- Шокан Алимбаев

- ПОЯСНЕНИЯ НЕКОТОРЫХ КАЗАХСКИХ СЛОВ, ВСТРЕЧАЮЩИХСЯ В ТЕКСТЕ

- ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- 10

- 11

- 12

- 13

- 14

- 15

- ЧАСТЬ ВТОРАЯ

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- 10

- 11

- 12

- 13

- 14

- 15

- 16

- 17

- 18

- 19

- 20

- 21

- 22

- 23

Шокан Алимбаев

Формула гениальности

Великая мечта. Даже слишком великая для мечты.

Автор

ПОЯСНЕНИЯ НЕКОТОРЫХ КАЗАХСКИХ СЛОВ, ВСТРЕЧАЮЩИХСЯ В ТЕКСТЕ

Ага – почтительное обращение к старшему, дословно: брат.

Алтыным – золото мое.

Байбище – дословно: старшая жена.

Балам – сынок.

Баурсаки – кусочки пресного теста, сваренные в кипящем жире.

Бесбармак – казахское национальное блюдо.

Дастархан – скатерть.

Джайляу – летние пастбища.

Кайнага – брат мужа.

Карагым-ау – светик мой.

Куман – медный кувшин.

Курт – сухой овечий сыр.

Мыркымбай – нарицательное имя недалекого и нечистоплотного в нравственном отношении человека.

Сурпа – мясной бульон.

Торь – самое почетное место в юрте.

Тундук – верхний полог юрты.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

«Много дерзновенности в следующих словах: Истина, над которой напрасно трудились величайшие мастера человеческого познания, впервые открылась моему уму. Я не решаюсь защищать эту мысль, но я не хотел бы от нее и отказаться».

Кант, Иммануил

1

В эту ночь Наркес стоял перед своим Рубиконом. Шагая по кабинету, он уже в сотый раз обдумывал во всех деталях эксперимент, который ему предстояло начать завтра. Этого дня он ждал долгие годы. Как же теперь удастся провести его?

Высокий и худой, ступая веско и с достоинством, Наркес был погружен сейчас в свои мысли. Длинноволосый, в розовой рубашке, придавшей мягким и выразительным чертам тонкого и бледного лица необыкновенную чистоту и одухотворенность, в белых джинсах, он выглядел намного младше своего возраста, хотя ему и было уже тридцать два года. Только слишком смелый и твердый взгляд и свободные движения, исполненные большой внутренней силы, говорили о том, что он давно уже не юноша. Медленно меряя шагами комнату и машинально окидывая взглядом длинные ряды книжных шкафов из красного дерева со статуэтками над ними, стопки книг, лежавшие прямо на ковре на полу, он думал о своем.

