречивы.

Беренгельд приказал Сен-Жану вернуться в графскую спальню и ждать его там; жену он также попросил удалиться к себе; затем в одиночестве он направился в комнату к отцу Люнаде.

Граф застал преподобного отца за чтением молитвенника. Увидев владельца замка, священник положил книгу на стол, закрыл глаза, подпер рукой подбородок, прикрыл ладонью рот и приготовился слушать графа.

— Отец мой, помните ли вы, о чем я рассказал вам на исповеди после смерти командора Скулданса?

— Я забыл об этом, сын мой, — ответил осторожный иезуит, — и имею право вспомнить только во время исповеди.

— Отец мой, теперь это не имеет никакого значения; человека, о котором перед смертью рассказал мне мой дядя Беренгельд, вы когда-то назвали порождением демона. Сейчас существование его не вызывает сомнений: он находится в замке…

— В замке!.. — воскликнул священник, в ужасе вскакивая со стула.

— Лаградна и офицер видели его, — подтвердил граф.

— Это демон: уверен, ваш предок заключил пакт с недругом рода человеческого.

— Вы только подумайте, отец мой, если командор умер от страха, что тогда ожидает нас!

— Сын мой, Господь справедлив, он не допустит, чтобы дьявол-искуситель оказался сильнее.

— Что же мне делать? — спросил граф. — Он приказывает всем, кто не состоит в родстве с Беренгельдами, удалиться за пределы замка и не возвращаться сюда вплоть до утра первого дня марта; за это время он обещает устранить все препятствия, не позволяющие нам иметь потомство…

— О чем вы говорите!.. — возмутился отец Люнаде. — Давайте сюда послание.

Граф протянул священнику письмо, тот прочел его. Отцу Люнаде нельзя было отказать в известном мужестве и здравом смысле. Подумав, он пришел к выводу: во-первых, дьявол не умеет писать; во-вторых, силой ему противостоять невозможно. Также он решил, что раз существование подобных тварей не подрывает догматов веры, то лишь от него зависит, прислушаться ли ему к ходившим в округе слухам или же расценить их как пустые бредни.

Поразмыслив еще немного, он убедился, что склонен признать существование сверхъестественного создания. Он даже припомнил, как узники инквизиции в ожидании неминуемой смерти признавались, что одержимы неведомыми силами, которым они были не в состоянии противостоять. От застенков святой инквизиции мысли его перешли к казням колдунов. Отец Люнаде задумался; его духовный сын не дерзнул нарушить ход размышлений священника. В результате было решено, что в ночь на первое марта никто из обитателей замка не ляжет спать, прислуге мужского пола раздадут оружие, а отец Люнаде будет бдеть возле дверей указанной спальни, окружив себя сосудами со святой водой, святыми книгами и святыми дарами. Домочадцы же станут молиться. И все приготовятся отразить нападение — как демонов, так и людей. Графиня же ни в коем случае не должна ни во что вмешиваться.

Ободренный речами достойного священника, граф уже собрался уходить, когда внезапно раздался слабый шум.

— Мне показалось, — произнес граф, — что кто-то ходит по коридору.

— Тише!.. — воскликнул отец Люнаде.

Они замерли, затаив дыхание.

Раздался слабый скрип, священник и граф ощутили, как от страха кровь леденеет у них в жилах. В эту минуту дверь отворилась, и на пороге появился исполинский старик; из глаз его, язвительно взиравших на перепуганных обитателей замка, струилось пламя; он шел медленно, как может передвигаться только бестелесный дух! С помощью колдовских чар великан заворожил, зачаровал несчастных священника и графа: их объял дикий непонятный ужас. Старец остановился и в упор посмотрел на них. Попав под влияние некой высшей, неведомой силы, страшной и неумолимой, отец Люнаде и Беренгельд застыли на месте.

Беренгельд сразу узнал своего предка, чей портрет висел в гостиной замка. Сейчас предок выглядел необычайно постаревшим: в его одряхлевшем теле отчетливо хрустели кости.

От страха граф совершенно обезумел; его охватил жуткий, леденящий душу ужас, пронизавший его насквозь, с головы до пят. Появление старца вызвало в состоянии графа плачевные перемены: внезапно он стал рассеянным, глаза потускнели, он сидел, бессмысленно уставившись в одну точку. Наконец он впал в глубокую задумчивость, более похожую на сон, нежели на сосредоточенность.

При виде огромного колдовского призрака, лишь отдаленно напоминавшего живое существо, волосы у отца Люнаде встали дыбом. Напрасно он призвал на помощь весь свой разум, дабы изгнать липкий холодный страх, заполонивший его душу: он не мог сомневаться в существовании этого призрака человеческого, чьи блестящие глаза, с насмешкой взиравшие на него, свидетельствовали о принадлежности сего призрака к миру живых.

Старик поднял руку, и его костлявый палец уперся в грудь графа Беренгельда; в этот миг графу показалось, что перед ним отверзлись бездны ада.

— Граф де Беренгельд, оставьте нас одних! И ничего не бойтесь: мое появление всегда несло благо вашей семье!..

Голос, всепроникающие звуки которого, казалось, исходили из-под высоких сводов замка, звучал дружелюбно. Неведомая сила, явленная одним мановением руки существа из загробного царства, наделенного непонятными сверхъестественными способностями, заставила графа подчиниться. С искаженным лицом и блуждающим взором он вышел из комнаты. Мы не в состоянии найти верное определение, дабы передать его душевное возбуждение.

Пока в спальне отца Люнаде происходила вышеописанная сцена, графиня, оставленная нами в галерее вместе с повитухой Лаградной, обернулась к своей спутнице, нисколько не удивленной необычным происшествием, и спросила ее, что она об этом думает.

— Сударыня, — начала Лаградна, — нет ничего более верного…

— Идемте ко мне в комнату, — перебила ее графиня, — там вы мне все расскажете.

Госпожа Беренгельд села возле камина и приготовилась слушать; речь Лаградны необычайно поразила ее.

— Сударыня, верьте мне, у вас будет ребенок! Я сказала это два часа назад и готова повторить: призрак, оберегающий семью Беренгельдов, появляется всегда, когда должно произойти нечто важное. Этот старец-великан не нашего поля ягода! Когда мой дед повстречал его, он уже тогда был таким же древним старцем, каким я только что видела его! Отец моего деда встретился с ним в тысяча пятьсот семьдесят седьмом году у подножия Чилийских гор, и, помнится, там случилась какая-то история с молоденькой перуанкой, задохнувшейся в огромном глиняном сосуде, в котором мой прадед и похоронил ее. Во все времена находились люди, охотившиеся за Столетним Старцем и мечтавшие выдать его инквизиции. Говорят, он без труда обводит вокруг пальца любых преследователей. Мой прадед рассказывал моему отцу, что никто толком не знает, что произойдет с человеком, который нечаянно встанет на пути Столетнего Старца. Ибо все, кто имел несчастье встретить его или тем паче прогневать, быстро умирали загадочной смертью. Рапорты, написанные жандармами, терялись в министерских канцеляриях, и сильные мира сего не верили этим рассказам. Тут же начинались разговоры о магии и великих оккультных науках, и чем больше непонятных слов было сказано, тем меньше доверия заслуживали речи рассказчиков. К тому же старец редко появлялся дважды в одних и тех же краях.

Именно Столетнему Старцу семейство Беренгельдов обязано своим процветанием! Он водился с королями! Его встречали в разных обличьях: то пешком в лохмотьях нищего, то в роскошном экипаже и княжеском наряде.

Госпожа графиня, если он явится, можете не сомневаться: у вас будет ребенок…

Беспорядочный рассказ Лаградны необычайно взволновал графиню: она спрашивала себя, удалось ли ей постичь смысл причудливых словоплетений повитухи, внушенных ей, как могло показаться, исключительно старческим безумием. Необоримое любопытство одолевало супругу Беренгельда; причиной тому была созвучность речей старухи содержанию письма, врученного посланцем Столетнего Старца.

— Но ведь, — в нерешительности промолвила графиня, — завтра вечером мне вряд ли позволят остаться одной в парадной спальне Беренгельдов, а только там…

— Сударыня, зачем вам надо идти в эту спальню?

— Таков приказ, содержащийся в письме…

— …Столетнего Старца! — воскликнула Лаградна. — Тогда идите туда, сударыня, и исполняйте все, что вам предписано.

— Но как это сделать?

— Вам надо, — продолжала повитуха, — притвориться, что сама мысль об исполнении этого приказа вам противна, и как обычно пойти лечь спать к себе в комнату, а ночью встать и пробраться в парадную спальню; если желаете, я заранее спрячусь там.

Стремление стать матерью, страстное желание иметь ребенка побуждали женщин совершать гораздо более рискованные поступки, нежели тот, который требовался от графини, поэтому та для себя давно решила исполнить все, что требовал от нее автор таинственного послания.

Едва старуха вышла, оставив госпожу Беренгельд наедине со своими страхами и чаяниями, как в спальню вошел граф; выражение его лица поразило графиню. Беренгельд опустился в кресло и, не проронив ни слова, провел в нем остаток ночи.

Отец Люнаде никогда не рассказывал о том, что произошло между ним и загадочным существом, названным старухой Лаградной призраком. Достойный священик давно умер; но даже на смертном одре он ни словом не обмолвился об этой встрече, а когда ему напоминали о ней, он недвусмысленно давал понять, что подобные разговоры ему в высшей степени неприятны.

Как бы то ни было, на следующее утро он, как всегда, направился в часовню, чтобы отслужить мессу. Увидев графа Беренгельда, он, призвав на помощь доводы разума, попытался успокоить своего подопечного и доказать ему, что в появлении призрака не было ничего необычного. В заключение отец Люнаде сказал:

— Сын мой, вы не имеете права пренебрегать ничем, что может послужить для славы и процветания вашего знаменитого рода; позднее вы сами станете упрекать себя за то, что не воспользовались помощью таинственного незнакомца. С госпожой графиней не случиться ничего плохого, никто не желает ей зла; к тому же, сын мой, помните: пути Господни неисповедимы! Сам я намерен подчиниться автору письма и сегодня буду ночевать в деревне. Если мне посчастливится дожить до появления на свет вашего наследника, я с удовольствием возьму на себя обязанности воспитателя.

— Но, отец мой, — удивился граф, — что заставило вас так резко изменить свое решение?

Ответа не последовало: монах был уже далеко. Минуя аллею, он быстро зашагал через луг, раскинувшийся за стенами замка.

Не зная, что и думать, граф за целый день так и не решил, как ему поступить.

— Господин граф, — обратилась к нему супруга, — что вы думаете о письме и что, по-вашему, нам следует делать?

— Все, что вы пожелаете, сударыня!

— Считаете ли вы, что нам грозит опасность?

— Мое мнение совпадает с вашим мнением.

— Правильно ли я поступлю, если в урочный час отправлюсь в указанную спальню? — спросила графиня.

— Совершенно правильно, — ответил Беренгельд.

— Но, граф, что будет, если я не пойду туда?

— Вы вольны в своих поступках, — отвечал Беренгельд.

— Сегодня утром Лаградна подготовила спальню, — продолжала госпожа Беренгельд.

— А почему бы и нет?.. — воскликнул граф; затем он умолк и за весь день больше не проронил ни слова.

Настал вечер, графиня оделась и, оставив мужа в замковых покоях, отправилась в огромную фамильную спальню, расположенную в центральной части строения; окна ее выходили в парк. Там ее, завершив все необходимые приготовления, ожидала Лаградна. Пробило одиннадцать часов, и, повинуясь приказу графини, старая повитуха удалилась; но прежде чем уйти, она зажгла лампу и поставила ее на камин. Слабого света лампы было недостаточно, чтобы полностью осветить просторную комнату, где готовилась ко сну госпожа Беренгельд.

Улегшись в огромную кровать, служившую графам Беренгельдам ложем в первую брачную ночь, она погрузилась в томительную дремоту.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Ночь. — Графиня забеременела. — Слухи и сплетни. — Необычные роды. — Рождение Туллиуса

Два часа ночи, ветер стих, гроза прошла. Луна заливает просторную спальню своим серебристым светом, изгоняя красноватые блики лампы. За окнами сверкает снег, в изобилии покрывающий вершины окрестных гор и ветви деревьев. Графиня Беренгельд спит глубоким сном; спит замок, деревня, природа — все погрузились в сон, кроме того, кто не спит никогда.

Внезапно графиня пробудилась и услышала слабый шум, такой незначительный, что, казалось, его могли производить только бесплотные духи ночи; затем она почувствовала, как невидимые ледяные руки коснулись ее тела. В ужасе она задрожала; тут раздался глухой голос, и слепящий свет залил ее брачное ложе. На миг графине показалось, что она все еще спит — столь неестественно ярок был обрушившийся на нее поток света, и столь странным и невыразительным был голос, походивший на голоса фантомов, преследующих нас в наших снах. Ледяной холод быстро сменился адской жарой, и, обессилев, графиня откинулась на спину…

Никогда графиня не была так красива и весела, как утром следующего дня, после ночи, проведенной в родовой спальне Беренгельдов. Тайну о том, что произошло той ночью, она унесла с собой в могилу, поэтому в нашем повествовании возникла лакуна, и мы постарались заполнить ее ровно настолько, насколько позволяют наша осведомленность и наша сдержанность. Во всяком случае, мы сообщили вам все, что рассказывала сама графиня.

— У нас будет ребенок! — за завтраком сказала графиня мужу.

— Вы уверены? — спросил он.

— Совершенно уверена! — ответила она.

— Возблагодарим же небо!..

На этом восклицании беседа завершилась.

Отец Люнаде вернулся в замок. Через три месяца по всей округе разнеслась радостная новость: графиня забеременела.

Но никто не мог помешать злоязыкой молве распространять самые нелепые слухи о причинах беременности графини; долгожданное событие никого не оставило равнодушным, и досужие кумушки с наслаждением перемывали косточки хозяйке замка.

Хотя селение Беренгельд стояло в стороне от большой дороги и число его жителей было отнюдь не велико, в нем проживал нотариус. Нотариус был умен, ум являлся основным его достоинством, ибо характер у него был необычайно злобный, так что все в деревне небезосновательно побаивались его. Спина этого человека напоминала альпийский посох, а лицо — лисью морду, что, впрочем, не мешало ему быть нотариусом и не умаляло его ума. Он с большим трудом придумывал себе занятия и чрезвычайно редко находил новых клиентов, для которых составлял бумаги и писал завещания. Поэтому ему приходилось чаще работать языком, чем пером. И вот, ознакомившись с обстоятельствами, предшествовавшими беременности графини, этот нотариус позволил себе во всеуслышание заявить, что у госпожи графини оказалось гораздо больше здравого смысла, чем считалось до сих пор, и она, прикидываясь простушкой, натянула нос мужу, исповеднику и заодно всем слугам. По его мнению, прибывший в тот вечер в замок офицер по договоренности с Лаградной временно перевоплотился в дух Беренгельда-Столетнего Старца; сопоставив прежние слухи, ходившие о графине, он склонен верить, что этот офицер был тем самым острословом-мушкетером, который за две недели до визита таинственного незнакомца прибыл в соседний городок. А всем известно, что этот мушкетер каждое лето охотился в окрестностях замка Беренгельд. В конце концов, — возмущался нотариус, — в конце восемнадцатого века стыдно верить в колдунов и выходцев с того света!

Слыша исполненные злобы речи уродца-нотариуса, Лаградна пророчествовала: Призрак бродит где-то поблизости, и рано или поздно с нотариусом произойдет несчастье, если он не прекратит распускать слухи, порочащие графиню.

У Лаградны, непоколебимо верившей в Призрака, было немало сторонников; но и нотариус нашел себе союзников. В результате в селении Беренгельд образовалось два лагеря, по-разному толкующих причины беременности графини. Однако вскоре приверженцы обоих лагерей были вынуждены умолкнуть.

Спустя некоторое время после того, как клевета с жалким оттенком правдоподобия расползлась по округе, маленький горбатый нотариус, заключив выгодную сделку, темной ночью возвращался домой. Он ехал верхом на муле через грозную долину Валлинара. Следом той же дорогой ехал местный фермер; он и наткнулся на лежащего без сознания нотариуса.

Фермер привез нотариуса в деревню; лицо горбуна являло собой уродливую маску страха. Беднягу окружили всяческими заботами, но он никого не узнавал и то и дело безумным взором обшаривал комнату, словно пытаясь обнаружить кого-то невидимого… На любой заданный ему вопрос нотариус отвечал: «Да, я видел его!.. я его видел!»

Лаградна тотчас прибежала в дом, куда принесли умирающего, и воскликнула:

— Конечно, это был он, Беренгельд-Столетний Старец!

Услыхав эти слова, нотариус попытался утвердительно кивнуть головой, но не сумел и испустил дух, так и не ответив точно на вопрос старухи. Тело его дернулось, изогнулось и застыло страшным напоминанием о зловещем призраке, ставшем причиной его гибели.

Смерть эта не на шутку напугала обитателей деревни, замка и окрестных сел; люди перестали ночью выходить на улицу, а долина Валлинара прослыла очень опасным местом.

Беременность графини протекала легко и спокойно; у нее ни разу не было приступов дурноты, обычных для женщин в ее положении.

Замечали, что она часто сидела и рассматривала портрет Беренгельда-Скулданса, по прозвищу Столетний Старец. А состояние графа, как нравственное, так и физическое, быстро ухудшалось. Всеобщее удивление вызывали частые беседы графини со старой повитухой, поведавшей ей все, что она знала о Беренгельде. Слушая рассказы о волшебных приключениях, изрядно приукрашенных Лаградной, графиня испытывала неимоверное удовольствие. Словоохотливость повитухи открыла ей двери замка и снискала благорасположение и милость графини.

Наконец настал ноябрь. Лаградна доподлинно утверждала, что Беренгельд-Столетний Старец все еще находится поблизости, а именно в горах, и добавляла, что видела, как он сидел на своей излюбленной вершине Перитоун. По словам Лаградны, присутствие старца сулило множество бедствий.

Заметив, что россказни повитухи производят опасное воздействие на разум жены, граф, не будучи любителем подобного рода историй, всегда погружавших его в состояние меланхолии, запретил всем обитателям замка обсуждать его предка и все, что с ним связано; отец Люнаде поддержал графа.

Однако никто не мог помешать повитухе довести до сведения графини, что: 1. Командор Скулданс рассказал графу Беренгельду о главе младшей ветви дома Беренгельдов; 2. Появление Скулданса-Столетнего Старца было причиной смерти командора; 3. Призрак Столетнего Старца видели 28 февраля 1780 года, то есть в прошлую зиму, как в окрестностях замка, так и в нем самом; и т. д. и т. п. Разумеется, Лаградна не преминула рассказать историю Бютмеля, приговоренного к четвертованию в Лионе, историю перуанки, историю графа де Вервиля и многое другое.

Так настало второе ноября. Графиня удивлялась, что до сих пор не чувствует приближения родов, а так как она ни на что не жаловалась, то никто не позаботился, чтобы подле нее был опытный врач: до сих пор познаний Лаградны вполне хватало, чтобы наставлять графиню Беренгельд, которая, к всеобщему удивлению, верила всему, что советовала ей повитуха.

В этот год ноябрь выдался ясный, без обычных для этого месяца туманов и холодов; на деревьях темнели последние листья, опадавшие при малейшем дуновении ветра.

Графиня сидела у окна своей спальни и любовалась богатыми красками сумерек, кои в Альпах всегда являют собой живописнейшее зрелище. Солнце окрашивало небо и зубчатые стены замка темно-красными заревом, навевавшим мысли смутные и сумрачные. Граф молчал. Несколько слов, сказанных его женой и напомнивших ему о Беренгельде-Столетнем Старце, погрузили его в состояние глубокого уныния.

Внезапно резкая боль пронзила графиню Беренгельд. Она вскрикнула, отпрянула от окна и пересела на кровать. Схватки повторились еще сильнее! Тогда граф приказал слуге седлать коня и мчаться в соседний город за опытным врачом; судя по огромному животу графини, можно было предположить, что у нее родится двойня.

Схватки участились, и сам отец Люнаде вынужден был отправиться за Лаградной. Повитуха незамедлительно явилась: волосы ее были в беспорядке, в глазах притаился страх; она шепнула на ухо графу, что всего несколько минут назад она видела Столетнего Старца. Он стоял на стене замка, напротив окон спальни графини; несмотря на сильный ветер, плащ, в который он был закутан, висел на нем обмякшими складками.

Вопли графини становилось все пронзительней и, проникая сквозь стены, вырывались за пределы дома. Вскоре Лаградна шепотом заявила, что возникла угроза жизни графини: чтобы спасти ее, требуется вмешательство силы более могущественной, нежели человеческий разум.

В замке воцарилось отчаяние; испуганный граф де Беренгельд не обладал характером, способным выдержать подобные испытания. Видя, как жена его умирает, испуская душераздирающие вопли, он мог лишь плакать горючими слезами.

Находясь подле графини, Лаградна не осмелилась пойти на риск и сделать сложную операцию, дабы помочь ей разрешиться от бремени. Она предоставила природе свободу действий и удовлетворилась тем, что беспрерывно напоминала всем о смертельной опасности, грозящей госпоже Беренгельд и ее ребенку.

Посреди всеобщего замешательства графиня, чьи страдания были поистине ужасны и превосходили муки, которые женщина в состоянии вытерпеть, страшно закричала и внезапно затихла. Напрасно Лаградна пыталась объяснить оцепеневшему и утратившему способность соображать графу, что жена его умирает, не будучи в силах самой освободиться от находящегося в ней ребенка, и надо срочно привезти врача. Спасти графиню могла только рискованная операция, но Лаградна боялась, а возможно, и не знала, как ее делать. Наступила гнетущая тишина — предшественница смерти; внезапно в галерее раздались тяжелые гулкие шаги, пол задрожал, дверь с грохотом распахнулась, и вошел гигантского роста старец, точная копия портрета, висевшего в гостиной! При виде его граф потерял сознание, а Лаградна оцепенела; не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой, старая повитуха во все глаза смотрела на жуткого демона, чей возраст исчислялся веками. Землистого оттенка кожа и иссохшие руки старца делали его похожим на мертвеца, но пылающие глаза, чей взор завораживал и подавлял, свидетельствовали о том, что обладатель их — живое существо.

Очнувшись, граф Беренгельд пребывал в растерянности, его бросало то в жар, то в холод, он то засыпал, то в ужасе просыпался; не понимая, что ему делать и куда бежать, он ощущал себя кроликом, попавшимся на глаза разинувшему пасть удаву. Наконец, уставившись в паркетные половицы у себя под ногами, он затих, ожидая, что произойдет дальше.

Ощутив прикосновение ледяных рук, графиня испустила пронзительный вопль. Приподняв отяжелевшие веки, она уставилась на загадочного старца, подносившего к ее губам флаконы с отваром из трав и одновременно ловкими движениями помогавшего тяжелой работе природы… Ее потухший взор разглядел окаменелый череп этой тени человеческой, и она узнала существо, о котором столько рассказывала Лаградна… Леденящий душу крик вырвался из ее пересохшей глотки. Испуг ее был столь велик, что она даже позабыла о страданиях плоти. В то время, как мучения графини — душевные и телесные — множились, исполинский старец, схватив тонкий сверкающий нож, один вид которого вызвал у Лаградны поистине священный ужас, уверенно сделал разрез, спасая тем самым и ребенка, и мать.

Пока старец любовно, с величайшим искусством и знанием дела проводил сложнейшую операцию, повитуха в изумлении сидела рядом; судя по ее затуманенному взору, ей казалось, что она видит сон. Каждое движение старца виделось ей гибельным для графини, рискованная операция, по ее мнению, должна была окончиться плачевно, а когда манипуляции старца и его лекарства явственно облегчали страдания графини, их благотворное действие Лаградна приписывала колдовству. Тогда ей чудилось, что она грезит и видит перед собой демона, владеющего искусством укрощать природу.

Столетний Старец укрыл лежащую без сознания графиню, затем кинжалом разжал ей зубы и капнул в рот несколько капель неизвестной жидкости, отчего на щеках обессилевшей матери вновь заиграл румянец: освежающий сон овладел ею… Тогда незнакомец принялся медленно водить руками над головой спящей, проделывая при этом загадочные пассы: видимо, он разгонял боль и помогал природе поскорей восстановить силы измученной женщины. Телодвижения старца были необычайно неуклюжи, и Лаградна не сразу поняла почему — причина заключалась в том, что он старался держаться подальше от своей пациентки и не касаться ее. Усилия загадочного существа не пропали даром: искаженные болью черты графини разгладились и озарились радостью. Целитель же, похоже, все больше и больше уставал от проводимой им странной операции. Вскоре Лаградна заметила, что по серому массивному черепу этого поистине сверхъестественного существа покатились капли пота. Неземные силы, сокрытые в гигантской махине его тела, вырвались наружу и заполнили комнату, слишком тесную для победителя смерти. Перед глазами Лаградны поплыло облако голубоватого дыма… Оно становилось все гуще и гуще, и, наконец, старая повитуха потеряла сознание! То же случилось и с графом. Впрочем, его чувства давно уже притупились, и можно с уверенностью сказать, что он с самого начала присутствовал при этой странной сцене не как сопереживающий наблюдатель, а как бесстрастный выходец из могилы…

Наконец Лаградна очнулась. Воздух в спальне был чист и свеж, в нем была разлита легкая сладость. В свете пламени от многочисленных свечей изумленная повитуха увидела страшного гиганта, с улыбкой взиравшего на младенца, который был в три раза больше, чем обычно бывают новорожденные. Старец ласково баюкал малыша. Выражение его широкоскулого лица не поддавалось описанию: глаза его сверкали словно мириады свечей, из них ласково струился огонь. Улыбка, игравшая на его лице, походила на очищающую грозу, разбушевавшуюся над безбрежным океаном. Положив ребенка на кровать матери, он повелительным жестом указал Лаградне на флакон, стоявший на ночном столике: пробудившись, графиня должна была выпить содержащуюся в нем жидкость. Окинув прощальным взором мать и дитя, старец собрался уходить. Лаградна решила, что сейчас он вылетит в окно, стремительный, словно солнечный блик, или, наоборот, будет медленно таять, подобно утреннему туману. Видя, что ничего этого не происходит, она, превозмогая страх перед величественным молчаливым колоссом, бросилась на колени и воскликнула:

— А Бютмель?.. Раз вы владеете тайной жизни и смерти, почему вы не вернете мне Бютмеля?

Лаградне показалось, что на губах великана мелькнула насмешливая улыбка. Она уже жалела, что задала этот вопрос, но внезапно Столетний Старец торжественно поднял свою огромную руку и, указывая на восток, громогласно произнес:

— Ты увидишь его!

При звуках этих слов, исходивших, казалось, из глубинных подвалов замка и побуждавших вспомнить о голосе, прозвучавшем на горе Хорив[7], Лаградна, трепеща и не осмеливаясь попросить истолковать зловещие слова, так и осталась стоять на коленях, протягивая руки навстречу загадочному существу. Старец же повернулся к спящей графине и положил ей на голову руку, одновременно устремив на нее огненный взор своих глаз, пылавших, как два костра. Затем гигант выпрямился, едва не задев головой потолок, и медленно и бесшумно удалился: казалось, эта человеческая громада двигалась, подчиняясь приказам неведомой людям запредельной силы. Проходя мимо графа, он протянул ему руку, пожал ее и исчез — из спальни, из коридора, из замка, из округи, исчез мгновенно, незаметно и таинственно, и никто его больше не видел. Граф все еще ощущал на своей руке прикосновение ледяной ладони незнакомца: она передала ему свой холод, сравнимый лишь с морозами Северного полюса.

Взглянув на новорожденного, Лаградна испустила пронзительный вопль: большой толстый младенец был в точности похож на старика, с той разницей, что его чистое юное личико дышало жизнью, а от Столетнего Старца веяло тлением и могильным холодом. Крик повитухи вернул графа к действительности: изумлению его не было границ. Разум и душа его не выдержали такого сильного потрясения — оно оказалось последним. И вскоре для графа время повернулось вспять: он впал в детство. С тех пор все, кто видел его, желали ему только одного: чтобы смерть сжалилась над ним и поскорее прибрала его к себе, положив конец его плачевному существованию.

Ночь близилась к концу. Оставшееся время Лаградна и граф провели у изголовья графини; разрумянившаяся графиня безмятежно улыбалась во сне. Вскоре заря позолотила зубчатые стены замка; в свете нарождающегося дня огонь свечей померк, и графиня проснулась… Каким радостным было это пробуждение!

— Вам больно, сударыня? — спросила ее Лаградна.

— Вовсе нет, — ответила графиня.

— Вам, наверное, было очень больно? — в свою очередь спросил граф.

— Когда? — удивилась она, принимаясь ласкать пробудившегося младенца.

Удивлению повитухи не было границ; пожалуй, мы даже не возьмемся описать его. В растерянности Лаградна смотрела то на графа, то на графиню.

Есть матери, забывающие обо всем при виде своего первенца; графиня, видимо, действительно не помнила событий прошедшей ночи. Госпожа Беренгельд встала и как ни в чем не бывало подошла к окну, распахнула его и принялась полной грудь вдыхать холодный воздух.

— Сударыня, что вы делаете? Вы можете опасно заболеть! — воскликнула старая повитуха.

— Он сказал, что мне нечего бояться (удивление присутствующих достигло предела), также он сказал мне, что со мной ничего не случится.

И графиня, словно припоминая наставления Беренгельда-Столетнего Старца, подошла к ночному столику и залпом выпила жидкость.

— Но кто вам разрешил это пить? — опешил граф.

— Кто? — насмешливо переспросила она. — Конечно он! Он несколько раз напомнил мне об этом!

— Кто он?..

— Не знаю… Я никак не могу вспомнить его лицо… и я ничего не помню, что было со мной во время родов; помню только, что, когда все кончилось, я уснула. Человек этот был не похож на остальных людей, руки его были в десять раз больше моих, все в сухих и жестких кровеносных сосудах, отчетливо проступавших сквозь кожу; когда же он закатал рукава, я увидела рельефные, словно согнутые из жести, переплетения его мышц.

— О ком вы говорите? — вскричал граф.

— О нем! — простодушно ответила графиня.

— Но… — в ужасе начал граф.

— Я больше ничего не помню, — жалобно произнесла его супруга, — а об остальном… он запретил мне рассказывать!

С этими словами она взглянула на дремавшего у нее на руках младенца; сходство его с портретом Беренгельда-Скулданса, прозванного Столетним Старцем, нисколько не удивило ее. Разбудив ребенка, она дала ему грудь и с восторгом внимала его крику: сколь сладостны были для нее эти первые радости материнства! Графине почудилось, что ребенок говорит с ней.

— Он родился в день поминовения усопших, — промолвила Лаградна.

— Быть может, ему суждена долгая жизнь, — ответила графиня.

Обитатели замка не уставали удивляться, обсуждая чудесные события достопамятной ночи, ставшие совершенно невероятными благодаря неутомимой фантазии рассказчиков. Вскоре все в округе окончательно уверились, что сам дьявол помогал рожать графине Беренгельд, а сын графа явился на свет в облике ужасного чудовища. Однако никакие сплетни и слухи не смущали госпожу де Беренгельд: она сохраняла спокойствие и все время посвящала своему обожаемому младенцу.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Бютмель и Лаградна. — История Бютмеля. — Детство Туллиуса

Услужливый отец Люнаде по просьбе графа при крещении нарек его сына именем Туллиус — так звали родоначальника семьи Беренгельдов.

На следующий день после крещения Маргарита Лаградна вернулась к себе: графиня щедро наградила ее и на прощание сказала:

— Держи, Лаградна, это он приказал мне вручить тебе эти деньги. Также он приказал мне повторить тебе его слова, сказанные в ответ на твою просьбу увидеть Бютмеля.

Помня о том, что она осмелилась обратиться к старцу, когда графиня Беренгельд спала глубоким сном, а также о том, что старец вовсе не разговаривал с графиней, а лишь возложил свою руку ей на голову, Лаградна более не сомневалась: призрак Беренгельда с дозволения неба вышел из могилы и сотворил вышеуказанные чудеса. Графиня тем временем продолжала:

— Он мне сказал: «Я не хочу продлевать страдания Лаградны, срок истек; если бы я знал, что она до сих пор верна Бютмелю, я бы давно пришел в эти края и сделал ее жизнь безбедной, дабы вознаградить ее за душевные муки!.. Так пусть же остаток дней своих она будет счастлива».

Графиня заученно произнесла эти слова, словно кто-то заставил ее вызубрить их наизусть.

Лаградна медленно брела к своей хижине. Заходящее солнце расцвечивало вечерними красками заснеженные вершины гор; на востоке медленно собирались грозовые облака — саван угасавшего дня. В воздухе было разлито тепло; этот чудесный осенний вечер напоминал раннюю весну, время, когда душа чувствует себя обновленной; безмятежная природа без сожалений готовилась отойти ко сну и, прежде чем на долгие месяцы погрузиться в мрачные зимние сумерки, на прощанье решила еще раз покрасоваться в своем весеннем обличье.

Живописная местность, где раскинулась деревня, полыхала яркими красками осени. Поросшие густым кустарником холмы радовали глаз своей неизъяснимой гармонией, их вид сулил успокоение мятущейся душе. Однако созерцание чарующего пейзажа не помогло Лаградне избавиться от горестных мыслей, а, напротив, лишь усугубило ее безмерную тоску. Ибо сегодняшний вечер в точности напоминал тот, когда они с Бютмелем обменялись дарами любви и отдали друг другу свои сердца.

При воспоминании об этом по морщинистым щекам несчастной старухи обильно заструились слезы.

Не веря в предсказание Столетнего Старца, она шла и постепенно пленялась очарованием природы, чувствовала, как молодеет ее сердце, а старческая походка становится легкой и упругой…

— Воистину, — воскликнула она, — если Бютмелю суждено вернуться, это случится сегодня.

Возле дома на скамье, в тени некогда посаженного Бютмелем розового куста, на том самом месте, где прежде обычно сидел ее суженый, она увидела седовласого старика. Старуха подошла ближе… и узнала Бютмеля! И он протягивал руки ей навстречу! Башмаки его были в пыли, лоб покрыт капельками пота; судя по его виду, он проделал долгий и нелегкий путь.

— Бютмель!.. Милый мой Бютмель!..

— …Маргарита, моя дорогая Маргарита!..

Старик и старуха крепко обнялись, их серебряные кудри слились воедино. Не в силах произнести ни слова, повитуха указала на стеклянные бусы: все это время она, не снимая, носила их на шее. Бютмель молча вытащил из котомки скромную чашку, когда-то подаренную ему Лаградной[8].

История Бютмеля

После того как были пролиты сладостные слезы радости, Лаградна и ее дорогой Бютмель уселись перед очагом, где потрескивали еловые дрова. О чем хотела расспросить столетняя старуха своего возлюбленного, с которым злой рок разлучил ее более чем на полвека? Не будем гадать, а лучше в нескольких словах перескажем историю Жака Бютмеля[9].

— Меня привезли в Лион, где собрался суд, чтобы вынести мне приговор. Следствие не заняло много времени: несколько человек, судя по именам даже не из наших краев, дали показания против меня. Решение по моему делу было вынесено заранее — еще до того, как эти люди выступили в качестве свидетелей. Они говорили гладко и выставляли меня отпетым преступником… Я не запомнил их имен, ведь это не они приговорили меня к смерти, они просто согласились запятнать свои имена ложью, и я не держал на них зла, тем более что мне удалось остаться в живых. Только один из них показался мне записным негодяем, и я про себя попенял ему. Я не мог предъявить суду ничего, кроме непоколебимой уверенности в своей невиновности, о чем и сообщил просто и без прикрас; но я уже был приговорен. Меня проводили в темницу; я сидел и думал о тебе, о том, какое горе тебе причинил… Я знал, тебе будет тяжелей, чем мне, ведь тебе придется пережить меня!

Лаградна подошла к Бютмелю, взяла его морщинистую руку и сжала ее своими сухими старческими руками; прижав эту священную руку к сердцу, она с глубокой нежностью взглянула на старца с побелевшими волосами.

— Посмотри на мои морщины, — произнесла она, — это следы моих слез! С тех пор как тебя увели, в эту хижину не входил ни один мужчина!..

Наступила тишина. Вскоре старик Бютмель продолжил:

— Накануне казни (Лаградна вздрогнула) я уснул крепким сном и видел во сне тебя. Вдруг раздались тяжелые шаги, и замогильный голос позвал меня по имени: «Бютмель!.. Бютмель!..» Голос звучал столь явственно, что я проснулся. Представь себе мой испуг, когда посреди темницы с толстыми стенами и зарешеченным окошком я увидел человека огромного роста; голова его упиралась в потолок, и ему приходилось постоянно нагибать ее. Разглядев его волосы, лоб и необычайной величины руки и ноги, я задрожал от страха. Старец держал лампу и кротко смотрел на меня, но дрожь не унималась. Железная дверь камеры была заперта; у меня тотчас же мелькнула мысль о существе из потустороннего мира, ибо этому чудовищу я не мог найти места среди творений Господних.

— Это призрак Беренгельда-Столетнего Старца.

— Именно о нем я и подумал! Глухим рокочущим голосом, в котором не было ничего человеческого, он обратился ко мне: «Бютмель, я знаю, что ты невиновен! Подлиному виновнику суждено избежать наказания, уготованного сынами человеческими, считающими себя вправе карать себе подобных. Однако те, кого они обрекают на гибель, вряд ли убеждены в справедливости их правосудия. Знай же, что и граф Беренгельд невиновен; но людское правосудие не может обойтись без жертв, и на твое несчастье оно выбрало тебя!..» — Слова его внесли смятение в мою душу, я потерял способность рассуждать. «Я верну тебе свободу, — продолжал мой странный собеседник, — дабы потом не сожалеть о твоей гибели. Хочешь ли ты последовать за мной? Я прекрасно осведомлен о тех местах, где человек уничтожает себе подобных, и мои знания позволяют мне опередить палача, вырвать у него из лап его жертву и спасти невиновного!..»

С этими словами он коснулся рукой свода моей темницы, и из него выпал огромный камень; незнакомец поймал его как пушинку. Затем, бесшумно опустив камень, он обхватил мои ноги, приподнял и просунул в образовавшееся отверстие. Когда я благополучно оказался наверху, он передал мне лампу и приказал отойти в сторону. Упершись ладонями в края проема, он подтянулся на своих сильных руках и через минуту уже стоял рядом со мной. В руках он держал веревку, к концу которой был привязан выпавший камень: нам предстояло установить его обратно, то есть в центр потолка моей темницы. Соединив наши силы, мы тянули за веревку до тех пор, пока тяжелая каменная плита не встал вровень с остальными. Раствор был приготовлен, и старик тщательно замуровал отверстие; теперь никто не смог бы догадаться, каким образом нам удалось бежать.

Мы проникли в городскую канализацию и направились к Роне, где нас ждала лодка. Я беспрекословно исполнял приказы своего странного спасителя; сознавая свою поистине сверхчеловеческую силу, он был уверен, что никто не может противостоять ему. Его влияние на меня было столь велико, что я полностью утратил способность думать, у меня не хватало мужества принять собственное решение, а когда я пытался заговорить с ним, язык застывал у меня во рту. К тому же, совершив побег, я чувствовал себя преступником!

Пока я пытался осознать, что же мне делать, мы прибыли в Марсель. Старик взял меня с собой на корабль, и мы отплыли в Грецию. Я воочию увидел края, знакомые мне только понаслышке; затем мы отправились в Азию. Мой провожатый не разговаривал со мной. Куда бы мы ни прибывали, он говорил на всех языках и вселял страх во все души. Так мы добрались до самой Индии и далее до страны, названия которой я не знаю.

Мы прошли через множество государств, видели множество народов, но всюду мой необыкновенный провожатый избегал заходить в города; он также старался избегать женщин и стариков: при виде его на них нападал панический страх, даже если он заговаривал с ними на их родном языке. Во многих местах ему оказывали неслыханные почести: видимо, там его принимали за божество. Его осыпали цветами, дарили невиданные растения, угощали мясом диковинных животных, подносили редкости, встречающиеся раз в столетие, такие, как семечко соан-лейналь или круглый камешек, образующийся в мозгу тигра: татары называют его «ликаи».

Наконец, мы прибыли к огромной горе, высившейся возле необычайно широкой реки. Мой провожатый заставил меня взобраться почти на самую ее вершину; там я увидел глубокий грот, у входа в который сидел седовласый старик. Как только тот увидел моего ужасного провожатого, он пал ниц и принялся целовать его ноги. Столетний Старец не обратил внимания на эти почести: видимо, он привык к ним.

«Бютмель, — обратился он ко мне по-французски (впервые после нашего отъезда из Лиона он удостоил меня беседы), — я не мог оставить вас во Франции, там вас непременно бы снова арестовали. Теперь вы не можете туда вернуться по многим причинам, но главное препятствие состоит в том, что этого не хочу я. Здесь вы не будете ни в чем нуждаться, о вас будут заботиться. Все будет делаться для того, чтобы вы жили долго. У вас будет все, кроме свободы: я запрещаю вам спускаться с этой горы. Когда порядки в странах, которые мы посетили, изменятся, когда новое поколение придет на смену поколению нынешнему, тогда, если вы еще будете живы, вы сможете вернуться на родину! И где бы я ни находился в то время, пусть даже на другом конце света, я прикажу здешним стражам отпустить вас; старцы, эти хранители сакрального знания, услышат мой голос, увидят поданный мною знак, и в день, когда вам будет дарована свобода, они сообщат вам об этом».

Завершив свою речь, Столетний Старец повернулся к старику и заговорил с ним на варварском наречии. На следующий день мой спутник удалился, провожаемый толпой убеленных сединами старцев, облаченных в странные одежды; все, как один, они почтительно взирали на гиганта и, когда он скрылся из виду, еще долго смотрели ему вслед.

Мне отвели для жилья грот: стены его были выложены ракушками, внутри имелось все необходимое для жизни. Я мог без меры вкушать любые наслаждения восточной жизни, но каждый раз, когда я пытался добраться до вершины горы, появлялся вооруженный человек и останавливал меня.

На горе я познакомился со многими мужчинами и женщинами; они были родом из разных стран и принадлежали к разным народам. Они обучили меня своим языкам. Мой провожатый увел их из родных краев. Они рассказывали мне удивительные истории — их приключения были гораздо занимательнее волшебных сказок, а главную роль в них всегда играл Столетний Старец.

Когда-нибудь я расскажу тебе эти истории, и ты вместе со мной содрогнешься от ужаса[10].

Каждый из моих новых знакомых беспрекословно подчинялся своему стражу и опекуну и, похоже, даже любил его. Опекун приходил в определенный час, брал за руку своего подопечного, и тот, будь он мужчиной или женщиной, тотчас опускал голову и начинал послушание брамину. Я много раз просил их рассказать, что они при этом чувствовали, но никто не мог мне ничего ответить. Только один человек единственный раз ответил мне: я отправлялся спать!

Итак, примерно девять месяцев назад, а именно первого марта тысяча семьсот восьмидесятого года мой брамин сказал мне, что Столетний Старец приказал ему отпустить меня, потому что ты ждешь меня; для большей убедительности он назвал твое имя: Маргарита Лаградна. Я был изумлен, я ушел… И вот я здесь!..

На лице Лаградны отразился неописуемый ужас.

— Бютмель, — произнесла она, — девять месяцев назад Столетний Старец явился в наши края и покинул их только два дня назад. Девять месяцев назад я открыла ему ворота замка и обвинила его в твоей гибели! В ответ он страшно захохотал и сказал, что ты не умер!

Бютмель словно окаменел; оба — старик и старуха — украдкой глядели друг на друга, не осмеливаясь поднять глаза. Завывание ветра вселяло страх в их души, мысли их путались, они боялись вымолвить лишнее слово. Наконец после долгого молчания Бютмель воскликнул:

— Мне еще и не такое рассказывали! Но когда ты сам становишься очевидцем невероятных событий, разум отказывается объяснять… Маргарита, помолимся Господу! И не будем пытаться проникнуть в его тайны.

Таковы были обстоятельства, сопутствовавшие рождению генерала Туллиуса Беренгельда; мы рассказали о них со всей подобающей достоверностью, ибо нам показалось, что в своих записках генерал придает им большое значение.

Теперь наш долг уведомить читателя, что мы начинаем повествование о жизни генерала Беренгельда. В дальнейшем мы убедимся, как тесно жизненный путь его зависел от многих странных событий прошлого, настоящего и будущего, о которых говорится в нашем романе.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Смерть графа. — Детство Туллиуса. — Его наклонности. — Отчего революция не затронула семейство Беренгельдов. — Верино играет весьма важную роль

Графиня Беренгельд сама кормила свое дитя; она лелеяла и баловала его со всей силой материнской любви, ставшей для нее своего рода религией. Материнство пробудило ее ум и развило чувства; но во всем, что не касалось воспитания сына, натура ее по-прежнему проявляла себя слабой и ничтожной. Сын заменял ей все, она обожала его, жадно ловила каждое его движение, каждый взгляд, и можно было с уверенностью сказать, что между матерью и сыном царило безмолвное нежное согласие.

Графиня каждую секунду наслаждалась младенцем; что бы ни делало это маленькое существо, все доставляло ей неимоверную радость. Она с восторгом смотрела, как пеленают сына, и для нее не было ничего сладостней этого зрелища. Его маленькие неожиданности вызывали у нее слезы умиления. Первая улыбка малыша, его первое слово были адресованы матери, к ней сделал он свой первый шаг, и ее ликующая душа была в тысячу раз счастливей, нежели душа, возносящаяся из лимба к Небесному престолу!..

Отец Люнаде привязался к маленькому Туллиусу; он чувствовал, что наследник Беренгельдов возродит былую славу своего рода.

Граф Беренгельд умер год спустя в состоянии полного умственного расстройства, отчего смерть его все сочли благом. Графиня Беренгельд уже давно носила в душе траур по своему супругу, поэтому смерть эта не была для нее неожиданностью: она давно предчувствовала ее.

Вместе с отцом Люнаде мать установила опеку над сыном; теперь добрый патер не пытался влиять на графиню, все происходило само собой и совершенно естественно, ибо со времени рождения сына в характере графини появилась некая твердость. Казалось, что событие это закалило ее душу, пропустив ее через горнило, откуда она вышла возмужавшей и готовой к любым трудностям; при этом графиня по-прежнему оставалась слабой и прекрасной женщиной!

С детства характер Туллиуса отличался весьма примечательными качествами, позволявшими предполагать, что в дальнейшем они еще более разовьются. В восемь лет он уже выказывал необычайное рвение и упорство во всем, за что бы он ни брался. Все спорилось у него в руках; песочные дворцы, построенные во время его детских игр, поражали причудливостью форм, создать которые мог только человек, чувствующий гармонию и умеющий находить ее в природе, словом, разбирающийся в явлении, называемом художниками, поэтами и музыкантами прекрасным идеалом. У мальчика была удивительная способность совершать открытия, искать и находить; достигнув цели и получив желаемый результат, он не останавливался, а устремлялся к следующей цели. К примеру, узнав новую игру, он отдавался ей целиком, и играл в нее до тех пор, пока не изучал все ее варианты и возможности. Его всегда обуревала жажда деятельности. Все свои способности Туллиус использовал для познания неизведанного, он был всегда готов к новым свершениям. Настоящим наказанием для него было бездействие.

Отец Люнаде изумлялся успехам своего воспитанника в тех несложных науках, которым он обучал его; но еще больше доброго иезуита изумляло отвращение молодого человека к религиозным сочинениям и основам богословия.

Умственное развитие Туллиуса шло с поистине удивительной быстротой; мать его, пребывая на вершине блаженства от необычайного совершенства сына, боготворила его, и юный Беренгельд привык к тому, что все уступают его желаниям. Хотя ему повиновались люди значительно старше его по возрасту, мальчик не стал капризным деспотом, а, напротив, развил в себе такие качества, как честность и справедливость. Поступая иначе, чем другие дети, он с первых своих шагов являл задатки человека необычного, все действия которого освещены божественным факелом разума.

Из наук ему более всего нравилась математика, он быстро усвоил все, чему мог его научить отец Люнаде, и вскоре обогнал своего учителя.