Собственно, в сеансах гипноза, которые начнутся завтра, почти нет ничего необычного. Благодаря могучему влиянию на психофизиологические процессы организма на молекулярном и субмолекулярном уровнях, возможности изменять нормальные и патологические состояния его в больших амплитудах, гипноз давно используется для борьбы с разными тяжелыми недугами, для устранения кратковременных болезненных состояний и для целенаправленного усиления психики и общего состояния организма человека во многих областях медицины, в промышленности, космонавтике, педагогике, спорте, исполнительском и композиторском творчестве и других сферах человеческой деятельности. Необычной была только цель этого эксперимента: воздействуя гипнотическим внушением на индивидуальные способности пациента, стимулировать и резко усилить их, несмотря на то, что всей своей биохимической структурой организма он не готов к этому. Нелегким был для него путь к этим сеансам. Прежде чем приступить к ним, он много лет работал над проблемой усиления доязыкового мышления у животных. Все его «поумневшие» в результате экспериментов мыши, крысы, кошки, собаки стали сенсацией в мировой науке. После них он перешел к обезьянам, достиг положительных результатов в работе и с ними, но по некоторым соображениям воздержался от их обнародования. Он провел на приматах большое количество опытов, постепенно совершенствуя свой метод и мастерство. Последний из них закончился трагически. Операция на мозг была – сделана обезьяне по кличке Джама. Через несколько месяцев она стала особо выделять Наркеса из числа всех сотрудников, работавших с подопытными животными. Едва он появлялся в питомнике, где содержались все обезьяны, как Джама начинала радостно скулить и бегать в вольере, глядя на него блестящими преданными глазами и одновременно усиленно жестикулируя пальцами рук. Наркес долго не придавал этому значения, считая это обычной привязанностью, животных к людям, которых они видели чаще других. Но однажды, когда он вошел в питомник, Джама поспешно вскочила с места, припала к решетке вольера, снова отбежала и села на пол, усиленно жестикулируя. Наркес старался понять смысл того, что она пыталась ему объяснить. Джама перестала вдруг жестикулировать, подбежала к решетке и, скуля, тщетно старалась просунуть голову между толстыми железными прутьями. Она была явно чем-то обеспокоена. Наркес подошел к ней и погладил ее голову. Джама тут же обеими руками схватила его руку и стала осыпать ее благодарными поцелуями. Наркес старался освободить руку, но обезьяна крепко держала ее. Тогда он с усилием выдернул ее и, слегка покраснев, невольно посмотрел по сторонам. Но никого из содержавших питомник рабочих в помещении не было. Он быстро вышел наружу, пытаясь уйти от наваждения. Что за напасть? Неужели обезьяна полюбила человека и по-своему проявляла свою любовь к нему? В тот же день, чтобы полностью удостовериться в своей догадке, Наркес приказал рабочим поместить Джаму в отдельной клетке и впустить к ней огромного самца-гориллу. Джама с яростью набросилась на него, и ошарашенный самец, вступив сперва в схватку, вынужден был потом отступить и убраться из клетки. После короткого яростного поединка Джама грустно и укоризненно посмотрела на него. Наркес приказал рабочим снова поместить обезьяну в вольер и поспешил выйти из помещения, чтобы освободиться от неприятных ощущений. Это была его великая победа как ученого. Не оставалось никаких сомнений в том, что возросшее мышление обезьяны отвергало представителя своего вида и стремилось к высшему индивиду. В то же время было совершенно очевидно, что чувство, которое она питала к нему, выходило за рамки простой привязанности и за рамки простого инстинкта. После этого открытия, которое потрясло его, Наркес стал все реже и реже бывать в питомнике. Во время его редких посещений Джама уже не делала ему прежних знаков, но стала почему-то хиреть, постепенно все больше и больше. Ветеринары, осмотревшие ее, не нашли никаких признаков болезни. Однажды один из рабочих, ухаживавших за животными, пришел к нему в кабинет и сообщил, что подопытная обезьяна при смерти. Наркес вошел в питомник. Джама лежала на полу, истощенная до последней степень и полностью лишенная сил. При виде его она слабо шевельнулась и из глаз ее, смотревших на него печально и преданно, медленно потекли крупные слезы. Последними усилиями она протянула сквозь решетку Наркесу руку. Наркес присел на корточки и погладил ее своей рукой. Джама тихо заскулила и тут же на глазах у него испустила дух. Этот трагический случай надолго прервал его опыты. «Зачем он идет против природы? Зачем он идет против ее возможностей и ее естества? – спрашивал он тогда себя. – Разве мощное усиление мышления обезьяны и максимальное осмысление и приближение ее чувств к человеческим не обернулось для нее трагически? Потому что это превысило границы мышления, установленные природой для этого вида. Имеет ли он право превышать границы человеческого разума, установленные для каждого индивидуума его генотипом – типом наследственности и, в частности, генетикой его интеллекта? Не обернется ли это для человека так же трагически, как и для Джамы? Не обернется, потому что в случае с обезьяной было превышено мышление целого вида, а усиление способностей людей будет варьировать их сознание в пределах одного вида», – размышлял Наркес.

В необходимости открытия некоего универсального принципа стимуляции и усиления человеческих способностей, своего рода формулы гениальности, его убеждало множество явлений. Величайшие мыслители всех времен и народов постоянно сетовали на уровень развития своих современников и время от времени выражали робкую надежду на то, что когда-нибудь в далеком будущем будут найдены какие-либо пути повышения способностей человека. Но долгие тысячелетия человеческой истории это было лишь призрачной надеждой и призрачной мечтой. И только теперь настало время претворить эту мечту в явь, совершить, быть может, самое большое за всю историю науки открытие. Резко активизировать способности человека, воздействуя на центры тех способностей, которые он проявляет, дать ему возможность стать полноправным творцом этого мира, настоящим властелином Вселенной – это ли не грандиознейшее открытие и не оно ли нужно людям больше, чем все другие открытия за всю долгую историю человечества? В самом деле, сколько человеческих судеб было загублено только потому, что людям не хватило самого главного – способностей, силы интеллекта и производных от них – воли, упорства, дерзания? Сколько больших и малых несбывшихся надежд и несбывшихся свершений было похоронено по этой причине?

Если эксперимент, который он задумал, окончится успешно, то одаренность перестанет быть случайной игрой природы, результатом редкого или редчайшего сочетания генов в зависимости от ее величины. Отныне человек будет сам управлять своими способностями, вызывать из небытия ту их разновидность, которая ему понадобится. Человечество резко повысит свою интеллектуальную мощь, необходимую для решения тех грандиозных задач, которые поставят перед ним цивилизация будущего и исследования внеземных миров. Эпоха эта будет нуждаться в гигантах мысли и дела, и она получит их. И надо сегодня браться за решение этой проблемы, самой грандиозной, которая когда-либо вставала перед человеком, Медленно меряя шагами комнату, Наркес подошел к невысокой и широкой стеклянной витрине, стоявшей рядом с письменным столом у окна. В левой части ее лежал раскрытый диплом и золотой значок лауреата Ленинской премии. В правой части витрины лежал раскрытый Нобелевский диплом. Тут же под стеклом в футляре тускло светилась Большая золотая Нобелевская медаль. Наркес перевел взгляд на стол. Он был завален бумагами, журналами, книгами, международными авиаконвертами с зарубежными штемпелями. Словно охраняя весь этот покой и хаос, на бронзовой подставке по обеим сторонам старинной высокой чернильницы, вытянув перед собой мощные передние лапы, лежали два больших бронзовых льва. «Правильно ли я выбрал пациента для эксперимента? – думал Наркес, разглядывая львов. – Не ошибся ли в нем? Пожалуй, нет». Он повернулся и так же медленно пошел в обратную сторону.

У него было несколько кандидатур, давших согласие на участие в уникальном эксперименте. Из всех их Наркес, почти не раздумывая, остановился на одной. Ему сразу понравился этот высокий, смуглолицый и симпатичный юноша с небольшими глазами и с нежным девичьим именем Баян. Несмотря на внешнюю юношескую застенчивость, в нем чувствовалась какая-то твердость духа, та внутренняя сила и упорство, без которых невозможно обойтись в сложном будущем эксперименте.

Наркес многократно беседовал с Баяном, объясняя ему суть предстоящего опыта, все его значение и ответственность, и каждый раз оставался доволен им. Юноша постоянно и настойчиво повторял о своем согласии. Было получено и согласие его родителей, Батыра Айдаровича и Айсулу Жумакановны Бупегалиевых. Баян был студентом первого курса математического факультета Казахского государственного университета. Преподаватели характеризовали его как хорошего студента. Наркес дал возможность Баяну сдать зимний семестр и отдохнуть до конца каникул. Юноше семнадцать лет. Он сделает из него большого математика. Пока он берет пациента с обычными способностями, чтобы больше гарантировать успех эксперимента. Позже он докажет, что талантливым можно сделать человека и весьма умеренных способностей. Все знают, что уникальной человеческой личности соответствует уникальный биохимический комплекс. Но никто не знает, что, сделав индивидуальный биохимический комплекс уникальным, можно получить уникальную человеческую личность. Наркес был уверен в успехе эксперимента, ибо он ничем не отличался от тех многочисленных сеансов гипноза, которые проводили он и его сотрудники в клинике при Институте экспериментальной медицины, которым он руководил. Суть их оставалась прежней. Слово было громадным созидающим фактором управления высшей нервной деятельностью. При многократном целенаправленном внушении оно влияло на течение циклических процессов в организме, на биологические ритмы человека и способствовало возникновению новых феноменов в его физиологической природе. Надо провести десять сеансов, чтобы раз за разом закреплять и развивать действие гипноза на глубины сознания и психики. Сперва он затронет некоторые психофизиологические процессы, потом по принципу цепной реакции постепенно подчинит себе все функции организма. Мозг в этих прямых и обратных причинных связях с организмом как самая уникальная саморегулирующаяся система будет постоянно перестраивать свою работу, пока не достигнет своего должного устойчивого состояния и не станет еще сильнее и боеспособнее. Сможет ли он теперь получить результаты, на которые надеется? Оправдаются ли его надежды?