Среди многих его выдающихся качеств выделялось одно, сверкающее, словно алмаз чистой воды: рыцарское благородство. Восторженность Туллиуса доходила до самозабвения; если ему случалось дать слово, он всегда держал его, чего бы это ему ни стоило. Он восхищался Регулом, добровольно вернувшимся на смерть[11], спартанцами, Аристидом[12], Фемистоклом[13], словом, теми героями, которые предпочитали погибнуть, но не поднимать оружие против собственной родины. Создатель позаботился о нем, наделив его душой пылкой и утонченной. Стоило начать говорить с этим мальчиком, как все тотчас забывали о странном выражении его уродливого, но необычайно одухотворенного лица, и принимались восхищаться живостью его ответов и величием его души, впитавшей в себя все, что есть благородного и возвышенного в человеческой натуре.

Однако было замечено (наблюдение сделал отец Люнаде, ибо он первым подмечал все новое, появлявшееся в характере его воспитанника), что страсть Туллиуса к постижению глубинной сути вещей пробуждала в нем отвращение к житейской суете и развивала склонность к жесточайшей меланхолии; юный гений пробуждался только тогда, когда находил неисчерпаемый объект для изысканий и работы.

Но стоило ему постичь суть предмета, как этот последний переставал интересовать его, он забывал о нем, и его пылкая любознательная натура требовала новой пищи. В такие минуты многие готовы были утверждать, что по жилам этого мальчика вместо крови бежит огонь; но неутолимая жажда деятельности ни в чем не умаляла ни его природной доброты, ни чувствительности.

Итак, нетрудно себе представить, с каким восторгом ступил юный Беренгельд на обширное поле науки, сколь умело и с каким энтузиазмом засевал и обрабатывал его. Отцовская библиотека стала для него источником новых знаний; он быстро проглотил имевшиеся там книги.

Его любовь к матери можно было бы назвать чрезмерной, если, конечно, дозволено предположить, что данное чувство может быть сопряжено с излишествами; несмотря на пылкость, эту любовь нельзя было назвать страстью, ибо в ней полностью отсутствовало то, что нередко заставляет относить страсть к низменным проявлениям человеческой натуры. Любовь к матери чиста и велика: это единственное совершенное чувство, на которое способен человек.

Итак, графиня Беренгельд была счастлива, живя жизнью своего сына, и содрогалась при одной лишь мысли о том, какие бури страстей ожидают его деятельную и мятущуюся душу, неспособную на посредственные поступки, свойственные людям с ограниченным умом и узкими воззрениями. Великий праведник или великий преступник — в зависимости от того, в какую сторону повернет их дорога, — таков удел этих людей; они или достигают орлиных высот, или умирают в грязи.

— Отец мой, — спрашивал Туллиус еще ребенком, — почему Земля круглая?

— Потому что так создал ее Господь, — отвечал отец Люнаде.

— Но человек не может увидеть разом всю Землю, откуда же он знает, что она круглая?

Священник, теребя рукава своей сутаны, опускал глаза: ему не хватало сообразительности, чтобы ответить на подобный вопрос.

— Все так решили, — отвечал он.

— А, понимаю, — говорил ребенок, лукаво улыбаясь, — так отвечают, когда хотят тебя запутать. Ведь если бы она не была круглая, мы бы пришли на ее край и упали бы с нее.

— Именно так, сын мой, — повторял Люнаде, — она бесконечна.

— А что такое бесконечность, отец мой?

— Это Господь, — кратко отвечал иезуит, дабы пресечь дальнейшие вопросы.

— Я не понимаю! — воскликнул мальчик и целый день размышлял над этим вопросом, исподлобья поглядывая на отца Люнаде.

В десять лет он с жадностью слушал рассказы старой Лаградны и Бютмеля. Постепенно ему стала известна тайна его рождения и все легенды, связанные с его предком Беренгельдом-Скулдансом-Столетним Старцем, родившимся в 1450 году и живущим до сих пор. Вот уже три с половиной века его предок странствовал по свету, познал все науки и овладел всеми знаниями.

Нетрудно понять, какое воздействие оказывали волшебные рассказы Лаградны и Бютмеля на воображение юного отрока, стремившегося ко всему романтическому и необычному; особенно он восхищался Бютмелем, ставшим участником многих необыкновенных приключений.

Истории о Столетнем Старце, рассказанные старой повитухе ее отцом и дедом, были столь правдоподобны, что в них никак нельзя было усомниться. Только садясь возле двух по-прежнему влюбленных друг в друга стариков и слушая чудесные предания далеких стран, рассказываемые надтреснутыми старческими голосами, Туллиус чувствовал себя по-настоящему счастливым. Нередко в хижине Лаградны, возле очага, где горел огонь, раздавались похвалы щедрости Столетнего Старца.

Поистине неисчерпаемым источником занимательнейших историй стали рассказы обитателей горы Коранель; старый Бютмель говорил неспешно, и казалось, что он никогда не доскажет их до конца.

Все чудеса и волшебства, приписываемые Столетнему Старцу, а также новые обличья, которые Старец принимал, когда появлялся то в одной, то в другой стране, прочно запечатлелись в юной голове Туллиуса. Он восторгался избранником, познавшим все науки, говорившим на всех языках, знакомым со всеми обычаями и хранившим в своей голове весь запас человеческих знаний.

Итак, с самого юного возраста Туллиус был заворожен этими правдоподобными рассказами, и, возвращаясь в замок и глядя на Перитоун в надежде увидеть там исполинского старца, он спрашивал у матери, правду ли говорили дряхлые влюбленные, а госпожа Беренгельд с серьезным видом отвечала:

— Туллиус, я видела Столетнего Старца, это ему я обязана жизнью; если бы не его познания — и ты, и я погибли бы, когда я производила тебя на свет. Когда-нибудь ты увидишь его, Туллиус, ибо он тебя любит.

— Но, мамочка, — спрашивал ребенок, — ему действительно триста лет?

— Не знаю, Туллиус; могу только сказать тебе, что я видела старца, описанного старой Маргаритой.

— И я похож на него!..

Чтобы избежать ответа, графиня обнимала сына и принималась целовать его. Но неутоленное любопытство быстро заставляло его вновь возвращаться к Лаградне, чтобы еще раз выслушать пересказ историй Бютмеля и его жены.

В двенадцать лет Туллиус бредил греками и римлянами; бродя по горам, он нарекал их именами прославившихся в истории мест. Он приходил в восторг при виде Перитоуна, названного им Капитолием; он восхищался Фермопилами, иначе отрогом Сюньом, а долина Валлинара становилась попеременно то равниной Херонеи[14] и Орхомена[15], то Марсовым полем или Форумом.

В пятнадцать лет он постиг секрет устройства общества; он понял, что те, кто поставлены управлять людьми, берут пример с возниц: надевают узду на своих подданных и, изучив их пристрастия, льстят их самолюбию и потакают их страстям. Он увидел, что мир четко делится на два противоположных класса: сильных и слабых, и убедился, что ради собственного счастья, а также, чтобы сделать счастливыми других, человек обязан стать одним из тех, кому принадлежит власть.

В шестнадцать лет он грезил о славе, сражениях и прочих героических деяниях. Его влекли власть, подвиги и победы; громогласный звук трубы, пробудившей Фемистокла, призывно гудел него в ушах.

С этого времени мы начинаем наш подробный рассказ о Туллиусе, мельком упомянув о том, что он любил охотиться в горах, совершать далекие прогулки и постоянно придумывал всяческие проказы. Что бы он ни делал, все поражало своей неповторимостью и свидетельствовало об образе мыслей, недоступном ребенку, если только тот не отмечен тяжкой печатью гения.

Наступил 1797 год. Последствия революции никак не сказались ни на замке, ни на деревне Беренгельд: уединенное местоположение спасло их от губительных последствий тогдашней системы правления. Беренгельд же был еще слишком юн, чтобы стать объектом чьей-либо зависти или ненависти.

К тому же народный представитель и начальник департамента, в состав которого входила деревня Беренгельд, были бывшими монахами, друзьями отца Люнаде, и он состоял с ними в тайной переписке касательно Общества Иисуса (сношения, считавшиеся прежде преступными, отчего есть все основания полагать, что призрак Столетнего Старца во время небезызвестной ночной беседы легко сумел заставить почтенного духовника дать обет молчания); таким образом опекун Беренгельда отец Люнаде оберегал своего воспитанника и его мать от всяческих посягательств.

Пришло время вспомнить о королевском лесничем и его молодой красивой жене. Этому лесничему по имени Верино отец Люнаде поручил управлять всем имуществом семейства Беренгельдов. После смерти графа отец Люнаде и графиня Беренгельд были не в состоянии распоряжаться огромнейшими владениями. Начав вести это громадное хозяйство, Верино оказался в своей стихии; природа создала его честным человеком и прирожденным администратором. В ту эпоху любой гражданин мог достичь вершин власти; Верино с самого начала поддержал революцию и, участвуя в ней, сумел сохранить свою порядочность, не совершил ни одного варварского поступка и всегда действовал исключительно убеждением, чем и снискал заслуженное уважение сограждан.

Часть денег Беренгельдов хранилась у парижских банкиров. Верино сумел обратить их в золото и, предвидя грядущие невзгоды, разумно отослал это золото в замок, где его тщательно спрятали. Беренгельдам также принадлежало множество поместий, расположенных в различных департаментах. Энергичный Верино побывал всюду; его близость к партии победителей, члены которой сменяли друг друга в механизме управления республикой, делала его неуязвимым. Наконец, честный Верино сообщил графине Беренгельд, что лишние замки лучше бы снести, и приказ о разрушении должен отдать ее сын, гражданин Беренгельд. Подобный поступок не уменьшит ее доходов, а, напротив, даст значительную сумму наличных денег, и — что еще более ценно — позволит получить своего рода охранный лист, подтверждающий их лояльность по отношению к существующей общественной системе. Также Верино известил графиню, что юному Беренгельду предстоит отправиться в армию простым солдатом.

Ловкие и умелые маневры Верино отразили все удары, и дом Беренгельдов совершенно не пострадал от революционных бурь.

Однажды в отсутствие Верино пришел приказ арестовать госпожу Беренгельд и ее сына как аристократов; но невидимая сила отправила подписавшего этот приказ на эшафот.

Верино получал весьма полезные сведения от некоего незнакомого ему человека. С их помощью мудрый управляющий приумножал капиталы семейства и свои собственные, совершая операции, подсказанные анонимными письмами, автор которых всегда оказывался прав.

Сделав все необходимые разъяснения, мы начинаем подробно знакомиться с жизнью генерала.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Желания Туллиуса. — Задуманный побег. — Побег не удался. — Маркиза, свалившаяся с неба

В 1797 году юный Туллиус, которому шел семнадцатый год, каждый день пугал свою нежную матушку разговорами о французской армии, о ее успехах и поражениях, и о своем страстном желании отправиться добывать военные лавры, давно уже не дававшие ему покоя.

— Неужели я создан для того, чтобы всю жизнь жить отшельником в средневековом замке среди гор, и после моей смерти никто не скажет: Туллиус приумножил славу своих предков?

— Сын мой, есть множество достойных занятий, которые не вынуждают матерей дрожать за жизнь своих сыновей, — отвечала госпожа Беренгельд.

— Науки, — вторил ей отец Люнаде, — дают не меньше возможностей заработать лавровый венок, а поражение в кабинетной баталии еще никогда никого не погубило. Подумай хорошенько, Туллиус! Ты можешь открыть новую планету, сочинить поэму, стать вторым Ньютоном, оратором, музыкантом, и твое имя, дитя мое, переживет века!..

При этих словах взор молодого человека воспламенялся, и, видя, как по щеке матери катится слеза, он бросался поцелуем осушать ее.

Тогда госпожа Беренгельд переводила беседу на другую тему и напоминала сыну, что он хотел отправиться на поиски Беренгельда-Столетнего Старца. После этого она получала несколько дней передышки, так как вся энергия молодого человека уходила в раздумья о Беренгельде-Скулдансе.

Сотни раз он перечитывал письмо, полученное его родителями за девять месяцев до его рождения. Считалось, что оно написано тем самым человеком, который оказал помощь его матери при трудных родах; начальные буквы подписи соответствовали заглавным буквам имени Беренгельд-Скулданс.

Некое событие положило конец его сомнениям. В замок прибыл интендант Верино; давая отчет о совершенных им операциях, он упомянул об анонимных письмах. Туллиус тотчас же попросил показать ему эти письма, чтобы сравнить с запиской от 28 февраля 1780 года.

Верино вытащил из своего портфеля первое попавшееся письмо и отдал его Туллиусу. Вот оно:

«Сегодня же уезжайте из Парижа: люди, пришедшие к власти, подписали приказ о вашем аресте.

Возвращайтесь послезавтра, когда минует опасность.

Продайте как можно быстрее ваши ассигнации, так как вскоре они упадут в цене.

Б. С.»

Юный Туллиус вздрогнул и побледнел, узнав размашистый, с нажимом, небрежный корявый почерк, которым было написано загадочное послание. Любопытство Туллиуса еще более разгорелось, а сам он уже не сомневался в существовании таинственного лица, взявшего под свое покровительство его семью.

Однако вести из армии оказывали на ум юного Беренгельда все более сильное воздействие, и 10 марта 1797 года, не сказав никому ни слова, он решил уехать из замка вместе с Жаком Бютмелем, племянником жениха Лаградны. Неожиданное событие помешало осуществлению его плана.

Одной из забот отца Люнаде, пожалуй даже главной его заботой, было отвратить молодого человека, пользуясь выражением старого иезуита, от плотского греха. Монах преуспел в этом намерении: он постоянно поддерживал Туллиуса в состоянии умственного напряжения, перегружая его различными занятиями. Вдобавок он расписывал прекрасный пол исключительно черными красками и доказывал, что, связавшись с женщиной, человек добровольно обрекает себя на неприятности, проистекающие из их капризов и причуд, и по странному закону природы вынужден подчиняться им. Великие люди, говорил он, сохраняли свой гений и свою предприимчивость лишь потому, что не растрачивали попусту свои силы на никчемные чувственные отношения. Наконец, добрый патер, всегда питавший слабость к своему ордену, представлял дело так, что Общество Иисуса добилось своего могущества исключительно потому, что все его члены давали обет целомудрия, отчего дух их возносился к вершинам, а умы совершали великие открытия.

Госпожа Беренгельд вздыхала, видя, как сын ее лишает себя одного из наиболее доступных удовольствий, источника множества радостей, но не могла найти убедительных аргументов в его защиту. Отец Люнаде убеждал ее, что только целомудрие спасет ее сына от адского огня; когда бы мужчину ни охватила страсть к женщине, это все равно происходит слишком рано и неуместно, говаривал священник.

Графиня верила, что благодаря воздержанию сына ее ожидает райское блаженство, и поэтому поддерживала святого отца, ибо вечное счастье на небесах стоило неизмеримо больше, нежели несколько мгновений счастья на земле.

К тому же отец Люнаде утверждал, что Туллиус не лишен ничего, потому что нельзя быть лишенным того, чего не знаешь.

Графиня молчала, но, несмотря на свою великую набожность и уверенность в правоте суждений отца Люнаде, в глубине души она не могла не желать счастья сыну, а так как любая женщина разбирается в счастье гораздо лучше самого умного мужчины, то она считала, что сын ее несчастлив. Не осмеливаясь затрагивать эту чувствительную струну, она с легким сердцем многое отдала бы за то, чтобы какая-нибудь женщина из общества в возрасте от тридцати пяти до сорока лет поселилась бы в одном из окрестных замков. Женщина эта должна была быть красива, остроумна и, унаследовав философию последнего двора, не растрачивать силы на мужчин в возрасте, а отдавать предпочтение людям молодым.

Пребывая в полном неведении о чувственной стороне жизни, Туллиус, чрезвычайно сведущий во всех иных ее сторонах, ощущал то, что святой Августин называл зовом природы. Каждый раз, встречая в горах хорошенькую стройную девушку, он провожал ее пламенным взором, но не осмеливался ни заговорить с ней, ни пожать ей руку, а уж поцеловать ее ему и вовсе казалось невозможным. Как видите, в той части Франции не существовало лицеев; ибо если бы юный Беренгельд провел в лицее хотя бы один день, ручаюсь вам, выходя из класса, он бы не краснея целовал всех попавшихся ему на дороге хорошеньких девушек.

Надо сказать, что в 1781 году у интенданта Верино родилась дочь, получившая нежное имя, звучащее на итальянский лад: Марианина. В то время ей шел шестнадцатый год; она часто встречала в горах Беренгельда, но так как оба были необычайно застенчивы, то вряд ли они постигли хотя бы одну треть азбуки любви. Прогулки их всегда носили невинный характер: они собирали цветы, ловили птиц или охотились — Туллиус с ружьем, а Марианина с луком и стрелами. Испытывая сердечную тягу друг к другу, Марианина и Туллиус ограничивались пожатием рук. Однако девушка, как это и бывает, взрослела быстрее, а стало быть, скорее постигала азбуку любви; некрасивый Беренгельд рисовался ее юному и робкому воображению самым красивым юношей в мире с душой прекрасной и возвышенной.

На все вопросы нежная Марианина отвечала улыбкой; когда же она говорила с Туллиусом, улыбка становилась загадочной и преисполнялась очарования. Ради Марианины Беренгельд пускал в ход все свое красноречие, все свои познания и всю свою силу. Оба юных создания любили друг друга, но молодой человек даже не подозревал об этом; Марианина же… Мы не беремся ответить на этот вопрос.

Итак, 10 марта Беренгельд решил покинуть дорогие его сердцу горы, доброго отца Люнаде, Марианину и матушку: он собирался уйти ночью и, прежде, чем вернуться в замок, условился с Жаком о сигнале и прочих необходимых для побега вещах.

Завтрак прошел в молчании; госпожа Беренгельд со страхом наблюдала за непривычным выражением лица сына: это лицо, словно зеркало, отражало мысли, теснившиеся в голове юноши, по нему можно было читать, как по книге. Никто не покинет обожаемую мать, не бросит ее в печали без серьезных на то оснований. Госпожа Беренгельд, не будучи физиономистом, не могла угадать намерений сына; но она была слишком хорошей матерью, чтобы не видеть, что Туллиус обеспокоен и в его юном деятельном мозгу зародился какой-то замысел.

После завтрака молодой человек резко встал и, пройдя столовую, вышел на крыльцо замка; мать тихо последовала за ним.

— Что с тобой, сын мой? Ты хмуришься и становишься похожим на своего предка — Столетнего Старца!.. — И она улыбнулась, желая скрыть охватившую ее смертельную тревогу.

Туллиус обернулся; наблюдая за сыном, мать заметила у него слезы, отчего чуть не расплакалась сама. Туллиус же, поглядев на мать, крепко обнял ее и осыпал поцелуями.

— У тебя неприятности, Туллиус? Скажи мне, что с тобой, и, быть может, мы вместе посмеемся или, наоборот, поплачем.

Эти трогательные слова разбередили душу молодого путешественника.

В эту минуту на дороге, ведущей к харчевне, они увидели странно одетого всадника, безжалостно пришпоривавшего своего коня; закусив удила, бедное животное мчалось во весь опор.

Во всей округе Туллиус не знал никого, кто умел бы так ловко управлять конем; еще более смущал его белый наряд всадника и шляпа с перьями — из-за дальности расстояния он не мог разглядеть прочие детали костюма. Вскоре лошадь поравнялась с харчевней, и Беренгельд различил платье, женскую шляпку и большую шаль; ноги необычного всадника, обутые в высокие сапоги для верховой езды, крепко сжимали бока коня.

Еще минута, и конь подскакал к замку и, весь в мыле, мертвым рухнул возле крыльца. Туллиус вовремя опомнился и выказал достаточно ловкости, чтобы подхватить на руки женщину, которая, не подоспей он на помощь, несомненно, упала бы. Когда он опустил ее на землю, она мгновенно вскочила на ноги и, рассмеявшись, взбежала по лестнице; скрытые платьем шпоры гулко звенели по каменным ступеням. Легонько стукнув перчаткой Туллиуса по носу, она воскликнула:

— Благодарю вас, прекрасный паж!.. — Затем, повернувшись к госпоже Беренгельд, она сказала ей: — Правда, графиня, из меня вышел бы великолепный наездник?

— О, какими судьбами, милочка, вы оказались в наших краях? — воскликнула госпожа Беренгельд.

— Ах! сейчас вы все узнаете! — И молодая женщина шаловливыми движениями сбросила с себя сапоги, полетевшие в разные стороны. При этом ножки ее отчаянно взбрыкивали, словно наносили удары невидимому противнику, вследствие чего из огромных сапог вынырнули две очаровательные ступни, обутые в туфельки из плотного белого шелка, такие маленькие, какие только можно себе представить у взрослой женщины. Взяв графиню под руку, она, напевая, вошла в комнату, села и, сняв шляпу, попросила принести еды; черные волосы упали ей на шею, словно вылепленную руками Мирона, и рассыпались по плечам, словно вышедшим из-под резца Фидия.

Остроумие, миловидность, бойкость, грациозность каждого движения этой сильфиды ошеломили юного Туллиуса: он даже не подозревал о существовании подобных женщин, ибо ни госпожа Беренгельд, ни прочие дочери Евы, проживавшие в деревне, исключая Марианину и ее мать, никогда не являли ему примеров женского кокетства, предназначенного для соблазнения мужчин. Красота прекрасной Марианины были полностью противоположна красоте незнакомки, чья живость и изящество повергли Беренгельда в глубокое изумление.

Небрежность, с которой она поблагодарили его за спасение жизни, ее легкомысленное отношение к собственной особе, прикосновение ее перчатки, непосредственность, с которой они сбросила огромные сапоги, ее крохотная ножка, стройная щиколотка и хрупкая фигурка были столь притягательны, что произвели настоящий переворот во взглядах бедного Туллиуса.

Он не отходил от матери, но, судя по тому, как взор его следил за каждым движением незнакомки, можно было с уверенностью сказать, что он готов последовать за ней хоть на край света.

Молодая женщина, видя, как он не в силах оторваться от юбки госпожи Беренгельд, рас смеялась и воскликнула:

— Как он похож на цыпленка! Он боится вы браться из-под материнского крыла… и почему и назвала его прекрасным пажом? Ах, это было гик глупо с моей стороны!

Слова эти, а еще более насмешливая улыбка, сопровождавшая их, задели Беренгельда за живое, он покраснел и в душе поклялся доказать, что она ошиблась в своем сравнении.

— Но скажите мне, дорогая… — вновь начала графиня.

— Конечно… конечно… — отвечала красавица, не отрываясь от еды, которую она поглощала с завидным аппетитом, — полагаю, дорогая подруга, до вас доходят слухи о том, что творится вокруг. Так вот, наши титулы больше не в чести, уже целых семь лет нация рядится в иные костюмы… Ах! — воскликнула она, прерывая свое занятие. — Мы причесываем волосы «а-ля Титус», носим платья, подобные античной тунике, и шляпы «а-ля жертва»[16], но даже в этих нарядах можно увидеть женщин воистину божественных…

Не отрываясь от еды, незнакомка ухитрялась мило улыбаться своим собеседникам; все движения ее были в высшей степени грациозны, каждый ее жест невольно притягивал к себе внимание, всякое слово, сказанное ею, можно было сравнить с жемчужиной, и она сыпала ими направо и налево.

— Привыкнув считать себя цивилизованной нацией, — продолжала она, — мы даже представить себе не могли, что можно бросить в тюрьму без суда и следствия саму маркизу де Равандси, но все изменилось. Однажды утром, не дождавшись, когда я завершу свой туалет, меня хватают и сажают в тюрьму, не удосужившись даже сообщить причину столь наглого поступка. Но это еще не все, дорогая подруга; можешь ли себе представить, они хотели убить меня! Один молодой офицер из полка серых мушкетеров спас меня; переезжая из города в город и пробираясь через лесные чащи, я прибыла в эти края. Когда же я добралась до Г…, меня неожиданно узнали — уж и не знаю, по каким приметам.

— По твоей красоте, — вставила госпожа Беренгельд.

— Вполне возможно! — согласилась маркиза, раскрыв в улыбке коралловые губки и позволяя полюбоваться ее мелкими жемчужными зубками. — Короче говоря, я встретила некоего честного гражданина — ты ведь знаешь, что теперь мужчины именуются гражданами, а нас называют гражданками!.. — так вот, этот гражданин по имени Верино…

— Это наш управляющий.

— Ах! у вас все еще есть управляющий!.. — воскликнула маркиза де Равандси. — А нашего давно и след простыл! Они теперь так же богаты, как и мы; воистину, все меняется!.. Ну, как бы там ни было, сегодня утром я позаимствовала у одного жандарма коня и сапоги, и вот я здесь. Мне пришлось скакать галопом, ибо за мной была послана погоня… но только для виду. Тут постарался некий бывший иезуит, друг какого-то отца Люнаде, который, кажется, проживает в ваших краях. Этот иезуит или капуцин, ставший теперь представителем недостойного французского народа, обязался закрыть на все глаза, а гражданин Верино заверил, что здесь меня никто не посмеет беспокоить. Что же касается моего имущества, моего дворца, моих бриллиантов и моих платьев, то — увы! — кто позаботится обо всем этом?.. Никто. Но, как говорили наши предки, весьма далекие от цивилизации, солнце светит всем, следовательно, светит и маркизам.

Бойкость речи, живость, которой отличалось каждое слово, каждое движение, каждая улыбка маркизы Равандси, совершенно околдовали молодого Беренгельда. Стоя, как истукан, он жадным взором ловил малейший ее жест — легкий и задорный, как она сама. Госпожа Равандси была до крайности польщена немым обожанием, светившимся в восхищенном взоре несуразного молодого человека. Безмолвный восторг гораздо красноречивее свидетельствует о красоте женщины, нежели возвышенные слова и искусные комплименты.

— На некоторое время, моя дорогая графиня, вы — мой свет в окошке и мое провидение, а я, вопреки законам ответного гостеприимства, не стану приглашать вас приехать в Равандси.

— Вы здесь у себя, — степенно и с достоинством ответила госпожа Беренгельд; равнодушие покидало ее исключительно в тех случаях, когда речь заходила о Туллиусе.

Ответ прозвучал искренне, а главное, ни к чему не обязывал гостью.

— Вот уж не думала, — продолжала графиня, — что вы приедете сюда изгнанницей. Я хорошо помню, как вы блистали на придворном празднестве в тысяча семьсот восемьдесят седьмом году.

— Так вы с тех пор не были в Париже? — удивилась маркиза.

Графиня, с нежностью глядя на молодого человека, выразительно развела руки, показывая тем самым, что сын заполняет все ее время. Беренгельд поцеловал мать.

Этот день прошел для Туллиуса как единый миг. Ночью, когда явился Жак и подал условный сигнал, Беренгельд спустился и сказал ему, что отъезд откладывается на несколько дней.

Уверен, что невозможно изобразить или выразить словами миллионы мыслей, теснившихся в голове молодого человека ночью, явившейся на смену тому дню, когда он впервые в жизни осознал, что счастье его находится в руках женщины, и сам он полностью зависит от нее. Туллиус мечтал только о маркизе де Равандси; многократно повторяя про себя заветные слова и не решаясь сказать их ей самой, он воскрешал в памяти озорные гримасы, оживлявшие прекрасное лицо своевольной и острой на язычок маркизы. Не понимая еще, что за новое неизведанное чувство заполнило его душу, он пребывал в полной растерянности.

Он сравнивал ее с Марианиной и удивлялся чувствам невообразимой чистоты и божественной сладости, пробуждающимся в нем при виде этой девушки. В то же время одно лишь напоминание о Софи де Равандси затмевало его взор, возбуждая в нем бурю желаний: первая обращалась к сердцу, вторая к чувственности и рассудку.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Признание в любви. — Печаль Марианины. — Счастье Туллиуса

Бабочка, порхающая с цветка на цветок; лебедь, играющий на водах озера; исполненный сил молодой скакун, весело резвящийся на лугу; кристалл, сверкающий многоцветьем красок, меняющихся каждую секунду; взбаломошный ребенок и капризная волна, исподтишка проникающая в извилистые ходы прибрежной скалы — вот те несовершенные образы, с помощью которых мы пытаемся описать вам госпожу де Равандси. Исчерпав сравнения, найденные в трех царствах природы, мне ничего не остается, как уступить место тому, что не поддается никакому определению — я оставляю обширное поле для воображения, этого бесценного дара небес! С его помощью вы сумеете представить себе избалованную маркизу со вздернутым носиком, ясным озорным взглядом, вспыльчивую, словно порох, легкомысленную, как любая женщина, и наделенную блистательным умом. И если в вашем воображении предстанет женщина, прекрасная, как сама грация, и естественная, как сама природа, — держу пари на мои «Воспоминания браминов горы Коранель», что сей образ будет соответствовать истине!

Рядом с этой женщиной представьте себе Туллиуса Беренгельда, не имеющего ни малейшего представления о светском обращении и манерах — этом единственном достоянии легкомысленного щеголя, Туллиуса, говорящего вслух все, что он думает, неуклюжего в движениях и нерешительного в комплиментах. Всегда восторженный, он, раскрывая неведомую для него прежде книгу любви, забывал все, что знал, и безуспешно пытался постигнуть ее смысл. В отчаянии он пытался советоваться с отцом Люнаде, однако тот был не слишком образован в этой науке. Обратиться же за разъяснениями к самой госпоже де Равандси у него не хватало духа, ибо ему казалось, что она насмехается над ним. Итак, представьте себе влюбленного, готового терпеть любые насмешки, — и вы поймете, что должно было произойти в замке Беренгельдов.

Спустя месяц после прибытия в замок своенравной маркизы, юного Туллиуса нельзя было узнать, и его мать втайне радовалась переменам, произошедшим в манерах сына по причине постоянных колкостей в его адрес со стороны госпожи де Равандси.

Однажды вечером Туллиус сидел под тополем рядом с маркизой. Светская красавица не смогла остаться равнодушной к величественной картине, раскинувшейся перед ней в этот чудесный майский вечер, когда природа, исполненная надежд на будущее, разворачивает первые листочки на деревьях и пробуждает первые цветы.

— Никогда бы не подумала, что подлинные пейзажи могут быть прекрасней тех, что нарисованы на декорациях в Опере, — сказала госпожа Равандси.

— Значит, Опера действительно прекрасна, — воскликнул Туллиус, — если люди в ней сумели создать зрелище, сходное с величественным спектаклем природы! Вы только посмотрите, сударыня, на те далекие горы, чьи пирамидальные вершины гордо вырисовываются на лазурном небосклоне! В эти бескрайние воздушные долины стекают пурпурные ручейки света, проистекающие от угасающего светила, окрасившего заснеженные хребты такими яркими красками, что их не сумеет передать ни одна кисть! Вглядитесь в ту ложбину: в ней каждая травинка отягощена изумрудом или алмазом, и все это благодаря причудливому воздействию солнечных лучей, пробивающихся сквозь горные преграды! Это и есть истинный спектакль, ибо его зрители, коими являемся мы, восхищаются им и понимают его. Наедине с природой, открывающей тебе одну за другой свои волшебные картины, рядом с ее шедеврами душа наша не может не проникнуться возвышенными чувствами!..

Восторженность, изначально присущая натуре Туллиуса, вновь вырвалась наружу. На этот раз объектом его красноречия стали глаза маркизы, с изумлением взиравшей на молодого человека. Красавица чувствовала, как у нее исчезает привычная легкость в обращении, а душа начинает вторить пламенным словам Беренгельда; она сидела, вглядываясь в уродливые черты его лица, преобразившегося под влиянием вдохновения в лицо гения!

— Я люблю вас! — наконец с чувством произнес Туллиус; его звучный голосом мгновенно стал тихим, застенчивым и молящим.

От такого признания маркиза встрепенулась и со смехом воскликнула:

— Вот уже месяц, как я это знаю!.. Но, — прибавила она таким тоном, от которого Беренгельд преисполнился радостью и счастьем, — только сейчас, в эту минуту сердце мое ответило на ваше чувство.

Беренгельд, не зная, что для подобных случаев есть вполне определенные слова типа «Очаровательная женщина!.. Обожаемая женщина!» и т. п., довольствовался тем, что сжал маркизу в объятиях, и, сев рядом с ней, стал глядеть на нее с таким выражением, описать которое я предоставляю гениям, изобразившим Коринну[17] и Эндимиона.

Движения молодого человека были продиктованы единственно природою, и госпожа Равандси, сразу догадавшись о его невежестве, рассмеялась, отчего Туллиус застеснялся и затрепетал; думая, что маркиза смеется над ним, он выразил свое горе столь бурно, что она не могла остаться безучастной.

— Бедное дитя!.. — воскликнула госпожа де Равандси. — Встаньте и идемте, — добавила она с состраданием и нежной иронией, которой столь хорошо владеют женщины.

Мгновенно взяв молодого человека под руку, она оперлась на него, отчего изумление и неуверенность Туллиуса достигли своей высшей степени. До самого замка он не произнес ни слова.

Госпожа де Равандси погрузила Беренгельда в океан наслаждений, переполняющих душу мужчины, когда тот, произнеся «я люблю», понимает, что та, кому адресованы эти слова, отвечает ему взаимностью. Кокетливая и остроумная маркиза привязалась к чистосердечному юноше более, чем могла вообразить, и увлекла Туллиуса в бескрайние просторы чувственных удовольствий.

Быстро обучив своего юного друга основам азбуки любви, маркиза, не доводя дело до последней ее буквы, тем не менее, судя по признаниям самого генерала, разъяснила ему более двух ее третей, что заставляет нас предположить, что они изучили никак не менее восемнадцати — двадцати букв этого чудесного алфавита.

Нетрудно понять, с каким пылом Беренгельд с его воображением и чувствительным характером ринулся постигать то, что открывало для него это первое любовное приключение. И хотя сердце его при упоминании имени маркизы по-прежнему было глухо (чего он совершенно не замечал), Беренгельд верил, что именно эта страсть и была его первой любовью. Причиной тому была сама маркиза, умевшая искусно возбуждать не только чувственность, но и разум.

Маркиза полностью поработила душу Беренгельда; с той поры, как она поселилась в замке, образ Марианины изгладился из памяти Туллиуса; казалось, он никогда не знал ее. И все же мы осмеливаемся утверждать, что только один этот образ и был навеки запечатлен в сердце и душе молодого Беренгельда. Если бы он случайно оказался в горах и встретил Марианину, хрустальный шар любви маркизы разлетелся бы как мыльный пузырь, наткнувшийся на острый камень. Но Беренгельд, оказавшись во власти могучей силы, не хотел покидать пределов замка, ибо теперь для него существовало только одно место: подле госпожи де Равандси.

Если бы маркиза не была столь нежна, обучая юного Туллиуса, она бы исполнила роль женщины легкого поведения, как именуют эту роль некоторые особы, и это спасло бы юного Беренгельда от пропасти, к которой он неуклонно продвигался.

Но, соприкоснувшись с благородной душой Беренгельда, устремленной ко всему, что есть прекрасного и возвышенного, маркиза не могла не испытать на себе ее влияния, отчего и чувства их также несли печать идеального. Госпожа де Равандси, забыв все обстоятельства своей прошлой жизни, предавалась неизъяснимому удовольствию составлять счастье мужчины, впервые оказавшегося достойным ее; к сожалению, она встретила его слишком поздно. Она была достаточно утонченна и умна, чтобы не заметить, что Беренгельд не любит ее любовью духовной. Чтобы помешать ему понять это, она постоянно поддерживала его в состоянии экзальтации; зная, какую власть над ним имеют ее упоительные ласки, она мгновенно исполняла любое его желание, не утрачивая при этом ни собственной воли, ни достоинства. Подобное подчинение не соответствовало ни ее складу ума, ни независимому характеру, ни свободным манерам, однако только на первый взгляд: опытная любовница всегда умеет остаться госпожой.

Замок Беренгельд казался Туллиусу и его обворожительной подруге единственным обитаемым местом во Вселенной; дни свои они проводили в сладострастных наслаждениях, тем более длительных, чем больше ума и изысканного вкуса они в них вкладывали; часы отдохновения были заполнены занимательными беседами. Казалось, маркиза была сведуща во всех науках; внимание, с которым она слушала своего юного друга, необычайно льстило ему. Госпожа Беренгельд сияла от радости. Нежная мать была счастлива, особенно когда думала о том, что наконец-то ее сын забыл о своем опасном желании отправиться в армию, куда прежде он столь страстно рвался.

Свято веря в силу клятв, юный Туллиус с присущим ему постоянством полагал, что связь их будет длиться вечно. Он всей душой прилепился к своей любовнице, она была для него всем, на ней сосредоточились все его привязанности. Его счастье полностью зависело от той упоительной радости, тех надежд и чувственных удовольствий, кои возбуждала в нем госпожа де Равандси. Сплетя своими тонкими пальчиками прочную сверкающую сеть, она опутала ею восторженного юношу, и тот ежеминутно заставлял ее клясться, что она будет любить его вечно.

Сама же она не раз со смехом рассказывала графине: «Ваш сын очарователен, он всерьез спрашивает меня, буду ли я любить его всю жизнь!..» — и хохотала до слез.

Серьезной увлеченности, доступной исключительно душам чувствительным, сопутствуют удовольствия кристально чистые и возвышенные, отличающиеся от заурядных удовольствий так же, как отличаются египетские пирамиды от жалких сооружений современности. Однако не станем забывать, что подобная увлеченность является источником мучительных терзаний и гибельных падений. Тот, чье сердце воспламеняется от переполнивших его идеальных чувств и бьется ради благородной цели, стремится только к совершенству, и, следуя своему предназначению, влекущему его к небесам, он или витает в заоблачных высотах, или низвергается в пучину страданий, ибо середины, разделяющей крайности, ему узнать не суждено.

Как мы уже говорили, Беренгельд, достигнув какой-либо цели и познав все свойства увлекшего его ум предмета, начинал скучать и даже испытывать отвращение к некогда занимавшей его вещи. Не будучи знатоком человеческой души, госпожа Беренгельд была спокойна за ближайшее будущее сына. Но отец Люнаде уже разглядел на сверкающем горизонте едва заметное облачко.

Страстное увлечение Беренгельда ни для кого не было секретом: в деревне только и говорили что о госпоже де Равандси и Туллиусе. Разговоры эти достигли слуха Марианины: свежие краски ее юного личика мгновенно поблекли. Она любила спутника своих прогулок, любила настоящей любовью. Если госпожа де Равандси была в высшей степени насмешливой, дерзкой и своенравной, то Марианина обладала совершенно противоположными качествами, отличавшимися той же мерой совершенства.

Робкая от природы, Марианина имела характер мягкий и задумчивый, была склонна к мечтательности и с наслаждением любовалась чудесными горными пейзажами. Она могла пробудить чувства исключительно чистые и возвышенные, словно горные вершины Альпийской гряды. Природа завила ее черные волосы в тысячи завитков, и они густыми прядями падали на ее чистое, словно выточенное из слоновой кости невинное чело. Когда она откидывала со лба непокорные локоны, можно было увидеть ее глаза, сверкающие, словно две звезды на затянутом облаками ночном небосклоне. Каждый, кому довелось увидеть, как она сидела на камне, сжимая в одной руке лук и стрелы, а в другой пронзенную стрелой горлицу, и сожалела о подстреленной ею птице, легко мог понять, что первый факел, зажженный амуром, будет светить ей всю жизнь, и только одному избраннику достанутся чарующие прелести ее души и тела. Отец и мать боготворили Марианину, она была их любовь, их гордость, их жизнь.

Некогда любящих родителей постигла печаль: Марианина опасно заболела, и они опасались, что ее красота, ее пленительная фигура, исполненная томной грации и неизъяснимого изящества, навечно останутся изуродованными злым недугом. Один ученый хирург посоветовал ей больше заниматься физическими упражнениями; именно тогда юная Марианина пристрастилась к охоте и часто одиноко бродила по горам, окружавшим замок Беренгельдов. Так как в лесу всегда можно было встретить лесничих, то она не боялась совершать далекие прогулки. Невинное пристрастие ее к этим вылазкам уводило ее все дальше в лес и в горы, туда, где природа предстает пред нами во всем своем девственном великолепии, очищая нашу душу и преисполняя ее возвышенными мыслями и туманными грезами.

Беренгельд и Марианина вместе наслаждались зрелищем горных потоков, коврами мха, сверкающими ледниками, восходами и закатами. Марианина всей душой полюбила Тулллиуса: это означало, что она полюбила его на всю жизнь.

Когда в дом управляющего пришло известие о том, что Туллиус страстно влюбился в госпожу де Равандси, Марианина изменилась в лице, и тоска охватила ее душу. Девушка уподобилась цветку лилии, захваченному врасплох весенними заморозками.

На что она могла надеяться? «Разве он сказал мне: я люблю тебя, — думала она. — Ах! Почему я промолчала? Почему не взяла его за руку и не призналась, что, впервые увидев его, поняла, что уже никогда не сумею его забыть?..»

Она бродила по горам, равнодушно взирая на потоки, которыми они когда-то вместе любовались, следила за всем, что происходило в замковом парке, легким шагом пробегала по излюбленным тропинкам Беренгельда. Она садилась на камень, на котором однажды на закате юный ученый раскрывал перед ней тайны мироздания, излагая, согласно каким законам Земля вечно вращается вокруг своей оси, этой таинственной линии, проведенной человеческим воображением через центр земного шара и являющейся предметом бесконечных научных споров!.. Ей казалось, что она до сих пор слышит его голос. Эти исполненные поэтического вдохновения уголки были связаны с чарующими воспоминаниями, но теперь очарование их поблекло, и они погрузились в печаль. Тоска уничтожила румянец на нежных щеках Марианины; взглянув на нее, опытный физиономист сразу распознал бы томления отвергнутой любви.

Она прекрасно знала Беренгельда и не раз восклицала: «Ах! Если бы он только знал!..» Но гордость одерживала верх, и Марианина вновь отбрасывала от себя мысль отправиться в замок.

Прекрасная Марианина была уверена, что уродство Туллиуса оградит его от посягательства иных женщин и он всегда будет верен ей: «Его душа расцветет, словно цветок!» — думала она. И ошиблась.

Не было нежного друга, чтобы утереть ее слезы: она плакала тайком, лес, горная речка да голые скалы были единственными свидетелями ее горя. Умолк ее чистый звонкий голос, и козопасы больше не останавливались, чтобы послушать ее незамысловатые песенки.

Мать ее не находила себе места от беспокойства; отец часто брал Марианину за руку и спрашивал, не больна ли она, но она отвечала: «Нет, отец». Ее печальные и равнодушные ответы повергали родителей в уныние. Потерянная улыбка блуждала на ее губах… Она напоминала цветок, выросший на свежей могиле.

Беренгельд не знал о состоянии нежного товарища своих игр и походов. Да и откуда ему было о нем знать? Постоянно находясь возле госпожи де Равандси, он на лету ловил каждую остроту, исторгнутую коралловыми губками, и воображал, что эти очаровательные кораллы будут принадлежать ему вечно.

Прошло два месяца, и все эти месяцы Туллиус пребывал в пучине наслаждений; он решил, что так будет всю жизнь. Мечты о славе улетели на крыльях сновидений и грез; любовь со всеми ее радостями казалась Беренгельду тем единственным занятием, ради которого должно жить.

Отец Люнаде горько сожалел о том, что его воспитанник целиком отдался этой страсти, и переживал, что слишком стар, дабы руководить Туллиусом в столь щепетильном вопросе.

Нередко старик останавливал Туллиуса в галерее и, пользуясь правом, даваемым убеленной сединами головой и священническим саном, пытался урезонить его: «Дитя мое, горе тому, кто все свое достояние доверяет одному-единственному кораблю, не убедившись прежде, сумеет ли тот доплыть до Америки».

Но взор Софи был столь пленителен, тело столь совершенно, улыбка столь обольстительна!..

Мать Беренгельда, напуганная предчувствиями доброго священника, говорила юноше: «Сын мой, мир не ограничивается объятиями женщины, есть обязанности, кои нам необходимо выполнять, есть труды, кои мы обязаны свершить, ибо всегда настает час, когда нас призовут к ответу, и того, кто не исполнил ни своего предназначения, ни возложенных на него обязанностей, постигнет глубокое разочарование. Помните же об этом, сын мой!»

Но один поцелуй Софи — и Туллиус забывал обо всем… Софи была так прекрасна!

Если бы Софи шутки ради приказала: «Замок Беренгельдов мне надоел, давай сожжем его!..» — он бы разрушил родовое гнездо вместе с его старинными башнями.

Знай Туллиус, что Марианина умирает, он побежал бы к ней… но одного взгляда, одного жеста Софи было бы достаточно, чтобы остановить его бег.

Если бы Софи сказала: «Умри за меня!» — Беренгельд, не раздумывая, положил бы голову под топор палача.

Туллиус забыл обо всем, он даже перестал вспоминать о своем предке, хотя только с его юношеским упорством и можно было пролить свет на тайну существования Беренгельда-Столетнего Старца.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Любовная катастрофа. — Госпожа де Равандси покидает замок. — Горе Туллиуса. — Его первое свидание с Марианиной

Питая пылкую страсть к госпоже де Равандси, Туллиус был убежден, что его любовница полностью разделяет ее, и соответственно ничто на свете, кроме него, ее не интересует. Душа его была устроена таким образом, что разделенная любовь занимала все его существо, и ему казалось, что райское блаженство будет длиться вечно. Но в сущности, он вовсе не испытывал любви к госпоже де Равандси, особенно по сравнению с той любовью, которая непременно зародилась бы у него к Марианине, если бы девушка вдруг предстала перед ним тогда, когда он уже познал все волшебные таинства любви.

Настал сентябрь: впервые за долгое время Туллиус с утра отправился прогуляться в горы, оставив маркизу одну в ее апартаментах.

Возвращаясь в замок, Беренгельд предвкушал, как найдет свою подругу в сладостной неге, предшествующей пробуждению; он представлял, как рука ее лениво скользит по мягкой подушке, откуда только что отлетел сон, глаза ее жмурятся, словно страшась яркого дневного света, и медленно раскрываются. Он заранее наслаждался шаловливыми нежностями, которыми одаривала его после пробуждения очаровательная маркиза; при этом она капризно надувала губки и делала вид, что сердится. Он шел легкой походкой, счастливый и упоенный своей любовью, размышляя о том, что его ожидает. Но едва он ступил в длинную галерею, как до него донеслись взрывы смеха и голос маркизы. Беренгельд подумал, что матушка опередила его, но, подойдя поближе, отчетливо различил мужской голос, доносящийся из комнаты госпожи де Равандси. Замедлив шаг и встав на цыпочки, он выслушал длинную речь, произнесенную незнакомцем, чьи выражения и тон выдавали в нем человека, принадлежащего к высшему обществу; иногда до ушей его долетал веселый смех и остроумные замечания маркизы. Беренгельду также показалось, что он слышит нежные звуки поцелуев. Не выдержав, он подкрался к двери: мысль о том, что не пристало шпионить за своей любовницей, не пришла ему в голову, ибо ревность — страсть низменная, препятствующая человеку обдумывать свои поступки. Услышанные им слова поразили Беренгельда.

— Воистину, господин маркиз, вы просто восхитительны в этом костюме изгнанника!

— Вы полагаете?

— Еще бы! Никогда еще вы не были столь соблазнительны!.. Впрочем, возможно, я слишком давно вас не видела, и теперь вы обладаете для меня всем очарованием новизны. Однако сам черт не узнал бы вас в этом крестьянском обличье… Ах!.. ах!.. ах!..

По своему обычаю, маркиза принялась острить, маркиз отвечал ей, затем полился дождь поцелуев, перемежавшийся смехом, звучавшим в ответ на остроты Софи.

Беренгельд был поражен: он стоял в галерее, недвижный, словно статуя; казалось, жизнь покинула его тело. Подслушанный им разговор доказывал, что госпожа де Равандси состояла в близких отношениях не только с ним одним. Разум его отказывался это понимать, путаные мысли вихрем проносились в его голове, и он был не в состоянии уловить хотя бы одну из них.

— Как, вы еще спрашиваете, последую ли я за вами? Разумеется, да. Я уже начала скучать в этом замке: здесь нет ни балов, ни развлечений. В изгнании, по крайней мере, каждый день переезжаешь с места на место, то трясешься от страха, то радуешься забрезжившей впереди надежде, видишь людей… Здесь же меня готовы похоронить живьем…

Услыхав такие слова, Беренгельд яростно рванулся вперед; заслышав его шаги, маркиза вскрикнула:

— Беги, прячься!..

— Как, сударыня! — воскликнул Туллиус. Лицо его побледнело, безумный взор блуждал по комнате. — Как…

Он умолк: при виде невозмутимой маркизы слова застыли у него в горле. Госпожа де Равандси подошла к нему, нежно обняла и, приложив свой красивый пальчик к его губам, увлекла его из комнаты. Закрыв дверь, она прошептала: «Тише, Туллиус!..»

Раздавленный и потрясенный, Беренгельд дал себя увести; маркиза привела его в парк, под тополь, и сделала это столь быстро, что он не успел собраться с мыслями.

— Объясните же мне, Софи, — произнес он наконец, скрестив руки на груди и вперив в нее ненавидящий взор; сесть на указанное ею место он отказался, — объясните, что за странную сцену мне только что довелось увидеть?

Она весело рассмеялась и сочувственно покачала головой, чем еще больше разъярила Туллиуса.

— Сейчас не время для смеха, Софи! Когда нанесено страшное оскорбление, тогда, мне кажется, должно…

— Ах, дорогой мой Туллиус, как вы милы!.. Глядя на ваше лицо, преисполненное благородного негодования, я не могу успокоиться. Дайте же мне насладиться этим зрелищем… воистину незабываемым!

— Надеюсь, вы не думаете, что вам удастся отделаться шуточками вместо ответа?

— А мне не угодно отвечать, думайте все, что хотите. Господи, как же вы забавны, когда пытаетесь отстаивать свои права!

— Что я слышу? Неужели этот человек имеет на вас такие же права, как я, неужели вы любите его…

— А почему бы и нет? — лукаво улыбнулась она.

— Но вы же говорили, что любите меня! Вы осмелились осквернить священное чувство любви! Уходите, прощайте, сударыня, прощайте! Чело ваше не краснеет, гнев того, кто полагал, что дорог вам, не вызывает в вас ничего, кроме насмешек, а значит, моя печаль, моя боль, от которой я вряд ли сумею исцелиться, для вас ничего не значат… Прощайте!

Смеясь, маркиза воскликнула:

— Какая блестящая проповедь!.. Вы будете прекрасно смотреться на кафедре и чудесно поучать неверных!

— Кто этот человек? — чуть слышно спросил Беренгельд, умоляюще взглянув на маркизу.

— О! Это мой муж!

Ответ ее настолько ошеломил Беренгельда, что, если бы в эту минуту в двух шагах от него грянул гром, он бы не услышал его.

Маркиза говорила долго, однако он ни слова не понял из ее речи. Когда же его внезапный упадок сил прошел и Беренгельд пришел в себя, он воскликнул:

— О! Значит, этот человек любил вас, женился на вас; значит, вы любили друг друга!

Слова его рассмешили маркизу.

— Любить друг друга! — расхохоталась она. — Но это же совершенно не обязательно, когда выходишь замуж. Ах, бедный мой Туллиус, так вы совсем ничего не знаете о нашем низменном мире?

— О, воистину низменном! — язвительно отвечал Туллиус. — Как! Вы смогли предать человека, который любил вас, женился на вас… Ах!.. Почему я ничего не знал об этом!

— А почему вы меня об этом не спросили? — отпарировала она.

— Так, значит, вы мне не принадлежите!.. И те слова, коими вы приковали меня к себе, вы говорили не впервые! И мы не пойдем вместе по жизни!.. Я один!

Последние слова его прозвучали с неподдельным страданием. По его пылающей щеке медленно катилась слеза, он впал в тяжелое забытье.

Усадив его подле себя, маркиза принялась осыпать его нежными ласками, а потом начала говорить, и говорила долго. Она постаралась в доступной для Туллиуса форме изложить своеобразный свод правил поведения, коим руководствовались женщины из высшего света. Она нарисовала ему впечатляющую картину испорченности нравов, а затем, приводя бесчисленные примеры, разъяснила причины своего поведения. Выслушав ее, Беренгельд более не знал, что и думать. Общество, представшее перед его взором, было для него совершенно чуждым: на добродетель там смотрели как на химеру, под любовью подразумевали постельную связь, менять любовников почиталось за долг, постоянство расценивали как чудачество, чувства не ставили ни в грош и единственно достойной целью считали получение удовольствия. Ничто не было забыто; речь маркизы явилась достоверным живописанием развращенного века вкупе с изложением законов порока — словом, истинной катилинадой[18] против добродетели.

Беренгельд чувствовал, что Софи уверена в своей правоте, и это безмерно удручало его. Впрочем, он узнал также, что она искренне любила его, но любила по-своему, насколько такая женщина, как госпожа де Равандси, вообще может любить.

Очнувшись, Туллиус вынужден был признаться, что понес наказание за то, что, родившись слишком поздно, вообразил, будто госпожа де Равандси — создание исключительное, навеки подарившее ему свое любящее сердце. Он впал в глубокую тоску. Одна только мысль утешала его: он был уверен, что по-настоящему она любила только его одного.

Спустя пять или шесть дней в парке он стал свидетелем сцены, поразительно напомнившей ему предыдущую: на этот раз госпожа де Равандси была со своим другом. Туллиус печально попросил ее объясниться, объяснение было кратким:

— Он, — отвечала Софи, — мой самый первый любовник.

Туллиус содрогнулся подобно тому, как содрогается преступник под пыткой — после всех мучений тело его корчится от боли, причиненной ему последним ударом палача.

Беренгельд погрузился в жесточайшее уныние: падение с вершины сладострастного блаженства оказалось крайне болезненным. Подобный исход оказал необратимое влияние на его образ мыслей. Он вообразил, что женщина слишком слаба и не способна постичь подлинное чувство, иначе говоря, избавился от созданной им самим иллюзии… и это случилось в один из самых драматических моментов жизни, а объектом умозаключения стало одно из главных человеческих чувств. И именно к этому чувству он впервые начал питать отвращение.

Ему казалось, что он прошел огромный жизненный путь и теперь подошел к его концу; его опустошенная душа испытывала тягостное томление, сравнимое с ощущениями честолюбца, который наконец завоевал весь мир. Чаша, казавшаяся ему неисчерпаемой, валялась на земле, и из нее вытекали последние капли абсента.

Он проклял жизнь, ничто его больше не интересовало. Каждый день он с невообразимым отвращением исполнял свои обязанности, напоминая при этом некое механическое орудие, повинующееся действию иного, более совершенного механизма. Мать не могла его утешить, а отец Люнаде был при смерти.

Беренгельд не отходил от постели своего старого воспитателя и, будучи свидетелем его последнего спора со смертью, полагал, что тот счастлив; а так как он сам не придавал никакого значения человеческому бытию, то рассуждения его возле смертного одра иезуита напоминали разглагольствования человека, на которого напала хандра.

Шевалье д’А…, маркиз де Равандси и его жена покинули замок и направились в Швейцарию, чтобы присоединиться к своим родственникам и друзьям-эмигрантам. Отъезд их только усугубил уныние Туллиуса: в пылких прощальных ласках маркизы он усмотрел некое равнодушие…

— Прощайте, мой юный друг, — произнесла она, — надеюсь, для меня всегда найдется место в вашем сердце. — Она рассмеялась и, садясь на лошадь, сказала Туллиусу: — Вот мы и снова возле того самого крыльца, где вы впервые увидели меня; ах, как было бы прекрасно, если бы художник запечатлел ваше лицо — сегодняшнее и то, которое было у вас в день нашей встречи!..

Столь легкомысленное пожелание показалось юному Туллиусу оскорбительным; и все же он провожал взором маркизу де Равандси до тех пор, пока та совсем не скрылась из виду, и потом еще долго созерцал след, оставленный на песке ее хорошенькой ножкой.

Характер, проявленный Беренгельдом с раннего детства, не предвещал его обладателю счастливой жизни; вечно пребывая в настроении либо отвратительном, либо омерзительном, он, таким образом, продвигался к середине своего жизненного пути; все изведав, все испытав, все повидав, он пресытился.

Давно известно, что первая непредвиденная неудача сокрушает человека, особенно когда она настигает его в самом расцвете юности, когда пробудившиеся в нем таланты наконец находят свое применение.

Известные события заронили в сердце Марианины семена радости и грусти. Истинная любовь к Беренгельду побуждала ее разделять его уныние, однако Марианина более не плакала: печаль ее была светла, а радость подобна блаженству. Она надеялась, что Беренгельд вернется в горы, и, не дожидаясь, сама вернулась туда, окрыленная надеждой и с сердцем, исполненным сострадания к своему юному другу.

Эхо, позабывшее звук ее голоса, снова вторило ее незамысловатым любовным песенкам; воды реки, давно не отражавшие ее лицо, вновь любовались ею, когда она заглянула в них и убедилась, что нежные розы опять украсили ее побледневшие ланиты. Взор ее все чаще обращался в сторону замка; она хотела, чтобы мысли ее обрели крылья и, свободно преодолев пространство, долетели бы до уязвленного сердца Беренгельда и, вдохнув в него сладость дружбы и свежесть любви, оживили ее нежного друга, постоянный предмет ее дум.

Видите? Время близится к вечеру; голая скала усыпана сухими листьями, оторвавшимися от блеклого платья осени. Видите? На древнем камне сидит молодой человек, печально созерцая угасание дня: событие это созвучно настроению его души. Кажется, что природа умирает: солнце говорит ей последнее прости и скрывается за горной грядой, окрасив ее вершины красноватым цветом. Небо потускнело, исчезла отличавшая его в летние дни итальянская синева.

— Природа облачается в траур, чтобы весной возродиться вновь, — рассуждает юноша. — Моя же душа погребена навечно, любовь более не существует для меня. Увитая розами сверкающая колесница, мчавшая меня вдаль, разбилась вдребезги. Женщины недостойны меня, а может, это я недостаточно сговорчив для них… Жизнь — сплошное разочарование, некий миг, и буду ли я жить или нет — мне все равно…

Склонив голову на грудь, он прислушивается к похоронному звону сельского колокола: хоронят отца Люнаде.

В эту минуту к нему устремляется юная дева. Она бежит легко и весело, ее радость проста и невинна: всем своим обликом она напоминает детеныша лани, скачущего к матери. Но, заметив исполненный глубочайшего отчаяния сумрачный взор Беренгельда, услышав его величественную и суровую речь, она в нерешительности останавливается. Своим смущенным видом Марианина словно просит прощения за непрошеное вторжение. Повернувшись, она собирается уйти, но на лице ее читается страстное желание остаться, и она получает это право.

Видя горе друга, она замирает, опершись на свой лук, и душа ее сливается с душою Туллиуса. Одной улыбки, одного слова ждет Марианина, чтобы сесть на поросший мхом камень рядом с Беренгельдом. Слезы текут из ее прекрасных черных глаз и сбегают по щекам, но товарищ детских игр ее молчит. Тогда отбросив женскую гордость, она садится рядом с Беренгельдом и тихо произносит: «Любовь — это наука смирения». Взяв руку Туллиуса, она говорит ему:

— Туллиус, тебе грустно! Я не хочу веселиться со всеми, я хочу плакать вместе с тобой.

Молодой человек с удивлением смотрит на Марианину, но лишь молча качает головой и вновь погружается в уныние.

— Ах! Туллиус, лучше бы ты бранился, только бы не молчал! Скажи мне, разве Марианина ничего для тебя не значит?

— Ничего, — глухо отвечал Беренгельд; голос его напоминал эхо.

Марианина залилась слезами; простодушное дитя природы, она с упреком смотрела на Туллиуса, весь вид ее, казалось, говорил: «Посмотри на мои бледные щеки, на мои высохшие губы, ты виноват…»

В этот момент на равнине пастух заиграл нежную напевную мелодию; звуки пастушеской флейты складывались в нехитрый напев деревенской песенки о любви. Марианина исполнилась надеждой.

— Туллиус, — сказала она, — ты лишь вообразил себе, что это была любовь.

Несчастный Беренгельд обернулся к девушке и скорбно покачал головой.

— О, Туллиус, любовь жива только тогда, когда ради нее приносят жертвы. Разве она чем-нибудь пожертвовала ради тебя?

Марианина умолкла, испугавшись, что зашла слишком далеко в своем порыве; не имея более сил видеть горькую улыбку юноши, который давно уже не слушал ее, она сжала на прощание его руку, поднялась и, проливая горькие слезы, медленным шагом пошла прочь, часто обращая назад свое прекрасное лицо.

Беренгельд в одиночестве вернулся в замок; его угрюмый похоронный вид поверг мать в ужас.

Конец второго тома

ТОМ ТРЕТИЙ

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Беренгельд любит Марианину. — Объяснение в любви. — Беренгельд хочет уехать. — Он получает офицерский патент. — Советы матери. — Прощание

Слова Марианины, звук ее голоса, ее бесхитростные манеры, дивная красота ее гибкой фигуры пробудили в душе Беренгельда множество ярких воспоминаний. Спустя несколько дней он обнаружил, что Марианина заполонила все его мысли. Он испугался и стал размышлять, в чем разница между настоящей любовью и любовью вымышленной, внушенной ему госпожой де Равандси. Тем не менее он решил ни за что более не пускаться по волнам этого бурного моря, прежде чем не получит весомых доказательств вечной любви.

Несколько дней спустя после той встречи он вновь отправился к поросшему мхом камню, где тогда его нашла Марианина. Взбираясь на гору, он заметил, что Марианина сидит на самом краешке этой каменной скамьи, оберегая его место с поистине религиозным благоговением.

— Марианина, — произнес он с необъяснимым страхом, — я пришел, поддавшись очарованию твоих речей; я исследовал свое сердце, нашел в нем твой образ и понял, что именно тебя я люблю настоящей любовью!

Это были его первые слова, и он медленно, одно за другим ронял их, застыв как изваяние и сжимая руку Марианины.

Чтобы лучше понять восторг, охвативший девушку, нам придется описать восхитительный пейзаж, открывавшийся их взорам: тихая долина у подножия Альп, живописно раскинувшееся в ней селение, чистый горизонт и луг, сияющий красками нарождающегося дня. В эту минуту природа напоминала юную новобрачную, выбежавшую навстречу своему супругу и покрасневшую от его первого поцелуя.

Марианина плачет от радости, хочет ответить, но не в силах, и пленительно улыбается; эта улыбка сквозь слезы сравнима только с весенним утром.

— Но, — продолжал Беренгельд, — знаешь ли ты, что такое любовь?

— Даже если бы знала, я бы все равно хотела не знать о ней ничего, чтобы слушать, как говоришь о ней ты, и понять, люблю ли я.

Из ответа следовала ее совершеннейшая убежденность в том, что она якобы ставила под вопрос: сама природа учит женщин удивительному искусству рассказывать о своих чувствах словами, в которые вложено совершенно иное содержание.

— Марианина, любить — это перестать быть собой, подчинить все имеющиеся у человека чувства — страх, надежду, боль, радость, удовольствие — единственной цели, погрузиться в бесконечность, уничтожить все преграды для бурного моря чувств, посвятить себя целиком одному-единственному существу, жить и мыслить только ради его счастья, находить величие в низменном, сладость в слезах, наслаждение в горе и горе в наслаждении, отбросить все противоречия, все чувства, за исключением ненависти и любви, и, наконец, раствориться в нем и дышать одним с ним дыханием!..

— Я люблю, — тихо ответила Марианина.

— Любить, — возбужденно продолжал Беренгельд, — значит жить в идеальном мире, возвышенном и блистающем всем своим великолепием; значит уметь наслаждаться чистотой небес и красотой природы, иметь только два способа существования и два деления времени: когда он здесь и когда его нет; из всех времен года знать только весну, наступающую, когда он здесь, и зиму, начинающуюся, когда его нет. Если цветы вокруг улыбаются и небосвод светлей самой чистой лазури, но его нет рядом, все вокруг блекнет; в целом мире существует только один человек, и этот человек — целая вселенная для влюбленного…

— Ах! Я люблю! — воскликнула Марианина.

— Любить, — выкрикнул Беренгельд, подставляя ветру свое пылающее лицо, — значит улавливать каждый взгляд, как бедуин улавливает каплю росы, чтобы освежить свое пылающее нёбо; это значит терзаться миллионом страхов, когда его нет рядом, и безмятежно не думать ни о чем, когда он с тобой; это значит отдавать столько, сколько получаешь, и всегда стремиться отдать еще больше.

— Ах! Я уверена, что люблю! — исступленно отвечала Марианина.

— Любишь ли ты, Марианина? — вновь спросил Беренгельд.

— Да, — ответила она, одарив его таким взором, который, казалось, покраснел от простодушной стыдливости.

— Значит, ты согласна страдать и горевать из-за одного только косого взгляда, одного сомнительного слова?

При этих словах Марианина опустила голову, вспоминая о страданиях, причиненных ей пугающим молчанием Беренгельда, когда она пришла к нему утешить его.

— Ты, — продолжал Туллиус, — настолько сливаешься с другим человеком, что совершенно забываешь о собственной личности, начинаешь жить другой жизнью, не похожей на твою собственную, учишься быть счастливой счастьем другого; если он требует, ты отрекаешься от своей веры, покидаешь своего отца…

— Отца!..

— …свою мать…

— Мать!..

— …свое отечество…

— Отечество!..

— …повинуешься одному его взгляду, первому его приказу. Религия предков, отчизна, честь — все, что есть священного, теперь для тебя всего лишь крупица фимиама, воскуряемого тобой в его честь. Ради его улыбки ты отказываешься от всего…

— Согласна, — тихо произнесла она, краснея от смущения.

— Только тогда, — продолжал Беренгельд, — любовь становится высшим выражением всех наших чувственных способностей; она сравнима с постоянным вдохновением Пифии, восседающей на священном треножнике; она побуждает наполнить поэзией сердце и саму жизнь и, презрев землю, устремиться в небеса. Только тогда ты становишься достойным благороднейших стремлений и величайших свершений. Когда ты возлагаешь все это на алтарь сердца, тебя по праву украшают гирляндами и венками славы, увенчивают божественными лаврами, коих достоин тот, кто любит сильнее всех. Одним словом, любовь живет только в крайних проявлениях чувств; это дитя, возводящее взор к небу, когда ноги его тонут в грязи нашей земной юдоли.

Марианина чувствовала, как сердце ее переполняет тот ни с чем не сравнимый восторг, который может зародиться только в сердце женщины. Своими вдохновенными речами Беренгельд заставил трепетать все струны ее души, она грезила наяву, он же слил свой взор со взором нежной и задумчивой Марианины. В эту наполненную сладостным чувством минуту божественная тишина стала тем занавесом, под защитой которого два существа, без слов, навсегда посвятили себя друг другу. Руки их сплелись, оба любовались зажигавшимися на небе звездами, горами, друг другом. В этот миг Беренгельд познал наслаждение первых радостей любви: он чувствовал, как душа его преисполняется этими радостями, столь же недолговечными, как юность, как тучки небесные или как обрывочные картины, навеянные сном.

Он понял, что не достоин этой девушки: эта мысль мучила его целомудренное и благородное сердце; тем, кто рожден для бурь, потрясающих общество, неведома подобная щепетильность.

После такого признания чистая душа бедной Марианины ликовала. Девушка чувствовала себя на вершине блаженства. Внезапно Беренгельд устремил на нее смущенный взор.

— Марианина, ты чиста словно снег горных вершин, который ничто не может замарать; твоя душа словно роса, сверкающая поутру на лепестках цветов, этих избранников природы. Я не достоин тебя.

Девушка не отвечала, за нее говорили ее глаза: взгляд их сулил утешение и самую нежную любовь. Она ничего не поняла, но инстинктивно догадалась, что Беренгельд сильно расстроен.

Теперь во взоре Туллиуса читалось любовное томление, созвучное истоме, разлитой в окружавшей их природе. Почувствовав это, Туллиус ужаснулся силе нежных чувств, которые испытывал к прекрасной Марианине. Он вспомнил, что этот сверкающий кристалл, это средоточие радостей и наслаждений могло рассеяться как дым. Предвидя горести, однажды причиненные ему госпожой де Равандси, он встал и, побуждаемый внезапным вдохновением, обнял Марианину, крепко прижал ее к груди и запечатлел на губах ее страстный поцелуй. Проливая потоки слез на ее яркие, вновь расцветшие ланиты, он прошептал «прощай», резко выпустил ее из своих объятий и побежал, оставив ее в тревоге и тоске. Глядя, как друг ее карабкается по скалам и, раз обернувшись, еще быстрее устремляется вперед, она ощутила острую боль, пронзившую ей сердце: столь неожиданная и непонятная развязка напугала ее и причинила ей жестокие страдания.

Марианина медленно вернулась домой: это объяснение в любви навечно запечатлелось в ее памяти.

Беренгельд впал в глубокое уныние; все размышления его, окрашенные мрачной философией, отличающей его взгляды, сводились к тому, что вечная любовь есть не более, чем химера, и глупо надеяться, что женщина окажется способной на нее. Он заранее обрекал себя на страдания. Однако стоило Туллиусу вспомнить об очаровательной и восторженной Марианине, как все опасения его и доводы разлетались, словно дым. Но Беренгельд решил прекратить бороться с самим собой и отказаться от любви до тех пор, пока он не встретит женщину, способную дать убедительные гарантии своей верности.

Он попросил Верино, бывшего накоротке с одним из членов Директории, выхлопотать ему офицерский патент и рекомендательное письмо к генерал-аншефу итальянской армии. Он также попросил отца Марианины сохранить его визит в тайне и занялся приготовлениями к отъезду, стараясь скрыть их от проницательного взора матери. Жак Бютмель снова получил приказ быть готовым сопровождать Туллиуса; последний со страстным нетерпением ждал получения требуемых бумаг.

Марианина имела все основания усомниться в любви Туллиуса и, узнав о его планах, тайком лила горькие слезы.

Как говорил отец Люнаде, ребенок, который в шесть лет постоянно меняет игры, в восемь с трудом находит пищу для своего ненасытного любопытства, а в двенадцать со страстью предается учению, в восемнадцать непременно разочаруется в любви, возжаждет славы, потом пожелает добиться власти и к тридцати годам начнет умирать от тоски. И счастье, если к этому времени некая цель целиком захватит его воображение, возбудит жажду деятельности и удовлетворит страсть к великим свершениям. Именно поэтому добрый священник старался направлять ум Беренгельда в русло естественных наук, дабы поддерживать его в постоянном напряжении. Исследователя, стремящегося познать загадки мироздания, на каждом шагу ожидают новые открытия, так как окружающая нас природа являет собой поистине неисчерпаемый источник тайн.

Сейчас Туллиус возжаждал славы, и мать поняла, что ничто в мире не сможет воспрепятствовать ему оставить тихую сельскую жизнь, которая никогда не будет удовлетворять его характер. В отчаянии она проливала горестные слезы.

Однажды вечером госпожа Беренгельд приказала позвать к себе сына, как обычно погруженного в глубокое уныние: он никак не мог изгнать из своего сердца образ Марианины. Беренгельд нашел мать в спальне; она сидела возле огромного камина. Не вставая с места, она повелительным жестом указала на стул, предлагая ему сесть; движения госпожи Беренгельд были исполнены торжественности, каковой Туллиус еще никогда не наблюдал у матери.

— Сын мой, вы собираетесь покинуть любящую вас мать!.. Не отпирайтесь, — остановила она его, увидев негодующий жест, — я не собираюсь препятствовать вам, но я должна исполнить данную мною клятву.

В тот день, когда я произвела вас на свет, незнакомец, чей голос проникал мне прямо в душу, доверил мне послание, взяв с меня клятву, что я повторю его вам, как только вы соберетесь подвергнуть вашу жизнь неминуемому риску: теперь вы понимаете, сын мой? Я воспроизведу вам его слова, которые мне дозволено вспомнить лишь сегодня, благодаря дарованным мне неведомым способностям. Вот его слова.

Тут госпожа Беренгельд встала, гордо вскинула голову и, словно завороженная, произнесла:

— «Я могу спасти тебя от смерти, но не могу помешать убить тебя; я могу охранять тебя и дать тебе бессмертие, но смогу это сделать, только если ты останешься в родном краю; если ты покинешь родной очаг, то вдали от дома нас сведет только случай».

Госпожа Беренгельд замолчала и села. Странная речь произвела на Туллиуса неизгладимое впечатление; особенно поразила его госпожа Беренгельд: она говорила уверенно и вдохновенно, как никогда ранее. Ему захотелось расспросить ее, но она знаком показала ему, что слишком взволнована и не может ответить.

Горе госпожи Беренгельд, возможно, побудило бы Туллиуса отказаться от своих планов. Но загадочное послание, оставленное, по его мнению, Беренгельдом-Столетним Старцем или же существом, носившим это имя, такового действия не возымело. Вскоре Туллиус получил из Парижа патент на звание капитана и весьма лестное рекомендательное письмо к Бонапарту. Эти события и предопределили его отъезд; ему осталось только нанести своему сердцу решающий удар — иначе говоря, проститься с матерью и Марианиной.

Пять часов вечера; госпожа Беренгельд, стоя на крыльце дома, смотрит то на землю, где только что стоял ее сын, то на дорогу, по которой она проводила его. Замок, селение, окружающая ее природа — все кажется ей пустым и бессмысленным. Она больше не знает, где ее сын, но душа ее, все ее помыслы устремлены к нему; на щеках несчастной матери видны следы слез.

— Я видела его в последний раз, — произносит она, — и умру, не повидав его!..

И она возвращается в дом, унося с собой свое отчаяние.

За столом, при виде пустующего места сына, она по-прежнему велит слугам пойти и пригласить его и, не дождавшись ответа, сама отправляется звать своего мальчика. Она вздрагивает от каждого звонка колокольчика у калитки, каждый прозвучавший в горах выстрел напоминает ей о сыне; она жадно прочитывает все газеты. Чаще всего ее можно увидеть в молельне: она молится, чтобы шальное ядро пощадило свет ее очей. Ее снедает одна-единственная мысль, и мысль эта горька; ей не суждено прожить долго, тоска скоро источит ее.

В эту минуту она плачет! Она не плакала, обнимая на прощанье сына, так как по ее опечаленному лицу струились слезы Туллиуса. Сухие глаза матери ужаснули юного Беренгельда: он заколебался, но выстрел Жака заставил его вернуться к действительности. Провожая сына до горной тропы, она не чувствовала усталости; возвращалась она, согбенная под бременем навалившегося на нее горя, и ноги ее с трудом передвигались по земле. «Прощайте, матушка!» — звучало у нее в ушах вместе с глухим шумом шагов удалявшегося сына. Бедная мать!.. Тот, кому чуждо сострадание материнскому горю, не может именоваться человеком! Вечерний закат и утренний рассвет — свидетели ее слез, ее призрак присоединяется к сонму призраков тех безутешных матерей, чьи дети, увенчав себя лавровым венком славы, пали на поле боя.

Еще одно тяжкое прощанье ожидало Туллиуса. Но робкая Марианина, этот идеал возлюбленной, плакала в одиночестве, не смея докучать юному другу своими слезами; она понимала, что возлюбленный ее стремится к славе, и рыдала, не имея возможности препятствовать его планам.

Но разве она может не повидать его перед отъездом!.. Она хочет испытать горькую радость последнего свидания… Ревнуя к госпоже Беренгельд, Марианина искусно — всем известно: влюбленным помогает сама природа! — выспросила у Жака, по какой тропе отправится через горы ее дорогой Туллиус. Тропа проходила возле камня, ставшего свидетелем их поцелуя. Рано утром Марианина выскользнула из родительского дома, и задолго до того, как Беренгельд покинул замок, она уже сидела на каменном сиденье. Прислушиваясь к малейшему шороху, она ждет, когда вдали покажется ее любимый.

Шли первые дни января 1797 года, зима стояла холодная; в слабом свете, отбрасываемом скользящими по снегу лучами заходящего солнца, горы казались облаченными в траур. Марианина дрожала от холода и сгорала от любви; горная речка замерзла и умолкла; не слышно было веселых напевов пастухов. Все вокруг было созвучно душевному настроению Марианины; казалось, природа, разостлавшая повсюду свой снежный ковер, печалится вместе с девушкой, как некогда вместе с ней радовалась, щедро разливая повсюду светлые и чистые краски утренней зари.

Пока девушка ждет, утопая ногами в снегу, Беренгельд идет по горной тропе, удивляясь, что Марианина, которая была с ним так ласкова, не пришла проститься. Отсутствие ее лишь укрепляло его роковое решение навеки отказаться от любви: упиваясь обидой, он не слышал рассуждений Жака о том, как далеко до Вероны, где нынче разворачивается театр военных действий, как скоро они смогут туда добраться и успеют ли они принять участие в предстоящей битве.

Беренгельд взобрался на гору. Под ногами его скрипел снег. Неожиданно раздался тихий вскрик:

— Это он!..

Решив, что Марианина забыла его, Беренгельд испил до дна чашу горечи. Но в ту самую минуту, когда он допивал последние капли, он услышал голос девушки. Звуки знакомого голоса задели его самолюбие.

Взошедшая над горизонтом луна словно по волшебству набросила на окрестные скалы серебристый покров, расцвеченный отблесками ледников и снеговых вершин. Изумруды, сапфиры, алмазы и жемчуга изукрасили владения ночного светила, которому предстояло стать свидетелем прощания влюбленных.

Марианина простерла свои прекрасные белые руки навстречу восхитительной картине природы, ее исполненный любви взор вознесся следом за чарующим светом небесных планет.

— Туллиус, природа всегда была щедра к нам, она приветствует нашу любовь.

— И ты ждала здесь!.. — воскликнул Беренгельд.

— Да, я ждала тебя здесь, — ответила она. — Я надеялась, что, бросая последний взор в сторону любимой отчизны, ты вспомнишь о Марианине. Марианине, которая всегда будет любить тебя!.. которая любит тебя немножко ради себя, — произнесла она, улыбаясь лукавой улыбкой ангела, — но еще больше ради тебя!.. Марианина радуется, зная, что ты идешь навстречу славе, Туллиус, и она сделала все, чтобы скрыть от тебя свои слезы.

— Марианина!.. — воскликнул потрясенный Туллиус; дабы не выдать истинных своих чувств, он сразу посуровел. — В ответ на твое признание я отвечаю, что хочу забыть тебя, и сделаю для этого все, что в моих силах! Марианина, приказываю тебе сделать то же самое!..

Услыхав эти жестокие слова, прекрасное дитя в ужасе глядит на своего друга и заливается слезами.

— Беренгельд, — восклицает она, — я люблю тебя!..

— Марианина, ты веришь тому, что говоришь, сейчас ты честна, но через десять, через двадцать лет ты разлюбишь меня, а я… я хочу вечной любви!.. Но человеческая натура капризна, она не способна сберечь любовь… поэтому не трудись хранить мне верность… я освобождаю тебя от этой обузы. Прощай.

В эту минуту юная дочь гор почувствовала, как дикие, необузданные чувства захлестнули все ее существо. Схватив Беренгельда за руку, она закричала, и в этом крике слились воедино безумное отчаяние и острая боль:

— Беренгельд, этим непорочным светилом, что вот-вот скроется за тучи, этими немыми скалами, этим святым для меня местом, самой природой клянусь тебе, что не стану искать никого другого!.. Клянусь, что буду любить только тебя! Перед алтарем, озаренным светилом ночи, я обручаюсь с тобой навеки… Иди, беги, пусть тебя не будет рядом со мной пять, шесть, десять, двадцать, сто лет!.. Марианина останется прежней, равно как и ее душа! Но если сейчас я красива, то спустя годы красота моя увянет, смех мой умолкнет, а сама я зачахну от горя. Прощай!..

И, вложив в последний взгляд всю свою страсть, девушка в последний раз окидывает взором удивленного Беренгельда и, словно легкая газель, скользит прочь. Издалека доносятся ее рыдания, и эхо вторит им.

Взволнованный Беренгельд стоит, пораженный искренним всплеском чувств, протестующих против его жестоких слов. В ответ на его презрение из груди юной девы исторглась страстная клятва верности, безмолвными свидетелями которой стали величественные горы.

Заметив, что по щекам молодого воина катятся слезы, Жак вскидывает ружье и с кличем: «Вперед, к славе!» — энергично шагает по тропе, увлекая за собой Беренгельда.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Туллиус в армии. — Сражение при Риволи. — Беренгельд в Египте. — Битва за пирамиды. — Столетний Старец у пирамид

Утром 13 января 1797 года Жак и капитан Беренгельд прибыли в Верону; Туллиус представился генерал-аншефу.

Обдумывая план сражения при Риволи, Бонапарт изучал карту местности; в эту минуту в его кабинет вошел юный Беренгельд и протянул ему свое рекомендательное письмо от одного из членов Директории. Генерал поднял голову и застыл, пораженный необычной внешностью юного смельчака. Ознакомившись с посланием и запомнив имя и лицо новобранца, он на миг оторвался от бумаг и задал Беренгельду несколько вопросов.

Достаточно сказать, что республиканский генерал высоко оценил ответы юноши; назначив его в Четырнадцатую бригаду в чине капитана, он назвал ему пароль, чтобы тот мог попасть в расположение своей части, стоявшей в Ровине. Прощаясь, генерал сказал:

— Уверен, мы скоро увидимся!.. Вы обещаете стать великим человеком и прославите Францию… А теперь — до завтра.

Уже на следующий день Беренгельд оправдал предсказание Бонапарта.

Он получил назначение в подразделение, которым в сражении при Риволи командовал генерал Жубер; оно атаковало левый фланг австрийцев.

Французская армия закрепилась на трех холмах. На правом фланге одна бригада защищала высоты Сан-Марко, которые противник пытался захватить; две бригады левого фланга заняли позиции на холмах, называемых Тромбаларо и Зоро; наконец, Четырнадцатая бригада, то есть бригада Беренгельда, заняла позицию в центре Ровины. Сражение началось.

Австрийские авангарды, оттесненные к Сан-Джованни, оттягивали на себя большую часть сил французов.

Пылкий Беренгельд вместе с Жаком Бютмелем, беспрестанно выкрикивавшим: «Смелей, к славе!», бежали вперед, увлекая за собой батальон; они стремились захватить Сан-Джованни. В это время колонна австрийцев под командованием Липтау превосходящими силами атаковала левый фланг французов; пользуясь глубоким оврагом, скрывавшим их передвижение, австрийцы ударили бригаде в тыл, и, дабы не допустить расчленения бригады надвое, командование вынуждено было приказать солдатам отступить. Тогда командующий Четырнадцатой бригадой, левый фланг которой успел вырваться вперед, распорядился сосредоточить все силы на правом фланге; рота под командованием Беренгельда была брошена на произвол судьбы.

Оказавшись отрезанным от основных сил, Беренгельд вместе с горсткой храбрецов с бою захватил селение Сан-Джованни и продолжал защищать его с такой стойкостью и отвагой, что австрийцы отступили.

Бонапарт, предвидя, к каким плачевным последствиям может привести прорыв левого фланга, покинул свой пост на правом фланге и бросился исправлять положение: надо было помешать неприятельской колонне выйти на плато Риволи.

Заметив, что Липтау, окружив Сан-Джованни, не продвигается вперед, а продолжает сражение, Бонапарт никак не мог понять, что же остановило противника; послав неутомимого Массена вместе с его Тридцать второй бригадой, Бонапарт, оставив правый фланг и центральные позиции, где войска двинулись в наступление, направился к Сан-Джованни. Ему доложили, что селение защищает некий Беренгельд; Бертье, командовавший Четырнадцатой бригадой, удерживал захваченные им позиции. Он даже сумел послать свежее подкрепление Беренгельду. Прибыв на помощь вместе со своими доблестными солдатами, Массена восстановил равновесие сил.

Бертье, Массена и Жубер представили молодого капитана Бонапарту: генерал прибыл на место, чтобы лично проследить за отступлением неприятеля. Узнав молодого человека, явившегося к нему накануне, генерал-аншеф улыбнулся[19].

Отвага и смекалка Беренгельда заставили замолчать тех, кто начал недовольно ворчать по поводу юного выскочки, получившего чин в кулуарах парижских канцелярий. В бою за Сан-Джованни батальон единодушно присвоил Жаку Бютмелю прозвище Смельчак, и оно осталось за ним навсегда.

Кампания завершилась Кампоформийским миром. Вернувшись в Париж вместе с генерал-аншефом, Беренгельд участвовал в торжествах, устроенных в честь доблестных воинов.

Беренгельд жил в великолепном фамильном особняке; в нем он и принял генерал-аншефа, уже приступившего к обдумыванию египетской кампании. Бонапарт посвятил Беренгельда в планы кампании и довел до его сведения свое намерение назначить его командиром батальона. Туллиус, в восторге от перспективы отправиться на древнюю землю жрецов Изиды, с радостью принял предложение генерала.

И вот Беренгельд под горячим бронзовым небом Египта. Только что завершилась битва за пирамиды. Девять часов вечера, грозные пушки умолкли, раздаются победные кличи, звучит сигнал к сбору.

Полковник, командовавший полком Туллиуса, убит; Бонапарт, свидетель отважного поведения своего адъютанта, прикрепил ему эполеты погибшего полковника; Беренгельд получил приказ преследовать беглецов, а по возвращении разбить бивуак в Гизе.

Отступающие мамелюки оказывают упорное сопротивление, земля перед древними пирамидами усеяна их телами. Туллиус равнодушно минует монументы древности, не чувствуя ничего, кроме усталости от сражения; фанатично преданный долгу, он рвется вперед, мчится и рассеивает остатки врагов, разбегающихся в разные стороны.

Армия раскинула огромный бивуак; полк Беренгельда расположился на отдых, а новоиспеченный полковник отправился к генерал-аншефу; доложив обстановку, он остался на ужин, во время которого генералы в один голос хвалили мужество и отвагу Беренгельда и — что гораздо более ценно — сам Бонапарт дружески пожал ему руку и подтвердил присвоение ему чина полковника. Благодаря своим талантам Беренгельд переступил через звание майора.

Исполнив свои обязанности, Беренгельд выскользнул из палатки Бонапарта; солдаты погрузились в сон; Туллиус направил свои стопы к пирамидам. Эти величественные сооружения напоминали ему о гениях ушедших веков и утоляли его стремление к возвышенному.

Ночь являла себя во всей своей красе, и ничто, кроме предсмертных вздохов мамелюков, не нарушало ее божественной тишины. По мере того как Туллиус продвигался вперед, мириады мыслей одолевали его, а гигантские пирамиды, на рассвете открывшиеся взорам солдат, благодаря его воображению выросли и стали еще более загадочными. Погрузившись в свои думы, Беренгельд не слышал стонов раненых, которых не успели подобрать или забыли. Усевшись на ящике от снарядов и созерцая горделивые вершины, вечное напоминание о народе, некогда населявшем Египет, он мечтал.

Картина ночи после боя, не оставлявшая никого равнодушным, не могла сравниться со зрелищем, представшим перед глазами Туллиуса. Задумавшись и не видя ничего, кроме горделивой вершины, чей силуэт четко вырисовывался на небосклоне, Беренгельд внезапно услышал легкий шум, исходящий от основания пирамиды. Звук отразился от камня, и ему показалось, что пирамида заговорила; опустив взгляд, он не поверил своим глазам!..

У подножия огромного сооружения появилось загадочное существо, чью внешность многократно описывали Маргарита Лаградна, Бютмель и мать Туллиуса. Глаза старца, бушевавшие яростным пламенем, казалось, говорили: «Я тоже буду существовать вечно!» Он воззрился на пирамиды как равный на равных. Не в силах от изумления двинуться с места, Беренгельд смотрел, как старик исчезает под гробницей фараонов, волоча за собой в каждой руке по мамелюку. Бесстрастно внимая их душераздирающим крикам, старец безжалостно тащил их по песку, за который они тщетно пытались уцепиться; он двигался медленно и размеренно, словно сама Судьба.

Пирамиды и отбрасываемые ими тени изменили оттенок ночного светила: лунный свет казался зеленоватым, немало способствуя усилению впечатления, произведенного этой сценой.

В четвертый раз старик выбирался на поверхность; к этому времени подземелья пирамиды поглотили восемь мамелюков. Очнувшись от оцепенения, молодой Беренгельд приблизился к пирамиде, дабы рассмотреть своего предка, если тот вознамерится еще раз выйти из своего убежища. Внезапно до слуха Туллиуса долетели глухие жалобные крики, исходящие из глубин величественного сооружения; но скоро крики прекратились.

Необъяснимый ужас охватил Беренгельда; на поле боя, усеянном телами павших воинов, мысль о смерти ни разу не посещала его. Но сейчас, когда он понимал, что раненые мамелюки неминуемо погибнут, их отчаянные вопли, в которых звучали жалобы на несправедливость жестокой судьбы, взволновали его. Когда крики смолкли, наступила мертвая тишина, и Беренгельд ощутил, как волосы у него на голове встали дыбом; все фибры его души трепетали. Он вспомнил истории, рассказанные Лаградной. Ее утверждение о том, что его предок живет уже целых четыре века, обрело плоть; семейное предание более не казалось ему химерой.

Проведя целый час в размышлениях, Туллиус внезапно увидел над собой огромную тень. Обернувшись, он встретился лицом к лицу с человеком, как две капли воды похожим на портрет Беренгельда-Скулданса, именуемого Столетним Старцем. При виде недвижно застывшей громадной фигуры Туллиус невольно попятился. Сделав несколько шагов, он замер, словно его околдовали.

— Ты не послушался моих советов! — произнес старец.

Слова, сорвавшиеся с непомерно больших губ странного создания, долетели до ушей Туллиуса, пригвожденного к земле неведомыми магическими чарами. Когда чары рассеялись, молодой Беренгельд принялся искать высокого старика, но тот исчез. Туллиус усиленно тер глаза, словно он только что проснулся: пылающий взор Столетнего Старца ослепил его. Он вернулся к себе в палатку, но перед его глазами по-прежнему стояла величественная человеческая пирамида, согбенная под бременем веков. Сухое и слепящее пламя ее адского взора, ее неторопливые движения были совершенно бесплотны; эта бесплотность настолько поразила воображение Туллиуса, что он никак не мог унять нервную дрожь, охватившую все его тело. Изнуренный, молодой полковник лег спать; и, засыпая, он видел перед собой призрак своего предка.

Беренгельд навсегда запомнил диковинные черты лица, изображенные на портрете Скулданса-Столетнего Старца, и не имел оснований сомневаться в своем сходстве со Столетним Старцем.

Сознавая полнейшую невозможность огромного физиономического сходства двух совершенно разных людей, один из которых давным-давно обладал седыми волосами и старческой внешностью, Беренгельд преисполнился желанием разгадать тайну этого сходства, ибо отныне он был уверен, что взор не обманул его.

Странная встреча целиком завладела его помыслами. Однако он находился только в начале своей карьеры, а потому честолюбивые стремления и жажда славы и власти еще продолжали прельщать его.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Беренгельд в Сирии. — Чума в Яффе. — Столетний Старец исцеляет солдат и спасает Туллиуса. — Туллиус во Франции. — Он достигает высших ступеней власти

Военные действия стремительно развивались, а потому жаждущему величия и славы Беренгельду пришлось прекратить ломать голову над загадкой Столетнего Старца; бедствия, претерпеваемые нашей армией, вынуждали его постоянно пребывать в ратных трудах. Никогда не забывая о странном старце, он меж тем редко размышлял о нем.

Генерал-аншеф перенес военные действия в Сирию, где нашу армию настигла карающая длань чумы.

Неподалеку от Яффы, на возвышенности, располагался бывший монастырь, некогда принадлежавший греческим монахам; теперь он превратился в огромный лазарет, и охрана его была поручена полковнику Беренгельду. Опасное и не сулящее славы поручение он исполнял с истинно стоическим мужеством.

Большое монастырское здание было в основном разрушено, в целости сохранилась только церковь. В нее свозили неизлечимых больных.

Поведение людей, скопившихся в нефе, проявляло все свойства человеческой натуры; горя и страданий тех, кто заразился чумой, с лихвой хватило бы для возведения Храма Страданий. Каменные плиты были устланы телами заболевших воинов. Французские солдаты лежали, завернувшись в плащи или подстелив под себя охапку гнилой соломы; они не надеялись вновь увидеть родину и предавались самому мрачному отчаянию.

Побледневшие лица воинов, трепетавших от одной лишь мысли об ожидающей их бесславной кончине, представляли самую ужасную картину, которую только может представить человеческое воображение. Под сводами собора, где некогда звучали молитвы греческих монахов, сейчас разносились стоны умирающих. Впрочем, и тогда, и сейчас молитвы были напрасны, а свод по-прежнему невозмутим.

Дневной свет с трудом проникает сквозь стрельчатые окна; его бледные, словно свечение самой смерти, лучи освещают огромное кладбище живых мертвецов, где крики птиц, гнездящихся на верхних балках строения, которому сравнялось уже три века, смешиваются со стонами сынов Франции.

В углу один из них прижимается иссохшим языком к влажной стене, стремясь утолить страдания ощущением холодной свежести камня.

Другой, поджав ноги, сидит, неподвижно уставившись в одну точку. Скрестив руки на груди, он молча смотрит на землю, и во взоре его читается полнейшая покорность судьбе. Его римский, вернее, французский стоицизм, с которым он переносит свои мучения, заставляет содрогнуться от ужаса; этот человек не молод и умеет страдать.

Еще дальше ослабевший юноша бессильно клонит голову к земле: сейчас он испустит последний вздох. Рука его тянется к сабле, он пытается улыбнуться, но улыбка эта так же надрывает душу, как и стоическая покорность судьбе старого солдата.

Кто-то ищет руку товарища по оружию, чтобы сказать ему последнее прости; он находит ее, касается — но рука давно закоченела, друг его умер, и он сейчас последует за ним.

Старый солдат горестно восклицает:

— Я больше не увижу Франции!..

Молодой барабанщик вторит ему:

— Я больше никогда не увижу матери!..

— Воды! Воды! — несется вопль, рвущийся из глоток нескольких страждущих, которые пытаются встать и, не сумев достичь желаемого, злобно и яростно требуют хотя бы на время облегчить их страдания.

Неподалеку от этих разъяренных созданий, более напоминающих выходцев из могилы, нежели людей, слышны веселые голоса: несколько воинов рассказывают друг другу скабрезные истории и обмениваются двусмысленными шуточками. Гений нации напоминает о себе даже на краю могилы.

Над всей этой жуткой сценой звучит непрерывный хор жалоб: кажется, что стенает каждый камень, которому вторит каждая колонна. Глядя на это множество страждущих и умирающих людей, начинаешь думать, что пред тобой отверзлись врата ада и распахнулись двери дворца Сатаны.

Кто-то умирает, сжав руку друга, кто-то обнимает своего товарища по оружию. Бывшие враги помирились, они самым трогательным образом заботятся друг о друге, а потом умирают с криком: «Да здравствует Франция!» С другой стороны несется: «Да здравствует республика!» Эти восторженные возгласы нарушают тишину смерти, царящую в других отсеках собора. Тот, кто желает дополнить палитру человеческих чувств, может отыскать солдат, считающих свои деньги; вскоре монеты, выпав из их безжизненных рук, со звоном катятся по полу. Можно видеть умирающих, оспаривающих друг у друга солому и воду или торопящихся унаследовать жалкий скарб погибшего соседа; но вскоре умирают и они, и кисловатая вода — самое ценное наследство — переходит к следующему, и так до тех пор, пока не найдется наиболее крепкий, который успеет выпить ее прежде, чем умрет сам.

Все вдыхают раскаленный воздух, вокруг слышны стоны, повсюду витает бледная и жестокая смерть, одаряющая каждого своим ядовитым поцелуем. Храм превратился в Чертог Страданий: те, кто еще не умер, обессилев, лежат на трупах товарищей.

Беренгельд ходит среди этих людей, проливая бальзам утешения на их истерзанные души; все, кто видят его, шлют ему свое благословение, он кажется настоящим божеством, ибо слова его облегчают страдания и вселяют смирение. Посреди этой картины воистину нечеловеческих мучений мы видим женщину, исполненную чувствительности и сострадания; ее появление можно сравнить только с явлением богини: те, на кого она распространяет свои заботы, не устают возносить ей хвалы в столь трогательных словах, что, если их слышат ангелы, они наверняка проливают слезы вместе с ней.