Правда, он не поставил в известность о предстоящем эксперименте академика – секретаря биологического отделения Академии наук Карима Мухамеджановича Сартаева и ни словом не обмолвился о нем в плане научных работ за этот год. Иначе он и не мог поступить, ибо при чрезмерно большой внешней любезности и дружеском участии при встречах Карим Мухамеджанович очень плохо относился к нему. История эта длилась уже долгие годы. Семь лет назад Наркес получил Нобелевскую премию за монографию «Биохимическая индивидуальность гения». Несколько позже – Ленинскую премию за работы по усилению доязыкового мышления у животных. Все это не нравилось Сартаеву, считавшему себя первой величиной в биологической науке в Казахстане. По своей специальности Карим Мухамеджанович был биохимиком, и область его научных интересов довольно близко соприкасалась с областью исследований молодого ученого. Шесть лет назад Наркесу предложили должность академика-секретаря биологического отделения Академии наук, от которой он отказался, потому что хотел быть в гуще научных поисков и экспериментов, которые велись в Институте. Это и было главной причиной того, что Карим Мухамеджанович недолюбливал Наркеса, считая его единственным серьезным претендентом на свое место. При первом и втором избрании Наркеса в академики Сартаев выступил с блестящей речью в его поддержку, но каждый раз тайно голосовал против. Оглашение результатов второго тайного голосования вызвало смех у присутствующих, ибо всем было ясно, кому они принадлежали. «Многомудрый муж» полагал, что в большом числе академиков голос его останется не узнанным. Долгие годы он не прекращал тайную борьбу с молодым ученым. Был слишком хорошо осведомлен о всех делах в Институте. А вот через кого – Наркес никак не мог понять этого. Если бы не поддержка президента Академии Аскара Джубановича Айтуганова, его дела обстояли бы несколько сложнее, потому что Карим Мухамеджанович был одним из асов общественной жизни Академии. Непостижимая инертность его мышления упорно не желала считаться с мировой славой Наркеса и его трудами. Это был удивительный, но далеко не таинственный феномен человеческой психологии. «Ничего, обойдется, – жестко думал о Сартаеве Наркес. – До тех пор, пока он будет гнуть свою линию, пользуясь служебным положением, до тех пор он не услышит от меня ни одного доброго слова. Понимание это нужно ему, а не мне. Что касается меня, то я могу согнуть в бараний рог не только Сартаева, но и всех сартаевых, которых когда-либо встречу в своей жизни. Конечно, принимать всю эту историю близко к сердцу не стоит. Кому-то надо двигать науку вперед, а кому-то – цепляться за полы одежды идущего впереди. Все в порядке вещей. Так что беспокоиться здесь особенно нечего».

Наркес еще раз вспомнил о своих последних наставлениях медсестре, которой предстояло продежурить ночь в послеоперационных палатах, в одной из которых находился Баян. Вроде все учтено. Теперь можно и отдохнуть. Дома все давно уже спали. Наркес взглянул на часы: было половина четвертого. Он вышел из кабинета, прошел в темноте по широкому длинному коридору и на ощупь открыл дверь спальни. Войдя в нее и осторожно продвигаясь в темноте, Наркес нажал кнопку светильника на арабском столике у своей кровати. Комната осветилась слабым зеленоватым светом ночника, вылитого в форме тяжелой виноградной грозди, свисавшей с лозы. Шолпан и трехлетний Расул сладко спали. Разобрав свою постель, Наркес взял со столика будильник, поставил стрелку на половину восьмого утра, завел его и лег спать. Но спать не хотелось. Помимо воли одолевали мысли о предстоящем эксперименте. Забылся Наркес где-то под утро.

2

Проснулся он от звона будильника. Шолпан и Расула в комнате не было. Энергично потянувшись в постели, встал и Наркес. Когда он вышел в коридор, Шолпан, открыв дверь, выводила одетого Расула на лестничную площадку, чтобы отвести его в садик. Мать на кухне готовила завтрак. Наркес не спеша умылся, осушил лицо широким и длинным махровым полотенцем и прошел в зал. Тут пришла Шолпан: садик, в который ходил Расул, находился рядом с домом.

Через некоторое время мать позвала их к столу.

– Ну, как спал, Наркесжан? – спросила она сына, зная, что он поздно лег ночью.

– Вроде выспался, – ответил Наркес.

Шолпан налила себе чай и стала завтракать. Лекции в институте иностранных языков, где она работала преподавателем французского языка, начинались в восемь с половиной часов утра. Наспех выпив две пиалы чая и вставая из-за стола, она обратилась к Наркесу:

– Ну, дорогой, желаю, чтобы все у тебя прошло удачно.