Восточная ночь несет с собой прохладу, кою все встречают возгласами облегчения. В такие минуты отдельный человек исчезает, остается единая людская масса, и эта измученная масса на разные голоса благодарит природу!.. Выйдя на воздух, Беренгельд смотрит в небо. Душе его, истерзанной зрелищем человеческих страданий, необходим отдых; он садится на упавшую колонну, и взор его невольно устремляется на мертвые тела, которые выносят из лазарета и сжигают.

Неожиданно стоящий у входа в монастырь караульный громко вскрикнул; Туллиус быстро обернулся и увидел, как подобно восставшему из могилы призраку в пристанище страданий проскользнул Столетний Старец.

Вернувшись под своды собора, Беренгельд стал свидетелем всеобщего изумления, вызванного видом этого странного существа; все чувства умолкли, объединившись в одно-единое, извечно присущее человеку чувство, а именно любопытство.

Войдя в обитель смерти, Столетний Старец водрузил на обломки алтаря огромный сосуд и поджег его содержимое. Вспыхнуло пламя, очищающее воздух от чумных миазмов; его голубоватый свет заиграл на лице старца. Однако от встревоженного взора полковника не укрылись ни трупная плоть, ни вековые морщины. Старец стоял и, не говоря ни слова, помешивал горящую вязкую жидкость, благотворно влиявшую на воздух в храме; движения и поза этого человека делали его похожим на настоящее божество.

Когда воздух очистился, высокий старец быстро прошел по рядам, раздавая крохотные порции сиропа, который он черпал из огромной старинной амфоры. Он с легкостью держал сей сосуд и при необходимости столь же легко встряхивал его, что свидетельствовало о его поистине необыкновенной силе.

Не смея препятствовать старцу в исполнении его загадочных обязанностей, Беренгельд вздрогнул, заметив, как тот приближается к нему. Действительно, предок его обошел каждого солдата и теперь находился в десяти шагах от Туллиуса. Подойдя ближе и одарив офицера ледяной улыбкой, он произнес: «Неосторожный!» — и, сняв со своих плеч синий плащ, со словами «В этой одежде тебе ничего не грозит» укутал в него потомка.

— Кто ты? — в растерянности спросил полковник.

Услышав такой вопрос, старец окинул его завораживающим и наводящим ужас взглядом и, взяв Беренгельда за руку, ответил:

— Вечный!

Необычный голос его прозвучал столь громогласно, что своды собора содрогнулись. Не стоит удивляться растерянности тех, кому довелось созерцать это загадочное существо, ибо в его присутствии даже самый отважный человек ощущал, как подавляет его чувство превосходства, исходящее от этой колдовской личности, и как ужасны испускаемые ею невидимые и всепроникающие флюиды.

Беренгельд рванулся вперед, давая понять, что хочет последовать за старцем, вознамерившимся вновь обойти каждого чумного больного. Но Столетний Старец мановением руки остановил полковника и произнес замогильным голосом: «Оставайтесь здесь! Только я могу без опасения приближаться к страждущим».

В самом деле, вытянув указательный палец, он повелительным жестом указал на женщину, солдат и всех тех, кто еще не заболел, и приказал им выйти из монастыря. Оставшись один на один с больными чумой, он закрыл за собой дверь.

Все, кого таинственный старец вывел из собора, окружили полковника, погрузившегося в глубокую задумчивость и совершенно не ощущавшего необычного запаха, всепроникающего и неведомого, исходившего от его плаща. Все смотрели на Туллиуса с молчаливым любопытством; впечатление, произведенное появлением исполинского старца, было столь ярким, что, хотя стояла глубокая ночь, никто не мог заснуть. Один из солдат воскликнул:

— Что за взгляд!

— Он причинил мне боль, — сказала молодая женщина.

— Старик похож на вас, полковник, — произнес один из адъютантов. Беренгельд вздрогнул.

— Ему, наверное, лет сто, — раздался голос одного из санитаров, убиравших трупы.

— Кто он? — спросил еще кто-то.

Беренгельд не отвечал.

В этот момент дверь распахнулась, и из нее вышел огромный старец. Вид у него был усталый, взор затуманен, лицо выражало крайнюю степень утомления. Вздыхая и не обращая внимания на тех, кто смотрел на него, он прошел сквозь почтительно расступившуюся толпу.

— Теперь эти выздоровеют! — глухим голосом произнес он, медленно направляясь к горной тропинке; вскоре он исчез, словно блуждающий огонек.

Опасаясь за жизнь больных, все устремились в собор: там царила пугающая тишина. В свете нарождающегося дня на полу вповалку лежали солдаты. Подойдя поближе, все убедились, что они безмятежно спят; дыхание стало легким, бледные лица утратили нездоровый зеленоватый оттенок, черты их больше не искажало страдание. На правой руке у них был крестообразный надрез, затертый черной субстанцией, в которой все узнали сожженную бумагу.

Воздух в храме был чист, в нем витал легкий запах серы, от страшного зрелища, еще несколько часов назад повергавшего в ужас любое воображение, не осталось и следа.

Один из солдат проснулся, встал, взял свою одежду, оделся, а когда к нему подбежали и принялись расспрашивать, он не ответил ни на один вопрос, не сказал даже, каким образом ему сделали надрез; он знал только одно: он выздоровел. Итак, все восемь сотен воинов, что лежали больными в храме, вышли, построились в боевой порядок, и каждый поцеловал руку полковника.

Те, кто был уверен в том, что видел старца наяву, возвратившись в штаб-квартиру, рассказывали поистине фантастические истории о таинственном спасителе, равно как и о событиях этой загадочной ночи, и рассказы эти быстро распространились среди солдат. Воины, успевшие заразиться страшной болезнью, отправлялись в монастырь, и под воздействием воздуха, наполнявшего теперь его помещение, и благодаря влиянию благотворных флюидов, коими старик зарядил стены, у них исчезли признаки начинавшейся чумы.

И вскоре эпидемия была остановлена.

Генерал-аншеф в одиночестве сидел у себя в кабинете, когда к нему явился Беренгельд и доложил об этом странном происшествии. Но полковник решил скрыть некоторые факты, известные ему с самого детства, иначе говоря, не сообщать о том, что загадочный старец является одним из его предков.

— Полковник, — произнес генерал, увлекая Беренгельда в самый дальний угол, — я видел этого старца, именно ему я должен быть благодарен за свою неуязвимость и… многие другие вещи!.. — добавил генерал, глядя на Туллиуса проницательным взором, отличавшим его от остальных людей. — Но, — поразмыслив, проговорил он, — вы очень похожи на него, полковник!

— Это правда!

— Что за человек! А какой взгляд! — воскликнул Бонапарт. — Ощутив на себе огненный взор старца, я содрогнулся — единственный раз в своей жизни!

Но последовавшие вскоре известные всем события заставили тех, кто был свидетелем сей странной истории, позабыть о ней; Беренгельд один вернулся во Францию, воины его полка погибли в песках Сирии и Египта.

Мы не станем вдаваться в подробности событий, случившихся во Франции и в Европе после возвращения Бонапарта из Египта и до начала войны в Испании, а только кратко расскажем о том, что непосредственно относится к нашему герою.

Всем известно, что Бонапарт особенно благоволил к воинам, последовавшим за ним в Египет. Беренгельд получил чин бригадного генерала, а затем генерала дивизионного. Когда же консул стал императором и создал империю, Беренгельд часто появлялся в качестве ее посланника при многих европейских дворах.

Именно в то время герой наш пребывал в расцвете своего могущества и известности; теперь он сам мог судить, какова жизнь сильных мира сего. По достижении новых высот, изобретенных человечеством, его охватывало отвращение, обычно посещавшее его тогда, когда он что-либо завершал; вот и теперь он обнаружил, что, находясь на верхней ступени лестницы, сооруженной человеческим честолюбием, сосредоточив в руках своих неслыханное могущество, осыпаемый всеми почестями, какие только можно пожелать, он остался тем же человеком, что и прежде: ничто не изменяло течения его жизни. Согласно его собственным наблюдениям, любой владыка ест, пьет и спит точно так же, как беднейший из его подданных, с той лишь разницей, что вино в хрустальном кубке первого нередко содержит яд, тогда как второй с удовольствием глотает сей напиток, зачерпывая его ладонью; когда первый равнодушно вкушает изысканную пищу с серебряных блюд, второй довольствуется грубой едой из старой глиняной тарелки; пуховая же перина первого порой бывает настолько жесткой, что он желает поскорей избавиться от нее, тогда как второй с наслаждением черпает из сокровищницы желаний, постоянно рисуемых его воображением, ибо оно одно ведает, чего у него нет и что он стремится создать или получить.

Беренгельд, с самого своего отъезда не имевший возможности повидать матушку и Марианину, заранее радовался, предвкушая их удивление, когда он приедет к ним обеим и продемонстрирует все свои регалии, награды и отличия.

Лошади мчались во весь опор, но он мысленно постоянно подгонял их, дабы как можно скорее приблизить долгожданный миг сладостного свидания: ведь ему предстояла встреча с нежнейшей из самых нежных матерей!.. В Г… его нагнал курьер, посланный префектом Верино; посланец сообщал, что госпожа Беренгельд только что скончалась и последние слова ее были обращены к Туллиусу. Она робко пеняла судьбе за то, что та не позволила ей еще раз увидеть своего мальчика, отчего смерть ее была исполнена глубочайшей печали. Марианина не отходила от изголовья матери своего возлюбленного, окружив госпожу Беренгельд заботами нежной и послушной дочери; в остальном же красавица не желала поступаться своей гордостью, а потому не написала генералу ни строчки.

Генерал упрекал себя за то, что не написал матери и не предупредил ее ни о приезде в Париж, ни о своем решении отправиться в Беренгельд. Пока он предавался неизбывной печали, его нагнал курьер, посланный вдогонку самим повелителем, и вручил депешу, безотлагательно призывающую его в столицу: монарх желал поручить ему командование одной из армий, отправлявшихся в Испанию.

Послание удивило Беренгельда, ибо ему было известно о похвальной привычке Бонапарта удалять от себя людей выдающихся и умных, всех тех, кто, будучи во всем достоин его, могли говорить с ним на равных. Нелицеприятные и честные советы этих людей нередко противоречили честолюбивым планам правителя. По этой причине генерал вот уже долгое время находился в опале. Однако Туллиус подчинился.

Опечаленный известием о смерти горячо любимой матушки, Беренгельд, испытывая отвращение ко всему, отправился в Испанию с мыслью погибнуть в одном из сражений и тем самым славно завершить существование, начавшее тяготить его.

Здесь уместно будет сделать отступление и сообщить, что моральный недуг обычно поражает души чувствительные, подобные душе Беренгельда, и происходит это именно тогда, когда человек, достигнув вершины своих желаний, успевает на ней обосноваться. Являясь одним из самых богатых людей во Франции, Беренгельд в точности не знал размеров своих владений; ему было известно лишь, что под мудрым управлением они приносят дохода вдвое больше, чем любое иное поместье в стране. Хозяйство же его велось рукой твердой и мудрой, о которой можно только мечтать. Туллиус мог позволить себе любую прихоть; власть более не прельщала его; от любви он брал одни лишь удовольствия; слава немало способствовала его успеху в глазах прекрасного пола, и скоро легкие победы на поприще соблазнителя пресытили его. Наука о человеке не могла предложить нашему герою ничего нового — единственным неисчерпанным предметом оставалась химия, но для вдумчивых занятий ею у него не хватало времени. В подобных обстоятельствах жизнь человека, обладающего душой Беренгельда, превращалась в бесцветное существование, сравнимое с оперной декорацией, глядя на которую наметанный глаз видит только пружины и машинерию. Когда любопытство удовлетворено и стремиться более некуда, смерть видится счастьем, жизнь теряет свою притягательность, и могила кажется убежищем.

Смерть матушки усугубила его мрачное расположение духа; и вот в 18… году он убыл в Испанию с твердым намерением навсегда упокоиться в тамошней земле.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Битва при Л***. — Болезнь генерала. — История юной испанки. — Генерал при смерти. — Окончание мемуаров генерала

Отчаянная храбрость Беренгельда и его трогательная доброта, то есть недуги, обычно присущие душам чувствительным, снискали ему любовь солдат.

Смерть не желала распахнуть ему свои объятия: эта жестокосердая богиня, похожая на всех женщин сразу, отказывалась принять постоянно, с упорной настойчивостью предлагаемый ей дар.

Бонапарт находился в Испании и лично руководил всеми операциями. В одном из сражений, Ставшем для Беренгельда последним, генерал внезапно исполнился отвращением к войне и власти.

Испанцы, укрепившиеся на одной из гор, простреливали из двух удачно размещенных батарей единственный доступный для подъема склон. Этот столь хорошо обороняемый бастион нарушал планы Бонапарта, желавшего довершить разгром врага и разбить его наголову. Сердце императора клокотало от ярости, видя подобное сопротивление; четыре раза разъяренные гренадеры из его гвардии делали попытку подняться на гору и все четыре раза были сметены ураганным огнем. Обескураженные, они вернулись, окончательно отказавшись от своих бесплодных попыток захватить высоту. Когда Беренгельд во главе корпуса польской кавалерии прибыл сообщить о поражении противника, раздраженный до крайности Бонапарт приказал своим доблестным офицерам следовать за ним и лично двинулся на приступ смертоносной горы, вышагивая впереди, словно на параде; разгневанное лицо его пылало.

— Я запрещаю вам произносить слово «невозможно», для моих гренадеров нет ничего невозможного, — сурово отчитал он командира, пытавшегося оправдаться за невыполнение приказа.

— Сир, — отвечал офицер, — прикажите, и мы вернемся на гору и все как один там погибнем!

— Вы даже этого не достойны!.. Я предоставлю эту честь моим полякам, они возьмут укрепление. Теперь дело за вами, Беренгельд!..

Любой недоброжелатель подумал бы, что Бонапарт решил избавиться от генерала, чей возвышенный ум раздражал его.

Повинуясь приказу императора, Беренгельд сделал знак своему отряду и галопом помчался по склону горы; с двадцатью солдатами он добрался до плато, порубил испанцев и захватил батарею. Остальные солдаты перекрывали противнику пути отступления.

Подвиг Беренгельда и его воинов произвел огромное впечатление на Бонапарта и его офицеров; когда же Беренгельд с остатками своего отряда вернулся к монарху доложить о выполнении приказа, тот уже нес в себе зародыш смертельной болезни, порожденной необычайным возбуждением, вызванным бесполезной гибелью храбрецов, бессмысленно принесенных в жертву честолюбию. Ибо вполне можно было окружить гору и, подвергнув испанцев длительной осаде, заставить их либо умереть от голода, либо сдаться на милость победителя. Однако подобные медлительные средства были не во вкусе того предприимчивого человека, в чьих руках находились бразды правления.

По причине болезни, определенной военными врачами как смертельная, Беренгельд и большая часть его дивизиона остались в этой местности. Удрученные воины горевали, услышав приговор врачей, с быстротой молнии разнесшийся по всему войску; солдаты оплакивали отца, офицеры доброго друга.

Еще до начала болезни генерал проявил интерес к некой юной испанке; опасно заболев, он по-прежнему продолжал расспрашивать о ней. Эта девушка жила в доме по соседству с особняком, где разместился генерал.

С пылом, присущим дочерям этой опаленной солнцем страны, Инес полюбила одного французского офицера. Брат Инес, впадавший в неистовство от одной лишь мысли о том, что по его родной земле ступает вражеская нога, поклялся уничтожать каждого француза, которого он встретит, будь тот с оружием в руках или безоружный, молод или стар, друг или враг. Дон Грегорио убил возлюбленного своей сестры в ту минуту, когда тот выходил из ее дома. Инес услышала последний крик любимого, у нее на руках он и испустил последний вздох.

И вот девушка, являвшая собой настоящий портрет Гебы, сошла с ума; ее безумие могло разжалобить самые черствые сердца. Целыми днями она безмолвно сидела на том самом месте, где был убит ее дорогой Фредерик, уставившись на беломраморные плиты с пламеневшим на них кровавым пятном и не давая никому смывать это страшное свидетельство смерти. В одиннадцать часов вечера она слабо вскрикивала и принималась умолять невидимого собеседника: «Грегорио, пощади, не убивай его!..» Затем она плакала и снова умолкала. На окно ее пришедшего в запустение дома ей ставили еду, но она принималась за нее только тогда, когда муки голода становились нестерпимыми.

Она всегда сидела на одном и том же месте, в одной и той же позе, волосы ее разметались по плечам, она не давала снять с себя запятнанное кровью платье; недвижная, в окровавленном платье, она напоминала изваянную из камня статую отчаяния. Всем, кто останавливался возле нее, пытаясь с ней заговорить, она улыбалась, но улыбка эта, одинаковая для всех, хранила печать отчуждения и надрывала душу даже самым бесчувственным людям.

В любое время суток ее можно было видеть на привычном месте, а если она иногда и покидала его, то лишь затем, чтобы подойти к двери, в которую она обычно впускала Фредерика; там она прислушивалась, изо всех сил вытягивая свою хорошенькую шейку, ее чуткое ушко улавливало одной ей слышный шум, навсегда запечатлевшийся в ее памяти, и взор ее, блуждающий по саду, жаждал разглядеть желанную фигуру. Внезапно несчастная девушка вскрикивала: «Дверь хлопнула, вот он!..» — бросалась навстречу существу, появлявшемуся на тропинке в результате ее бурного расстроенного воображения и сжимала его в своих объятиях: она обнимала призрак Фредерика и бережно и ласково, как пристало нежной возлюбленной, провожала его в свою комнату. Но обман быстро рассеивался, и она, испустив страшный вопль, с искаженным лицом и со взором, исполненным ужаса, вся дрожа, возвращалась на свое место.

Днем можно было увидеть, как она жадно вглядывается в даль, высматривая милого друга; в такие минуты ее помертвевшие глаза вновь выразительно блестели, в них вспыхивала искра жизни, и не было ничего более удивительного, чем это мгновенное пробуждение от сна, похожего на смерть. Взгляд ее, обычно смутный и неопределенный, через тончайшие нюансы чувств нежных и возвышенных, коими обычно окрашены наши воспоминания о любви, начинал блистать всем своим радостным великолепием. Затем мало-помалу счастливые искорки угасали, и он вновь становился тусклым, подергиваясь покровом смерти ее разума.

Однажды вечером генерал, уже приготовившийся покинуть этот мир под усиливающимся натиском болезни, вновь попросил рассказать ему о юной мученице любви. Один из офицеров ответил, что сегодня ночью в доме Инес случилось нечто необыкновенное и бедная девушка с самого утра твердит: «Какие глаза!.. Что за ослепительный, адский блеск! Это сам дьявол!.. Но мне все равно, если он может помочь мне вновь увидеть моего Фредерика, я согласна стать его служанкой».

Офицер также сообщил, что несчастная облачилась в самое роскошное свое платье, убрала волосы, надела драгоценности и теперь сидит у окна и беспрестанно выглядывает на улицу; глаза ее лихорадочно блестят, и она то и дело восклицает:

— Ах, да где же он?.. Где же он?..

Черные тучи заволокли сверкающее звездами ночное небо Испании, равнина, где раскинулся Алькани, окрасилась в мрачные тона, удушливая жара тяжелым плащом окутала землю. В комнате генерала открыли окна. Офицер, коротко сообщив о новом приступе безумия Инес, удалился, пожав на прощанье пылающую руку генерала.

На самом же деле он заметил, как во время его недолгой речи черты лица Беренгельда резко обострились; почувствовав, что смерть уже стоит возле кровати генерала, и не имея мужества перенести предстоящий печальный спектакль, полковник поспешил удалиться из сумрачной обители, наполненной гибельными миазмами. Подле генерала остались дежурить два хирурга, в чьих глазах читались лишь тревога и отчаяние.

Полковник сообщил роковые известия солдатам, с тревогой ожидавшим во дворе особняка. Двор постепенно наполнился народом, у всех были скорбные лица, многие плакали. Всюду были слышны вздохи, исполненные горечи и сострадания. Когда же один из хирургов подошел к окну, взоры с надеждой обратились к нему.

Генерал пребывал в сознании, душа его по-прежнему принадлежала миру живых; обрывки мыслей и воспоминаний вихрем проносились в его пылающем мозгу.

Внезапно толпа расступилась, давая дорогу странному человеку необычайно высокого роста; он шел размеренным шагом, прикрывая капюшоном плаща свою огромную голову. Войдя в особняк, он направился прямо в комнату умирающего генерала.

Увидев огромного незнакомца, двигавшегося медленно и сопровождавшего каждый свой шаг странными телодвижениями, оба хирурга заледенели от страха; еще больший ужас, нежели это невозмутимое до жути спокойствие, внушали сверкавшие адским блеском глаза незнакомца. Старик приблизился к кровати больного и, прощупав его пульс, скинул плащ, извлек из кармана флакон необычной формы и обрызгал комнату каплями какой-то вязкой жидкости: тотчас в воздухе повеяло всепроникающим холодом, и генерал, метавшийся в жару, открыл глаза… Первое, что он увидел, было суровое чело склонившегося над ним Столетнего Старца. Беренгельд вздрогнул и воскликнул: «Дайте мне умереть, я хочу умереть!..»

— Дитя! — с суровой жалостью ответил старец глухим и надтреснутым голосом. — Я хочу, чтобы ты жил! Ты же знаешь, я могу излечить тебя от любой смертельной болезни, — я только не смогу спасти тебя от пули или клинка!..

Услышав эти слова, генерал сел и, глядя прямо в страшные глаза своего предка, спросил:

— Так, значит, вы и есть тот самый ученый Беренгельд, родившийся в тысяча четыреста пятьдесят шестом году?.. Если это так, то я согласен жить — для того, чтобы разгадать вашу тайну!

Не отвечая, старец плавно покачал убеленной сединами головой; Беренгельду показалось, что на его почернелых, словно выжженных губах промелькнула легкая улыбка: так улыбается человек, неожиданно услышавший необычайно приятную для него похвалу.

— Через два часа я вернусь и спасу тебя! — произнес призрачный старец, возлагая руки на голову генерала и направляя на них весь свет, излучаемый его сверкающими глазами. Невыразимое спокойствие охватило Беренгельда; уходя, таинственный старик приказал обоим хирургам сохранять спокойствие и никого не впускать в комнату больного.

Как только дверь за странным созданием закрылась, хирурги бросились искать следы только что пролитой жидкости. Но все поиски их были напрасны.

Огромный старец вновь завернулся в плащ, скрыл свою жуткую седую голову под бесформенным капюшоном и покинул особняк.

Путь его лежал к перекрестку, где прекрасная Инес, с улыбкой надежды, блуждающей на бесцветных губах, с нетерпением ожидала его. Остановившись перед безумной, он откинул капюшон и впился в нее грозным вопрошающим взором, от которого невозможно уклониться.

Смертельно побледнев, молодая женщина в последний раз взглянула на следы крови Фредерика и замерла, не имея сил оторвать взор от страшного напоминания; устав ждать, старец медленно обернулся и прикрикнул на нее своим замогильным голосом:

— Чего ты ждешь? Тебе мало охватившего тебя безумия?.. Иди за мной, что тебе еще делать в этой жизни?

Опустив голову, Инес открыла дверь, со скрипом повернувшуюся на заржавевших петлях, ибо вот уже шесть месяцев никто не открывал ее, и последовала за старцем. Двое соседей стали свидетелями этой странной сцены.

Спустя два часа после того, как в небесных пажитях отгремела гроза и ночь снова явила себя во всем своем сверкающем великолепии, огромный старец вошел во двор особняка генерала. Двор был пуст. Поднимаясь по лестнице, он увидел двух плачущих хирургов; они останавливают его и просят выслушать их. О ужас!.. Страшный предсмертный хрип оглашает лестницу… Генерал умирает!..

Стремительно, словно сама мысль, старец в один прыжок очутился возле изголовья Беренгельда.

Хирурги, стоявшие на лестнице, засвидетельствовали, что Столетний Старец вышел от генерала, держа в руках пустой флакон. Больше старца не видел никто. Хирурги и врач, вбежавшие в спальню больного, нашли генерала спящим. Вскоре он пробудился. Беренгельд ничего не помнил из того, что с ним произошло, только чувствовал, что губы его горят, словно их обожгли раскаленными угольями, и часто подносил к ним руку.

Спустя три дня генерал сделал смотр своей дивизии.

В его честь был устроен торжественный обед: войска, находившиеся в его подчинении, пожелали отметить чудесное выздоровление своего командира. Во время обеда Беренгельда посвятили в некоторые странные подробности его лечения.

Во время грозы солдаты заметили, как исполинский старец вел Инес к пещере; вышел он оттуда уже без своей юной спутницы. С тех пор девушку больше никто не видел. В душу генерала закрадывались самые черные мысли.

Минуло четыре года; все это время Беренгельд ни разу не видел своего предка.

Здесь завершаются мемуары Беренгельда; далее следует приписка, сделанная им перед тем, как отослать их префекту.

«Совершенно очевидно, что существо, о котором вчера шла речь, является тем самым старцем, которого я встречал возле пирамид и в Яффе; этот же старец спас меня в Испании.

Относительно последнего могу сказать, что он поступил бы гуманнее, если бы дал мне погибнуть, ибо жизнь мне в тягость и я уже давно существую только ради того, чтобы разгадать удивительную тайну Столетнего Старца. Устав от бремени величия, власти и могущества, я собираюсь вручить императору прошение об отставке и все свое время посвятить поискам странного существа, чья жизнь воистину являет собой настоящую загадку.

В случае если мне не удастся разгадать ее, я вернусь в Беренгельд, и, если Марианина еще верна клятве, данной ею в горах, я вручу ей свою девственную душу и постараюсь вознаградить за ее любовь».

Завершив чтение рукописи, чиновники почувствовали, как их охватывает непонятный ужас; им показалось, что в комнату входит загадочный старец, и они со страхом смотрели друг на друга. Когда волнение улеглось, префект призвал всех сохранить прочитанное в строжайшей тайне.

С рукописи сняли копию и вместе с оригиналом отослали ее генералу Беренгельду, дополнив ее изложением событий, произошедших в Туре, дабы генерал передал эти документы министру полиции.

Мы же последуем за генералом в Париж.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

Высокий старец появляется вновь. — Генерал пытается догнать его. — Старый замок и его владелец. — История одной хорошенькой женщины, рассказанная ямщиком с подставы. — Генерал подъезжает к Парижу

Ознакомившись с воспоминаниями генерала Туллиуса Беренгельда, повествующими об основных событиях его жизни, нетрудно догадаться, какого рода мысли обуревали его, когда он сидел на вершине холма Граммона.

Единственным утешением генерала оставалась вера в истинную любовь, и лишь надежда отыскать Марианину примиряла с жизнью его во всем разуверившуюся душу.

Однако встреча со старцем и последовавший за ней печальный спектакль, подмостками которого стал город Тур, окончательно убедили его в существовании необычного предка; уверившись, что, вопреки всему, предок его является человеком, и никем иным, мысли генерала приняли иное направление, и думы о Марианине мгновенно отошли на второй план. Все свои душевные силы Туллиус решил сосредоточить на раскрытии тайны необычайного могущества и — главным образом — секрета долгой жизни странного человеческого существа, коим являлся его предок.

Пока карета катила к Парижу, размышления генерала обрели иную, менее мрачную окраску: он наконец заметил бескрайнее поле, способное поглотить и обратить на пользу пыл его мятущейся души.

Эта плодородная нива именовалась естественными науками; ее беспредельный простор всегда оставлял человеческому уму надежду на открытие, несмотря на то что многим уже удалось приподнять уголок вуали, скрывавшей загадочное лицо природы. В самом деле, существование Столетнего Старца генерал мог объяснить себе только наличием некой таинственной науки, отрицающей понятие невозможного.

Однако последнее событие, свидетелем которого ему довелось стать, ужаснуло его, и любое напоминание о нем порождало в его мозгу вихрь леденящих кровь мыслей. Вспоминая рассказы матери и сопоставляя различные поступки старика, он убеждался, что предок его, помимо владения секретом долгожительства, обладал еще множеством необычных способностей.

Уверенность в физическом бессмертии постоянно поддерживает надежду на все новые и новые способы обретения безраздельного господства над этим миром. Обычно подобные размышления доводят людей до умопомешательства; жертвой последнего стал отец Беренгельда. Давно известно, что душа наша всегда получает серьезное потрясение от подобного знания, ибо нет такого человека, кто, совершив некое открытие, пусть даже совсем незначительное, остался бы совершенно бесстрастным к достигнутому результату.

Пребывая во власти новой всепоглощающей идеи, разгоревшейся в нем с силой подлинной страсти и сулившей стать единственной целью его существования, Беренгельд прибыл в Ментенон; всю дорогу он предавался глубоким размышлениям, характер которых мы попытались вам описать.

Пока перепрягали лошадей, генерал вышел из кареты и отправился прогуляться. Из конюшни доносились оживленные голоса; услыхав их, генерал, проходивший мимо, остановился и заинтересованно прислушался.

Разговаривали двое: старый ямщик, только что вернувшийся на подставу, и ямщик молодой, готовивший лошадей, чтобы везти генерала дальше.

— Говорю тебе, что это был он!..

— Да нет, быть того не может.

— Я узнал его, он совсем не изменился, ни один волос, белый, словно мундштук новой трубки, не шевелился на его голове. Вот только взгляд показался мне еще более пронзительным, чем прежде, и пусть сломается мой новый кнут, пусть я увязну в канаве, если глаза его не блестели, словно начищенные пуговицы на новой ливрее, когда на них падает солнце. Да, этот великан много чего знает.

— Уж очень он дряхл.

— Конечно, дряхл, — согласился старый ямщик, — но сам он, пожалуй, этого не замечает. Когда я вез его еще в тысяча семьсот шестидесятом году, ему уже было более ста лет, если только, конечно, он не родился таким, какой есть: с бровями, похожими на высохший мох, с этим лбом, словно выточенным из камня, и с кожей, жесткой, как кожа моего седла.

— Я бы целого экю не пожалел, чтобы хоть разок провезти его, — вставил молодой ямщик, — или на худой конец готов отдать шесть франков, чтобы только поглядеть на него.

— И будешь прав! — ответил старый ямщик. — Ты все равно останешься в выигрыше… Вот, Лансино, дружочек, раскрой глаза шире: видишь — совершенно новый наполеондор! Это мои чаевые. Правда, мне пришлось мчаться во весь опор, ибо стоило мне сесть на облучок, как он сказал: «Послушай, малый, если мы приедем на ближайшую подставу не позже полудня, у меня найдется для тебя луидор».

И поверишь ли, Лансино, — продолжал ямщик, беря своего юного товарища за руку, — мы там были в половине двенадцатого!.. Только перед самыми воротами я пустил коней шагом. Похоже, этот человек какой-то немецкий принц!

Молодой ямщик вывел из конюшни свежих лошадей, предназначенных для генерала, и вскоре экипаж Беренгельда продолжил свой путь. Прибыв на следующую почтовую станцию, генерал описал портрет старца и спросил, не проезжал ли здесь недавно человек с такой внешностью. Ямщик, к которому его отослали за интересующими его сведениями, сидел в трактире и был пьян как сапожник. Генерал сумел извлечь из него лишь одну фразу: «Ах! какой человек!.. какой человек!..»

Туллиус Беренгельд потерял след Беренгельда-Скулданса; впрочем, на следующей подставе ямщик признался, что отвез старца в великолепном экипаже в замок, бывшую королевскую резиденцию, расположенную в двух лье отсюда.

Тогда Туллиус, оставив карету под присмотром Лаглуара, сел на лошадь и приказал ямщику проводить его к этому замку. Через час Беренгельд ехал по широкой и мрачной аллее, обсаженной по меньшей мере двухсотлетними деревьями; в конце аллеи виднелось обширное строение, обветшавшие стены которого свидетельствовали о преступном небрежении его владельца.

Генерал спешился, попросил ямщика укрыть лошадей за деревьями и подождать его, а сам направился ко входу в это некогда роскошное жилище. Древние стены покрылись мхом, дорожка, ведущая к пристройке привратника, являла собой одну большую лужу с зеленой гниющей водой; по бокам ее высились заросли дикорастущих трав, валялись какие-то обломки и шныряли крысы. Большой и круглый, некогда вымощенный плитами двор сплошь зарос травой; на этом природном газоне еще виднелись следы колес, ведущие, как показалось генералу, в сторону конюшни. Окна замка, двери, ступени крыльца, ограда, крепостная стена — все пребывало в состоянии величайшего упадка, и хищные птицы давно уже облюбовали это некогда прекрасное строение для своих гнездовий. Невольный вздох сожаления вырвался у генерала при виде плачевного состояния замка. Поискав и не без труда обнаружив цепочку от колокольчика, он несколько раз дернул за нее. В звуках, разнесшихся по пустынному двору, Беренгельду послышался плач разрушавшегося камня. Затем наступила тишина, но никто не появился. Генерал позвонил еще раз и еще, но ни одно живое существо не откликнулось на его звонок. Беренгельд уже собрался перелезть через решетку ворот, когда заметил, как, медленно закрыв за собой дверь, из конюшни вышел крохотный старичок и неторопливым шагом направился к воротам. Генерал поторопился соскочить с забора.

Когда маленький старичок приблизился к ограде, генерал вздрогнул от изумления: карлик, которому явно было никак не менее восьмидесяти, лицом был похож и на генерала, и на огромного старика одновременно. Однако собранные воедино разрозненные черты лица его были настолько крохотны и непропорциональны, что являли собой зрелище отвратительное, в то время как крупные черты лица старца выглядели величественно и сурово. Глядя на этого уродца, вполне можно было усомниться, человек ли он.

Крохотный старичок устремил на генерала безжизненный угасший взор и спросил умирающим голосом:

— Что вам угодно?

— Скажите, правда ли, что в этот замок только что прибыла некая весьма примечательная личность?

— Возможно, — ответил крохотный привратник, разглядывая сапоги генерала и сохраняя при этом полнейшую невозмутимость.

— Это старик, не так ли? — продолжал расспрашивать Беренгельд.

— И это возможно, — сухо отвечал привратник.

— А кто владелец этого замка? — спросил генерал.

— Я.

— Однако, — удивился Туллиус, — я никогда не слышал о вас; напротив, все говорили о человеке значительно более высокого роста.

— Почему бы и нет…

Генерал начал терять терпение:

— Сударь, не позволите ли осмотреть сей великолепный замок?

— Зачем? — ответил маленький человечек, поправляя парик цвета испанского табака.

— Чтобы осмотреть его, — раздраженно ответил Беренгельд.

— Но вы видите его, а если созерцание фасада вам кажется недостаточным, пройдите по тропинке налево, обогните здание и полюбуйтесь другой стороной, выходящей в сад.

— Но внутренние помещения, их убранство…

— А! Понимаю, вы праздный любитель древностей.

— Именно так, — согласился генерал.

— Так вот, господин праздношатающийся, я не имею привычки пускать к себе любопытных, иначе бы они давно все здесь заполонили, а я этого не люблю.

— Сударь, известно ли вам, что я — генерал Беренгельд?

— Почему бы и нет.

— И что я могу получить приказ его величества…

— Почему бы и нет.

— Чтобы войти сюда силой…

— Почему бы и нет.

— Здесь происходят странные вещи…

— Возможно.

— Преступные…

— Не стану вам возражать, хотя весьма странно видеть чужестранца, явившегося оскорблять честного человека, который регулярно платит налоги, подчиняется законам и со всеми живет в мире. Но… почему бы и нет.

С этими словами крохотный старичок повернулся к генералу спиной и, заложив руки за спину, медленно, ни разу не обернувшись, направился прочь.

Судя по тону и манерам этого странного человеческого огрызка, генерал понял, что даже если он силой проникнет в дом, то все равно ничего там не увидит: видимо, старец предоставил его владельцу достаточно средств, дабы всевозможными способами отвращать любопытных. Итак, Беренгельд решил вернуться на почтовую станцию, а по дороге расспросить ямщика о замке и его обитателях.

— Генерал, — ответил провожатый, — по словам моей матушки, до революции замок принадлежал семейству де Р… Когда началась революция, герцог эмигрировал и замок был выставлен на торги; в тысяча семьсот девяносто первом году его купил маленький человечек лет пятидесяти, тот самый, с кем вы только что разговаривали: надо вам сказать, он крайне редко появляется на людях. Этот человек сам ухаживает за садом, засаженным яблонями, и за огородом, где растут разные кусты и весьма странные растения, употребляемые им в пищу; некоторые утверждают, что он колдун… Но вы-то меня понимаете, генерал, — добавил ямщик с лукавой улыбкой, означавшей, что сам он совершенно не верит ни в каких колдунов. — Ежегодно господин Лерданжен является к сборщику налогов и приносит ему деньги, дабы уплатить налог за парк и замок. Большинство считают его сумасшедшим; в свое время я слышал, как матушке моей рассказывали весьма странную историю о родителях этого господина, ибо известно, что он родом из здешних краев; по крайней мере, многие так считают.

— Могу я попросить вас пересказать мне эту историю? — спросил генерал.

— Речь шла, — начал ямщик, — о некоем человеке гигантского роста, в которого влюбилась мать владельца замка; каждую ночь этот незнакомец приходил к госпоже Лерданжен, однако она не знала, ни откуда он являлся, ни каким образом проникал в замок. По словам моей матушки, госпожа Лерданжен необычайно любила этого великана, хотя и виделась с ним исключительно ночью. Вы меня понимаете, генерал?

По словам моей матушки, в первый раз он появился в одну из зимних ночей, когда госпожа Лерданжен находилась в доме совсем одна; муж ее, занимавшийся торговлей, был в отъезде. Приготовившись ко сну, рассказывала моя матушка, госпожа Лерданжен, улеглась в постель, но тут дверь внезапно отворилась; на этом месте, генерал, моя матушка умолкала, потому что сама госпожа также не распространялась о том, что случилось дальше.

Госпожа Лерданжен была необычайно свежа и хороша, муж же ее, напротив, был ревнив, уродлив и груб. По словам моей матушки, этот уродливый ревнивец был готов загубить весь белый свет; жестокость его объясняли постоянным страхом, что его жена… Вы меня понимаете, генерал?

Госпожа Лерданжен любила украшения, и незнакомец всегда оставлял ей пригоршни золота: похоже, судя по словам моей матушки, неизвестный великан был весьма достойным человеком, и при этом… Вы меня понимаете, генерал?..

Взглянув на лукавую физиономию ямщика, генерал улыбнулся. Беспечное выражение лица его провожатого изобличало в нем записного сельского оратора; имея постоянную необходимость убеждать слушателей в правдивости своих рассказов, он, видимо, привык подкреплять слова ссылками на авторитет своей матушки.

— Госпожа Лерданжен призналась моей матушке, что в одну из ночей незнакомец… все это так же верно, как и весь мой рассказ, генерал, хотя, напоминаю, меня при этом не было!

Словом, как вы догадываетесь, молоденькая и хорошенькая госпожа Лерданжен забеременела. Убедившись в своем состоянии, ей страстно захотелось узнать, кто же отец ее ребенка. Судя по словам моей матушки, она решила, что это был генеральный откупщик, живший в шести лье отсюда; но матушка убедила ее, что ни один генеральный откупщик ни за что не станет соблюдать девятимесячный пост… Вы меня понимаете, генерал?

Господин Лерданжен вернулся, и твердо вознамерился избавиться от жены; под предлогом праздника он увез ее с собой в город, откуда госпожа Лерданжен возвратилась в совершенно расстроенных чувствах. Что же до ее мужа, то, по словам моей матушки, незнакомец уничтожил его в ту самую минуту, когда тот собирался убить жену. Во всяком случае, с тех пор никто больше не видел господина Лерданжена.

Однажды ночью хорошенькой госпоже Лерданжен все же удалось заметить, как великан выходил из экипажа и направлялся к садовой калитке ее дома. Она спрятала зажженную лампу и, когда гигант лег в постель, осторожно достала ее… По словам моей матушки, женщине показалось, что она увидела чудовище; она упала без чувств, и с той поры никто больше не слышал, чтобы она кому-нибудь рассказывала об этом великане… Вы меня понимаете, генерал? Впрочем, вся эта история яйца выеденного не стоит, женщины всегда сумеют обвести нас вокруг пальца, и… словом, никогда не женитесь, генерал!..

Госпожа Лерданжен умерла, произведя на свет крохотный человеческий огрызок, ставший владельцем этого прекрасного замка. Надеюсь, вам понятно, генерал, что покупка была совершена на деньги подозрительного великана? Судя по словам моей матушки, он неоднократно являлся к сыну и посвятил его в тайны черной и белой магии. Во всяком случае, карлик живет чрезвычайно уединенно, и единственная карета, приезжающая в замок раз в десять лет, а то и того реже, дает богатую пищу для размышлений.

Добравшись до почтовой станции, генерал сел в свою карету и, словно отвечая на свои мысли, воскликнул: «Теперь этот человек будет беспрестанно преследовать меня… о, дьявол…»

Тут генерал заметил протянутую ему шапку и сообразил, что это его провожатый орет во все горло: «Вы меня слышите, генерал?»

Задумавшись, Беренгельд забыл вознаградить проводника; исправляя свою оплошность, он бросил ему два экю — чаевые и награду за занимательный рассказ.

Надо сказать, за оставшееся время путешествия с генералом более не случилось ничего примечательного; следуя без всяких приключений к Парижу, он без труда догнал свои войска, прежде чем те вошли в столицу.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Верная Марианина. — Чем занималась Марианина в отсутствие Туллиуса. — Постоянство Марианины. — Марианина вновь встречается с Беренгельдом

Когда газеты сообщили, что по приказу императора дивизия генерала Беренгельда возвращается из Испании в Париж, личности, чьим основным занятием являлось сидение возле окна и наблюдение за своими ближними, стали замечать, как ежедневно в один и тот же час экипаж нежно-зеленого цвета направлялся к заставе Бонз-Ом и вечером возвращался обратно.

В экипаже сидела необычайной красоты молодая женщина вместе с горничной; облик женщины свидетельствовал о душе чувствительной и склонной к мечтательности. Разумеется, многие уважаемые жители Гро-Кайу, в том числе и девицы, пребывавшие под неусыпной опекой своих маменек, также не оставляли без внимания окна и, облюбовав уголочек, слегка отодвигали кисейную занавеску, дабы наблюдать за улицей.

Старики, выходившие из дома посидеть на скамеечке, переваривали свой обед и, опершись подбородками на толстые трости, разглядывали прохожих. Заметив бледный цвет лица прекрасной незнакомки и ее томный взор, они единодушно постановили, что эта молодая женщина вскоре умрет от грудной болезни.

Девицы, рассмотревшие пышно украшенные дверцы кареты и богатую ливрею стоявшего на запятках лакея, упорно считали, что красавица ожидала возвращения возлюбленного; последний наверняка имел чин не меньше полковника и собирался жениться на ней, если уже не женился перед началом кампании.

Убедившись, что шансов поймать мужа для засидевшихся дочерей нет никаких, мамаши перестали обращать внимание на красавицу в карете. Однако первая скрипка всегда должна исполнять главную партию, тем более что по всеобщему наблюдению материнские язычки обычно гораздо острее язычков своих чад. Почтенные матроны в конце концов постановили, что молодая женщина наверняка влюблена, причем несчастливо, ибо по дороге к заставе румянец на ее щеках свидетельствовал о надежде на встречу, а возвращалась она бледная, словно покойница.

А некий молодой человек, твердо уверенный, что молодые женщины ездят дышать воздухом исключительно за неимением иных занятий (ибо врачи рекомендуют прогулки только в тех случаях, когда их искусство оказывается бессильным), даже решил пойти на приступ очаровательной крепости. Впрочем, для начала он послал своего лакея напоить кучера ландо и хорошенько расспросить его, пока хозяйка гуляет по окрестным лужайкам.

Слуга вернулся умеренно трезвым и сообщил своему хозяину, что прекрасная незнакомка является дочерью господина Верино, префекта, бывшего члена Совета Пятисот.

А верная Марианина действительно каждый день ездила к заставе, дабы не пропустить возвращения генерала Беренгельда; тринадцать лет разлуки нисколько не изменили ни чистоту, ни силу, ни возвышенный характер ее любви. Осмелимся даже утверждать, что, если бы она знала, что надежды ее напрасны, гордость не позволила бы ей изменить своей любви.

Когда Беренгельд уехал в армию, Марианина спрятала страсть в самой глубине сердца. Отныне она делала все, чтобы стать достойной супругой человека, чьи первые шаги на поприще карьеры были воистину шагами гиганта.

Отец ее, предоставивший достаточно доказательств своей преданности республике, был назначен государственным интендантом и постепенно достиг таких высоких должностей, что сердце Марианины втайне переполнялось радостью: она понимала, что, если возлюбленный женится на ней, она сможет принести ему достойное его приданое. Марианина брала уроки у лучших учителей. Она полагала, что именно для Беренгельда совершенствует свой разум, поэтому изучение живописи, музыки, литературы и основ наук доставляло ей особенное удовольствие. Каждое известие с полей сражений заставляло ее сердце сжиматься от страха; когда же газета была прочитана и она убеждалась, что Беренгельд жив, ее охватывала такая буйная радость, что она готова была разделить ее с кем угодно.

Комната ее была завалена картами стран, через которые проходили войска под командованием Беренгельда; каждое утро и каждый вечер хорошенький пальчик Марианины вычерчивал путь продвижения наших армий; булавка, воткнутая в точку с названием города, означала, что там был расквартирован полк Беренгельда.

Очаровательная девушка засыпала всех вопросами, каковы нравы в этом городе, хорошо ли там живется, любят ли там французов, красивы ли там женщины, красив ли сам город, дорога ли еда, любезны ли жители и т. п.

А если в военных сводках сообщалось о предстоящем сражении? В ожидании битвы Марианина ходила бледная, с задумчивым взором, не причесывалась, не пела, не касалась струн любимой арфы, и только когда сражение бывало выиграно, в сводках сообщалось, что Беренгельд жив, она вновь пробуждалась к жизни.

Каждый день она смотрела на то место на карте, где должен был находиться ее любимый, и, словно видя его перед собой, ласково разговаривала с ним.

У нее в комнате висели две картины. Одна изображала ее свидание с Беренгельдом в Альпах: Марианина сидит на поросшем мхом камне, а возле нее стоит Беренгельд. На другой картине было запечатлено прощание Марианины с Беренгельдом. Лицо генерала поражало своим сходством с оригиналом.

К несчастью, каждый раз, когда французские войска возвращались в Париж, Верино исполнял свои обязанности в каком-либо из удаленных департаментов, и влюбленная Марианина не могла видеть своего дорогого Беренгельда, принятого при дворе, овеянного славой, влиятельного, могущественного и, быть может, верного ей!..

Напротив роскошного парижского особняка Беренгельда продавался дом; Марианина упросила отца купить его, приводя множество доводов, не имеющих ничего общего с ее влюбленностью, но из которых безошибочно можно было догадаться об истинной причине ее рвения. Она убеждала отца, что ему совершенно необходимо иметь особняк в Париже, ведь с каждым днем близится его назначение в правительство! А разве им самим не нужно где-нибудь жить во время частых приездов в столицу? И разве состояние отца столь мало, что они не могут позволить себе купить собственный дом? Так почему бы им не поселиться напротив генерала, тем более что отцу предстоит отчитаться перед ним в десятилетнем управлении его имуществом? И вообще, разве не лучше селиться рядом с друзьями или по крайней мере неподалеку от знакомого тебе человека?

Особняк был куплен.

За эти долгие годы Марианине многократно предоставлялась возможность выйти замуж. Много знатных молодых людей влюблялись в нее, но ничто не прельщало в них Марианину: ни достоинства, ни состояние, ни любовь.

Пребывая в разлуке с милым другом, она вела жизнь святой. Нередко, распростершись на полу своей часовни, она целиком отдавалась наслаждению молитвенного экстаза и испытывала воистину неземное блаженство, когда высшие силы, покоренные ее страстным порывом, позволяли ей на миг увидеть ее друга; эти молитвы вселяли в нее надежду.

Альпийская охотница не утратила своей первозданной красоты; когда она, облаченная в изысканный модный туалет, в присутствии множества гостей садилась перед арфой и принималась извлекать из ее струн все многообразие мелодичных звуков, постепенно всей душой отдаваясь игре, никто не мог смотреть на нее без восхищения. В глазах ее светилась любовь; восторг, охватывавший ее при одной лишь мысли о любимом, был сродни божественной экзальтации.

Но хотя кудри ее были убраны в замысловатую прическу, в глазах стало меньше живости, чем некогда в горах, хотя рука ее более не сжимала ни лука, ни стрел, и слова девушки и ее движения были менее порывисты, внимательный наблюдатель непеременно догадался бы, что в ее груди пылает огонь неугасимой страсти.

Когда в салоне префекта начинались разговоры об успехах наших армий и до ее уха доносилось имя Беренгельда, Марианина краснела, бледнела и чувствовала себя не в своей тарелке. Ах! В такие минуты любой, будь то юный бездарь, старый прохиндей или проворовавшийся чиновник, мог смело воззвать к ее щедрости, уверенный, что она станет его ходатаем и возьмет его под свое покровительство. Она улыбнулась бы даже врагу, если бы таковой у нее был! Имя Беренгельда, высказанная в его адрес похвала производили на нее поистине магическое действие.

От имени Туллиуса она раздавала милостыню бедным; она преклонялась перед Цицероном, ибо у этого римского оратора было такое же имя, как у Беренгельда.

О страсть, обуревающая возвышенные души, о любовь, божественная любовь, о Марианина, Марианина!.. Не знаю, к каким фигурам речи прибег бы Цицерон, дабы выразить свой восторг очаровательной дочерью Верино, я же написал о ней простыми словами, родившимися в моей собственной душе: писать всегда лучше так, как думаешь. Но сколько людей никак не поймут этой простой истины! Полагая, что подобные размышления посещают нас не каждый день, я решил воспользоваться случаем и выразить свои мысли на бумаге.

Мать Марианины умерла следом за матерью Беренгельда; обе матери были искренне оплаканы нежной Марианиной. Теперь девушка вынуждена была вести хозяйство в отцовском доме и на этом поприще выказала себя разумной, порядочной и мудрой хозяйкой.

Когда весть о возвращении армии генерала Беренгельда донеслась до Франции, Марианина убедила отца, что ей необходимо отправиться в Париж, дабы узнать, намерен ли император исполнить обещание, данное им Верино. Речь шла не больше не меньше как о переезде господина Верино в Париже и включении его в состав правительства.

В самом деле, Бонапарт хотел видеть у себя при дворе как тех, кто в прошлом являлся незыблемым оплотом феодализма, так и несгибаемых республиканцев, а более пылкого республиканца, чем Верино, отыскать было весьма непросто.

Отметим, что Верино до сих пор не имел дворянского звания, хотя всем известно, что Бонапарт щедро и с охотой раздавал титулы своим соратникам. Верино упорно отказывался от любых аристократических привилегий; он был одним из самых суровых судей, вынесших приговор первому консулу, когда тот поднялся на императорский трон. Одним словом, Верино имел несчастье принадлежать к честным людям, не меняющим своих убеждений в зависимости от изменений политической обстановки.

Уверенный в твердости принципов своей дочери и в ее гордости, Верино не видел никаких препятствий для того, чтобы она одна отправилась в Париж: возраст и рассудительность должны были уберечь ее от опасностей, подстерегавших девиц в этом огромном городе. К тому же любящий отец, хотя и не подавал виду, был осведомлен о любовной страсти дочери и, восхищенный ее постоянством, не мог поступить жестоко, отказав ей в невинном удовольствии поскорей увидеть своего идола.

Итак, Марианина вместе с управляющим своего отца приехала в Париж; вечерами она прогуливалась перед особняком Беренгельда, а по утрам поднималась к себе на чердак — посмотреть, не хлопочет ли прислуга во дворе соседнего дома, готовясь к встрече генерала. Вот уже целую неделю она ездила встречать Беренгельда к заставе Бонз-Ом, но безрезультатно. Марианина была печальна; постоянная грусть придавала ей неизъяснимое очарование, однако никто не осмеливался нарушать уединение девушки. В углу пылилась арфа, стояли нераспакованными кисти: Марианина думала только о Беренгельде. Если ее не видели прогуливающейся вдоль дороги, ведущей в Версаль, это означало, что она сидела дома и, сжав своими хорошенькими ручками портрет Беренгельда, пожирала его влюбленным взором.

Но однажды утром, когда Марианина завтракала, старый управляющий принес газету; прервав трапезу, она разорвала бандероль и, пробежав глазами несколько строк, воскликнула: «Он приезжает! Он приезжает… сегодня вечером!..»

Взволнованная, она кидается к звонку и несколько раз нетерпеливо дергает за шнурок; шнурок обрывается, а девушка в нетерпении мечется по комнате. Наконец прибегает горничная.

— Я иду одеваться, прикажи запрягать коляску. Какое платье мне надеть? Как причесаться? Какой выбрать пояс?.. — Множество вопросов вихрем закружились в ее голове; горничная же, словно окаменев, недвижно смотрела на лихорадочную суету Марианины. — Жюли, император вернулся, войска ускоренным маршем движутся в Париж… Бедные солдаты! Они устали… ах, пустяки, как прекрасно, что он приказал им поторопиться! Сегодня вечером он будет в Париже!.. — Жюли ничего не поняла. — Чего же вы тут стоите, Жюли? Живей, несите мои платья.

Затем, схватив газету, она прочла вслух:

— «Вчера генерал Беренгельд прибыл в Версаль, где его ждал приказ его величества. Император сообщал, что сегодня вечером он лично устроит парадный смотр дивизии Беренгельда во дворе Тюильри…» Жюли, скорей, готовьте мои платья. Ипполит причешет меня… Пошлите за ним, и пусть он поспешит. Какое счастье!

Тотчас же она бежит на чердак и, дрожа от волнения, видит, что во дворе дома генерала царит радостное оживление.

Она быстро спускается в гардеробную и делает смотр своим туалетам; желая предстать перед генералом во всей своей красе, она боится ошибиться в выборе наряда. Поэтому она приказывает принести картину, изображающую сцену ее прощания с Беренгельдом, и решает, что оденется так, как она была одета в тот роковой день.

Тотчас же достается простое белое платье, умелые руки горничной производят необходимые переделки, и оно становится похожим на нарисованное на картине одеяние юной охотницы; волосы вновь падают на плечи тысячью завитков, искусно сплетенная сетка для волос закрывает лоб — былой наряд воссоздан, а связанные с ним трепетные воспоминания делают его еще более пленительным и исполненным очарования.

Задолго до прохождения войск жители Гро-Кайу могли видеть, как в сторону Версаля проехал элегантный экипаж. В нем сидела ослепительная красавица Марианина; она взволнованно вглядывалась в даль.

Девическая гордость заставила ее захватить с собой стыдливую вуаль, дабы в долгожданный миг накинуть ее… Она ждет час, два, три, и в сердце ее начинает закрадываться тревога. Проходит четыре часа… И вдруг она вздрагивает: издали доносится барабанная дробь. Невозможно описать тот раскаленный бушующий поток, в который обратилась ее кровь, мгновенно прихлынувшая к сердцу, грозя затопить его, ибо тонкие сосуды не в силах справиться с таким напором.

Дробные раскаты возвестили, что после пятнадцатилетней разлуки — и какой разлуки! — она наконец-то увидит того, кого некогда в горах, в окружении величественной природы, избрала своим идолом, того, кто с тех пор заполонил все ее мысли, того, чьи глаза владели ее душой и жизнью, того, кто держал в своих руках ее счастье!..

Дробь приближается; вскоре показалось облако пыли, однако Марианина не обращает на него внимания. Наконец до нее доносится размеренный топот солдатских сапог; она видит обветренные лица воинов, их глаза, светящиеся радостью при виде долгожданной родной столицы.

— Видишь, Жюли? — спрашивает Марианина, дрожа от волнения. — Ты видишь?

Барабанная дробь смолкла, уступив место военному оркестру, огласившему воздух величественными и мелодичными звуками; в арьергарде ехали старшие офицеры…

Что за взгляд!.. И сколько он сулит! Наконец-то Марианина увидела Беренгельда: генерал сдерживал своего резвого испанского жеребца. Увы! вид величественного Туллиуса, его наград, его блестящего мундира, его пышной свиты, крики «Да здравствует император, да здравствует Франция!», оглашающие ряды солдат, оказались слишком волнующим зрелищем для влюбленной Марианины, и она потеряла сознание: счастье ее длилось всего несколько мгновений.

Жюли в испуге приказала кучеру поворачивать домой. Придя в себя, Марианина увидела, что экипаж едет следом за офицерами; ее исполненный благодарности взор стал наградой для Жюли.

Наконец-то Марианина пребывает наверху блаженства и упивается им; ее экипаж то перегоняет офицеров, то следует за ними… Но если девушка уже наслаждается созерцанием своего увешанного наградами и покрытого шрамами милого Туллиуса, едущего в окружении блестящих офицеров, то генерал до сих пор еще не заметил своей нежной и верной Марианины. Много раз Беренгельд и его офицеры бросали взоры на экипаж; радостно улыбаясь, они пытались определить рыцаря, ради которого приехала сюда красавица под вуалью. Они полагали, что лицо счастливчика должно зардеться от удовольствия и тем самым выдать его. Однако никто из свиты генерала не проявил особенного волнения при виде закутанной в вуаль прекрасной Марианины, а значит, никто из них не питал к незнакомке нежных чувств. Наконец, отринув свою гордость, Марианина, уловив момент, когда ландо поравнялось с Туллиусом, отбросила вуаль, и генерал, до сих пор с холодным любопытством взиравший на незнакомку, остолбенел от изумления.

Он приближается к ней, и Марианина, дрожа, слышит, как Туллиус тихо восклицает:

— Вы ли это, Марианина?..

— Да, — отвечает она, — это я, Марианина, и я не изменилась!

— Я это вижу: на вас тот самый костюм, в котором тогда, в горах… — При этих словах Марианина зарделась от счастья и, преисполнившись любви, подалась навстречу Туллиусу. — И вот, — продолжал Беренгельд, — ее юная красота, достигшая своего расцвета, стала еще прекрасней, а ее сердце…

— Туллиус?..

Единственное слово, произнесенное Марианиной, прозвучало ясней самого многословного вопроса: услышав его, генерал более не мог подвергать сомнению любовь Марианины; однако чувствительная душа девушки трепетала при одной лишь мысли, что она повела себя со своим возлюбленным слишком сурово.

— Друг мой, я люблю тебя, и я никогда не сомневалась в твоей любви. Видишь, я забыла о своей девической гордости и открыто признаюсь тебе в своих чувствах. Знай же, что, ожидая тебя все эти долгие годы, я не считала себя жертвой, потому что люблю тебя; вот уже несколько дней я с радостью приезжала сюда и ждала тебя.

Слушая нежные признания Марианины, Беренгельд задумался; его внезапно посуровевшее лицо ужаснуло девушку, и она, схватив Туллиуса за руку, воскликнула:

— О Туллиус! Скажи мне, что ты меня любишь, скажи, что я по-прежнему дорога тебе! Ведь ты же любишь меня, правда?..

Пребывая на вершине блаженства, генерал смутился и, не решаясь взглянуть на Марианину, устремил взор в сторону Тюильри, куда уже умчались его офицеры.

Этот устремленный вдаль взор, о причине которого Марианина не догадалась, разбил ей сердце.

— Если ты покинешь меня, Туллиус, я умру! Да, умру! А если после моей смерти случай приведет тебя в маленькое селение у подножия Альп, ты сможешь сказать: «В природе все меняется, но здесь когда-то билось сердце, чьи чувства, раз возникнув, всегда пребывали неизменными; и это сердце билось ради меня!» Угрызения совести будут моей единственной местью тебе.

И слезы ручьями потекли по прекрасному лицу нежной влюбленной.

Генерал порывисто схватил руку своей подруги и, оросив ее слезами, запечатлел на ней пламенный поцелуй; затем, не оборачиваясь, он галопом поскакал догонять свой штаб; этот поцелуй вернул Марианину к жизни.

Девушка приказала ехать в Тюильри: она хотела еще раз взглянуть на генерала, готовившего свои полки к императорскому смотру.

— Ты только посмотри, Жюли, как он прекрасен!.. Он очень изменился с тех пор, как покинул горы, и я не знаю, в каком обличье люблю его больше.

Император объехал войска и вместе с генералом отправился во дворец.

Марианина, опьяненная страстью и пылающая неугасимым любовным огнем, который в течение пятнадцатилетней разлуки глухо тлел под покровом невысказанных мыслей и желаний, вернулась к себе и принялась наблюдать за особняком генерала, дабы не пропустить, когда Туллиус вернется из Тюильри.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

Беренгельд восхищается постоянством Марианины. — Свадьба состоится, но день ее не определен. — Злоключения Верино. — Верино отправляется в ссылку, Марианина следует за ним

В одиннадцать часов вечера к воротам дома Марианины галопом подкатила карета; повинуясь внутреннему голосу, девушка бежит вниз; она слышит шаги Беренгельда, он поднимается по лестнице… И вот они уже заключили друг друга в объятия!..

— Туллиус, — воскликнула Марианина, заливаясь слезами от счастья. — Это ты, мой Туллиус, о, как долго я ждала тебя.

— Марианина! Нежная и верная моя Марианина!..

Только что в Тюильри, в кругу людей, приближенных к императору, генерал услышал, как один из сенаторов рассказывал о мадемуазель Верино, упорно отвергавшей все предложенные ей партии, и… — тут сенатор многозначительно посмотрел на Бонапарта, — заявившей, что не выйдет замуж, даже если ей прикажет его величество.

Ощутив себя на вершине блаженства, Беренгельд быстро покинул дворец и бросился к Марианине, дабы припасть к ее стопам. Девушка была слишком счастлива, чтобы упрекать своего милого друга за молчание, за то, что он не написал ей ни строчки, хотя весточка от него могла бы стать утешением ее истерзанного сердца. Сейчас она нежно и восторженно смотрела на него, сжимая его руку в своей руке: ей казалось, что они расстались только вчера и за плечами у них не стояли долгие годы разлуки. Сердца их переполняло юное чувство; несмотря на время, расстояние и перемену мест, оно нисколько не потускнело, и влюбленные, забыв обо всем, изливали друг другу свои души.

— Марианина, — произнес наконец генерал, — твоему отцу приказано прибыть в Париж и занять должность главного управляющего канцелярией, а я, любимая моя, скоро уезжаю: император отказался принять мою отставку. Он повелевает мне ехать в Россию, дабы предотвратить расползающиеся дурные слухи. Когда я вернусь, Марианина, а я уверен, что это случится очень скоро, я женюсь на тебе.

Наградой Беренгельду был взгляд, и какой взгляд!

— Клянусь, — продолжал он, — что у меня больше не будет никаких женщин, кроме тебя… и, хотя я не могу вложить в свои слова тот юный пыл, с которым некогда прекрасная дева из предгорий Альп поклялась мне в том же, в чем сейчас клянусь тебе я, поверь, мое слово от этого не станет менее надежным.

При этих словах, свидетельствовавших о том, что в годы разлуки Туллиус помнил о ней, Марианина взяла загрубевшую в сражениях руку своего друга, поднесла к губам и, преисполнившись благодарности, запечатлела на ней признательный поцелуй. О, что за сладостное доказательство любви!

— Туллиус, — воскликнула она, — к чему откладывать нашу свадьбу? Не знаю почему, но я чувствую, что отсрочка принесет нам несчастье: когда чего-либо ждешь слишком долго, всегда есть угроза не дождаться никогда.

Простодушные слова Марианины, ее всепоглощающая страсть, чистота ее души, необычайно растрогали генерала; подобного волнения не вызывала в нем ни одна женщина.

— О, избранница моего сердца! — воскликнул он. — Все мои мысли принадлежат тебе, ты единственная связываешь меня с жизнью. Я на все согласен, Марианина, распоряжайся… приказывай.

— Это мне пристало подчиняться тебе, — ответила она: в голосе ее звучала покорность послушного ребенка и одновременно умудренной опытом любящей женщины, — боюсь, что я и так слишком многого требую от тебя.

Но взгляд ее уже возымел силу над генералом.

— Нет, нет, — живо воскликнул Туллиус, — мы уедем в наш замок; лучше я навлеку на себя гнев императора, нежели причиню тебе хоть малейшую неприятность.

— Беренгельд, ты нужен стране; я подожду. Триста тысяч французов не должны пострадать из-за каприза одной влюбленной женщины. Но, — продолжала она с очаровательной улыбкой, — если бы можно было все успеть… Ах! Как я была бы счастлива, я бы последовала за тобой в армию, я… да я бы все сделала!

Беренгельд обнял Марианину, простился с ней и отправился к себе. Марианина смотрела, как он шел через двор, как в окнах его дома зажегся свет; всю ночь она не сомкнула глаз. Счастье переполняло ее. Наутро генерал отправился в Тюильри. К обеду он возвратился к Марианине; как только он вошел, его опечаленное чело возвестило юной красавице, что все его усилия были напрасны. Она переменилась в лице.

— Марианина, я поеду в карете вместе с его величеством, он обещал мне маршальский жезл… Не знаю, удастся ли мне провести в Париже еще хотя бы неделю.

Глаза нежной возлюбленной генерала наполнились слезами.

— Туллиус, как я несчастна… Предчувствие не обмануло меня: нас ожидают лишь беды и печали.

Марианина загрустила, но радость видеть Беренгельда заставила ее преодолеть страх перед будущим.

— Что же нам делать? — спросил ее Туллиус.

— Обвенчаться как можно скорее!.. — ответила она с одной из тех улыбок, которые могли соблазнить даже стоика.

— Ах, любимая моя, кто может желать этого более меня?

— Я! — ответила она. — Потому что моя любовь к тебе составляет смысл всей моей жизни; но мне почему-то грустно, и сердце мое облачается в траур; мне кажется, эти быстротечные дни станут последними днями счастья в моей жизни… Когда я появилась на свет, Лаградна предсказала, что я умру несчастной и перед смертью какой-то старик явится мучить меня… Не знаю отчего, но когда ты сообщил мне о предстоящей разлуке, душа моя содрогнулась: так содрогается природа, предчувствуя наступление грозы. Жестокая война, твоя безрассудная отвага, заставляющая меня трепетать от страха за твою жизнь… если бы только я могла быть рядом с тобой, поехать с тобой… Но для этого мне надо стать твоей женой. Ты меня слышишь, Туллиус?

— Твои слова пугают меня! — отвечал генерал, качая головой. — Я едва не позабыл о том, что ты всего лишь слабая женщина, и вера во всякого рода предчувствия лишь придает тебе неповторимое очарование. Однако, Марианина, я действительно испугался, потому что это сказала ты…

— Я больше не буду волновать тебя, — ответила она, — я хочу, чтобы речи мои доставляли тебе только радость. Надеюсь, мы, по крайней мере, воспользуемся этой неделей и осмотрим тот знаменитый Париж, что способен соперничать не только с Афинами в период расцвета их могущества, но и с самим Римом!

— Да, любовь моя, да!.. Более того, я попытаюсь раздобыть у министра юстиции разрешение на брак; тогда, если император согласится, он, быть может, обвенчает нас в своей часовне в Тюильри накануне моего отъезда.

От восторга у Марианины перехватило дыхание!

Однако не следует забывать, что во время свидания генерала с Бонапартом Туллиус передал тому все документы, относящиеся к исполинскому старцу. Просмотрев бумаги и пробежав глазами описание, приведенное нами в начале повествования, Наполеон улыбнулся Беренгельду своей загадочной улыбкой. Как все великие люди, Бонапарт был суеверен, и улыбка его скрывала сотни мыслей… Знал ли он о таинственных талантах Беренгельда-Столетнего Старца, желал ли он воспользоваться ими? Нам об этом ничего не известно; генерал же, задавшийся этим вопросом, более не слышал, чтобы Бонапарт заводил разговор о загадочном старце.

Однако император отдал приказ разыскать Столетнего Старца и доставить его в Париж. Жандармам было велено не причинять старцу никакого вреда и обращаться с ним самым уважительным образом, какие бы преступления этому странному созданию ни приписывали. Исходя из такового предписания, было ясно, что Наполеон придавал большое значение задержанию старца; однако вслух этой мысли император не высказал.

Спустя некоторое время по телеграфу пришло сообщение от префекта Бордо. Чиновник извещал, что задолго до того, как прибыло вышеуказанное распоряжение его величества, некий высокий старец предъявил ему бумагу, подписанную самим императором, где всем должностным лицам вменялось в обязанность содействовать подателю сей бумаги. На этом основании старец потребовал лодку и на ней перебрался на английский корабль. Не будучи введен в курс дела, префект в соответствии с показанным ему документом не осмелился задержать старца и разрешил ему уехать. Ему кажется, что именно об этом старце и идет речь в теперешнем приказе императора.

Похоже, Бонапарт очень огорчился этим известием, ибо всей полиции империи незамедлительно были даны новые инструкции относительно таинственного старца. Документ с подписью Бонапарта, который предъявлял Столетний Старец, отныне считался недействительным, секретное же предписание гласило схватить нового Протея, где бы тот ни находился, и незамедлительно отправить его к монарху.

Всю неделю своего пребывания в Париже генерал провел с Марианиной и только по необходимости иногда отлучался в Тюильри, чтобы обсудить с императором некоторые важные вопросы. И хотя в спорах, нередко возникавших во время этих бесед, государь составил себе весьма лестное представление о дарованиях Беренгельда, это молчаливое признание заслуг Туллиуса не повлекло за собой подтверждения обещания вручить ему первый же освободившийся маршальский жезл.

Вскоре в столицу прибыл отец Марианины. Отчитавшись генералу в управлении его владениями, этот добрейший человек чрезвычайно обрадовался, видя, что разлука никак не повлияла на чувства Туллиуса к его дочери и почести, слава и богатство нисколько не замутнили чистой воды брильянт, который являл собой характер владельца замка Беренгельдов. Старик Верино, обладавший сходством с римскими республиканцами, запечатленными на полотнах Корнеля и Давида, улыбался, размышляя о счастье, ожидавшем две пылкие и нежные натуры.

Истекшие дни были первыми по-настоящему счастливыми днями в жизни Марианины. Молодая женщина с наслаждением вкушала чистые многообразные радости жизни, и страсть ее не имела ничего общего с тем любовным вожделением, к которому всегда примешивается частица горечи, разрушающая его очарование. Беренгельд лелеял надежду жениться на Марианине. Бонапарт дал разрешение на их брак, одобрив союз дочери патриота-республиканца с графом Беренгельдом, потомком древнего аристократического рода.

Марианина всюду была представлена как будущая супруга знаменитого генерала, оглашение было отпраздновано в придворном кругу, невеста вызвала всеобщее восхищение и удостоилась похвалы самого суверена. Она купалась в океане удовольствий.

Вместе с любимым Марианина посещала театры, и если прежде сердца их восторженно бились, восхищенные величественными картинами альпийской природы, то теперь они вместе наслаждались великолепными спектаклями; их суждения и пристрастия чудесным образом совпадали. Рука об руку со своим милым другом, о свидании с которым она так долго мечтала, она осматривала памятники нашей столицы. Они садились в крохотный экипаж, и, влекомый резвыми скакунами, он мчался по городу, щедрому на развлечения. Опьяненные скоростью, они никого не замечали, и сердца их доверчиво шептали друг другу слова любви. Исполнившись возвышенных мыслей, они осматривали Лувр, этот удивительный памятник, хранящий в своих стенах творения художников всех времен и народов. Марианина сжимала руку Туллиуса и смотрела на него взглядом, который был гораздо красноречивее слов; любовались ли они пастухами из Аркадии Пуссена или картинами Рафаэля, головками Корреджо или творениями Гвидо и Альбани — созерцание любой картины становилось для них настоящим праздником любви. Ничто не дает так полно ощутить единение душ, как совместное восхищение произведениями искусства, синхронность мыслей, рожденных при виде величайших творений человеческого гения.

Наконец случилось событие, необычайно обрадовавшее Марианину: по вине немецкого двора возникло некое препятствие, приостановившее приготовления императора к отъезду, и девушка вновь стала надеяться успеть обвенчаться с Беренгельдом. Туллиус разделял ее надежду, ибо был уверен, что отъезд Бонапарта отложится на долгий срок. Впрочем, монарх думал иначе: он воображал, что одного росчерка пера, сделанного его всемогущей рукой на документе во дворце в Б***, будет достаточно для устранения любых препятствий. Итак, вообразим же себе небесное блаженство нежной Марианины: она перестала спать, сердце ее ежеминутно трепетало в когтях жестокого и сладостного волнения; с каждым днем срок, отпущенный законом на раздумья, становился все короче и короче. Девушка живейшим образом напоминала Тантала, пытавшегося ежеминутно утолить свою жажду.

Наконец настал долгожданный день. К завтраку все собрались в роскошной обеденной зале особняка генерала; каждый радовался скорому счастью влюбленных. Казалось, что сама богиня наслаждения разливает вино, шутит, подсказывает слова любви и направляет томительные взоры… Неожиданно входит адъютант Бонапарта и, держа в руке шляпу, приветствует собравшихся.

— Генерал, — говорит он, — его величество послал меня сообщить вам, что препятствия, возведенные придворными интриганами из Б***, устранены благодаря искусству нашего посланника.

— И что же? — дрожащим голосом спрашивает внезапно побледневшая Марианина.

— Генерал, император уезжает в четыре часа, место в его карете ждет вас; по дороге он проинструктирует вас относительно ваших будущих обязанностей. Военные действия начнет армейский корпус, командовать которым будете вы…

Адъютант удаляется; слышно, как по двору стучат копыта его помчавшегося галопом коня.

Какой резкий поворот от величайшей радости к величайшей печали! У Марианины не было сил проклинать ловкость ученого дипломата, не было времени измышлять веские причины, препятствующие отъезду любимого: она, как подкошенная, упала на грудь генерала и затихла — бледная, раздавленная, словно нежный лепесток белой розы, брошенный порывом ветра на ствол дуба. Она не сокрушалась, не плакала, она просто не осмеливалась взглянуть на Туллиуса.

Генерал горестно смотрел на Верино: старик не проронил ни слова. Хрупкая богиня наслаждения, только что оживлявшая своим милым присутствием маленькое общество, упорхнула в далекие края, а на ее место явилось горе и тотчас почувствовало себя полноправной хозяйкой!..

Когда Туллиус попытался высвободиться из объятий Марианины, девушка приподняла свою благородную головку и испуганно вскрикнула.

— Друг мой, разреши мне последовать за тобой! — воскликнула она; отчаяние мешало ей плакать.

— Это невозможно, Марианина, император этого не позволит.

— Недорого же этот господин ценит свое слово! — воскликнул Верино.

— Но, — не обратив внимания на слова старого республиканца, продолжал генерал, — как только наша армия одержит блистательную победу, я тотчас же вернусь.

— Как знать, увидимся ли мы снова… — печально произнесла Марианина. — В эту неделю я была счастлива как никогда в жизни и теперь боюсь, как бы капризница-судьба не вздумала разлучить нас навеки!

Как описать взоры, которыми обменивались влюбленные, готовясь к отъезду?

Когда генерал, уже в дорожном платье, сжал Марианину в своих объятиях и запечатлел на ее побледневших губах прощальный поцелуй, она не выдержала и зарыдала; руки ее, обнимавшие Туллиуса, словно закоченели: они не хотели разжиматься и отпускать его.

Страшные предчувствия, обуревавшие Марианину, набросили на их прощание покров страдания, отчего оно стало еще более тягостным.

— Помни, Туллиус, — говорила девушка генералу, — помни о том, о чем нашептывает мне сердце!

— Марианина, забудь о предрассудках, верить в них — удел слабых, — отвечал Беренгельд и, посадив ее к себе на колени, принялся ласкать ее прекрасные волосы, шепча долгие и страстные слова любви и утешения.

Она поверила ему, как всегда верила всему, что он говорил; когда же он сел в карету и приказал везти его в Тюильри, она бросилась к своей коляске, восклицая:

— Я хочу до последней секунды быть с тобой! Увы, не знаю почему, но я чувствую, что вижу тебя в последний раз.

Два экипажа въехали во двор Тюильри; возлюбленная Беренгельда, бросив укоризненный взгляд на государя, кротко улыбнувшегося ей в ответ, в последний раз наслаждалась видом своего отважного воина. Кучер хлестнул лошадей, и императорская карета тронулась с места.

Молодая женщина долго стояла на том месте, где только что находился умчавшийся экипаж; наконец она приказала отвезти ее домой. Она вернулась бледная, обессилевшая, ее лихорадило, любая работа валилась у нее из рук. Неделя прошла в тяжелой тоске; перед глазами Марианины все время проносилась карета Бонапарта, из окошка которой выглядывал Беренгельд и прощально махал ей рукой. Словно природа, всегда чувствующая приближение грозы, так и душа девушки предчувствовала надвигающиеся несчастья.

Вперив взор в карту России, бедняжка мысленно блуждала по лесам, ставшим роковыми для французской армии. Имя Беренгельда не сходило с ее уст. Когда через полгода генерал не вернулся, она тяжко заболела; война затягивалась, каждый день на полях сражений шли кровопролитные бои.

Казалось, несчастье давно подкарауливало ее, ожидая лишь удобной минуты, чтобы одну за другой выпустить все свои стрелы; яростные фурии смачивали их концы смертельным ядом.

Половина состояния Верино была помещена в банк, владелец которого неожиданно бежал, оставив дела свои в ужасающем беспорядке, и его объявили банкротом.

Верино давно скупал национальное имущество; теперь он вел тяжбу в императорском суде относительно главной своей покупки — владения, некогда принадлежавшего короне. Он проиграл дело; это случилось именно тогда, когда он полагал, что благорасположение монарха должно было бы склонить судей вынести решение в его пользу. Он поспешил подать на кассацию и написал Беренгельду, дабы тот походатайствовал за него перед императором.

В одном из самых кровопролитных сражений генерал был тяжело ранен и попал в плен. Это известие переполнило чашу страданий Марианины, она слегла и больше не встала; жестокая лихорадка терзала ее ослабевшее тело.

И вот в этих горестных обстоятельствах судьба решила нанести решающий удар отцу Марианины, дабы окончательно ввергнуть его в пучину отчаяния.

Верино был близким другом генералов, затеявших заговор против Бонапарта; заговорщики ставили своей целью восстановление республиканского правления. Не одобряя избранных способов действия, Верино тем не менее стал доверенным лицом заговорщиков и втайне радовался, предвкушая освобождение Франции от узурпатора. Верный своим убеждениям, Верино никогда и никому их не навязывал, заседал ли он в Национальном собрании или появлялся при дворе. Подобная неизменность взглядов снискала ему уважение всех честных людей, а его имя, так и не получившее дворянской частицы, и его бутоньерка без единой ленточки ярко свидетельствовали о его республиканских убеждениях и стремлении служить не правителям, но родине.

Вскоре заговор был раскрыт, и всем его участникам, о злоумышлениях которых Париж узнал почти одновременно с их именами, был вынесен смертный приговор. Бонапарт приказал привлечь к суду также и Верино. Желая избежать ареста, управляющий решил оставить должность и отправиться в изгнание.

Через общего друга министр полиции предупредил Верино, что ему следует как можно быстрее покинуть столицу и, укрывшись где-нибудь в горах, ждать, пока гнев государя остынет. Друг пообещал предпринять необходимые шаги, чтобы успокоить императора и добиться для Верино разрешения вернуться; разумеется, друг готов был поручиться за благонадежность старого республиканца. Но при сложившихся обстоятельствах Бонапарт отверг просьбу Верино о пересмотре дела относительно владения в Б***, и кассационный суд подтвердил вынесенный ранее вердикт.

Марианина была при смерти и не могла сразу последовать за отцом в изгнание; оставшись в Париже, она продала особняк, избавилась от роскошного выезда, рассчитала слуг, покидавших ее со слезами на глазах, и таким образом собрала те крохи, что остались от состояния отца. Из прислуги она сохранила только Жюли; едва здоровье позволило ей, она купила билет на дилижанс и отправилась к отцу. Однако самым страшным из всех обрушившихся на нее бедствий было отсутствие известий о Беренгельде; возбужденное воображение Марианины уже рисовало его сосланным в Сибирь, страдающим, умирающим от холода, усталости, болезней и ран.

Верино бежал в Швейцарию; приезд любимой дочери пролил бальзам на раны почтенного старца. Маленький домик в горах стал его убежищем. Верино ухаживал за садом, Жюли помогала по хозяйству, а Марианина, оказавшись в столь суровых условиях, проявляла неслыханное мужество, стараясь поддержать всех одновременно. Будучи натурой созерцательной, девушка не была лишена ни мужества, ни отваги. Марианина старалась спрятать свое горе, чтобы печальным видом не бередить душевные раны отца; но отец, видя, как дочь, пытаясь казаться бодрой, наносит на щеки румяна, впадал в еще большую тоску.

Марианина походила на едва распустившийся цветок, чей корень неумолимо гложет червь: она по-прежнему нарядна, лицо ее хранит былую живость, но оно все чаще и чаще бледнеет: девушка чахнет от недостатка солнца. Втайне от всех Марианина часто плакала, ее заботы об отце несли отпечаток безотчетной грусти, и ничто не могло приободрить ее. Вечерами, когда они втроем сидели под тополями, росшими возле крыльца, девушка пыталась наигрывать веселые мелодии, но руки ее, меланхолично перебиравшие струны арфы, извлекали из них только печальные ноты. Под элегические звуки арфы изгнанники ожидали наступления ночи.

Скудные средства не позволяли им выписывать газеты, и каждые три дня отец Марианины пешком отправлялся их читать в соседний городок. Бледная и встревоженная, девушка всегда ходила его встречать; она садилась подле скалистой россыпи, напоминавшей ее родные Альпы, и, едва заметив развевавшиеся на ветру седые волосы старика, бросалась к нему навстречу. При виде печального отцовского лица она плакала и не осмеливалась расспрашивать его; по дороге домой с уст ее срывался один лишь вопрос: «Как дела там, отец?..»

«Никаких известий, дочь моя», — печально отвечал Верино. В такие вечера Марианина не садилась за арфу, а Жюли и Верино не решались надоедать ей своими просьбами, и луна с удивлением взирала на три безмолвные, фигуры под раскидистыми тополями, чьи ветви, шелестя, возносили к небу свои приглушенные жалобы.

Так прошло полгода; страдая от вида угасающей на глазах дочери, старик старался бодриться. Марианина же с радостью ожидала, когда наконец могильная плита отгородит ее от земных мучений. Надо сказать, что обитель несчастья имела свои достоинства: былую роскошь заменила безукоризненная чистота; Марианина, одетая в простое крестьянское платье, плела кружева; Верино своими слабыми руками возделывал сад. Все поровну делили обрушившиеся на их головы беды и находили бы жизнь не столь уж обременительной, если бы не Марианина, чье переполненное страданиями сердце по-прежнему разрывалось от горя. Иногда она улыбалась, пытаясь изобразить на своем лице радость, дабы скрыть слезы, исторгнутые из ее угасающей души; но что это была за улыбка!.. Видя ее, отец отводил взор, а Жюли горько плакала. Марианина не жаловалась, но всем было бы легче, если бы она кричала и буйствовала, а не мрачно и безмолвно угасала. В ее присутствии никто не произносил имени Туллиуса Беренгельда.

Тем временем арфа все реже звучала под сенью раскидистых тополей; ни один концерт не обходился без того, чтобы воспоминания Марианины не летели к Беренгельду: его образ незримо присутствовал рядом с ней. Часто Марианина, полагая, что она одна, смотрела в пустоту и, вызвав силою воображения дорогой образ, обращалась к нему: «Ведь ты же слышишь меня, правда?.. Ты не забыл меня!»

Старик и Жюли сочувственно переглядывались, взгляд их говорил: «Несчастная! Она бредит!..»

Временами девушке казалось, что Беренгельд умер. Тогда, глядя потухшим взором на серебристый диск луны, она принималась исполнять какую-то необычайно мрачную мелодию; игра ее придавала музыке поистине трагическую силу звучания. Время от времени она восклицала:

— Я вижу, вижу, твоя душа летит на этих легких облаках! Вот она, машет крыльями! Воздух вокруг нее напоен любовью… ты зовешь меня!.. Я слышу тебя! Скоро я приду к тебе, и тогда больше никто не сможет нас разлучить!..

В таких случаях старик брал дочь за руку и говорил ей:

— Довольно, Марианина, уже поздно, вернемся домой!

Арфа умолкала, и все молча расходились спать; только Жюли слышала, как Марианина рыдает всю ночь напролет.

В Европе же неумолимо надвигались события, которым суждено было свергнуть Бонапарта с вершины его трона; Верино перестал находить в газетах сообщения о Беренгельде. Но однажды старик, давно прекративший бесполезное занятие, коим являлось чтение газет, неожиданно решил возобновить его и в одной из газет прочел, что генерал Беренгельд жив и его недавно вызволили из плена, обменяв на русского офицера.

По привычке Марианина ожидала отца возле придорожной скалы; уже почти стемнело; внезапно она услышала торопливые шаги, совершенно не похожие на походку ее отца. Она встала и увидела, как старик отец, задыхаясь от усталости и обливаясь потом, бежит к ней и кричит:

— Беренгельд жив! Он командует корпусом…

Нежная Марианина падает на руки отца; радость ее выражается бурным потоком слез; она молчит, целиком отдаваясь своему горькому счастью.

В полуобморочном состоянии отец довел Марианину до их уединенного жилища. Душа бедной девушки оттаяла, ожила. «Он жив, — повторяла она, — жив… а я не могу стать его женой! Но он жив!..»

В честь этого известия был устроен маленький праздник. Марианина поставила на стол портрет генерала и собственноручно сорвала с грядки выращенную отцом клубнику; на столе появился редкий гость — вино. Было произнесено множество тостов — за милую Францию, за успех нашей армии, защищавшей дорогую отчизну. Марианина воспрянула духом и предалась пленительным мечтам. Хорошо зная великодушную и щедрую душу Туллиуса, она была уверена, что случившееся с ними несчастье не заставит его забыть ее. Но, внезапно оказавшись значительно ниже Беренгельда на общественной лестнице, Марианина, повинуясь голосу собственной гордости, решила не предпринимать никаких шагов навстречу Беренгельду. А если бы он вдруг приехал в Швейцарию? — робко спрашивала она себя… и тут же сама и отвечала: она бы не вышла к нему навстречу, а стала бы ждать, пока он сам войдет в ее крохотную комнатку в их скромном уединенном домике.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Марианина во Франции. — Безденежье Верино. — Марианина в отчаянье. — Она пытается умереть

Видите ли вы женщину в простом голубом ситцевом платье, ведущую под руку седого старика? Они медленно идут по главной аллее Люксембургского сада… С какой заботой усаживает она его на каменную скамью, делая вид, что не замечает стоящих рядом стульев! Как она внимательна к нему, какой у нее нежный взгляд! Настоящая Антигона, сопровождающая своего отца! Печальный и задумчивый старик благодарит дочь мертвенной улыбкой старости.

Женщина бледна, худа и измученна; вместе с тем она молода, прекрасна, ее формы по-прежнему соблазнительны, и, хотя ее черные глаза горят лихорадочным блеском, бледное чело ее холодно, словно лоб статуи, что стоит неподалеку от скамьи. Она напоминает юное прекрасное растение, иссушенное жизненными бурями: немного влаги — и оно мгновенно расцветет, один живительный луч солнца — и оно вновь заиграет яркими красками, обретет свою первозданную красоту; сейчас же оно увядает. Кажется, что женщина на ходу шепчет старику: «Я раньше тебя сойду в могилу!»

Женщина эта — Марианина. Разве я сказал Марианина?.. Это Эуфразия; старик же именуется Мастерс, он ее отец.

Некий верный друг уведомил Верино, что он может вернуться во Францию, однако при условии, что он приедет под вымышленным именем и поселится в удаленном от центра квартале Парижа; есть надежда, что через некоторое время положение его, возможно, улучшится!

Поверив в возможность, Верино продал домик, собрал воедино остатки своего состояния и предпринял дорогостоящее путешествие в Париж, где отец и дочь обосновались в предместье Сен-Жак, в крохотной квартирке на третьем этаже. Но даже это жилище слишком дорого для их скудных сбережений.

Будучи человеком чести, Верино не пожелал компрометировать верного друга, и без того оказавшего ему огромную услугу.

Только этот друг знал, где проживал изгнанник и под каким именем; к сожалению, он не мог часто навещать старика, ибо служил в департаменте, которым некогда руководил Верино, и малейшее подозрение в сношении с бывшим заговорщиком стоило бы ему места.

Вот уже два месяца, как Марианина с отцом жили в предместье Сен-Жак; из-за скудости средств они испытывали множество лишений. Марианина, взявшая на себя бразды правления их нехитрым хозяйством, одна знала истинное положение дел и приходила в ужас, видя, с какой катастрофической быстротой тают их последние сбережения. Она скрывала от отца все возрастающую нужду, ибо не могла лишать последних радостей старика, одной ногой стоящего в могиле.

Продав особняк перед отъездом в изгнание, Марианина не пожелала поместить в надежное место полученную значительную сумму, опасаясь снова стать жертвой банкротства. Она считала, что поступит правильно, если оставит деньги у себя; черпая время от времени из этого источника, в конце концов она вычерпала его до капли. На возвращение в Париж была потрачена значительная часть суммы, а остатки с возрастающей быстротой убывали.

Однажды утром Марианина, отведя Жюли в сторону, сказала ей:

— Бедная моя Жюли, вы не раз выказывали нам свою самую искреннюю преданность, и признательность наша поистине безгранична!.. Но, — со слезами прибавила она, — наши скудные средства не позволяют нам более пользоваться вашими услугами. Жюли, — продолжала девушка, взяв горничную за руку, — я хочу избавить отца от печальной участи узнать правду о наших делах, послушайте… — Жюли зарыдала; сквозь слезы можно было разобрать одно лишь слово «мадемуазель», остальные речи тонули в громких всхлипываниях. — Послушайте, Жюли, я сделаю вид, что рассчитала вас за провинность: вы меня понимаете? Иначе отец догадается, что вы ушли потому, что мне нечем вам заплатить… А это убьет его…

— Мадемуазель, я не могу расстаться с вами… Я буду служить вам без денег… и разделю с вами вашу участь… как плохую, так и хорошую… Ах, мадемуазель, не прогоняйте меня! — И Жюли, утирая фартуком глаза, опустилась на колени перед Марианиной, сетуя на ее неблагодарность по отношению к преданной служанке. — Мадемуазель, все переменится, вы выйдете замуж за генерала… Это я вам говорю! Хотя бы ради своего будущего окажите мне милость: позвольте служить вам без всякого жалованья.

При напоминании о Беренгельде Марианина протянула руки к Жюли и обняла ее.

Услышав плач, старик неслышно подкрался к кухне и все слышал. Войдя, он сел подле Марианины и запричитал:

— О, дочь моя!.. О, Жюли!..

Ответом ему было молчание!

Верино отказался от всех приятных мелочей, которые скрашивали ему существование, но сердце его дочери по-прежнему сжималось от горя. В маленьком хозяйстве царил режим жесточайшей экономии, и Марианина, способная стать украшением самого изысканного общества, принялась вышивать, чтобы заработать хоть немного денег.

Однако все усилия Марианины были напрасны. Она видела, как на них неотвратимо надвигается нищета. В довершение ее горестей она стала замечать, что Жюли, делая покупки, тайно доплачивает свои деньги; к тому же служанка, желая поддержать Марианину, привыкшую к роскоши, именуемой чистотой, ночи напролет стирала, отбеливала и гладила, ибо девушке было нечем платить прачке.

Дочь Верино дошла до крайней степени отчаяния: отец более не выходил на улицу; целыми днями он сидел у окна в старом кресле, обитом желтым утрехтским бархатом, и старался есть как можно меньше, уверяя, что у него нет аппетита. Вскоре из-за скудости их стола они почти совсем перестали готовить. По ночам Жюли плакала, но, зная нрав своей хозяйки, не осмеливалась ни к кому обратиться.

Марианина надеялась умереть — но умереть, не увидев Беренгельда! Умереть, не сказав ему ни слова! Умереть, оставив отца медленно погибать от голода!.. При этих мыслях у Марианины начинался приступ лихорадочной активности, поддерживавшей ее существование.

Подошел срок платить за квартиру, и Марианина с ужасом убедилась, что у нее нет на это денег…

Несчастный старик сидел возле окна в своем кресле, бедная Марианина стояла рядом с ним. Надвигалась ночь; девушка думала о предстоящей страшной развязке: ее сухие глаза не могли больше плакать, и только ее сердце еще ощущало боль.

— Что с тобой, дочь моя? — спросил старик. — Ты страдаешь?

— Нет, отец…

— Но ты вздыхаешь, моя дорогая Марианина!

— Нет, отец мой, пустяки, не стоит говорить об этом.

Голос Марианины изменился, посуровел, в нем послышались гневные нотки.

— Ах, вот как, дочь моя, ты больше не доверяешь своему бедному отцу!

— Но, отец, разве я не стараюсь в первую очередь удовлетворять ваши нужды, разве не делаю всего, чтобы вокруг себя вы видели только довольные лица? О! Бог мой! у вас всего одна печаль!.. Те, кому приходится много страдать, имеют право иногда и поскучать, предаться своим мыслям!

Последние слова прозвучали как упрек.

Старик покорно и с сожалением посмотрел на дочь; взгляд его был исполнен отцовского сострадания и одновременно удивления. Марианина упала на колени:

— О, отец мой!.. простите! Впервые в жизни я обошлась с вами неуважительно, простите меня, простите!

Даже голос молящего о пощаде отцеубийцы не мог бы звучать столь душераздирающе.

— Полно, — ответил старик, — ты всегда останешься моей милой Марианиной! — И он сжал дочь в объятиях. — Бедное дитя, вот оно, самое прекрасное в моей жизни мгновение!.. Ты заставила содрогнуться все струны моего сердца. Я был не прав, дочь моя! Бывают несчастья, перед лицом которых меркнут любые доводы!

Старик отец, обменивающийся упреками со своей почтительной, но чахнущей от горя дочерью, мог быть изображен только кистью великого Пуссена.

У Марианины не было ни денье, а наутро истекал срок уплаты за квартиру; она думала о том, как ей отвечать, когда отец, не зная, что у нее кончились все деньги, спросит ее об этом… К этим горестным размышлениям присоединялись терзания душевные. Только что она получила известие, что генерал Беренгельд ранен при Монро. Какую ночь провела Марианина!..

На следующий день она добилась у домовладельца отсрочки платежа. Вернувшись после разговора с этой малоприятной личностью, подвергшей ее мужество и гордость жестокому испытанию, ибо ей пришлось униженно молить о сострадании человека, весьма далекого от подобного рода чувств, она печально оглядела убогое жилище, и взор ее упал на два альпийских пейзажа, украшавшие голые стены ее комнаты.

Внезапно ей пришла в голову мысль: чтобы спасти отца, она должна пожертвовать дорогими ее сердцу картинами. Марианина залилась слезами, но намерения своего не изменила. Единственное, чего она не смогла сделать, это собственноручно унести их из дома; это сделала Жюли. С роковой надписью: «Продается». они были выставлены в витрине лавки одного из центральных кварталов Парижа.

Три дня Марианина наведывалась в эту лавку, но все напрасно: картины не находили своего покупателя, на них даже не смотрели. Отчаяние закрадывалось в души обеих женщин. Жюли уже подумывала о том, чтобы заложить свои платья и имевшиеся у нее драгоценности.

Наконец на четвертый день торговец выдал им двести франков — сумму, в которую он оценил дорогие сердцу Марианины изображения.

Видя, как девушка дорожит этими пейзажами, он вообразил, что они принадлежат кисти какого-нибудь выдающегося художника; тогда, искушая молодую женщину, он зазвенел золотом и высыпал его на стол… Марианина долго колебалась между деньгами и воспоминаниями, переводя свои заплаканные глаза с картин на презренный металл. Наконец адская нужда превозмогла. Девушка с болью выбрала деньги, торговец был в восторге, и бедное дитя навсегда лишилось своих картин.

Денег, оставшихся после уплаты за квартиру, было слишком мало, чтобы по-прежнему вести их бедное хозяйство. Да будет мне позволено опустить описание душераздирающих подробностей этой отвратительной нищеты…

Все средства были исчерпаны. Марианина больше не могла смотреть на высохшее лицо своего старого отца, отныне смиренно уступавшего ей во всем; его угрюмое молчание, казалось, было предугадано бессмертным автором «Возвращения Секста»[20]. Марианина выбрала смерть.

Жюли не было дома: таясь от своей горделивой хозяйки, она отправилась к друзьям, чтобы занять немного денег.

В последний раз оглядев голые стены, где она оставляла отца, Марианина, почтительно поклонившись, поцеловала его и ночью покинула свое жилище, более походившее на преждевременную могилу. Она вышла, тихо закрыв за собой дверь.

— Она уходит, а я, между прочим, голоден!.. — воскликнул старик безумным голосом.

— Я здесь, отец, — откликнулась Марианина, возвращаясь.

Верино встал; горьким, блуждающим взором смотрел он на дочь и, схватив ее за руку, сильно сжал ее.

— Останься, дочь моя! Моя дорогая дочь!.. — воскликнул он диким голосом.

— Нет! — отвечала Марианина.

Старик, продолжая с невероятной силой сдавливать ей руку, внезапно почувствовал свое родительское достоинство оскорбленным и деспотическим жестом указал дочери на дверь.

Марианина с криком выбежала на улицу: «Вот он, последний удар жестокой судьбы! Ах, Марианина, тебе действительно осталось только умереть!..»

Отягощенная сумрачными мыслями, девушка шла медленно, не замечая, куда идет; полностью поглощенная печальными думами, она добралась до решетки Люксембургского сада. В этот поздний час ворота сада уже были заперты.

— Но ведь прежде чем злобно взглянуть на меня, прежде чем в порыве ненависти вскинуть свою старческую руку, разве он не улыбался мне?.. — пыталась она утешить себя. — Разве слабый голос его не назвал меня «его дорогой дочерью»?.. Увы, это так! Но как мне прокормить его?.. О, мой бедный отец! Мой нежный отец! Что скажешь ты, когда к тебе придут и объявят: «Марианина мертва!»

Девушка добралась до площади Обсерватории. Она шла, глядя сухими глазами на ночное светило, сверкавшее чистым и ярким светом, несмотря на толпившиеся вокруг него плотные черные облака. Казалось, нежный лунный свет борется с воздушными великанами, и очертания облаков серебрились от его лучей.

— Ах, я наверняка не сумею проникнуть в эту калитку… — в отчаянии причитала Марианина.

— Кто идет?.. — окликнул ее сторож; он услышал чей-то голос и заметил, как темная фигура яростно пытается открыть калитку.

— Все против меня, даже сама природа! Все двери для меня закрыты! — продолжила она со стоном.

— Кто идет? — еще раз крикнул страж сада, делая шаг назад.

— Роковая решетка, значит, мне придется идти кругом, чтобы дойти до реки!

— Кто идет? — Вскинув ружье, сторож прицелился; палец его в поисках курка едва не удовлетворил нетерпение Марианины и не заставил ее покинуть мир живущих. Внезапно раскатистый голос, исходивший, казалось, из-под самой Обсерватории, воскликнул:

— Гражданин!

Это слово заставило охранника похолодеть от ужаса.

В то же время какой-то человек огромного роста, схватив Марианину, одним махом перенес ее на другую сторону улицы. Девушка более не принадлежала этому миру… она позволила себя унести. Гигантский старик поторопился сесть на камень, такой же холодный, как и чело прекрасной Марианины: он был удивительно похож на орла или кондора, который, схватив на равнине добычу, уносит ее на вершину пустынной скалы, где, полумертвую от страха, выпускает из своих когтистых лап… Бедная маленькая овечка дрожит от страха…

Конец третьего тома

ТОМ ЧЕТВЕРТЫЙ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Искушение Марианины. — Марианина спасает своего отца. — Она возвращается повидать старца. — Могущество Столетнего Старца

Мы покинули Марианину в ту минуту, когда исполинского роста старец усадил ее на камень.

— Девушка, — воскликнул он властным замогильным голосом, — так, значит, вы решили покончить счеты с жизнью?

Марианина, растерянно глядя по сторонам, медленно подобрала волосы, рассыпавшиеся по плечам, ибо освободитель резко схватил ее, и тихо спросила:

— А разве мне угрожала опасность?..

— Сторож едва не застрелил вас… Хотя справедливости ради следует сказать, он долго добивался от вас ответа.

— Я не слышала его!.. — отвечала девушка.

По звучанию ее голоса старец, бывший несравненным и ученейшим знатоком великих скорбей, сразу догадался, что несчастная стоит на пороге безумия.

— Дитя, — произнес он, — никто лучше меня не знает, что такое горе. Несчастья — мои вассалы. Осужденный на казнь преступник, юная дева, обезумевшая от любви, отцеубийца, не стерпевший зрелища отцовских страданий, игрок, не пожелавший жить в бесчестье, мать, потерявшая ребенка, бедняга, отчаявшийся и готовый пойти на любое преступление, солдат, смертельно раненный на поле битвы, каждый, кто страдает и жаждет смерти, обретает ее подле меня… Я есмь судия и исполнитель приговора… Без устали брожу я по трущобам, тюрьмам, страшным приютам для умалишенных, вертепам, утопающим в роскоши, задерживаюсь возле смертных одров преступников, и никому не дано обмануть меня… Девушка… ты молода, как первый луч розовоперстой зари, но ты уже страдаешь…

Его мрачные слова напугали Марианину. Луна заливала землю своим серебристым светом; девушка вгляделась в своего странного спасителя, но те черты его, которые ей удалось разглядеть, повергли ее в ужас. Человек этот отличался необычайно высоким ростом, его массивная фигура, скрытая светло-коричневым плащом, своим весом, казалось, отягощала землю. Но более всего ее поразили сверкающие глаза незнакомца. Простодушная Марианина невольно отшатнулась от него и попыталась убежать, но тут же почувствовала, как холодная и высохшая рука старца удержала ее.

— Ты разглядываешь меня, — произнес он, — и вид мой страшит тебя. Но хотя внешность моя действительно не внушает доверия, я обладаю неслыханными возможностями; в моей власти исполнить все, чего ты только ни пожелаешь. Дитя, мои дары можно принять не краснея, ибо я заменяю собой Судьбу и Случай.

По мере того как Марианина прислушивалась к словам незнакомца, ей показалось, что голос его, первоначально скрипучий и резкий, становится все более мелодичным. Змей, некогда явившийся искушать первую женщину, наверняка говорил так же, как это загадочное существо. Пламенеющие очи старца уставились на бледное и чистое девственное чело Марианины, а сам он крепко держал ее руку.

— Слушай меня, дитя, чья жизнь подобна мимолетнему солнечному блику, — продолжал он, — когда ты попытаешься узнать меня поближе, ты поймешь, что перед тобой находится человек, чье могущество равно силе бессмертного божества… и, чтобы доказать тебе свою власть, я готов поведать твою собственную историю.

Марианина вздрогнула; какая-то магическая сила влекла ее к гигантскому старцу, умело направлявшему пристальный взор своих горящих глаз и умеряя их свечение в зависимости от изменения умонастроения Марианины. Не отпуская руку девушки, он внимательно, с дотошностью опытного врача, исследовал каждую черточку ее лица, а затем принялся столь же подробно изучать ее фигуру; видимо, диагноз, поставленный им Марианине, вполне удовлетворил его, ибо строгое и недвижное лицо старца выразило приятное удивление и он довольно улыбнулся своей странной улыбкой.

Казалось, он наконец нашел то, что давно и безуспешно разыскивал. Придав голосу поистине отеческое звучание, он обратился к искушаемой им девушке:

— Бедное дитя, как мне жаль тебя!.. ты любишь, и чувство это является твоей первой и единственной страстью! Но ты несчастна!.. У тебя есть отец, есть семья, но голод и нищета неумолимо сжимают вокруг тебя свои стальные клещи. Ты горда и получила блестящее образование; от этого ты страдаешь и стремишься оборвать свою жизнь!.. Безумная!.. Ты не знаешь, что такое смерть; в отличие от меня, ты не видела сотен людей, испускающих последний вздох. И все они сожалели о жизни, потому что жизнь — это все!..

Произнося эти слова, старик, казалось, вырос еще на десять футов, голос его звучал так убедительно, что Марианина содрогнулась: она окончательно пришла в себя, и теперь справедливость доводов старика поразила ее.

— Ах, — продолжал он, — только расставаясь с жизнью, мы начинаем прислушиваться к суровому голосу разума, понимаем всю суетность наших горестей и печалей. Знай же, когда ты бы стала погружаться в волны Сены, захлебываться от холодной воды, тебя бы непременно посетила отчаянная надежда, что чья-то сильная рука подхватит тебя и вытащит на берег. Дитя… взгляни на меня, мои седые волосы побелели не за одну зиму, и голова моя отягощена многими знаниями.

Зачарованная, Марианина чувствовала, как ее мрачные мысли тают словно кусок льда под лучами солнца.

— Но что же мне делать? — обратилась она к старцу.

— Жить! — торжественно ответил он; его звучный молодой голос, манящий и загадочный, рвался вперед и увлекал за собой.

— Слушай меня, — произнес старик, — ты хотела умереть? Считай, что ты уже мертва!.. (Марианина вздрогнула.) Ты больше не существуешь, я стану владельцем твоего тела и клянусь тебе, что не сделаю ничего, что могло бы обесчестить тебя. Итак, отныне ты принадлежишь мне! Это значит, что по вечерам, тогда, когда я тебе скажу, ты будешь приходить сюда!.. Я одарю тебя всем, что может дать природа, власть и богатство. Ты станешь королевой, сможешь выйти замуж за своего возлюбленного, увенчать его короной, и за всю эту королевскую роскошь я не требую от тебя иного вознаграждения, кроме как возможности иногда видеть тебя и слышать, как ты просишь у меня позволения жить… Со мной тебе ничего не угрожает. Суди сама, грозит ли тебе опасность, бедное дитя!.. (Последнее слово было произнесено поистине дьявольским тоном.) Мы одни, сторож не покинет свой пост, и прежде чем твои крики долетят до человеческих ушей, я мог бы сделать с тобой все, что угодно; а если тебе кажется, что у меня не хватит сил, — смотри!

И тотчас же, пока Марианина не успела произнести ни слова, он, словно хрупкую статуэтку, схватил ее за талию, поставил хорошенькими ножками на ладонь левой руки, поднял ее на воздух и вытянул руку вперед: прекрасная головка девушки находилась в пятнадцати футах над землей. В течение десяти минут он легко, как игрушку, держал ее на вытянутой руке, а потом аккуратно опустил на прежнее место.

Марианине казалось, что сердце ее вот-вот разорвется от страха.

Исполин явил ей пример нечеловеческой силы, показал свои немыслимые для простого смертного возможности; Марианина была ошеломлена, она не находила слов, чтобы выразить свои чувства: ей чудилось, что она переносится в мир сверхъестественного.

— Теперь ты убедилась, — продолжал старец, — что мой взгляд может убить любого человека, а сила, заключенная в моих руках, равна силе самого смертоносного оружия? Но смотри — волосы мои стали белее снега (и он невыразимо медленно склонил свою огромную голову), лицо состарилось, и кости черепа затвердели; неужели ты считаешь, что столетнему старику еще доступно вожделение? Что он может возбудиться при виде юной красавицы? Приди ко мне, дочь моя, излей на моей груди свои печали, а я, подобно доброму и любящему отцу помогу тебе, утешу тебя и, как отец, буду ласков и нежен с тобой. У меня щедрая рука, я всегда жду случая, чтобы раздать еще толику богатств: сокровища эти принадлежат не мне, но я имею право дарить их. Я иду по земле и исправляю несправедливость, допущенную судьбой, неумолимо караю за преступления и восстанавливаю справедливость, награждаю обиженных и утоляю печаль страждущих, излечиваю неизлечимые болезни и врачую язвы, словом, искупаю последствия вынужденной жестокости множеством благодеяний.

Вкрадчивый медоточивый голос был подобен целебному бальзаму, изливавшемуся в душу Марианины; словно помазанные святым елеем, раны ее затягивались, и девушка внезапно испытала невыразимое удовольствие от пребывания подле этого загадочного существа. Мысли ее путались: она восхищалась этим исполинским человеком, но не могла поверить в реальность его существования. Ей казалось, что она грезит…

— Подумай, девушка, — продолжал царственный старец, казавшийся Марианине каким-то неземным гением.

В самом деле, при взгляде на сидевшего на камне убеленного сединами старца, чья длинная серебристая борода ниспадала ему на грудь, в памяти сразу воскресал образ Оссиана, певца бурь и мрачных демонов тьмы. Старец воздевал руки к небу, и ночная твердь то освещалась звездами, то заволакивалась тучами.

— Подумай, — говорил старец, — земные боги карают отцеубийство, а твой отец, быть может, сейчас умирает, проклиная или призывая тебя! Зато как будет радостно вернуться под отчий кров отягощенной грудой золота, увидеть, как на закате дней своих достойный старец наслаждается всем, что может предоставить нам безбедная жизнь! Он крепко сожмет твою руку, обнимет тебя и воскликнет: «О, дочь моя!..»

От нарисованной старцем картины по щекам Марианины заструились слезы; его прочувствованный голос придавал ей еще большую достоверность.

— И за это я всего-навсего прошу тебя иногда навещать несчастного Столетнего Старца… Дитя мое, ты хотела умереть, так не лучше ли умереть ради спасения отца?

Это ужасное предложение нисколько не испугало Марианину.

— В таком случае, — воскликнул старец, — вот тебе награда!..

При этих словах Марианина в ужасе отшатнулась, но старец, устремив пламень своих глаз и направив всю силу свой воли на лицо молодой женщины, заставил ее вернуться на прежнее место; красавица напоминала голубку, завороженную взором плотоядного змея.

— Девушка, мне понятны твои сомнения, ибо я не только угадываю мысли, зарождающиеся в мозгу любого смертного, но и вижу их. Я предоставил тебе достаточно доказательств дряхлости и юности, силы и слабости, могущества и снисходительности, чтобы ты могла составить представление обо мне. Во мне соединились все противоречия, свойственные человеку, и все, что в нем есть необычного, — разве тебе этого недостаточно? Так неужели в моем присутствии уместно проявлять человеческие чувства? Что означает твое смущение перед тем, кто отрезает от человеческой жизни приглянувшийся ему кусочек, оставляя свою добычу жить дальше? Кто может укротить любую бурю, кто может переместить любую субстанцию человеческого духа, принадлежи она женщине или мужчине, на сотню, тысячу, десять тысяч лье, в то время как плоть его или ее не только останется на прежнем месте и в прежнем временн́ом измерении, но даже не сдвинется с места? Природа подвластна мне — пока еще не полностью, но большая ее часть: я господин ее, мне не препятствуют ни смерть, ни время — я их победил!.. Посмотри на мою состарившуюся голову! Солнце греет ее вот уже более четырехсот лет, и это то же самое солнце, что светило тебе сегодня утром. Можешь считать меня ангелом или демоном, как тебе будет угодно, но подумай хорошенько: ведь ты бы наверняка согласилась принять золото из рук суверена? Так прими же его из рук Вечного!..

Прикованная к месту неведомой силой, после этих слов Марианина ощутила, как память ее, все ее чувства внезапно улетучились словно тени, а сама она впала в состояние, не поддающееся описанию. Она не спала, но любой сторонний наблюдатель сказал бы, что она спит, ибо девушка была так же безмятежна и недвижна, как мы бываем во сне. Ее прекрасные глаза были устремлены в небо, и, когда исполинский старец с серебристыми волосами довел до конца свою пламенную речь, ей показалось, что с небосвода полилась музыка божественных арф. Она видела (хотя воля ее была полностью парализована и она не могла сделать ни единого движения), видела, как старик исчезал — медленно, подобно тающему в безветренный день дыму. Некоторое время глаза Марианины следили за его истончающейся тенью, скользящей в сторону Обсерватории, но скоро бледный призрак окончательно растворился в воздухе.

Марианина слышит бой часов; она хочет бежать, но какая-то непонятная сила удерживает ее на месте. Она смутно помнит, что старик сказал ей: «Подожди меня…» Марианина тщится понять, что ей делать, но неведомая сила сама направляет ее мысль: она продолжает восхищаться старцем, и восторг ее готов длиться вечно! Внезапно в кромешной тьме она замечает громадную светящуюся массу, движущуюся ей навстречу; движения призрака столь медлительны, что от томительного ожидания ей становится больно. Наконец она различает фигуру старца, но тут чей-то голос кричит ей: «Твой отец умирает… беги!..» И со словами «До завтра!» исполин исчезает.

Непривычный звук донесся до ушей дочери Верино. Пробудившись, Марианина, все еще под впечатлением призрака, который, казалось, мог явиться к ней только во сне[21], невольно трет свои утомленные, но как всегда прекрасные черные глаза и в неверном свете луны замечает, как сквозь грубую холстину брошенного старцем мешка блестит золото.

— Отец мой умирает, — произносит она. — Чтобы спасти его, мне надо продать себя…

В памяти ее всплывают странные слова старца, и невольная дрожь пробегает по всему ее телу. Ей страшно! Она берет мешок и, убедившись, сколь он тяжел, с трудом водружает его на камень.

Марианина смотрит на сокровище, и тысячи противоречивых мыслей роятся у нее в голове. Однако стремление скрасить последние дни отца всеми доступными за деньги радостями жизни побеждает все прочие доводы.

— Ведь не враг же старец рода человеческого, — убеждает она себя, — он не какой-нибудь убийца… Лишь бы требования его не заставили меня поступиться моей девичьей честью, лишь бы расплачиваться за это золото пришлось только мне!.. И разве не должно нам поддерживать отцов наших…

С этой мыслью она взвалила тяжелый мешок на свои хрупкие плечи. Внезапно раздаются шаги: Марианина дрожит от страха. Поставив мешок с золотом за камень, она прячется рядом. Кто-то направляется к укрытию Марианины — это женщина; она садится на камень и плачет.

— Друзей больше нет, — всхлипывает она, — и я не осмелюсь вернуться!

Марианина узнает голос Жюли; девушка выходит из своего укрытия, перепуганная Жюли истошно вопит, но, увидев, как ее бледная и изможденная госпожа неверным жестом указывает ей на мешок, облегченно вздыхает и безуспешно пытается поднять его.

Самые ужасные мысли закрадывались в душу Жюли… Сухими от отчаяния глазами она смотрит на свою хозяйку, не зная, бежать ли ей в ужасе прочь или, напротив, остаться и помочь ей отнести сокровище, предназначенное избавить их от неминуемой нищеты, голода и всех сопряженных с ними ужасов. И тут Марианина своим нежным голосом восклицает:

— Жюли, у моего отца будет хлеб!

Возглас этот вывел служанку из состояния оцепенения: внимательно вглядевшись в бледное лицо госпожи, это живое воплощение невинности и страданий, она отбрасывает закравшиеся в ее сердце подозрения и мгновенно краснеет, словно застигнутый врасплох преступник.

Теперь они обе молча созерцают набитый золотом мешок, затем с невероятными усилиями поднимают его и с трудом несут, медленно двигаясь в сторону жилища Верино.

С пугающим равнодушием старик отказался ответить на прощальный взор дочери; подождав, пока дверь за ней захлопнется и вместе с ней исчезнет ее мученический, безысходный взор, Верино тяжко вздохнул. Он уже давно чувствовал зверский голод, но не осмеливался говорить об этом дочери: смерть казалась ему избавительницей, зрение его ослабло, он с трудом передвигал ноги.

— Она не вернется… — шептал он, слушая, как бьют часы.

В одиннадцать часов старик поднялся и, спотыкаясь, отправился по квартире в поисках какой-нибудь еды, чтобы хоть чуть-чуть утолить мучивший его голод.

— Они ничего не оставили, — возмутился он, — просто бросили меня одного!.. Но теперь уж поздно… а если я умру, кто закроет мне глаза?..

Увидев кусок черствого хлеба, он схватил его и принялся жевать. Но тут силы окончательно покинули его, он упал на пол и уже не смог подняться…

— Дочь моя… — время от времени шептал он, — моя дочь!.. Ты ушла… может быть, тебя уже нет среди живых! Боже, как ты исхудала, как измучилась от несчастной любви, столько горя, сколько выпало на твою долю, с лихвой хватило бы на многих. Марианина!.. Дорогая моя Марианина!..

Когда изнуренный и отчаявшийся старик уже был не в состоянии произнести ни слова, вошли Жюли и Марианина.

При виде распростершегося на полу тела отца, его седых волос, рассыпавшихся, словно снег, на черных плитах пола, девушка в ужасе вскрикнула. Открывшаяся ее глазам картина была исполнена мрачного уныния: лампа почти погасла и слабый свет, источаемый дотлевающим фитилем, служил напоминанием о тех крохах жизненных сил, что пока еще тлели в истощенном теле старого отца Марианины.

Забыв про свою ношу, Марианина молитвенно воздела руки к небу, и мешок, никем более не поддерживаемый, тяжело падает на пол; золотые монеты со звоном катятся в разные стороны.

При этом звуке старик очнулся; первые слова его обращены к дочери:

— Дочь моя… я голоден!.. Я умираю!..

Жюли схватила пригоршню монет и с быстротой молнии выбежала за дверь, в то время как Марианина, со слезами на глазах, поднимает отца, осторожно ведет его к креслу и усаживает в него. Но первый же вопрос старика, обращенный к дочери, звучит грозно:

— Откуда это золото, Марианина?..

Вопрос, заданный Верино после того, как он узрел растекшиеся по полу золотые ручьи, лучше всего свидетельствовал о благородстве его натуры: несмотря на страдания и голод, гордый старец, уже стоящий одной ногой в могиле, превыше всего ставил честь.

Отважная Марианина выдержала этот взгляд, ответив на него самой нежной улыбкой, которую богиня невинности когда-либо дарила своим почитателям.

При этом ответе старик привлек дочь к себе и холодеющими губами запечатлел на ее челе отеческий поцелуй.

Жюли вернулась с корзиной, полной всяческой снеди, и начался пир. Служанка и старик отец с жадностью поглощали яства, но Марианина, погрузившись в воспоминания о загадочном незнакомце, которому она была обязана этим золотом, была печальна и ела мало. На лице ее то и дело появлялось выражение ужаса: перед глазами ее стояла фигура исполинского старца.

«Они едят мою жизнь, — стучали слова в голове Марианины, — я больше не принадлежу себе».

Все еще сомневаясь в реальности пережитого ею странного приключения, она пыталась досконально воскресить в памяти события вчерашнего вечера.

— Дочь моя, тебе не весело! Похоже, сейчас ты еще печальней, чем была вчера! Но ты сама видишь — дела наши пошли в гору! Полагаю, это наш банкир решил возместить…

При этих словах Марианина встрепенулась и замерла: ей в голову пришла некая идея относительно способа расплаты с исполинским старцем. Чтобы хоть как-то возместить полученную ею сумму, она решила отдать ему долговые обязательства банкира Верино; если банкир окончательно решит ликвидировать дело, старец сможет получить…

Марианина изо всех сил старалась радоваться вместе с отцом, но одна мысль отравляла ее радость: «Если бы я могла увидеть его!..» — повторяла она про себя, мечтая о Туллиусе.

Когда трапеза окончилась, они сосчитали принесенные Марианиной деньги: сумма равнялась тридцати пяти тысячам фраков.

На следующее утро Жюли побежала выкупать картины.

Вечером Марианина отправилась в Люксембургский сад. По большой аллее медленно прогуливался исполинский старец; прохожие останавливались поглазеть на великана. На этот раз старец был без привычного плаща; костюм его отличался необычайной простотой; его словно отлитый из бронзы лоб и серебристые волосы были скрыты модной в этом сезоне шляпой; очки препятствовали пламени, струившемуся из его глубоко посаженных глаз, вырваться на свободу; сухой костистой рукой он прикрывал рот. Сейчас от прочих людей его отличали только гигантский рост и неуклюжее телосложение. Впрочем, любители поглазеть вполне удовлетворялись малым.

— Дочь моя, — кротко произнес старец глухим голосом, — я ждал тебя…

Направившись к скамейке, он сел, пригласив трепетавшую Марианину последовать его примеру.

Девушка тотчас же ощутила, как в ней пробуждаются почтение к чудесному старцу и желание беспрекословно повиноваться ему. Напрасно пыталась она совладать с этими неизвестно откуда взявшимися ощущениями, переполнявшими ее душу: нечто сама-не-знаю-что-такое, нечто невидимое, неясное, неопределенное неумолимо надвигалось на нее подобно огромной волне, неохватному потоку флюидов, невидимых для глаз, но цепких и липких для души.

А когда старец, взяв руку Марианины, удержал ее в своей руке, странная волна окончательно подчинила себе девушку: рука старца источала ледяной холод, но Марианина не могла высвободиться из нее. Напротив, сама не понимая почему, свободной своей рукой она коснулась второй руки старца и почувствовала невообразимый жар: казалось, ладони его являют собой два противоположных полюса, разделенных тонкой прозрачной линией.

— Дитя, — обратился к девушке старец, — как тебя зовут? Ибо да будет тебе известно, что среди женщин есть одна избранница, к которой я не должен приближаться.

— Меня зовут Эуфразия Мастерс, — ответила Марианина, не подозревая, что, называясь вымышленным именем, совершает гибельную для себя ошибку. Услышав это имя, старец облегченно взмахнул рукой, открыв тем самым свои губы и подбородок. Было еще светло, и Марианина разглядела, что старик необычайно похож на Беренгельда.

Мгновенно в ее памяти всплыло все, что ей когда-либо доводилось слышать о призраке Скулданса-Столетнего Старца, и необоримый ужас вновь закрался в ее сердце, сковал все ее члены.

Настал час, когда сторож закрывал ворота сада; Марианина безмолвно следовала за огромным старцем, направившим свои стопы к тому самому камню, где вчера ночью он рассказывал ей о вещах противоречивых и непонятных.

— Сударь, — обратилась Марианина к своему таинственному провожатому, — вы были так щедры и добры ко мне, что я никогда не сумею достаточно отблагодарить вас за вашу доброту; и все же мне хотелось бы, уповая на вашу добродетель, предложить вам некую сделку; надеюсь, вы одобрите ее.

Один весьма известный банкир по причине банкротства задолжал моему отцу сумму в триста тысяч франков. Сейчас банк, принадлежащий этому человеку, возобновил свои дела; поэтому я хотела бы вручить вам ценные бумаги на ту сумму, которую вы нам столь великодушно дали. Тем самым вы снимете бремя с души моего отца и моей собственной; мы слишком горды, чтобы получать вспомоществование даже от самого суверена: мой отец давно и навсегда поставил владык мира сего в один ряд с простыми гражданами.

Вкрадчиво улыбаясь, старец ответил:

— Превосходно, дитя мое, лучшего я и желать не мог…

Обрадовавшись его согласию, Марианина, довольная, что наконец сможет распрощаться с загадочным исполином, быстро достала искомые бумаги. Но старец, пристально глядя на девушку, схватил ее руку и проникновенным голосом произнес:

— Дочь моя, день окончен, надвигаются сумерки, как же я смогу прочесть ваши бумаги? Хотя Столетний Старец никогда не забирает обратно своих даров, но будь по-твоему: я согласен вернуть реку к своим истокам — положить деньги обратно в свою сокровищницу. Однако для этого тебе придется прийти ко мне во дворец! Там, при свете лампы бессмертия, мы ознакомимся с бумагами, написанными рукой тех, кто живет всего лишь миг. Красавица, ты уже отчаялась выйти замуж за своего любимого, но разве тебе не хочется увидеть его? Свет, озаряющий мой дом, не имеет ничего общего со светом солнечного дня, ибо он является плодом моего всемогущего искусства; в лучах его ты сможешь увидеть своего возлюбленного, где бы он сейчас ни находился. Ты погрузишься в чистые прозрачные сферы мысли, пройдешь сквозь мир воображаемого, этот огромный резервуар, где зарождаются кошмары и тени, что являются умирающим в их предсмертных муках, увидишь арсеналы инкубов и магов; ты войдешь в тень, возникшую без участия света, тень, не имеющую своей солнечной стороны! Ты будешь видеть, но взгляд твой будет лишен жизни! Ты будешь двигаться и в то же время оставаться на месте. И когда Вселенная для тебя опустеет, когда она лишится всех форм, цветов и существ, ее населяющих, когда время остановится, тогда ты увидишь своего любимого!.. И зрение твое не будет зависеть ни от времени, ни от какого-либо иного, противоречащего ему обстоятельства. Засовы темниц, толстые крепостные стены, расстояния, моря и океаны — ты все преодолеешь и увидишь его!

— Но разве все это возможно? — невольно воскликнула Марианина, радуясь обещанной старцем возможностью увидеть Беренгельда.

Старец снисходительно улыбнулся; улыбка его была столь убедительна, что молодая женщина поверила его словам. В ту же минуту ее охватило страстное желание как можно скорей полететь к своему возлюбленному: никогда еще она не испытывала подобного нетерпения. Однако в это же самое время в памяти ее всплыли знакомые ей с самого детства жуткие рассказы о Столетнем Старце, и невинная красавица с детским простодушием сказала сидящему рядом с ней гиганту:

— Когда-то мне говорили, что люди, случайно повстречавшие тебя, исчезали бесследно! Для тех, кого ты хочешь соблазнить, голос твой звучит подобно голосу сирены, зато для остальных раскаты его глухи и устрашающи. Ведь ты — Беренгельд-Скулданс, прозванный Столетним Старцем! Скажи же мне, ты человек или призрак? И… чего ты хочешь от меня?

— Неразумное дитя, — перебил ее странный человек, — замолчи!..

После этих слов он надолго умолк. Затем он коснулся руки юной Марианины, вперил в нее пламенный взор своих горящих глаз и, медленно поднявшись, пошел прочь. Обернувшись, он вместо прощания произнес:

— Так ты придешь завтра ко мне, девушка? Если ты придешь, ты увидишь своего возлюбленного!

Обуреваемая сильнейшим желанием пролить свет на окружившую ее тайну, Марианина шла по улице Фобур Сен-Жак.

— Ведь я же ничем не рискую! — успокаивала она себя…

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

Видение Марианины. — Марианина грезит наяву. — Беренгельд в Париже. — Спор в кафе «Де Фуа». — Снова Столетний Старец

Весь следующий день Марианина думала только о радости, ожидающей ее в том случае, если незнакомец сумеет показать ей Беренгельда. В голове ее теснились мириады самых невероятных предположений.

— В конце концов, — убеждала она себя, — разве не должна я пойти к нему и отдать векселя на ту сумму, которую мы ему должны?

Надежда увидеть Туллиуса побуждала ее, воспользовавшись имевшимся у нее благовидным предлогом, отправиться к старцу.

С наступлением темноты Марианина выскользнула из дома и побежала на то место, где она в первый раз встретилась с исполинским старцем. Гиганта еще не было, но ожидание странным образом лишь усиливало ее желание увидеть его. Она испытывала все душевные муки, которые только можно испытывать в ее состоянии[22].

Наконец она услышала медленные тяжелые шаги старца и различила в темноте его сверкающие глаза. Внезапно ее охватило смутное ощущение опасности, она задрожала, и с этой минуты чувство безудержного страха не покидало ее.

Марианина почувствовала, как своими ледяными руками старец сжал два ее пальца; через поры этой ничтожной частицы ее тела внутрь его стали просачиваться некие флюиды, постепенно завладевшие всем ее существом, подобно ночи, исподволь обволакивающей землю. Девушка пытается сопротивляться, но невидимая, несокрушимая сила всей своей тяжестью давит ей на глаза, и они закрываются; Марианина чувствует себя Дафной, облекающейся волшебной корой. Приятное ощущение, безмерное и беспредельное, но осязаемое в каждой своей сладостной частичке, окутало ее, и, утомившись от бесплодной борьбы, она отдалась на милость потоку и упала в изнеможении.

Мозг ее застыл, утратил способность управлять ощущениями и порождать мысли, она перестала чувствовать его работу. Все, что окружало Марианину, все ее существо окуталось мраком; все, что связывало ее с жизнью, отступило в небытие…

Дабы описать свое состояние, девушка воспользовалась сравнением, показавшимся нам излишне простым; однако мы решили привести его, ибо оно наиболее точно предает суть происходившего с ней. Марианина пребывала внутри себя самой: подобное переживание посещает нас в театре теней, когда, погрузившись в кромешную тьму, мы ожидаем, как следом за слабыми проблесками света появятся волшебные видения и перед нашими глазами развернется небывалое, фантасмагорическое зрелище. Мы находимся в комнате, где перед нами натянут холст; можно сколько угодно напрягать зрение, однако все наши усилия напрасны: мы ничего не разглядим. Внезапно полотно освещается слабым светом, и прозрачные причудливые фантомы начинают свою игру, то увеличиваясь, то уменьшаясь, а то и вовсе исчезая, послушные воле ловкого физика.

Но сейчас комнатой этой является мозг Марианины, она смотрит внутрь самой себя и находит там лишь бесцветное небытие… Через некоторое время в углу начинает мерцать какой-то мутный свет, расплывчатый, словно забытый сон… Постепенно свет становится все более и более ярким и реальным, и Марианина, оставаясь на месте, чувствует, как она мчится с невообразимой скоростью; в летящих вокруг нее мерцающих бликах света она замечает старца: он неотрывно сопровождает ее, то исчезая, то вновь возвращаясь в поле ее зрения. Сейчас она видит то же, что видят тени мертвых, и постоянно чувствует его рядом с собой.

Марианина не могла определить, когда именно она потеряла из виду старца, ибо ни одно из явлений человеческой жизни не окружало ее, просто настал миг — и он исчез, а перед ее глазами предстала следующая картина.

Словно под вуалью из тончайшего газа, она увидела незнакомую гостиницу; окна ее выходили на улицу. Над дверью она прочла надпись: «Ванар, трактирщик, принимает путников пеших и конных»; затем она увидела вывеску: «У Золотого Солнца». По грубо сколоченной лестнице она поднялась на второй этаж и сама, без чьей-либо подсказки, ибо никто не видел ее, открыла дверь в нужную комнату; она проходила сквозь тела людей, но никто даже не пошевелился. Войдя внутрь, она бросила взгляд через окно на двор и увидела карету Беренгельда: в ней она заметила оружие; войдя же в комнату, она испустила радостный крик!.. Перед ней был Туллиус, она видела его, но он даже не пошевелился. И Марианина, забыв о том, что она невидима, разрыдалась.

Беренгельд сидел на стуле за грубо сколоченным столом и писал своему управляющему. Приблизившись, Марианина прочла письмо. Туллиус приказывал управляющему сделать все возможное, чтобы отыскать Марианину; также он отправлял ему письма для министра полиции, военного министра и министра внутренних дел, дабы они оказали ему содействие в его поисках. Внезапно послышалась канонада.

Заслышав грохот орудий, Туллиус прекратил писать, встал и большими шагами принялся расхаживать по комнате, восклицая: «Что станет с Францией!.. О, страна моя!.. Но будь что будет, совесть моя чиста, я исполнил свой долг, ради него я оставил Марианину и ее отца…»

— Туллиус, — воскликнула Марианина, — Туллиус!..

Она сжала его в объятиях, но Туллиус продолжал ходить так, словно никто даже не коснулся его. Слезы девушки капали ему прямо на лицо, но он продолжал ходить, не замечая их!.. О, сколь велики были терзания Марианины!

В эту минуту вошел Смельчак и сказал:

— Генерал, пора ехать, враг наступает!

Тут невидимая лампа, освещавшая это фантасмагорическое зрелище, погасла, и Марианина, погрузившись в кромешную тьму, больше ничего не видела. Она вернулась в то непонятное состояние, которое ей довелось испытать перед тем, как увидеть Беренгельда. Она вновь была бесчувственна, словно игрушка в руках неведомого ребенка.

Странное состояние ее продолжалось еще долго, и за это время произошли вещи удивительные и необычные, выходящие за рамки возможного, но воспоминания о них изгладились из ее памяти. Она помнила только о том, как выглядел в ее видении Беренгельд, и о данном ей старцу обещании явиться через четыре дня в одиннадцать часов вечера ко входу в дом, что стоит среди развалин в обширном саду неподалеку от Обсерватории. Она запомнила дорогу в этот дом и вход в него, ибо непременно пообещала туда прийти.

Она смутно припоминала, что, кажется, сильно и долго сопротивлялась, прежде чем дать такое обещание, но в конце концов гигантский старец окутал ее густыми удушливыми испарениями и восторжествовал…

Вчера в десять часов вечера Марианина пришла на обещанное свидание, в одиннадцать последовала за старцем, а в половине двенадцатого уже перенеслась к своему дорогому Беренгельду!.. И вот теперь Марианина просыпается: чувства, обуревающие ее, не поддаются определению. Ей кажется, что сейчас половина одиннадцатого вечера и она все еще находится на Западной улице, неподалеку от Люксембургского сада. А на самом деле уже десять часов утра!.. И она лежит в своей постели, у себя в спальне, в доме своего отца…

Она с трудом открывает глаза и видит у своего изголовья Жюли и Верино. Время, прошедшее с половины одиннадцатого вчерашнего вечера до десяти часов сегодняшнего утра для нее как бы не существовало, от него у нее осталось только два воспоминания.

Она видела Беренгельда и обещала старцу через четыре дня прийти к нему во дворец. Также она понимает, что добровольно поклялась никому не рассказывать о том, что случилось с ней этой ночью. Однако весь день она с трудом удерживалась от того, чтобы не посвятить отца в события, произошедшие с ней минувшей ночью, но невидимая сила удерживала слова, готовые сорваться у нее с уст.

— Ты очень страдала, дочь моя? — были первые слова, обращенные к ней ее отцом.

— Как вы себя сейчас чувствуете, мадемуазель? — подхватила Жюли.

— Что вы хотите этим сказать? — отвечала им удивленная Марианина.

— Врач думал, что ты больше никогда не очнешься, — ответил старик отец. — Вот, смотри, Марианина…

До крайности удивленная, молодая женщина вгляделась в лицо отца и увидела, что глаза его красны и опухли от пролитых слез. Она рассмеялась; ее звонкий смех, свидетельствующий о бодрости духа и здоровье, отнюдь не ободрил старика, а, напротив, ужаснул его. Взглянув на Жюли, Верино заметил, что и на нее этот смех подействовал точно так: они оба решили, что Марианина сошла с ума.

Наконец девушке рассказали, что, когда вчера после полуночи она вернулась домой, глаза ее недвижно смотрели в одну точку, а язык совершенно одеревенел и она не могла вымолвить ни слова. Не отвечая ни на один заданный ей вопрос, она, словно заведенный механизм, разделась и легла в постель: при этом она вела себя так, словно рядом с ней никого не было. Она не заметила даже отца: похоже было, что она просто не видит его. Обеспокоенные ее поведением, Верино и Жюли послали за врачом, тем самым, который только что ушел, заявив, что им следует уповать лишь на чудо, ибо никто не сможет помочь ей справиться с ее болезненным состоянием, доселе не имеющим описания в анналах медицинской науки. Каждый раз, когда врач, Жюли или отец касались Марианины, она издавала тихий жалобный вскрик…

Марианина ничего не поняла из их рассказа, но, к великому удивлению отца и Жюли, встала: она была совершенно здорова.

В это время Беренгельд и Смельчак действительно находились в небольшом городке неподалеку от Парижа. Узнав о событиях в Фонтенбло и об отречении Бонапарта, генерал сел в карету и отправился в Париж.

Беренгельд был в отчаянии: все усилия его по розыскам Марианины и ее отца окончились неудачей; только что он отправил запрос в Швейцарию, дабы узнать, по какой дороге изгнанники возвратились во Францию… и т. п. Но пока мы оставим генерала Беренгельда у него в особняке. Мы также покинем и нежную Марианину, днем и ночью грезящую о своем возлюбленном. Из газет она узнала о прибытии Беренгельда в Париж; однако она поклялась не делать ни единого шага, чтобы встретиться с ним. За время пережитых ею несчастий гордость Марианины болезненно обострилась; но стоит только ей вспомнить о том радостном и счастливом дне, когда Беренгельд вернулся из Испании, как слезы сами струятся по ее щекам.

— Тогда я могла, — уговаривает она себя, — выехать к нему навстречу! У меня был великолепный экипаж, отец мой был префектом, и я была богата!.. Теперь я бедна, мой отец — изгнанник, и, значит, это он должен первым прийти ко мне!

Однажды вечером[23] в Пале-Рояле, в кафе «Де Фуа», за двумя стоящими в углу мраморными столиками сидели семь-восемь завсегдатаев; на столах стояли полупустые чашки и блюдечки с забытыми в них кусочками сахару.

— Странно, — произнес маленький человечек, опуская в карман оставшийся сахар, — я бы даже сказал удивительно, что правительство не обратило внимания на столь поразительные вещи: подобные факты заслуживают внимания…

— Сударь, — отвечал человек с бледным лицом, — науке это уже давно известно, и все, что вы полагаете необычным, является всего лишь результатом научных исследований, проведение которых требует умов, способных целиком отдаться изучению природы. В одном из своих трудов я уже давно описал столь поразившее вас явление; я и сам был свидетелем весьма любопытных экспериментов.

В ответ слушатели в количестве пяти человек неодобрительно закачали головами, и победа осталась за маленьким недоверчивым человечком, который тут же воскликнул:

— Фантазии, дорогой мой сударь; я был знаком с Месмером и видел его опыты с чаном! Но это же чистой воды колдовство, как в пятнадцатом веке, когда повсюду расплодились чародеи, изготовлявшие жидкое золото, алхимики, астрологи и прочие так называемые ученые, чьими фокусами пользовались мошенники, чтобы обманывать честных собственников… — Разгорячившись, коротышка продолжал: — Это напоминает мне розенкрейцеров, искавших секрет вечной жизни…

При этих словах высокий старец, с начала вечера еще не вымолвивший ни слова, шевельнулся. Он сидел в том же самом углу на очень низком табурете, отчего ему удалось скрыть свой гигантский рост, и сейчас голова его находилась на одном уровне с остальными собеседниками; шляпу он надвинул глубоко на глаза. Входя в кафе, он сумел смешаться с толпой многочисленных посетителей и остаться незамеченным; теперь же, когда он уже сидел, посетители заведения могли сколько угодно рассматривать его, пытаясь определить его истинный рост: все их усилия были тщетны. Словно спрашивая друг у друга, завсегдатаи переглянулись, неизвестный же, уткнув нос в воротник своего редингота, казалось, дремал над наполовину опустошенным бокалом пунша. Скоро им перестали интересоваться.

Начали обсуждать последние политические события, а когда предмет беседы был исчерпан, вновь заговорили об успехах наук, и среди прочих о достижениях химии, науки, развивавшейся с поистине ужасающей быстротой.

— Неужели есть — вопрошал коротышка-рантье в черном сюртуке, — хотя бы один розенкрейцер или изготовитель золота, астролог или алхимик, внесший лепту в постройку великолепного здания человеческих наук? Зато доверчивостью скольких честных собственников и рантье они злоупотребили!

При этих словах человек с бледным лицом взмахнул рукой, видимо собираясь возразить, но старец повелительным жестом остановил его и повернулся к коротышке-рантье; своим вмешательством молчаливый чужак привлек внимание кружка завсегдатаев, мгновенно притихшего и насторожившегося.

— Сударь, ваше кругленько брюшко выдает в вас того самого собственника, а ваше лунообразное лицо свидетельствует о том, что отнюдь не науки являются основным вашим времяпрепровождением! Признайтесь, что занятия и мыслительные способности некоторых рантье и буржуа, проживающих в этом городе и никогда не выезжающих далее Монтаржи, не выходят за рамки, заданные правилами, принятыми в стенах домов, расположенных в квартале Маре; ведь вы живете именно там, не так ли? И вам нужно вернуться до десяти часов… Так вот, дорогой мой сударь, признайтесь, что вам по меньшей мере опрометчиво рассуждать о науках! Обитатель Маре, погружаясь в бескрайнее море науки, чувствует себя подобно лодочнику в водах Шпицбергена или, точнее, напоминает крысу из басни, что приняла за Альпы кротовый холмик.

При таком начале завораживающие звуки надтреснутого голоса старца привлекли к беседе еще нескольких сторонников наук, пожелавших примкнуть к группе завсегдатаев: удобно устроившись за столом, они принялись слушать незнакомца, не замечая недовольных жестов маленького собственника.

— Сударь, вы осмелились упомянуть розенкрейцеров, а также некую науку, незаслуженно презираемую в настоящее время; вы дерзнули говорить о вещах, вам недоступных, в пренебрежительном тоне, присущем тем, кто сам никогда ничего не открыл. Что же касается розенкрейцеров… разве они не достойны уважения лишь за одно то, что отважились проникнуть в святая святых науки, призванной сделать человеческую жизнь значительно длиннее, почти вечной? За то, что приступили к поискам субстанции, именуемой «жизненным флюидом»?

О, сколь прославится человек, способный открыть его и с помощью определенных приемов сделать свою жизнь почти столь же вечной, как наш мир! Подумать только, ведь ему придется собрать воедино все знания, вспомнить обо всех удивительных открытиях, некогда совершенных нашими предками, упорно, не давая себе поблажек, день за днем исследовать природу, раскрывая очередную великую тайну. Он идет по земле, и ничто не может укрыться от его проницательного взора. Разум его становится хранилищем знаний об окружающих нас природе и людях; ему доступны любые уголки, он побывал во всех государствах: свободный, словно воздух, он с легкостью уходит от преследователей, всюду ему готово надежное пристанище, ему одному ведомы все секреты катакомб, прорытых под городскими улицами. Он то облачается в нищенские лохмотья, то принимает титул угасающего, но древнего рода и разъезжает в великолепной карете; он спасает жизнь праведникам и помогает правосудию покарать злых: такой человек заменяет собой судьбу, он уподобляется Богу!.. Он держит в своих руках все секреты власти, тайны всех государств. Он постиг все религии, всю подноготную великих мира сего, ни один обычай ему не чужд. С заоблачных высот взирает сей долгожитель на земную суету; словно вечное светило, странствует он среди живущих на земле: века идут, а он все живет.

Во время этого монолога старец приосанился, шляпа у него съехала на затылок, и слушатели в замешательстве переглянулись; тем временем старец своей высохшей рукой начал проделывать в воздухе какие-то пассы, обладавшие, совершенно очевидно, неким значением, которое посетители кафе не решались истолковать.

— И неужели вы считаете, — обратился к ним исполинский старец, выпрямляясь, — что такая жизненная цель не стоит некоторых жертв? А если кто-нибудь из вас решился бы посвятить себя этой цели, неужели вы сочли бы его жестоким?

От такого вопроса у собравшихся от страха волосы встали дыбом.

— А если кто-то уже нашел этот жизненный флюид, неужели вы считаете, что он окажется столь простодушен, что тут же поведает об этом миру?.. Он воспользуется им в тишине, таясь от взоров соседей, ибо их век — не более чем секунда вечности; он станет наблюдать за течением реки жизни, не пытаясь превратить ее в озеро. Фонтенель[24] говорил мне, что, если бы ему досталась полная пригоршня истины, он бы покрепче зажал ее в кулаке: такое решение казалось ему справедливым… Вы меня слушаете, сударь? — обратился он к коротышке-рантье. — Так вот, последний розенкрейцер умер в тысяча триста пятидесятом году, это был Алькефалер Арабский, последний магистр ордена: пребывая в подземелье Аквила, он разгадал тайну человеческой жизни, но сам умер, так как не смог укротить пламя, вырвавшееся из его реторты. Как же далеко продвинулась с тех пор наука, идя рука об руку с той наукой, которую вы так презираете, и с подлинной медициной!..

Неожиданно высокий старец умолк; он смотрел на удивленных слушателей с видом человека, поздно заметившего совершенную им ошибку и теперь не понимавшего, почему противник его до сих пор этим не воспользовался. Поняв, что никто не собирается его уличать, старец встал, явив собравшимся весь свой гигантский рост; непомерная величина его пугала и изумляла одновременно; многим показалось, что голова его с массивным, словно отлитым из меди лбом касается потолка. Старец окинул зал грозным взором своих глубоко посаженных огненных глаз, и все, кто там находились, затрепетали от необъяснимого ужаса. Каждому показалось, что над головой его пророкотал гром небесный.

Незнакомец медленно вышел; тому же, кому довелось стать свидетелем его речи, в голову закралась причудливая мысль о сговоре жизни и смерти, пожелавших вместе соорудить эту омерзительную человеческую конструкцию, дабы она принадлежала им обеим. Старец исчез, растаял, словно призрачное видение: в кафе воцарилось изумление.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

Генерал разыскивает своего предка. — Он обнаруживает в кафе полицейского агента. — Гордость Марианины. — Роковой день настал

Среди великих событий, происходивших в то время в Париже, случай в кафе «Де Фуа»[25] не получил огласки, а посему и не вызвал к себе интереса. Тех, кто о нем рассказывал, осмеяли скептики, и вскоре сами рассказчики стали сомневаться, не были ли они и в самом деле обмануты собственными чувствами, а именно слухом и зрением.

И все же история эта стала известна генералу Беренгельду. В то время все силы генерала были отданы поискам Марианины. Занятие это целиком поглотило его, и образ нежной возлюбленной вытеснил из его сердца образ загадочного старца. Напомним, в сердце Беренгельда не было места половинчатым чувствам, и с того дня, когда после четырнадцатилетней разлуки верная Марианина встретила его при въезде в Париж, все его помыслы обратились к этой очаровательной девушке. И если опасность, угрожавшая его отечеству, яростные сражения, тяготы долгого плена и кровавая борьба, из которой Франция вышла окончательно обессилевшей, помешали ему сразу вернуться к Марианине и поддержать ее впавшего в немилость отца, он тем не менее всегда помнил о них. Когда же после вынужденного двухлетнего отсутствия он вновь вернулся в свой особняк, его первая мысль была о Марианине. Он разослал запросы во все министерства, расспросил человека, купившего особняк Верино, отправил Смельчака в Щвейцарию: все напрасно, поиски были безрезультатны, и отчаяние генерала не имело границ.

Вот уже два дня как Туллиус, выйдя наконец в отставку, окончательно обосновался в Париже, навсегда расставшись с придворным окружением. На следующий день после прибытия в столицу он услышал рассказ о событиях, произошедших в кафе «Де Фуа». Один миг — и он позабыл о Марианине; покинув гостиную, где он только что предавался сладостным мечтаниям, он устремился в Пале-Рояль, рассчитывая найти очевидцев случившегося и, быть может, снова увидеть человека, заинтересовавшего его еще в детстве, тем более что старец уже давно зловещей тенью кружил вокруг него.

Когда генерал вошел в кафе, некий оратор, к чьим словам все внимательно прислушивались, подняв голову, застыл от изумления; когда же первое потрясение прошло, он воскликнул: «Да вот же он!..»

Генерал молча ждал, пока собравшиеся оправятся от страха; послышался глухой ропот, раздались голоса: «Почему бы сразу не арестовать его?..»

— Господа, — заявил генерал, садясь за столик, — судя по вашему удивлению, я не ошибусь, если скажу, что вы только что говорили о том самом человеке, сведения о котором меня очень интересуют. Я явился сюда, дабы получить их, ибо узнал, что его видели именно здесь. Это человек, или, скорее, это существо, необычайно похоже на меня. — Оратор утвердительно кивнул. — Но, господа, это никак не мог быть я, потому что я — генерал Беренгельд… — Все присутствующие почтительно поклонились генералу. — Впрочем, я не собирался нарушать вашу беседу, так что прошу вас, продолжайте.

— Господин генерал, — отвечал оратор, — похожий на вас человек побывал здесь дважды: второй раз он явился сюда вчера. Позже я расскажу вам, что случилось здесь при первом его появлении, а сейчас, с вашего позволения, продолжу свой рассказ, ибо эти господа ждут его завершения. Итак, вчера разговор зашел о Бурбонах, и среди прочих о Генрихе Четвертом и его правлении… Там, в углу (и оратор указал на угол, облюбованный высоким незнакомцем), сидел некий господин с голубой ленточкой в петлице; костюм его свидетельствовал о принадлежности к бывшему двору: на нем были зеленые очки и широкий редингот. Один адвокат (достаточно хорошо разбирающийся в финансах) заговорил о Сюлли[26]. Сравнивая этого великого человека с нашими нынешними министрами, он заявил, что Сюлли, с одной стороны, был гораздо более милосердным, а с другой — гораздо более талантливым… Тут незнакомец прервал его: «Сюлли — и милосердие!.. Молодой человек, если бы вы в те времена побывали хотя бы в одной тюрьме, вы бы узнали, что значило сострадание Сюлли. Он был вполне достоин своего времени; при дворе не было ни одного дворянина, кто бы ни устроил заговор с целью свергнуть его. Я видел Сюлли незадолго до того, как он впал в немилость…»

Судите сами, каково было наше удивление, когда мы услышали такие речи; мы подумали, что у старика не все в порядке с головой, или же это была просто lapsus linguae[27]; однако глубокая убежденность, звучавшая в его словах, заставила нас склониться к первому предположению. Молодой адвокат принялся возражать, раззадорив старика, который тут же рассказал нам массу анекдотов из самых отдаленных времен; нередко он, подобно хорошему актеру, говорил от первого лица. Из его слов следовало, что он, будучи врачом, пользовал Франциска Первого и Карла Девятого… Его непомерно большой рот сыпал историями примечательными и прелюбопытными, свидетельствовавшими об оригинальном уме рассказчика. Неожиданно один из посетителей, подсевший к нашему кружку незадолго до начала беседы, выразив свое безмерное удивление по поводу услышанных им историй, сообщил, что наш странный собеседник и есть тот самый человек, о котором все только и говорят. Не дождавшись, когда пробьет десять часов, старец встал. Мы были изумлены его внешностью: череп его казался отлитым из прочного металла или же выточенным из цельного камня — никто не решился назвать материал, использованный природой для создания этого нерушимого монолита! Но больше всего изумляли его глаза, ибо, сняв зеленые очки, он окинул нас таким адским взором, что всем нам сразу стало не по себе. Развернувшись, он медленно направился к выходу; движения его были столь плавны, что разум мой не в состоянии описать ни его походку, ни то воздействие, которое оказала на нас его, если можно так сказать, осязаемая бестелесность.

— Я несколько раз видел старца, — сказал Беренгельд, — и понимаю, о чем вы говорите.

При этих словах все удивленно посмотрели на генерала, а главный рассказчик продолжал:

— Молодой адвокат отправился следом за этим ходячим трупом; сегодня утром я повидался с этим молодым человеком, и вот что он мне рассказал. Старик сел в наемную карету, а адвокат в своем кабриолете последовал за ним. Старец доехал до Западной улицы и остановился напротив Люксембургского сада; молодой человек приказал высадить себя немного дальше, чтобы иметь возможность наблюдать, что станет делать его странный незнакомец. Адвокат увидел, как интересующий его человек направился прямо по улице, в сторону Обсерватории: в пустынном месте его ждала молодая женщина лет тридцати.

— Ах, несчастная! — воскликнул генерал. — Как мне жаль ее!

Ужас, отразившийся на лице Беренгельда, поразил всех присутствующих.

— Неожиданно, — продолжал рассказчик, — старец обернулся и, оглядевшись, заметил нашего молодого человека, стоявшего в десяти шагах от него. В мгновение ока он очутился рядом с адвокатом… Дальнейшие события мне не известны: как я ни умолял молодого человека, он не захотел рассказать мне, что произошло потом. Кажется, старец заставил его повернуть обратно, но каким образом — мне это не известно. Могу только сказать, что чем больше я его расспрашивал, тем больший ужас отражался на лице его; расставаясь со мной, он произнес: «Друг мой, все, что я могу посоветовать вам, ради вашего же спокойствия, это забыть о старце; если вам доведется встретить его на улице, сразу же перейдите на другую сторону, а если, паче чаяния, вы столкнетесь с ним лицом к лицу, упаси вас Бог не уступить ему дорогу!» Решительно, полиция и правительство должны были бы заинтересоваться столь необычным человеком, чье пребывание в обществе небезопасно для окружающих.

— Полиция, — самодовольно подхватил маленький сухой человечек, тем самым сразу выдав себя, — полиция знает об этом деле гораздо больше, чем вы можете себе представить.

— Разумеется, — прибавил генерал, — но если господин работает по этой части, он должен помнить, что приказ арестовать старца был отдан около двух лет назад… — Маленький сухой человечек изумленно взглянул на Беренгельда: он был похож на рядового франкмасона, неожиданно столкнувшегося с магистром из Великой Восточной Ложи; в ответ генерал метнул на него исполненный презрения взор. — Полагаю, — продолжал Беренгельд, — вы с удовлетворением узнали об этом и с еще большим удовлетворением выполнили бы сей приказ. Но знайте, что старец одной рукой мог бы раздавить не менее трех подобных вам паразитов: есть множество людишек, не заслуживающих иного именования.

Узнав, что перед ним генерал граф Беренгельд, маленький сухой человечек молча удалился, ибо он, как справедливо было замечено, принадлежал к тем представителям рода человеческого, кому плюют в лицо и вытирают об них ноги, а они с благодарностью кланяются.

— Гоните же, — воскликнул генерал, — гоните, господа, это злосчастное племя доносчиков!.. Наглые перед лицом несчастного, павшие ниц, в самую грязь, перед силой и властью, мутящие воду в чистом ручье — их произвели на свет исключительно для того, чтобы показать, как низко может опуститься человеческое существо. Спина их сделана из резины, душа из ила, сердце расположено в желудке; это паразиты, присосавшиеся к власти, подонки общества. Такие люди, напоминающие собой сточную канаву, есть в любом государстве, и везде они вызывают отвращение даже у тех, кто могут спокойно взирать на змей.

В довершение своей филиппики Беренгельд добавил, что он не понимает, как слушатели не изгнали из своего общества подобного субъекта.

— Очевидно, — сказал он, — имеются различные степени достоинства: на одном конце лестницы стоит человек честный, за ним следует другой, порядочность коего может быть подвергнута сомнению, затем еще один, и в конце концов лестница завершается у ног самого главного мерзавца.

Генерал в задумчивости удалился. Вернувшись к себе в особняк, он приказал призвать Смельчака.

Старый солдат тотчас же явился к генералу, почтительно прижимая руку к краешку фуражки.

— Я здесь, генерал!..

— Смельчак, — спросил Беренгельд, — помнишь ли ты исполинского старца, которого мы видели четыре года назад по дороге в Бордо?

— Еще бы не помнить, генерал! Кажется, я до самой смерти не забуду эти глаза и этот череп, сверкающий, словно начищенное ружье.

— Так вот, Бютмель, сейчас этот человек в Париже, в Люксембургском квартале, неподалеку от Обсерватории: он живет где-то там и ты должен найти мне его жилище.

— Если таков приказ, генерал, значит, он будет выполнен: врага преследуют, разбивают, берут в плен и побеждают.

— Но, Смельчак, никакого насилия, используй хитрость, а так как тебе могут понадобиться деньги, то вот, бери!..

И генерал открыл перед своим боевым товарищем секретер.

— И не забудь, — с улыбкой прибавил генерал, — о сопутствующих расходах.

— Раз есть приказ, — также со смехом ответил Смельчак, — значит, он будет исполнен!..

— И не возвращайся, — напомнил Беренгельд, — пока не найдешь его дом и не узнаешь имени девушки, которую он теперь одурманивает. А если за сегодняшний вечер ты все узнаешь, завтра мы разыщем семь или восемь моих старых гренадеров…

— Если кто-нибудь из них еще остался в живых!.. — печально ответил Смельчак. — Генерал забыл, что во время наших последних бесед с русскими они оказались слишком разговорчивы! Где они теперь? Одному Богу известно!..

И сержант возвел очи горе, точнее, уставился в потолок: лицо его выражало крайнюю степень меланхолии; генерал был взволнован. Через некоторое время сержант, подкрутив усы, медленно удалился, оставив Беренгельда во власти противоречивых размышлений.

Недавние перемены в политике позволили Верино вновь назваться своим собственным именем; старик стал подумывать о том, чтобы объявиться своим многочисленным друзьям и покончить с вынужденным уединением. Первым, о ком подумал старик, был генерал Беренгельд.

Услышав это имя, Марианина остановила отца:

— Неужели вы думаете, отец, что мы можем идти просить аудиенции у Туллиуса, когда перед отъездом он обещал жениться на мне! Такой шаг был бы слишком унизительным и для вас, и для меня. Генерал сам должен прийти в наше скромное жилище, ибо я уверена, что он не забыл о нас.

— Дочь моя, твои рассуждения верны, но только в том случае, если бы ты сопровождала меня. Нет ничего более естественного, если я пойду навестить его!.. И как ты можешь надеяться, что он найдет наш дом, когда я сменил имя и мы живем на самой окраине? Как бы он ни стремился к тебе, разве можно самому отыскать наше скромное жилище в таком огромном городе, как Париж?

— Знайте же, отец, что я лучше соглашусь провести остаток дней своих в нашей убогой квартире, нежели смотреть на то, как вы, убеленный сединами, отправляетесь на поклон к тому, кого собираетесь назвать своим сыном. О, отец мой! Умоляю вас, подождите!.. Может быть, уже завтра все решится ко всеобщему удовольствию, а пока не заставляйте Марианину горевать — она же ваша дочь!

Старик уступил и обещал не видеться с Беренгельдом. После этой пустячной ссоры тоска, вот уже три дня снедавшая душу Марианины, стала еще черней. Завтра девушке предстояло идти к старцу; неосознанный страх перед грозящей ей смертельной опасностью царил в ее сердце, но, к сожалению, чувство это не могло помешать ей пойти на условленное свидание. Некая необоримая сила побуждала ее идти; она тотчас находила тысячи причин, оправдывавших ее поступок: любопытство, желание возместить старцу деньги, которые они с отцом ему задолжали, надежда посредством магического искусства старца вновь увидеть Беренгельда, проникнуть в душу Туллиуса и убедиться, что он по-прежнему любит ее.

Тем временем печаль, охватившая Марианину с той самой ночи, когда она принесла домой деньги, не укрылась от наблюдательного взора Жюли, равно как и отлучки ее хозяйки. Наряду с тысячью прекрасных свойств Жюли обладала существенным недостатком: она была необычайно любопытна. Поэтому на следующее утро после странной отлучки Марианины Жюли обежала весь квартал и узнала, что девушка ходила в Люксембургский сад, а затем последовала за старцем; Жюли подробно описали внешность этого старца.

Сначала Жюли решила, что теперь Марианина будет ходить в сад каждый вечер, но ошиблась: вот уже три дня как хозяйка ее сидела дома. Печальный вид и молчание Марианины живо обеспокоили Жюли. Наконец настал день, когда девушка должна была идти в дом к старцу. Причесываясь утром перед зеркалом, дочь Верино с тоской оглядела себя и тяжко вздохнула, видя, как сильно изменилось ее некогда прекрасное лицо. Несмотря на горе, оставившее неизгладимый след на всем ее облике, в ее блестящих глазах сверкало пламя поистине неземной любви. Можно было с уверенностью сказать, что бывшая альпийская охотница по-прежнему обладала душой величественной и склонной к рефлексии.

— Разве я все еще имею право надеяться на его любовь?.. — воскликнула она, и из глаз ее полились слезы.

Жюли молча одела свою хозяйку.

— Мадемуазель, буду ли я вам нужна после обеда?

— О! Жюли, скоро мне вообще никто не будет нужен! Если хочешь, можешь пойти погулять. Я тоже выйду…

В голове Жюли созрел план: она решила отправиться к генералу Беренгельду и сообщить ему о состоянии гордой и нежной Марианины.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

Марианина прощается с отцом. — Жюли отправляется к генералу. — Предчувствие Марианины. — Марианина приходит к Столетнему Старцу

В этот день Марианина была особенно печальна. Сидя подле отца, она пыталась вышивать, но вместо этого каждую минуту испуганно бросала взгляд на часы: ей казалось, что жизнь ее неумолимо движется к концу; быстрота, с которой двигались часовые стрелки, повергала ее в ужас.

Верино не без удовлетворения смотрел на дочь, однако на лице его отчетливо читалось некое беспокойство: он явно стремился остаться один.

Как вы помните, Верино обещал Марианине не ходить к генералу, но отнюдь не обещал ей не писать ему и не сообщать адреса своего жилища, поэтому присутствие дочери стесняло старика: она вряд ли одобрила бы подобную хитрость, весьма напоминавшую уловки иезуитов.

Наступивший вечер застал отца и дочь в жарком поединке коварных вопросов и осмотрительных ответов; старик хотел приступить к осуществлению своего плана, а бледная и поглощенная своими мыслями Марианина невольно препятствовала ему. По мере приближения урочного часа тревога молодой женщины усиливалась.

Наконец она позвала Жюли и вместе с ней удалилась к себе в комнату.

— Жюли, — сказала она, — если сегодня вечером я не вернусь, вы отправитесь к графу Беренгельду… Милая Жюли, — со слезами прибавила она, — он должен поверить, что я любила его, для этого ты расскажешь ему, как я жила последние два года, как каждую минуту, что бы ни делала, я вспоминала о нем, как его образ сопровождал меня повсюду… А кроме того, ты передашь ему это письмо… если я не вернусь, — с трудом выговорила Марианина. Казалось, в груди ее клокотала сама смерть. — Прощай, Жюли!

Верная служанка со слезами обняла Марианину, но про себя решила не дожидаться, пока та уйдет, а тотчас же бежать к генералу и таким образом спасти свою хозяйку, ибо она подозревала ее в намерении лишить себя жизни.

Выбежав из квартиры, на лестнице Жюли была остановлена поджидавшим ее Верино.

— Держи, Жюли, — сказал старик, — вот деньги, возьми карету и поезжай к генералу Беренгельду. Отдай ему это письмо, и я уверен, он мгновенно примчится сюда. Дочь моя умирает от страстной любви к нему, и я более не в состоянии выносить это душераздирающее зрелище… Иди же, Жюли, сама судьба посылает тебя! Участь моей бедной дочери в твоих руках, и да поможет нам Небо. Сделай все, пойди на любую хитрость, лишь бы тебя допустили к генералу; а если его не окажется дома, оставь письмо его верному денщику и от имени Верино попроси его передать послание генералу, как только тот вернется.

И вот Жюли помчалась, словно лань, преследуемая охотниками…

Верино вновь уселся в свое кресло; через несколько минут дочь вошла к нему в комнату и принялась заботливо хлопотать по хозяйству, стараясь не упустить ни единой мелочи, способной доставить старику удовольствие. Так Марианина прощалась с отцом, а тот, не будучи в силах разгадать причину ее необычайной внимательности, изумлялся странной суетливости дочери, каждое движение которой было исполнено нежной жалости и светлой печали.

Сомнения, зародившиеся в голове Верино, страх, что Марианина обо всем догадается, сделали минуту расставания тягостной для них обоих.

— Прощай, отец!

Верино взглянул на дочь и невольно вздрогнул: ее взволнованный голос затронул самые сокровенные струны его сердца.

— Куда ты идешь, Марианина? Ты опять оставляешь меня одного.

«Увы, что-то подсказывает мне, что я расстаюсь с ним навеки!» — про себя воскликнула трепещущая Марианина, и от этой мысли слова, уже готовые вырваться наружу, замерли у нее на устах.

— Что ты сказала?

Она даже не слышала, что говорил испуганный ее отсутствующим взором отец.

— Дочь моя! Что с тобой? — переспросил Верино.

— Ничего, отец, — с отчаянием в голосе ответила она, не отрывая глаз от воображаемого предмета пристального своего внимания. — Разве ты не знаешь? Он никогда не женится на мне, и меня давно уже ждет могила… пусть! Так надо. К тому же, отец, я обещала!

Изумленный старик в молчании слушал свою дочь. Странные, пугающие предчувствия закрались в сердце бедной Марианины. Она была уверена, что идет навстречу смерти, отчего душу ее заволокло черной непроницаемой дымкой: словно туман поднялся над морем и плотной пеленой своей скрыл от людских взоров ясное небо. Она чувствовала неизбежность собственной гибели, ибо знала, что ею завладела некая сверхъестественная сила, превратившая ее свидание со старцем в естественную потребность ее организма.

Она говорила себе: «Я умру и больше никогда не увижу Беренгельда; я знаю, любимый верен мне, и я могла бы быть счастлива, но мне надо идти, спуститься в подземелье, увиденное мною…

Отец не может жить без меня; моя смерть убьет его… но мне надо спуститься в это подземелье.

Моя жизнь могла бы стать счастливой, исполненной наслаждений, роскоши, богатства, благополучия, почестей, меня окружали бы только счастливые лица, люди блистательные и необыкновенные. Но впереди я вижу лишь отверстую могилу, глубокую и безмолвную… мне надо туда идти!..»

Чтобы точнее понять всю противоречивость положения Марианины, представьте себе, что вы вместе с ней стоите на вершине высокой скалы: потеряв равновесие, девушка балансирует над бездной… толчок — и она падает. Вот она уже долетела до середины пропасти; она пытается за что-нибудь зацепиться, но все ее усилия напрасны, ей предстоит до конца испытать свою судьбу. Марианина смотрит на вершину скалы и видит растущие на ней цветы; ей надо прощаться с небом, с зеленой травкой, с жизнью; груз данного старцу слова довлеет над ней, и под его тяжестью она низвергается на дно бездны.

— Но, дочь моя, что означают твои слова?

— Прощайте, отец, прощайте…

— Возвращайся скорей, Марианина, не оставляй меня одного надолго. Обещай мне!

— Хорошо, отец, прощай. — И она со всей страстью дочерней любви поцеловала его; будь Верино менее озабочен своими мыслями, этот поцелуй наверняка раскрыл бы ему истину.

Пока Марианина собиралась, старик взглядом следил за дочерью, затем проводил ее на улицу и поднялся к себе только тогда, когда девушка окончательно скрылась из виду.

Едва она исчезла за поворотом, как жуткий страх охватил оставшегося одного отца.

Марианина идет или, скорее, волочит ноги, пытаясь противостоять чужой воле, целиком завладевшей ею; все ее ухищрения и остановки ни к чему не приводят: она уверенно выходит на нужную дорогу, ибо почему-то знает, куда ей идти; неясные воспоминания ведут ее к цели. Она смотрит на темнеющее вечернее небо, прощается с окружающей ее природой и все идет и идет, и кажется ей, что сердце ее уже мертво, а мысли ее способны только указывать ей путь.

— Нет, — уговаривает она себя, — я не хочу сдаваться без борьбы, я хочу остановиться!

Чувствуя смертельную усталость, она садится на камень: ей кажется, что она проделала неимоверно долгий путь.

Посидев немного, она встает и со словами: «Я обещала!» снова идет вперед, ропща, как могла роптать только Марианина, а именно мягко укоряя то существо, которое вело ее своей невидимой рукой.

В те времена на задворках Обсерватории находился обширный запущенный сад: когда-то там хотели возвести величественные строения.

Деревья и цветы в этом саду произрастали, как им заблагорассудится; природа, имея полную свободу и не боясь руки садовника, дала волю своей необузданной фантазии. Повсюду виднелись следы разрушений и обветшания; некогда гладко обтесанные камни теперь являли свои почерневшие и поросшие мхом бока, свидетельствовавшие о том, что роскошные сооружения, для которых они предназначались, сушествовали только в проектах архитекторов. Высокие дома, окружавшие эти руины, отбрасывали на них длинные тени и делали их еще более мрачным, ибо место это и без того заросло деревьями, чьи густые кроны, обделенные заботами садовника, переплетались и почти не пропускали света, отчего ночью в этом саду было особенно темно.

Понятно, отчего любой человек, попавший в сей безлюдный уголок, невольно испытывал леденящий душу ужас: известно, что подобное стечение обстоятельств, пусть даже вполне естественных, всегда наталкивает нас на мрачные размышления. Феномен этот не поддается объяснению; но согласитесь, если душа ваша трепещет, когда вы ночью идете по густому притихшему лесу или ступаете под своды разрушенного аббатства, где эхо вторит каждому вашему шагу, то как можно не испытывать страха при виде этих зарослей, наследников галльских лесов, вырубленных солдатами Цезаря?.. Глубокая тишина царит в заброшенном саду, почва его усеяна каменными обломками, лунный свет, падая на их причудливые грани, разбивается на тысячи мелких бликов, порождая мириады разбегающихся во все стороны юрких призраков; такое зрелище испугало бы и более закаленного человека, нежели наша нежная Марианина.

Ничто не указывало на интерес человека к этому заброшенному месту. В конце сада стояло полуразвалившееся строение; судя по двум или трем окнам, закрытым разбитыми ставнями, когда-то этот дом был обитаем. Рядом высились две обветшавшие кирпичные арки — остатки некогда выстроенного здесь портика; двери дома были распахнуты настежь, и воры и любители курьезов могли свободно зайти в него, дабы удовлетворить свое любопытство и убедиться, что здесь нет ничего заслуживающего их внимания.

В разное время проживавшие поблизости люди замечали, как из разрушенного дома выходил седовласый старик и бродил среди развалин; впрочем, это были всего лишь слухи, но с 1791 года они прекратились. Те, кому довелось побывать в этом уединенном уголке, забредали в него совершенно случайно; некую горничную, утверждавшую, что недавно ночью она видела там седовласого старика, сочли просто сумасшедшей. Убеждая всех в своей правдивости, горничная ссылалась на кучера из соседнего дома, подтвердившего истинность ее слов. Острословы же утверждали, что если парочку в неурочный час занесло в столь пустынный уголок, то уж наверняка не для того, чтобы высматривать там каких-то стариков; возможно, девице что-то померещилось, а воображение добавило недостающие подробности.

Именно к этому месту и держала свой путь Марианина. Вскоре она достигла цели; очутившись среди величественных развалин, она остановилась и медленно опустилась на камень. Если бы сейчас, ночью, кто-нибудь увидел ее, разглядел ее склоненную голову, ее недвижный взор, ее бледное, словно отражение луны, лицо, он решил бы, что встретил саму Невинность, оплакивающую земные прегрешения, перед тем как сделать последний шаг в бездну… Без сожалений покидает она земную юдоль, но последний взор ее исполнен горечи.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

Рассказ Смельчака. — Жюли приходит к генералу. — Беренгельд узнает об опасности, грозящей Марианине. — Успеет ли Беренгельд прийти на помощь?

Пока Марианина бежала навстречу смерти, генерал с нетерпением ожидал возвращения своего верного денщика. Каждый раз, когда стук тяжелого молотка в ворота особняка возвещал о прибытии посетителя, генерал вздрагивал и бросался к окну; убедившись, что это не Смельчак, он в раздражении падал в кресло.

Было девять часов вечера, когда наконец генерал услышал тяжелые шаги старого солдата. Он бросился открывать дверь и тотчас же принялся тормошить гренадера, отнюдь не расположенного к подобной спешке и даже задержавшегося в гостиной, чтобы вытряхнуть в камин свою трубку.

— Ну же, Смельчак!.. Скорей, говори!..

— Вы же знаете, генерал, как я вас уважаю, вот я и решил погасить…

— Пустяки! Кури сколько угодно, только рассказывай скорей! Удалось ли тебе что-нибудь узнать?

Смельчак недовольно пробурчал: «Кажется, у генерала не все дома! Неужели он и вправду считает, что я стану Пускать дым в лицо своему командиру?»

Он положил трубку и, подкручивая усы, направился за Беренгельдом.

— Садись, Смельчак! Рассказывай!..

— Ни за что не сяду, генерал, это так же невозможно, как и раскурить трубку!.. — И упрямец Смельчак остался стоять.

— Давай начинай скорей! И садись… (Смельчак возмущенно взмахнул руками) или не садись, словом, делай, что хочешь, но довольно лишних слов, расскажи мне, что тебе удалось узнать?

— Генерал, согласно приказу я отправился в Люксембургский квартал, где и обыскал все закоулки и расспросил всех кумушек, не видел ли кто-нибудь нашего старика; уж внешность его я расписал — будьте спокойны, но никто не мог мне толком ничего сказать… Вот тут-то я резко изменил тактику: я превратился в часового и занял свой пост неподалеку от Обсерватории.

Вчера, ближе к вечеру я наконец увидел, как старик выполз из своей норы; я последовал за ним до самого Люксембургского сада. Вот тут-то, заметив, как почтенные горожане указывают на него пальцами и перешептываются друг с другом, я, не забыв выставить на всеобщее обозрение свои награды, чтобы меня случайно не приняли за полицейскую ищейку, принялся расспрашивать всех и каждого. Вот тут-то мне и попался тот старый пень, что сообщил мне кое-какие сведения о нашем голубчике. Похоже, что этот старикан здесь всего недели две, во всяком случае, раньше в квартале его никто не видел; да, несколько дней назад некая юная особа встретилась с ним в большой аллее Люксембургского сада, где моя старая калоша ее и заметила. Я попытался узнать имя юной особы, но… увы, он мог только описать ее.

Девушка эта бледная, высокая, худая, печальная, глаза ее блестят, словно новенькие серебряные монетки, лоб высокий и белый, волосы черные, словно начищенный патронташ. Иногда она выводит на прогулку старого отца… Так вот, юная особа, по словам моего старого хрыча, несчастна, и, судя по всему, у нее глубокая сердечная рана.

Описание Смельчака столь живо напомнило генералу Марианину, что он, забывшись, погрузился в дорогие его сердцу воспоминания. Заметив, что генерал больше не слушает его, старый гренадер, будто по команде, замолчал.

— Ты говорил, Смельчак, что она страдает от неразделенной любви?.. Продолжай!

— Тогда, генерал, я предложил своему старикашке отправиться вместе со мной промочить глотку, но тот решительно отказался; вот тут-то я развернулся и зашагал на свой пост.

— Какой еще пост?

— В маленький кабачок, откуда видно все, что происходит на улице, где расположен вход в сад нашего Вечновечного. Однако и местечко же он выбрал! Я не нашел там ничего, кроме полуразвалившейся хижины, готовой рухнуть от первого же ружейного выстрела, и груды развалин каких-то старых укреплений.

Вот тут-то я вернулся на свой пост и просидел на нем до темноты; завидев что старик возвращается в свою крепость, я, как лазутчик, последовал за ним, лавируя среди камней, колючих кустов и деревьев. Наша улитка вернулась в свою раковину, я пополз за ней… И тут, генерал, начинается магия: гнездо было пусто; я старательно обшарил домишко, но все напрасно: в его ветхих стенах гулял ветер, но никакого старика и в помине не было. И все-таки, генерал, даю слово сержанта и гренадера, я видел, как он туда входил!

— Живо, Смельчак, моих лошадей, едем в этот дом…

— Минутку, генерал! У меня есть еще кое-что… Сегодня утром, возвращаясь домой, в предместье Сен-Жак, я встретил своего старого товарища.

Вот тут-то мы решили возобновить знакомство и в честь этого зашли в кабачок пропустить по стаканчику; только мы устроились за столиком, как хозяйка заведения неожиданно воскликнула: «Смотрите, да вот же она, эта девица!..»

Тотчас же она вместе с дочерью выскочила на улицу; вскоре обе вернулись со словами: «Подумать только, она идет туда совсем одна…»

Вот тут-то я спросил:

— Что там стряслось, мамаша?

— О! — отвечала она. — Это та самая юная особа, хотя, конечно, ей уже минуло все тридцать, о которой пошли весьма странные слухи. Недавно ночью она вернулась к себе домой в полном беспамятстве… Господин Флеро, писарь полицейского комиссара, под большим секретом поведал моей дочери, что эта девица ходит на свидания к старику, похожему на выходца с того света, за которым давно наблюдает полиция. Рассказ его удивил весь квартал, ведь с тех пор, как они здесь поселились, она вела себя вполне порядочно, и вот на тебе…

Вот тут-то, генерал, я попросил показать мне дом этого писаря, и, вооруженный рекомендацией мадемуазель Памелы Балише, дочери толстой хозяйки кабачка, я отправился к нему. Надо сказать, мне пришлось прождать его до самого вечера, пока он не вернулся. После моей внушительной вступительной речи и позвякивания казной, — сказал Смельчак, руками делая движения, будто отсчитывает монеты, — писарь шепотом сообщил, что интересующая меня девушка проживает на улице Сен-Жак, № 309, а отец ее — бывший заговорщик, вынужденный во время правления «маленького капрала» бежать из страны.

— Смельчак, это она! Великий Боже!.. Это он!..

— Что вы сказали, генерал?

— Марианина, Верино!..

Генерал Беренгельд в ужасе вскочил с места.

— Нет, нет, генерал, его фамилия Мастерс, а девушку зовут Эуфразия; это не они. Вот тут-то я и отправился домой.

Генерал впал в задумчивость и после долгого молчания воскликнул:

— Не имеет значения, Смельчак, поспешим; мы должны спасти эту невинную жертву.

— Какую жертву, генерал?

— Иди, Смельчак, беги, скажи, чтобы закладывали черных коней, бери свою саблю…

Как только Смельчак вышел, в дверь трижды тихо постучал привратник; генерал, в волнении расхаживавший по комнате, открыл ему.

— Господин граф, какая-то девушка непременно хочет говорить с вами.

Решив, что это Марианина, Беренгельд сбивает с ног привратника и бросается вон из комнаты… Вихрем проносится он по дому, бегом сбегает по лестнице, и вот он уже у двери. Он видит Жюли, но не узнает ее… Убедившись в своей ошибке, генерал смертельно бледнеет, молча разворачивается и уходит. Жюли бежит за ним.

— Сударь, я пришла к вам по поручению своей хозяйки; ей осталось жить совсем недолго, и если вы не поможете ей… Господин Верино…

Едва прозвучало имя Верино, как Беренгельд обернулся, взглянул на горничную и воскликнул: — Так это вы, Жюли!.. — Взору же генерала уже виделась Марианина! Сколько радости было в этих простых словах! — Где Марианина? Где она?.. Говорите!

— Увы, господин граф, ей очень плохо, у меня для вас письмо от нее, она просила его передать только в том случае, если она не вернется сегодня вечером, но я не стала ждать… мне кажется…

— Давай скорее!.. — И генерал выхватывает у нее из рук письмо Верино. Распечатав его и узнав почерк своего старого друга, он протягивает руку и выхватывает у Жюли письмо Марианины, которое горничная попыталась удержать.

Письмо Марианины Беренгельду

Прощай, Туллиус, я любила тебя до последнего вздоха, последние слова мои и мой последний взор обращены к тебе! Теперь я могу тебе это сказать… О, если бы я могла увидеть тебя, прижаться к твоей груди и там уснуть навеки, доказав тебе, что клятвы мои не были пустыми словами, я была бы счастлива. Но судьба решила иначе. Я пишу эти строки, вкладывая в них всю свою душу, всю свою любовь: читая их, ты легко сможешь себе представить, как Марианина ловит твой взор, чтобы навечно запечатлеть его в своем сердце. Тешу себя надеждой, что еще не раз ты перечтешь это завещание любви и та, кто написала его, будет вечно жить в памяти твоего сердца. С радостью уношу я эту мысль с собой в могилу, она согревает меня в эти последние часы… Я скоро умру, Туллиус, тайный голос твердит мне об этом. Прощай.

Твоя Марианина, альпийская охотница.

Увы! последние слова живо напоминают мне далекие нежные мгновения, ставшие самыми прекрасными минутами моей жизни. Впрочем, нет, я не права, у меня была еще целая неделя счастья — перед началом роковой кампании, принесшей столько горя и Франции, и нам. Прощай навсегда!.. навсегда!.. что за страшное слово!..

Взволнованный, генерал плакал, комкая в руках письмо.

— Бедная Марианина, где она сейчас?..

— Ах, сударь, я не знаю! Она куда-то вышла, — отвечала Жюли, — но никто не знает, куда она направилась!

Страшное подозрение закралось в душу генерала; лицо его исказилось, и, взглянув на Жюли, он изменившимся голосом спросил:

— Где вы живете?

— В предместье Сен-Жак.

— Великий Боже! Это она!.. Старец!..

— Ах, сударь! Значит, вы знаете того незнакомца, с которым она поддерживает отношения… Ах! Она так изменилась с тех пор, как встретила его, так погрустнела…

Но Беренгельд уже не слышал ее: сознание покинуло его. Очнувшись, он воскликнул: «Лошадей!» — и бросился в конюшню поторопить слуг.

— Лоран, сто луидоров, если за четверть часа мы домчимся до улицы Сен-Жак, номер триста девять.

Следуя приказу генерала, Смельчак, Жюли и Лоран садятся в экипаж и с бешеной скоростью мчатся по Парижу, выкрикивая: «Берегись!» Кони генерала летят, словно на крыльях, никто никогда не видел, чтобы лошади бежали с такой скоростью…

— Сударь, — тем временем рассказывала Жюли, — вот уже девять месяцев, как мы вернулись из Швейцарии; опасаясь преследований, господин мой поселился в Париже под чужим именем. Мы терпели страшную нужду, но мадемуазель запретила извещать вас о нашем затруднительном положении.

— О, какое заблуждение!.. Какой ложный стыд! Неуместная гордыня! Ну почему она отказалась поведать обо всем своему другу!.. Своему мужу!.. О!..

— Наконец пять дней назад мадемуазель вернулась с вечерней прогулки по Западной улице с солидной суммой…

Генерал был близок к панике; в ярости раздирая золотое шитье мундира, он высунулся в окошко кареты и крикнул:

— Лоран! Быстрей!.. Еще быстрей!..

Изо всех сил нахлестывая коней, галопом ворвавшихся на улицу Сен-Жак, Лоран отвечал:

— Мы загоним коней!

— Пусть! Лишь бы успеть! — отозвался генерал.

— Будем надеяться, — поддержал его Смельчак; выставив голову в окошко, он то и дело кричал «Берегись!» встречным прохожим, и те шарахались в разные стороны, уворачиваясь от копыт бешено мчащихся лошадей.

Наконец они поравнялись с домом Верино. Генерал буквально взлетает по деревянной лестнице и врывается в квартиру своего старого друга.

Верино был один, лампа тускло освещала комнату. Обхватив голову руками, старик задумался; взор его, устремленный на стул, где днем сидела Марианина, свидетельствовал о том, что все его мысли были заняты любимой дочерью. Заслышав стук дверей, старик вскинул свою седую голову, глаза его, распухшие от слез, встретились с глазами генерала. Состояние, в котором пребывал Беренгельд, не поддается описанию. Его искаженное ужасом лицо столь напугало Верино, что он, узнав своего старого друга, не осмелился заговорить с ним.

— Марианина?.. — первым нарушил тревожное молчание генерал.

— Она ушла! — отвечал Верино.

В отчаянии Беренгельд воздел руки к небу, в глазах его, устремленных ввысь, читались боль, бессилие и ужас. Ни от кого не укрылось подавленное состояние генерала. Он медленно подошел к своему старому другу, преклонил колено и молча сжал его в объятиях: скупая слеза упала на морщинистое лицо Верино. Затем Беренгельд встал и, сделав Смельчаку знак следовать за ним, направился к выходу.

Появление генерала повергло старого Верино в совершеннейшее смятение; безотчетный страх, сменившийся леденящим душу ужасом, заполонил все его существо. Старик вопросительно взирал на Жюли, но его немой вопрос остался без ответа. В доме воцарилась тишина, лишь изредка нарушаемая шаркающими старческими шагами — это Верино расхаживал по опустевшей квартире.

Тем временем генерал и Смельчак мчались к саду, где Беренгельд-Столетний Старец устроил свое временное жилище. Оба еще надеялись успеть вовремя и спасти Марианину. И вот они проникают в этот заброшенный уголок, ставший то ли владением гения разрушения, то ли храмом божества страха.

Генерал с любопытством окинул взором сей обширный вертоград и увидел полуразрушенный дом; в эту минуту луна, выплывшая из-за огромного густого облака, осветила развалины портика, ведущего к заброшенному вертепу, и глазам Беренгельда открылось поистине колдовское зрелище: в проеме между арками появился исполинский старик, неся на плечах бесчувственную Марианину. Ее прекрасная голова покоилась на плече Столетнего Старца, и смоль ее длинных кудрей смешалась с серебром волос старца; руки красавицы безжизненно повисли, и вся ее поза не оставляла сомнений в том, что она пребывает в глубоком обмороке. Старик равнодушно, словно безжизненный груз, поддерживал ее податливое тело. Нежное лицо Марианины было бледно, а когда луна роняла на него свой неверный свет, казалось и вовсе белым; глаза ее, потухшие и закрытые, являли разительный контраст с пылающими глазами рокового старца: это была сама смерть, уносящая свою добычу. Прибавьте к этому его медлительные шаги, застывшее выражение его лица, его монументальную фигуру, и вы получите самый ужасный образ, какой только может создать воображение. Видение надрывало душу генерала, ибо он знал, что Марианине грозила гибель. Стряхнув с себя колдовское наваждение, он, заметив, как старец уносит свою добычу, сорвался с места и со скоростью пушечного ядра устремился к разрушенному дому. Но, ворвавшись внутрь, он не видит никаких следов пребывания старца; обежав все комнаты, он не находит второго выхода; плитки пола кажутся нетронутыми: старик словно растворился в воздухе. Смельчак, изумленный не меньше генерала, бежит в кабачок, где он устроил свой наблюдательный пост, чтобы взять фонарь, оружие и инструменты. Возбужденный неудачным преследованием, солдат громко клянется разрушить все вокруг и найти Марианину.

— Ко мне! Сюда! Где вы, мои друзья из Третьего полка? Перед нами враг! — кричит он.

Заслышав призыв Смельчака, несколько прохожих устремляются за ним в кабак; по велению случая это оказались бывшие солдаты из полка Смельчака.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

Марианина в катакомбах. — Приготовления к ее смерти. — Ее последнее видение

Со своей добычей старец опустился под землю и, пользуясь обмороком Марианины, поспешно понес ее в подземелье, именуемое им своим дворцом. От холода, царящего в прорытых глубоко под Обсерваторией подземных галереях, куда старец отыскал потайной ход, Марианина очнулась от забытья, завладевшего всем ее существом.

Похититель держал в руке лампу, и в ее слабом свете девушка увидела, в какое жуткое место завлек ее старик. Не зная ничего о существовании парижских катакомб и неожиданно оказавшись в самом их центре, она пришла в ужас. Горы костей, высившиеся по обе стороны от нее в какой-то изощренной последовательности и подобные архивам, собранным самой смертью, вековая тишина, нарушаемая только шагами несущего ее диковинного старца, всем своим видом напоминавшего обитателя могил, — все это способствовало созданию липкой удушливой атмосферы страха, которая высасывала из Марианины последние силы. Она больше не могла сопротивляться уготованной ей участи и покорно следовала за таинственным существом: едва старец заметил, что обморок ее прошел, он тотчас же поставил ее на землю.

Долго шли они молча и, возможно, уже достигли конца катакомб, когда бедная Марианина, собрав остатки сил, остановилась и спросила:

— Куда вы меня ведете?

— В Лувр… Вот, смотри! — И старик указал рукой на свод. — Мы находимся под Сеной. Скоро ты услышишь плеск волн.

— Но зачем мне идти в Лувр?

— Там ты увидишь дворец, где назначили свидание все существующие науки, жилище, где властвуют все имеющиеся в природе силы; если тебе хочется увидеть своего возлюбленного, ты сможешь смотреть на него, сколько тебе угодно; если ты несчастна, ты обретешь утешение…

Голос старца источал яд, и Марианина затрепетала от ужаса. Она встала и безропотно последовала за Столетним Старцем, медленно идущим среди устрашающей тишины, обычно сопровождающей палача, который ведет на эшафот свою жертву.

Вскоре они подошли к скале, высившейся до самого потолка, а возможно, и уходившей еще выше; вокруг громоздились осколки каменных глыб: дальше дороги не было. Когда-то здесь был карьер, где прошлые поколения добывали камень для своих нужд. Затем, когда запасы его исчерпались или же изменились условия добычи, шахта была заброшена; теперь здесь был тупик, коим заканчивалось страшное подземелье. Марианина опустилась на каменный блок: взгляд ее, потухший и утративший свое живое выражение, бессмысленно блуждал по склонам скалы, все еще хранившим следы деятельности человека. Она боялась повернуть голову и взглянуть на Столетнего Старца; представьте себе состояние существа, лишенного всех жизненных сил, чувств и ощущений, способного, подобно животному, только дышать и слишком слабого, чтобы привести в движение пружины своей души, и вы получите несовершенное представление о положении Марианины.

Где-то сочилась вода, и в мертвой тишине раздавались размеренные звуки падающих капель; от холодных стен веяло унынием и запустением.

Тем временем Столетний Старец ощупывал свод, видимо отыскивая некий одному ему известный предмет; наконец усилия его увенчались успехом. Если бы страдания Марианины не были столь глубоки, она была бы потрясена новым чудом, сотворенным старцем. Но все человеческие переживания уже покинули ее, и она могла лишь безразлично взирать на то, как огромная скала, приведенная в движение при помощи свисавшей с потолка кованой цепи, поднялась на воздух и Столетний Старец привязал конец цепи к массивному кольцу, вделанному во внутреннее крепление шахты. Перед молодой женщиной открылся вход в следующее подземелье, где сквозь непроглядную тьму клубился слабый свет; он не разгонял мрака, а, напротив, делал его еще более жутким. Свет, сочившийся сквозь щели между стеной и дверью, находившейся в конце длинной галереи, окружал дверь бледным мерцающим ореолом. Растекаясь по обеим сторонам мрачного подземного коридора, свет постепенно таял, распадаясь на невидимые глазу частицы, которые тотчас поглощал окружавший их мрак, так что Марианину по-прежнему окружала ночь. Зрелище это столь подействовало на дочь Верино, что душа ее встрепенулась, кровь заструилась по жилам, и, очнувшись от своего полуобморочного состояния, она громко вскрикнула.

— Вот вход в мое жилище, — провозгласил старик, хватая Марианину и вталкивая ее в подземную галерею.

Тотчас же ноги девушки приятно погрузились в мягкий густой ворс: пол в галерее был устлан толстым дорогим ковром. Своды и стены ее были задрапированы черным бархатом, чьи ниспадающие складки крепились при помощи серебряных аграфов. Очутившись в роскошной галерее, Марианина постепенно обретала мужество и, двигаясь вдоль стен, легко касалась своей изящной ручкой бархата и драгоценного металла; движениями своими она напоминала безнадежного больного, который, повинуясь неписаным законам нашего разума, рвет цветы и строит планы на будущее, стремясь эфемерными делами заглушить в себе страх перед неминуемой смертью.

Марианина в отдалении следовала за стариком; внезапно нога ее наткнулась на какое-то препятствие, тотчас же рассыпавшееся с сухим шорохом; в ужасе смотрит она себе под ноги, и в неверном свете, мерцающем все сильнее, ей кажется, что она видит человеческий скелет, костлявая рука которого сжимает кусок бархатной обивки. Марианина содрогнулась; страшная мысль о строителях подземного дворца, принесенных в жертву ее проводником, стремившимся сохранить в тайне местонахождение своего жилища, молнией промелькнула в ее голове. Тотчас же померк ее восторг перед окружающей ее роскошью: она могла думать только о мастерах, умерщвленных коварным старцем, и из размышлений этих неизбежно следовал вывод, что ей уже никогда не выбраться из этой могилы… Она повернулась и попыталась обратиться в бегство, но перед ней мгновенно выросла исполинская фигура Столетнего Старца, преградившего ей путь. Под его дьявольским взором кровь застыла у нее в жилах.

— Что это? — укоризненно спросила она, указывая на останки скелета.

Столетний Старец презрительно улыбнулся; язвительный хохот разорвал тишину, и девушка задрожала…

— Ты думаешь, что это я повинен в его смерти?.. — Марианина ужаснулась, убедившись, с какой легкостью старец читает ее мысли. — Эуфразия, — продолжал он, — пятьдесят человек в течение нескольких веков работали над сооружением этих чертогов Гнома, и ни одному не удалось завершить это строительство… Когда мне приходится приносить в жертву какое-либо существо, я стараюсь делать это как можно реже и всегда пл́ачу… Но я всего лишь следую законам необходимости… Идем же!

Наконец они дошли до конца галереи, и здесь Марианина обнаружила, что перед входом с удивительной последовательностью разложено множество ценных предметов. В середине, на черном бархате, словно самая дорогая реликвия, лежало несколько обугленных головешек.

— Что это значит? — спросила она, глядя в глаза огромного старца.

— Это остатки поленьев из костра Жанны д’Арк, — отвечал он, — а рядом лежит камень из стены разрушенной Бастилии; еще дальше находится череп Равальяка; вот Библия Кромвеля; вот аркебуза, принадлежавшая Карлу Девятому. А там — смотри! Географическая карта самого великого Христофора Колумба; поодаль можно видеть вуаль королевы Елизаветы, она положена вместе с ожерельем ее сестры Марии; вон хлыст Людовика Четырнадцатого, шпага Хименеса и перо кардинала Ришелье; интересно, этим ли пером был подписан смертный приговор бедняге Монморанси? А может, им была написана трагедия «Мирам»? Взгляните, вот кольцо Сикста Пятого; как вы понимаете, все, что здесь собрано, напоминает мне о моих друзьях из прошлых веков.

Завершив свои объяснения, Столетний Старец толкнул дверь, и глазам изумленной Марианины открылась картина совсем иного рода. Перед ней предстала просторная круглая комната со стенами, затянутыми дорогой тканью. В центре ее, на огромном столе, покрытом зеленой саржей, стояла бронзовая лампа, чей свет, казалось, веками освещал эту обитель ужаса.

Около стола, положив на край свои отвратительные черепа, расселись скелеты; Марианине почудилось, что их оскаленные рты усмехаются и громко зовут ее. Она отвела глаза и тотчас вздрогнула: перед ней засверкали стальные инструменты, более всего напоминавшие несущие смерть орудия палача; сферические шары, карты, кости, загадочные субстанции в прозрачных сосудах устрашали и одновременно завораживали ее. К удивлению своему, она не заметила ни одной книги — только пожелтевшие пергаментные свитки, покрытые пылью и испещренные непонятными письменами, составляли библиотеку Столетнего Старца. Мысли Марианины смешались, она стояла, в растерянности оглядывая подземное пристанище, где, казалось, имелись разгадки всех тайн природы. Неожиданно она чувствует, что ей надо бежать отсюда, она оборачивается, но не видит выхода, и, словно по волшебству, у нее за спиной возникает кресло, задрапированное черной материей… А может быть, ей только показалось, что предмет, столь внезапно появившийся позади и скрытый складками роковой драпировки, был креслом. Поискав глазами старца, дабы расспросить его, она застыла от ужаса… Откинув капюшон и распахнув плащ, скрывавший его жуткий облик, Столетний Старец сидел в огромном кресле; белесый свет лампы равномерно освещал его голову, и в его безжизненных лучах череп старца выглядел таким же сухим и желтым, как и черепа тех страшных гостей, что собрались перед ним за столом.

Но более всего испугало Марианину внезапно изменившееся выражение лица восседавшего перед ней странного хозяина подземного чертога. Поза Столетнего Старца, его посадка, его оцепеневшие члены свидетельствовали о непреклонности его намерений. Чело его посуровело, лицо приняло жестокое выражение. Он не осмеливался взглянуть на свою жертву, а та стояла перед ним бледная, с разметавшимися волосами, прекрасная в своей чистоте и невинности, и в глазах ее читался немой вопрос, ибо мужество покинуло ее и слова замирали на губах. Неяркий свет лампы и мертвящая тишина делали эту подземную сцену особенно выразительной. Марианина напоминала Марию Стюарт: в ожидании смертельного удара она пребывает один на один со своим палачом в зале, который, по утверждению Шиллера, был убран с королевской роскошью.

Вскоре Марианина заметила страшные признаки разложения, появившиеся на лице старца: мрачный огонь, пылавший в его глазах, утратил свой жестокий блеск и постепенно угасал. Также ей показалось, что цвет кожи на всем теле этого необычного существа, до сих пор противоестественно здоровый, неожиданно поблек и стал белей отполированных костей сидящих вокруг стола скелетов; впрочем, возможно, это была аномалия светового воздействия таинственной лампы. И вот, когда бедное дитя всматривалось в своего сурового похитителя, пытаясь распознать, что же с ним происходит, он взглянул на нее, и взор его был более жесток и страшен, нежели взор Уголино, коим созерцал он члены умерших с голоду детей своих, как поведал нам о том Данте.

От такого взгляда душа Марианины заледенела; воспользовавшись оцепенением девушки, старец встал и, словно чувствуя, как тело его ослабевает, медленно и тяжело опираясь на стоявшую на его пути мебель, двинулся к столу, заставленному различными предметами непонятного назначения.

Взяв стеклянный цилиндр, оканчивающийся длинной тонкой трубкой с платиновым наконечником, он трясущимися старческими руками осторожно поставил его на стол, а рядом водрузил различные сосуды, содержимое которых Марианина не могла разглядеть, ибо все они находились в глубоких подставках, отлитых из сплавов различных металлов, и видны были только их горлышки. Поместив на стол все, что, видимо, должно было ему понадобиться, он взял золотую ступку и поставил ее рядом с Марианиной, которая с детским любопытством наблюдала за его приготовлениями. Уверен: если бы бедняжку привели на казнь, она бы чистым и невинным взором смотрела на топор палача.

— К чему, — спросила она старца, — все эти приготовления?

Даже гиена, впиваясь зубами в долгожданную добычу, не издает столь зверских воплей, каким был прозвучавший в ответ хохот Столетнего Старца.

— Что за голос! — воскликнула Марианина. — О! Позвольте мне уйти! Я словно умерла уже…

— Твоя жизнь принадлежит мне, — заявил старец, — ты отдала ее мне, она больше не твоя.

— Зачем она вам? — просто спросила она.

— Когда ты это узнаешь, тебе уже будет все равно! — резко ответил Столетний Старец.

— Великий Боже! — воскликнула Марианина, заламывая руки и устремляя вверх взгляд очей своих. Но там увидела она новое страшное орудие: над головой ее висел огромный колокол, сквозь стенки его просачивался свет, и казалось, что лишь тонкая нить удерживает его на весу. В ужасе вскрикнула Марианина и упала — к счастью своему, рядом с роковым сооружением, сокрытым черным покрывалом.

Столетний Старец невозмутимо продолжал свои зловещие приготовления. Он даже не подумал поднять Марианину, пытавшуюся ползком добраться до невидимой двери. Впрочем, время от времени он бросал взоры на свою затравленную добычу.

Вдруг своды подземного дворца содрогнулись от странного звука; удивленный, старец долго прислушивался, но, так как звук не повторился, он вернулся к своим приготовлениям. Слабый луч надежды закрался в душу Марианины; стоя на коленях, она попыталась приподнять мрачный черный покров, дабы увидеть, что же он скрывает. Однако стоило ей лишь поднести к нему руку, как ее обдало непереносимым жаром, и она не осмелилась продолжить свое исследование и выяснить, горело ли таинственное пламя где-то глубоко под землей или же в громадном медном тигле, накрытом черным полотнищем. Подняв глаза и взглянув поверх темного покрывала, она заметила, как над сосудами, приготовленными старцем, поднимается легкий пар.

— Эй, — воскликнул старец, подходя к девушке, — поднимайтесь!

Марианина встала и обежала таинственный предмет, словно пытаясь спрятаться от страшного хозяина подземелья. Страх жертвы насмешил старца, и, улыбаясь, он сказал:

— Ты в моей власти, Эуфразия, и ничто не спасет тебя… Где то ухо, до которого долетят твои крики, где та рука, что защитит тебя? Мы находимся под землей, на глубине двухсот футов; там, наверху, суетятся люди-однодневки…

— Вы забыли о Господе! — воскликнула Марианина.

Пугающая улыбка промелькнула на обожженных губах Столетнего Старца; заметив эту усмешку, достойную самого Сатаны, девушка вскрикнула:

— Ах, я мертва… уже мертва.

Новая, не менее жуткая улыбка стала ей ответом; старец любовался неземной красотой своей жертвы, и по его бледной ввалившейся щеке скатилось несколько слезинок.

Рухнув на колени перед своим палачом, Марианина с мольбой простерла к нему руки и голосом, способным разжалобить даже тигра, произнесла:

— Тогда дайте мне помолиться Господу… Всего лишь несколько минут!..

— Если молитва поможет тебе преодолеть страх перед смертью, я не стану возражать…

Вернувшись в кресло, старец принялся обследовать содержащиеся во флаконах вещества, чтобы затем начать приготовлять из них смесь, в то время как Марианина, преклонив колени на бархатную подушку, куда, возможно, опускались до нее другие жертвы хозяина подземелья, молитвенно сложила руки и обратила свою невинную мольбу к Богу.

— О, горе мне! — громко взывала она. — Неужели мне надо благодарить Предвечного за то, что Он в милосердии Своем решил сократить мою жизнь, дабы избавить меня от грядущих горестей? Но наверное, ты прав, великий Боже, до сих пор несчастья мои превосходили выпавшее на мою долю счастье, радость была мимолетна, страдания же бесконечны!.. А если такова была моя молодость, что ждет меня на закате дней моих? Ты прав, Господи!..

Умиротворение снизошло на ее душу, и, успокоившись, она подошла к старцу и нежным голосом покорно произнесла:

— Я готова… — Не ожидая подобного повиновения, Столетний Старец изумленно взглянул на нее. — Но скажите мне, — продолжала она, и в голосе ее не слышалось ни жалобы, ни упрека, — скажите, чем я провинилась перед вами, за что вы хотите лишить меня жизни?

— А зачем ты появилась на моем пути? Разве ты не сама сказала мне, что собираешься покончить счеты с жизнью, разве ты не сама возжаждала смерти?

— Я, — воскликнула она, — я — возжаждала смерти?.. Ах, тогда я не знала, что такое смерть!

— А раз ты пожелала умереть, то не лучше ли, чтобы дыхание твое, вместо того чтобы раствориться в воздушной массе, окружающей наш земной шар, послужило бы для продления моей жизни?.. Знай же, девушка, что теперь существование мое зависит от твоего существования, и если ты меня обманула, то не ты, а я вправе осудить тебя!.. Как бы ни любила ты жизнь, тебе придется расстаться с нею. Почему ты заранее не предупредила меня? Я бы легко нашел другую жертву! Париж так и кишит ими… В притонах дворца Ришелье людей гораздо больше, чем мне требуется. Сейчас же времени больше нет… скоро дыхание мое прервется… мысль моя работает с трудом, мне уже не хватает жизненных сил… Смерть твоя стала необходимостью, а так как у тебя добрая душа, то я говорю с тобой совершенно откровенно. Бедное дитя! Быть может, я больше других, с кем ты уже успела проститься навеки, буду сожалеть о тебе…

С этими словами Столетний Старец тяжко вздохнул, и Марианине показалось, что чувства одержали верх над бесстрастными и бесспорными истинами, постигнутыми им с помощью его всемогущей науки.

— Что ж, — ответила Марианина, — тогда начинайте, используйте ваше чудесное искусство! Берите мою душу, только покажите мне того, кого я люблю!.. Наслаждаясь созерцанием любимого, я забуду о нашем мире, и вы без труда завладеете моим дыханием, ибо оно мне более не нужно. Ведь если он не явился жениться на мне, значит, он меня разлюбил.

Старец удовлетворенно выслушал Марианину: предложение девушки спасало ее от мучительной агонии, а его от жуткого зрелища жертвы, борющейся со смертью. Луч радости скользнул по его лицу, видом своим напоминавшему оскаленный череп скелета, и он завладел руками Марианины.

Последнее видение Марианины[28]

Едва Столетний Старец завладел прелестными руками Марианины, как она погрузилась в небытие; глубокая ночь, гораздо темнее той, что посылает нам небо, окутала ее с быстротой, сравнимой со скоростью выпущенной из лука стрелы, на лету пронзающей голубку. Девушка шагнула за ту грань, где кончается Вселенная и начинается край, куда могут попасть только те, кто находятся на перепутье между жизнью и смертью. Она вступила туда, где человек свободно исследует природу, будучи вне ее самой, где тайны природы предстают перед человеком в загадочном зеркале, способном материализовать полученное изображение. Властвующая там сила способна, словно острым лезвием, рассечь землю и извлечь из нее самые потаенные ее сокровища; там все животные и растения имеют свои имена; там становятся понятны умонастроения всех народов, там человек с легкостью мухи, перелетающей из одного конца комнаты в другой, перемещается с одного края света на другой. В этой диковинной империи забываешь обо всем, а покинув ее, сохраняешь лишь приятные ощущения, напоминающие очарование сладостного сна. В эти сферы человек может попасть только в самом своем прекрасном облике, а именно в облике мысли.

Марианина уже покинула подземелье, где она находится. Разумеется, ее красивое тело осталось на месте, но душа ее по воле существа, чье иго она никак не может сбросить, пребывает в полете: кажется, что повелитель ее владеет волшебной палочкой, которой восточные сказители наделяют своих фантастических персонажей, и с ее помощью безраздельно распоряжается природой. Погрузившись в темную ночь, девушка парит в ней без движения, и оцепенение ее столь велико, что покоящаяся в могиле смерть кажется более живой, нежели застывшая Марианина.

Но сквозь ночную мглу она ощущала грозящую ей опасность и, несмотря на обещание старца, чувствовала, что скоро страдания ее умножатся.

Через какое-то время[29] (а Марианина полностью утратила чувство времени) она увидела свет в себе самой, но в этот раз заря, занимавшаяся в ее душе, была бледной, подобно свету, исходящему из ночника, помещенного в вазу из алебастра. Тогда она пошла по подземелью теми же самыми галереями, где она только что шла вместе со старцем; шаги ее были совершенно беззвучны, своды не вторили им гулким эхом, и она напрасно ворошила ссыпанные в кучу кости, ожидая услышать уже знакомый сухой стук.

Мелькнувший вдалеке свет заставил ее бежать вперед с немыслимой скоростью, она услышала глухой шум, производимый множеством голосов, и помчалась туда, откуда доносились звуки, которые, как ей почудилось, стремительно приближались к ней.

Желая скорей достичь цели, она прильнула (чтобы исполниться сил) к тени Столетнего Старца; не видя и не слыша его, она тем не менее знала, что он был рядом. Почувствовав себя бестелесной и ощутив в себе неведомую энергию, подобную животной физической силе, она внезапно увидела картину, исторгнувшую из ее груди радостный вопль. Чтобы издать этот вскрик, Марианина употребила всю имевшуюся в ней силу, однако с губ ее не сорвалось ни единого звука, ни единого слова, и язык ее по-прежнему был прижат к нёбу, хотя ей казалось, что она заставила его двигаться.

Замеченными Марианиной людьми были генерал Беренгельд, Смельчак, трое солдат, Верино, Жюли и кучер Туллиуса: одни держали факелы, а другие, вооружившись кирками, пробивали дыру в полу дома Столетнего Старца.

— Веселей, друзья мои!.. — кричал Бютмель. — Подналяжем-ка на заступы да ударим посильнее! Генерал дает сто луи, если управимся за час.

— Двести!.. — воскликнул генерал. — И тридцать тысяч франков, если мы спасем Марианину.

Услышав эти слова, прибывший Верино наконец понял, что дочери его грозит страшная опасность, и, теряя сознание, упал на руки подхватившей его Жюли. Генерал, поглощенный единственной мыслью — поскорей найти Марианину, даже не заметил обморока почтенного старца. Схватив кирку, он принялся яростно долбить пол; увидев это, Смельчак, дернул себя за ус и недовольно проворчал:

— Ох, генерал, что только подумают солдаты!

— Марианина!.. Марианина!.. — отвечал Туллиус, со всей силы нанося удары по каменным плитам, от которых сотрясались все стены дома. — Мы должны найти хотя бы ее тело!

— Ах, отец мой умирает! — воскликнула Марианина своим нежным голосом. — Туллиус, ты роешь влево, а надо вправо, там нужно всего лишь приподнять большой камень… вот он!..

Особенность колдовского видения заключалась в том, что в эту минуту дочь Верино находилась в центре катакомб, а место, где происходили описанные выше события, было отделено от нее не менее чем шестьюдесятью футами земли. Она видела эту сцену вовсе не благодаря способностям своих глаз, но внутренним видением, из чего мы заключаем, что нам еще предстоит узнать, перемещалось ли изображение этой сцены, дабы возникнуть в ней самой, или же это она сама перенеслась к месту событий.

Наконец она добралась до своей цели; земная толща не стала ей преградой, и она беспрепятственно прошла сквозь нее. Крик радости, вырвавшийся у нее из груди, также не был услышан, как и все прочие ее призывы. Она запечатлела на лбу отца нежный поцелуй, но он даже не почувствовал его.

Напрасно повторяла она: «Здравствуй, Жюли!..» — напрасно заключала Беренгельда в объятия своей исполненной любви души: генерал продолжал наносить могучие удары по мраморным плитам. И тогда Марианина зарыдала горькими слезами, утирая их своими роскошными черными волосами.

— Ура! — воскликнул Смельчак. — Нашел! Генерал, вот камень, преграждающий нам вход.

Опечаленная Марианина не разделяла всеобщего восторга по поводу находки Смельчака; рыдая, она села подле своего дорогого Туллиуса и, завороженная, принялась наблюдать, как возлюбленный ее с жаром дробит огромные камни, вставшие у него на пути. Увидев скалу, обнаруженную Смельчаком, генерал побледнел: в сердце его пробудилась надежда; теперь каждый спасатель считал своим долгом попытаться раскрыть секрет высящейся перед ними преграды.

— Не может такого быть, генерал, — воскликнул Жак Бютмель, — чтобы мы не сумели взять штаб-квартиру старого разбойника.

— Где-то должен быть рычаг! — прошептал пришедший в сознание Верино. — Вряд ли эта махина сдвигается каким-либо иным способом.

— Вот он, вот он!.. — воскликнула Марианина, увидев спрятанную цепь, приводившую в движение скалу и тем самым открывавшую вход в подземный чертог старца; но сколько она ни тянула цепь, камень даже не пошелохнулся.

— К дьяволу рычаг! — отвечал Смельчак. Покопавшись в солдатских сумках, он извлек все имевшиеся там патроны, связал их вместе и с видимым усилием протиснул их под камень; затем он вытащил кремень, трубку и трут (вещи, с которыми он никогда не расставался) и, глядя на трех своих боевых товарищей, заявил:

— Вы, мои доблестные воины, останетесь со мной! А вы, генерал, вы, папаша Верино, и вы, хорошенькая плутовка, — обратился он по очереди к генералу, Верино и Жюли (заметим: при обращении к Беренгельду тон его был исполнен глубочайшей почтительности, но, говоря с Жюли, он даже дерзнул потрепать девушку за подбородок), — вы отправитесь на улицу, подальше от этого места! После взрыва, когда мы станем хозяевами положения, — пожалуйста, возвращайтесь! Вперед!.. Генерал, выводите штатских, сейчас маневрами командую я.

Те, на кого указал Смельчак, удалились, и бравый солдат остался с тремя своими товарищами. Высыпав порох и сделав пороховую дорожку достаточно длинной, он поджег его. Когда осели обломки взлетевшей на воздух скалы, Марианина, сидевшая как раз над местом взрыва, по-прежнему ничего не чувствовала; даже когда под ней вместо камня оказалась пустота, она не шелохнулась.

Все быстро вернулись осмотреть полученное отверстие. Понимая, что никто не видит ее, Марианина вновь зарыдала. Восторженные крики огласили своды подземелья. Увидев перед собой лестницу, Смельчак, забыв, что командование перешло к Беренгельду, издал боевой клич и устремился по ступеням; трое гренадеров последовали за ним.

— Вперед, к славе! — прозвучало во тьме. — Не отставать, и да здравствует император!.. Марокко.

Последнее добавление свидетельствовало о том, что благоразумие никогда не покидало Смельчака.

Недолго Марианина блуждала во тьме, пытаясь не упустить из виду дорогого ей человека. Постепенно картина перед ее глазами становилась все менее четкой и наконец растворилась вовсе. Позволив себе сравнить чувственное восприятие с работой мозга, осмелимся утверждать, что подобным образом разум наш теряет след воспоминаний о событиях давно прошедших…

Подобно Эвридике, бесплотной тенью выскользнувшей из объятий своего супруга, душа девушки, погрузившись во мрак, казалось, вернулась в ее прекрасное тело, покоившееся в страшном чертоге старца. В тот миг, когда Марианина уже больше ничего не видела, Столетний Старец отошел от нее, и она перестала ощущать прикосновение его ледяных рук.

КОНЕЦ

Умерла ли Марианина? Существует ли по-прежнему Столетний Старец? Видел ли его кто-нибудь? Не выдумка ли весь этот рассказ, не бред ли больного воображения?..

На все эти вопросы издатель может ответить единственной фразой, которую, по мнению Сократа, произнести труднее всего: «Я не знаю».

Париж, 18 апреля 1820 года

ПРИМЕЧАНИЕ ИЗДАТЕЛЯ

Париж, 20 августа 1822 года

На этих страницах действительно изложено все, что мне удалось узнать о Столетнем Старце. Собрав все имеющиеся документы и составив на их основании единый рассказ, я долго не решался опубликовать его. Я чувствовал, что подобная развязка, в сущности ничего не объясняющая, никогда не удовлетворит любопытство тех, кто ищет в каждой книге действия, выстроенного по всем правилам драматического искусства, то есть непременно желают иметь свадьбу в пятом акте. Такие читатели никогда не подумают воздать должное автору за чувства, которые тот пробудил у них во время чтения, ибо они ни в грош не ставят собственные переживания, а удовольствие получают лишь тогда, когда им подсунут привычную игрушку в виде счастливого конца.

Прежде меня бы стали упрекать за неопределенность, царящую в последней главе, и — я уверен — не одна добрая душа была бы опечалена, предположив, что Марианине суждено умереть. Обнаружив же, что судьба Столетнего Старца также покрыта мраком неизвестности, многие наверняка бы не преминули высказать свое возмущение.

Во всяком случае, опасения, охватившие меня, когда я собирал воедино все имевшиеся рукописи, были именно таковы. Но сейчас я собираюсь отчитаться за письма, случайно попавшие мне в руки, потому что они вполне могут послужить концовкой моего повествования.

У меня есть брат; где он находится сейчас — мне не известно: вот уже пять лет, как он отплыл в кругосветное путешествие. До отъезда он вручил мне бумаги, содержание которых легло в основу этой истории. Хотя брат увлекается естественными науками, он очень рассеян, поэтому он передал мне далеко не все документы, и, если бы не влиятельные друзья, с чьей помощью мне удалось восстановить недостающее, подарок брата оказался бы для меня совершенно бесполезным.

Полгода назад прошел слух о смерти этого брата (у меня их несколько, и когда-нибудь мы соберемся вместе), кабинет его был опечатан, и только два месяца назад, когда печати были сняты, я смог попасть туда и среди бумаг увидел письма, написанные почерком генерала Беренгельда.

Доказав во время похождений на Пер-Лашез свои способности в искусстве похищения документов (смотрите предисловие к «Арденнскому викарию»), нетрудно догадаться, что я ловко завладел бесценными письмами, содержащими завершение этой истории: мне удалось стащить бумаги под самым носом у братьев.

Мой брат (считающийся умершим) был истинным ученым, обладавшим весьма необычными воззрениями на природу вещей. Он отличался истинно математическим умом, был последователен, переходил от одного доказательства к другому и всегда руководствовался исключительно Анализом (полагая, что без него сделать ничего невозможно). Я же, давно поставив воображение выше любой точной науки, нередко смеялся над так называемыми открытиями брата, над его суждениями и системами. В конце концов он решил, что я более недостоин его доверия; вот почему брат скрыл от меня обстоятельства, при которых он познакомился с генералом Беренгельдом.

Принимая во внимание, что я обнаружил эти бесценные для меня письма совсем недавно и у меня не было времени переписать их заново, дабы приспособить манеру их изложения к остальному тексту повествования, я решил опубликовать их без изменений — такими, какими я впервые прочел их, ничего не сокращая и ничего не добавляя. Поэтому я обращаюсь к читателю с просьбой призвать на помощь все свое воображение и самому дополнить показавшиеся ему неясными места.

Орас де Сент-Обен

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Письмо г-на де Сент-Обена-старшего г-ну Джеймсу Гордону

Париж…

Дорогой друг, поклонников науки гораздо больше, нежели мы предполагали, и при мысли о том, что наши достижения могут стать добычей всех и каждого, мне становится очень страшно. Вот, послушай, что со мной приключилось.

Вчера, после того как мы расстались, я был в собрании вместе с Жанной, которая, как тебе известно, воистину живет на самом краю света. Поэтому дорога заняла у нас гораздо больше времени, нежели мы предполагали, и, когда мы достигли цели, было уже далеко за полночь. Обратно я возвращался около двух часов ночи и, проходя, кажется, мимо приюта Найденных Детей, внезапно услышал пронзительные крики. Поспешив к месту, откуда доносились эти вопли, я увидел, как из известного тебе заброшенного сада выбежал какой-то человек с женщиной на руках… Первая моя мысль была о том, что этот негодяй ее похитил. Луна светила тускло, я с трудом различал окружающие меня предметы и не мог как следует рассмотреть лицо женщины, чьи распущенные волосы и безжизненно повисшее на руках похитителя тело давали мне основание думать, что услышанные мною крики издавала именно она. Я рванулся, в ярости схватил обидчика за шиворот, отнял у него его жертву и поспешил к дому булочника, где, как я успел заметить, горел свет.

Стоило мне взять женщину на руки, как она принялась жалобно стонать, и я вынужден был передать ее незнакомцу; к тому времени тот уж догнал меня и страстно умолял вернуть ему его драгоценную ношу — судя по тону и манерам, он вовсе не был злоумышленником. В результате я помог ему донести молодую женщину до неизвестного мне дома, перед которым уже ожидала карета.

Когда я вошел в жилище привратника, мне показалось, что хозяин его весьма возбужден: похоже, что поблизости произошло нечто необычное. Я опустил бесчувственную женщину на кровать; увидев ее смертельную бледность, молодой человек решил, что она мертва, и предался самому бурному отчаянию, какому только может предаваться мужчина. Но я, нащупав пульс у той, кого он называл своей «дорогой Марианиной», быстро успокоил его. Я сказал ему, что девушка жива; изумленно взглянув на меня, он еще долго не мог поверить в свое счастье и вопрошающим взором смотрел то на меня, то на нее.

«Состояние ее, — произнес я, — весьма необычно». Я взял фонарь и, нагрев до красноты латунную проволочку, горячей вложил ее в руку Марианины. Незнакомец вздрогнул: он был поражен, видя, что его Марианина по-прежнему молчит и не шевелится, хотя на коже ее выступил след от ожога раскаленной проволокой.

Взяв незнакомца за руку, я сказал ему: «Сударь, клянусь вам, эта девушка будет жить; благословляйте случай, позволивший нам встретиться, иначе она бы умерла от голода, так и не выйдя из состояния летаргического сна, куда, как вы видите, она все еще погружена».

Затем я пробудил красавицу; она непонимающе взглянула на меня, но стоило ей увидеть незнакомца, как пелена сна спала с ее глаз, взор ее засверкал почти сверхъестественным блеском, и она воскликнула нежным голосом: «Туллиус!..»

При этом имени незнакомец, словно зачарованный, взял ее на руки и быстро понес к двери; выскочив на улицу, он посадил ее в карету и крикнул кучеру: «Лоран, сто луидоров, если вихрем домчишь нас до почтовой станции. Сейчас улицы пустынны, поэтому гони во весь опор!»

Я задержал незнакомца и вместо вознаграждения стал просить прислать мне рассказ о тех необычных событиях, во время которых девушка была усыплена: я дал ему, вернее, бросил на лету свой адрес, ибо лошади рванулись с места и помчались со скоростью вихря. За то краткое время, что молодые люди устраивались в карете, я успел заметить, как они поцеловались и девушка положила голову на плечо своего возлюбленного.

Девушка была прекрасна, как античная статуя, никогда еще мне не доводилось видеть столь пленительные формы; несмотря на бледность и худобу, она была восхитительна.

К тому времени я очень устал. Решив отправиться домой, я тем не менее зашел к привратнику и договорился прийти к нему на следующий день и послушать рассказ о происшествии, столь сильно его взволновавшем.

Вот видишь, дорогой мой, мы не единственные, кто занимается наукой: чудеса ее многократно превосходят все фокусы колдунов прошлого.

На следующий день я пришел к привратнику и узнал от него, что моим незнакомцем был генерал Беренгельд. Также привратник поведал мне, что спустя три часа после моего ухода жители домов, прилегающих к известному тебе заброшенному саду, услышали жуткие крики, доносившиеся из полуразрушенного дома. Затем из развалин выбрались отец девушки, ее горничная и отставной солдат; судя по их собственным словам, три оставшиеся под землей гренадера были схвачены демоном и погибли в страшных муках.

Вот, по существу, и все, что с невероятными подробностями сообщил мне словоохотливый привратник; когда я получу от генерала обещанный рассказ, я подробно обо всем тебе напишу, а пока остаюсь твоим преданным, и т. п.

Письмо генерала, графа Беренгельда г-ну Виктору де Сент-Обену старшему, врачу

Сударь, вы взяли с меня обещание рассказать вам о тех необычных обстоятельствах, по причине которых молодая девушка оказалась в том страшном состоянии, когда я вынес ее из известного вам дома и вы с помощью вашего искусства вернули ее к жизни.

Вынужденный стремительно покинуть вас, я не имел возможности отблагодарить вас за оказанную услугу; поистине, она столь велика, что и десяти миллионов не хватит, чтобы отплатить за нее. Поэтому разрешите мне в этом письме выразить вам свою безграничную признательность и предложить вам располагать по своему усмотрению всем, что я имею: моими связями, моим кошельком и моим сердцем.

Сколь бы скромным знатоком человеческой души вы ни были, увидев, как моя дорогая Марианина, вернувшаяся к жизни исключительно благодаря вам, открыла глаза и, отыскав меня взором, позвала: «Туллиус!», вложив в это имя всю любовь, давно воодушевлявшую ее сердце, вы наверняка догадались, что в таком положении единственно возможный поступок любящего мужчины (поверьте мне, сударь, истинно любящих мужчин не так уж много) — это заключить в объятия изумленную красавицу и увезти ее подальше от вредных влияний, оказываемых неведомыми демонами, осаждающими нас со времен русской кампании.

Несмотря на лаконичность нашей беседы, я убедился, что вы проявляете глубокий интерес к естественным наукам; воистину бесценная услуга, оказанная мне вами, свидетельствует о том, что вы овладели одним из секретов того загадочного существа, дальнейшая судьба которого мне не известна.

Вспомните, сударь, ту ужасную ночь!.. И представьте себе, как я вместе с четырьмя солдатами устремляюсь в бездонную пропасть, именуемую катакомбами, торопясь поскорей отыскать женщину, завлеченную туда неким старцем. Позже я сообщу вам все необходимые сведения об этой загадочной личности, и вы сможете постичь весь охвативший меня в те часы ужас. Пока же я только скажу вам, что старец завлек ее туда, чтобы погубить.

Мы долго блуждали по подземным галереям; чувства, воодушевляющие влюбленных, упрямо побуждали меня продолжать поиски.

Ах, сударь, что за зрелище!.. Миновав груды костей, мы очутились в самом сердце катакомб; мы взломали дверь, ведущую в подземный чертог, и я увидел мою дорогую Марианину — в том же состоянии, в каком ее увидели вы. Старец готовился бросить ее в таинственный аппарат и накрыть это сооружение медным колоколом… Я бросаюсь вперед и, преодолев необоримый ужас, охвативший меня при приближении к старцу, похищаю у него его жертву, в то время как трое солдат под прицелом своих ружей удерживают его на почтительном расстоянии.

Увидев, как я убегаю, лицо этого сверхъестественного существа исказилось от ужаса, и он крикнул мне вслед: «Сын мой!.. Сын мой!..» Но я был уже далеко и больше ничего не слышал. Теперь я могу гордиться тем, что, подобно Орфею, спустился за своей супругой в ад; правда, мне повезло больше, чем великому певцу.

Так как я больше не видел ни господина Верино, ни моего денщика, то и не могу ничего сообщить вам о них. Вы просили рассказать вам о том, каким образом Марианина оказалась во власти Столетнего Старца. Я собираюсь выслать вам надлежащие бумаги, чтение которых предоставит вам пищу для размышлений.

Сообщаю вам, что три дня назад я соединился со своей дорогой Марианиной и направил курьера к ее отцу, дабы он приехал и стал свидетелем нашего счастья.

Подписано

Беренгельд.

P.S. Если вы пожелаете оказать нам честь и приехать в замок Беренгельдов, вам всегда будут рады; признаюсь, мне было бы чрезвычайно интересно обсудить с вами множество вопросов, занимающих мой ум.

Отрывок из ответа г-на де Сент-Обена-старшего генералу Беренгельду

Генерал,

Я побывал на том месте, где стоял дом Столетнего Старца; после самых тщательных поисков я нашел там всего лишь необычайно широкий плащ светло-коричневого цвета.

ПОСЛЕДНЕЕ ПРИМЕЧАНИЕ ИЗДАТЕЛЯ

Все оставшиеся у меня документы, касающиеся Столетнего Старца, генерала Беренгельда и Марианины, я полагаю опубликовать в новой книжке под названием «Последний Беренгельд». Не знаю, когда я соберусь издать ее, ибо повествование это требует еще многих разысканий и большой работы; к тому же я не знаю, будет ли уже изданное мною сочинение одобрено публикой.

Я обещал поведать историю Лаградны и Бютмеля; их бесхитростный рассказ, несомненно, заслуживает всяческого внимания. Однако это еще одно, дополнительное, основание, чтобы не торопиться и хорошенько поработать над рукописью, дабы оказаться достойным природы, решившей выступить в роли рассказчицы.

Завершая сей труд, я обращаюсь ко всем, кто прочтет его: будьте снисходительны, высказываясь о вещах, сущность которых вам не вполне понятна[30]. Уверен, что найдутся те, кто станет громко возмущаться употреблением многих слов, твердить о бессмысленности некоторых фраз, о необдуманном использовании дерзких выражений; к счастью, я принял свои меры предосторожности и со знанием дела заявляю, что был заранее осведомлен, чем я рискую: теперь от успеха или провала книги будет зависеть, продолжу ли я свое повествование или умолкну навсегда.

Для меня не секрет, что такой конец не удовлетворит многих читателей: они хотели бы прочесть о свадьбе Марианины и Беренгельда и об их счастливой жизни; однако присущий писателям порок, состоящий в том, что они любой ценой стараются угодить читателю, не принадлежит к моим недостаткам. Если бы я сочинил эту историю для собственного удовольствия, я бы не пренебрег ни единым замечанием и постарался, насколько возможно, удовлетворить всех. Но, выступая в роли летописца, я всего лишь правдиво рассказал о том, что узнал сам.

ПОСЛЕСЛОВИЕ ПЕРЕВОДЧИКА,

или

КТО ВЫ, Г-Н ОРАС ДЕ СЕНТ-ОБЕН?

Без творчества Оноре де Бальзака (1799–1850) нельзя представить себе ни мировую, ни тем более французскую литературу. Но каждый писатель когда-то был начинающим и с радостью встречал появление в печати своих первых произведений. Со временем юношеские работы забывались, а некоторые литераторы и вовсе не хотели о них вспоминать. Первые сочинения юного Оноре де Бальзака, прибывшего из провинциального Тура покорять «столицу мира», являлись по преимуществу подражаниями готическому роману: действие их разворачивалось в старинных замках, где совершались кровавые убийства, стенали скелеты невинно убиенных и царила возвышенная романтическая любовь. Бальзак открыто никогда не признавал авторство своих ранних романов, хотя, уже став знаменитым, предпринял попытку их переиздания под псевдонимом Орас де Сент-Обен.

Однако вряд ли можно утверждать, что Бальзак хотел отречься от своих юношеских опытов. Скорее, он от них дистанцировался. Орас де Сент-Обен — не просто псевдоним, это настоящий, живой персонаж, придуманный Бальзаком и наделенный чертами как своего создателя, так и его литературных героев.

Образ Сент-Обена складывается постепенно. В предисловии к «Арденнскому викарию» (1822) говорится, что г-н де Сент-Обен молод, любит гулять по кладбищу Пер-Лашез (где любил гулять молодой Бальзак) и живет на острове Сен-Луи, на улице Фам-Сан-Тет (букв.: «Женщины-без-головы»), В «Столетнем Старце» (1822) у Сент-Обена появляется брат, благодаря которому Орас знакомится с историей загадочного старца. Еще уточнение: Сент-Обен каждое воскресенье ходит к мессе, не ввязывается в политические склоки, не ругает правительство; учился же молодой человек в коллеже в Бомонсюр-Уаз, где осваивал риторику под руководством покойного отца Мартигоде. Вырисовывается образ добропорядочного буржуа, являющего резкий контраст со «своими» героями — мятущимися натурами, обуреваемыми роковыми страстями. Бакалавр Сент-Обен — критическое начало романтических сочинений молодого Бальзака. Но уже в конце 1824 г., в послесловии к роману «Ванн-Шлор», Сент-Обен предстает перед читателями умудренным опытом и утомленным жизнью «сыном века». Таким он представлен и в биографическом очерке «Жизнь и горести Ораса де Сент-Обена», опубликованном под одним переплетом с романтическим повествованием «Последняя фея» в 1836 г. Желая до конца сохранять дистанцию между собой и своим героем-автором, Бальзак просит подписать очерк молодого начинающего литератора Жюля Сандо.

В вымышленной биографии Сент-Обен предстает талантливым молодым человеком, воспитанным вдали от соблазнов цивилизации. Орас собирается жениться на дочери своего приемного отца Денизе, но неожиданно в жизнь его врывается светская львица Флавия. Она открывает юноше иной мир, и тот, сжигаемый пробудившимся в нем честолюбием, устремляется в Париж, где намеревается продать рукопись своей «Последней феи». Уделом Ораса становится каторжный литературный труд, связанный с кабальными договорами, труд, нисколько не похожий на благородное занятие, коему предаются в часы досуга. В конце концов молодой человек не выдерживает и возвращается домой, в провинцию, где женится на Денизе, изрядно к тому времени подурневшей.

Каков был его конец? Этот вопрос не слишком занимает автора очерка, для него гораздо важнее напомнить об одной парижской встрече Ораса. В столице, в одном из домов на улице Кассиньи, он встретил молодого человека, только что завершившего свое сочинение под названием «Физиология брака», и согласился выслушать из него отрывок, который и прочел ему взволнованный автор. Когда тот завершил чтение, Орас заключил его в объятия и с восторгом воскликнул: «Все, бросаю перо и ухожу, уступаю место!» Полагают, что таким образом Бальзак хотел проститься с созданным им персонажем, который в течение долгих лет негласно выступал от его имени.

У ранних произведений Бальзака много общего с сочинениями Анны Радклиф, Хораса Уолпола и Чарльза Мэтьюрина. Однако сквозь переплетение роковых страстей то здесь, то там пробиваются сатирические и бытовые зарисовки, размышления об обществе, политике и нравах, что делает их чтение не просто любопытным, но и увлекательным.

В 60-е годы теперь уже прошлого века во Франции было осуществлено научное издание восьми романов «г-на Ораса де Сент-Обена». У нас эти сочинения оказались практически отсеченными от творчества Бальзака: они редко упоминаются в работах специалистов и на русский язык не переводились. Однако без них представление о великом классике не может быть полным, ведь мы знакомы с расцветом его творчества, с последними его произведениями, но совсем не знаем первых. Публикация истории демонического старца Беренгельда и романтической любви генерала Туллиуса Беренгельда и прекрасной Марианины, предпринятая издательством «Текст», начинает эту лакуну заполнять. Не только любители классики и почитатели таланта великого французского писателя, но и поклонники жанра триллера, этого готического романа наших дней, с интересом встретят появление на русском языке неизвестного романа великого Оноре де Бальзака.

Елена Морозова

notes

Примечания

1

Далее нельзя (лат.). (Здесь и далее, если не указано иное, примеч. переводчика.)

2

Позже мы поймем, почему старик получил такое прозвище. (Примеч. издателя, г-на Ораса де Сент-Обена.)

3

Речь идет о событиях Великой французской революции: 10 августа 1792 года — свержение монархии, 4–5 сентября 1793 года — народные волнения в Париже.

4

Германик Юлий Цезарь (15 до н. э. — 19 н. э.) — приемный сын Тиберия, римский полководец. Предположительно, был отравлен.

5

Читателя, несомненно, утомит полная история генерала Беренгельда, поэтому мы извлекли из нее только страницы, непосредственно относящиеся к интересующему нас предмету, и переписали их заново, чтобы получилось связное повествование. Разумеется, при этом были опущены некоторые незначительные подробности, относящиеся к юности Туллиуса и лишь опосредственно к старцу: на наш взгляд, генерал Беренгельд излишне скрупулезно излагал события, в которых таинственный старец не участвовал непосредственно. Однако мы надеемся, что от наших сокращений — впрочем, не столь значительных, как это могло бы показаться, — повествование только выиграло в живости, отчего и будет читаться с неослабевающим интересом.

Мы также решили не публиковать ни писем, ни записок, ни документов, положенных в основу этой истории, ибо в противном случае нам пришлось бы давать разъяснения буквально на каждом шагу. Хотим предупредить, что изложенные выше сведения о старике содержались также в письме, отосланном генералом Беренгельдом одному известному столичному ученому; считаем своим долгом заметить, что подробное описание внешности старого Беренгельда характеризует его автора не как бесстрастного фактографа, но как натуру поэтическую, поэтому мы посчитали достаточно любопытным оставить его без изменений; исходя из вышесказанного, мы постарались сохранить в неприкосновенности как можно больше страниц этой истории, изменяя главным образом подлинные письма и записки. Мы решили сразу же изложить нашу позицию, дабы впоследствии избежать упреков как в излишнем неправдоподобии, так и в разности стилей. (Примеч. издателя.)

6

Орден иезуитов был распущен в 1773 г. папой Климентом XIV, восстановлен в 1814 г. в период Реставрации папой Пием VII.

7

Гора, где Господь воззвал к Моисею из горящего куста (Исход, 3,1).

8

Рассказанную простым и вдохновенным языком историю любви Бютмеля и Маргариты Лаградны генерал Беренгельд поместил в конец своей рукописи, и нам не пришлось по крупицам извлекать ее из остального текста, где мы находим неоднократные упоминания о ней. Не желая перегружать наше повествование, мы также опубликуем ее отдельно, а здесь сохраним лишь сведения, необходимые читателю для знакомства с жизнью Лаградны, ибо старая повитуха сыграла не последнюю роль в жизни генерала. Поэтому повторим — история Лаградны представлена нами как отдельное сочинение. Примечания, касающиеся этой истории, читатель найдет в конце четвертого тома. Те, кто стремится насладиться переживаниями, отрадными и естественными, ознакомившись с ними, получат желаемое. (Примеч. издателя.)

9

Мы приводим рассказ Бютмеля, ибо в нем речь пойдет также и о Столетнем Старце; к тому же он тесно связан с историей генерала Беренгельда и теми событиями, о которых мы только что упомянули. Короче говоря, он является одним из свидетельств, приводимых генералом и относящихся к деятельности его таинственного предка. (Примеч. издателя.)

10

Рассказы эти были записаны и будут опубликованы под названием «Воспоминания о школе браминов горы Коранель». (Примеч. автора.)

11

Регул Марк Аттилий (ум. 248 до н. э.), римский консул; захваченный в плен карфагенянами, был отпущен в Рим для переговоров. Верный своему обещанию, вернулся в Карфаген, где его подвергли мучительной смерти.

12

Аристид (540–467 до н. э.), афинский полководец и политический деятель, отличался справедливостью и неподкупностью.

13

Фемистокл (525–460 до н. э.), афинский полководец и политический деятель.

14

Город на северо-западе Беотии, после 424 г. до н. э. добился независимости.

15

Столица исчезнувшего народа минийцев.

16

Прическа «а-ля Титус» — отросшие короткие волосы, завитые и перехваченные лентой; шляпа «а-ля жертва» — широкополая шляпа, противопоставлявшая аристократок простолюдинкам, которые носили чепцы с оборками.

17

По-видимому, имеется в виду героиня романа Жермены де Сталь (1766–1817) «Коринна» (1807).

18

Каталина Луций Сергий (108—62 до н. э.), римский патриций, претор в 68 году, прославившийся своими речами, в том числе против Цицерона.

19

Как вы уже догадались, далее мы не станем вдаваться в подробности военных подвигов Беренгельда; пространное изложение хода сражения при Риволи объясняется исключительно тем, что оно положило начало его военной карьере.

Оставив в стороне события последующих пятнадцати лет, за которые наша армия прошла через всю Европу, мы упомянем лишь о фактах истории, касающихся непосредствено нашего повествования, и просим читателя мысленно дополнять их известными ему обстоятельствами. (Примеч. издателя.)

20

Речь идет о художнике Пьере Нарциссе Герене (1774–1833) и его картине «Возвращение Марка Секста».

21

После того как Марианина поведала генералу Беренгельду о волшебствах той странной ночи, он в своей рукописи сделал пометку, свидетельствующую о том, что к этому времени он овладел всеми знаниями, приобретенными старцем; генерал подтверждал, что знания эти являются достоянием некой издавна известной науки, ведомой еще древним. (Примеч. издателя.)

22

Мы попытались более связно и последовательно изложить причудливые рассуждения, противоречивые положения и странные выражения, записанные генералом Беренгельдом по воспоминаниям Марианины. Поэтому за расплывчатость выражений, лакуны в изложении мыслей и все представляющееся невероятным в этом рассказе мы не несем никакой ответственности. (Примеч. издателя.)

23

Скоро вы поймете, каким образом содержание последующего отрывка, который самым естественным образом должен быть помещен именно здесь, стал известен генералу; мы же почерпнули имеющиеся в нем сведения из других рукописей. (Примеч. издателя.)

24

Фонтенель, Бернар Ле Бовье де (1657–1757), французский писатель, прославился своими научно-популярными трактатами.

25

Мы изменили название кафе, равно как названия городов и имена действующих лиц, упоминаемых в этой странной истории. (Примеч. издателя.)

26

Максимилиан де Бетюн, герцог де Сюлли (1560–1641), министр Генриха IV, заведовал финансами.

27

Обмолвка, оговорка (лат.).

28

Полагаю, что здесь нет нужды повторять соображения, высказанные мною ранее, а именно на тех страницах, где я поместил рассказ о первом видении Марианины. В рассказе, который сейчас перед вами, издатель также не изменил ни буквы. (Примеч. издателя.)

29

Мой дорогой А***, только многообразие чувств и человеческая мысль сделали ощутимой последовательность мгновений и превратили время в вещь почти что осязаемую; так что с того момента, когда человек обнаружил способность членить временн́ое пространство, разделяя его на секунды, минуты и часы, время суток стало целостной единицей, которая, будучи весьма продолжительной, тем не менее не имеет места ни для одной лишней минуты. Чтобы обрести свое доказательство, эта метафизическая проблема требует дальнейшего развития науки, а я лишь напоминаю о ней, дабы письмо мое было более ясным, ибо в целом решение ее не представляет для вас интереса: вы меня понимаете. (Примеч. генерала Беренгельда.)

30

Свидетельство, что я начинаю сожалеть о своем недоверии брату. (Примеч. издателя.)

Table of Contents

Оноре де Бальзак Столетний старец, или Два Беренгельда

ТОМ ПЕРВЫЙ

К ЧИТАТЕЛЮ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ТОМ ВТОРОЙ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

ТОМ ТРЕТИЙ

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

ТОМ ЧЕТВЕРТЫЙ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

ПРИМЕЧАНИЕ ИЗДАТЕЛЯ

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

ПОСЛЕДНЕЕ ПРИМЕЧАНИЕ ИЗДАТЕЛЯ

ПОСЛЕСЛОВИЕ ПЕРЕВОДЧИКА, или КТО ВЫ, Г-Н ОРАС ДЕ СЕНТ-ОБЕН?

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30