Наркес молча кивнул. Оставшись с матерью, они не спеша позавтракали, беседуя на темы, далекие от предстоящего эксперимента. После завтрака Наркес стал собираться на работу. Оделся, подошел к зеркальной стене в коридоре. Внимательно посмотрел на свое отражение. Лицо не выглядело утомленным, несмотря на бессонную ночь.

Наркес надел пальто, обернул шею широким красным шарфом и натянул меховую шапку. Увидев в зеркале мать, наблюдавшую за его сборами, мягко улыбнулся.

– Желаю тебе удачи, – напутствовала мать, провожая сына до двери. – Позвони, если выберешь время.

– Постараюсь, – улыбнулся Наркес и вышел.

Погода на дворе стояла чудесная. Было начало марта. Ярко светило солнце. В последние дни очень потеплело. И хотя грязный, ноздреватый снег на улицах и на тротуарах еще не таял, но чувствовалось, что весна не за горами.

Немного пройдя перед домом, Наркес оглянулся. Мать стояла у окна. Только она одна знала, какой путь прошел он до сегодняшнего дня, до сегодняшнего эксперимента.

В январе у них умер отец. После смерти отца Наркес привез мать из родных мест в Алма-Ату, надеясь, что с ним ей будет легче, чем с другими детьми. Все еще не пришедшая в себя полностью после тяжелого потрясения, вызванного смертью мужа, она находила время думать и о нем, Наркесе. Кто измерит всю глубину материнской любви? Наркес махнул матери рукой и, пройдя немного в глубь двора, спустился в подземный гараж. Через несколько минут из подземелья мягко выкатилась длинная белая «Балтика», плавными и обтекающими формами похожая на огромную гоночную машину. Наркес выехал со двора, свернул на улицу с широкой аллеей посередине и через некоторое время выехал на проспект Абая.

В Институт он приехал к девяти. Не поднимаясь к себе, сразу же направился в клинику, расположенную тут же, во дворе. Поднявшись на второй этаж, прошел к послеоперационным палатам. На посту пожилую русскую женщину сменяла молоденькая девушка-казашка. Поздоровавшись с медсестрами, Наркес спросил:

– Анна Николаевна, как Баян спал ночью?

– Спал хорошо, Наркес Алданазарович, и чувствует себя неплохо. Жалоб никаких нет, – добавила она.

– Хорошо, – поблагодарил Наркес.

Тут подошел Капан Кастекович Ахметов, опрятно и модно одетый сухощавый мужчина среднего роста лет тридцати семи-восьми. Он работал заведующим лабораторией экспериментальных исследований биополя человека и был одним из лучших психоневрологов Института. За ним прочно укрепилась репутация экстрасенса и весельчака-острослова.

– Сперва было слово, – шутливо, как всегда, и высокопарно произнес он знаменитую фразу.

– Сперва было деяние, – скорее серьезно, чем шутливо, ответил Наркес.

– И слово предшествовало деянию…

– Сказанное слово уже было деянием, – невозмутимо парировал Наркес, готовый отразить сколько угодно словесных Выпадов.

– Сдаюсь! – улыбнулся Ахметов, Они крепко пожали друг другу руки.

– Ты позволишь мне присутствовать сегодня в исторический момент на историческом сеансе? – с улыбкой и по-дружески спросил Капан Кастекович.

– К сожалению, нет, – медленно и твердо, как всегда, ответил Наркес. – На этот раз учебного представления не будет. Эксперимент очень сложный, буду проводить его наедине с пациентом.

– Желаю удачи. Я думаю, что все будет хорошо.

– Спасибо.

Ахметов отошел.

Наркес вышел из клиники и, пройдя широкий двор, вошел в здание Института. Поднявшись на лифте на четвертый этаж, прошел в свой кабинет. Юная девушка в приемной, сидевшая за секретарским столом, слегка приподнялась с места при его появлении.

– Здравствуйте, Наркес Алданазарович, – серебристым голосом произнесла она.

– Здравствуйте, Динара.

Девушка поступила на работу недавно, после окончания школы, и очень гордилась тем, что работала рядом с великим ученым-нейрофизиологом.

В кабинете Наркес снял верхнюю одежду, прошел к столу и, нажав на кнопку, вызвал секретаршу.

В дверях показалась Динара.

– Всем, кто будет меня спрашивать, говорите, пусть звонят попозже. Я в клинике и буду очень занят.

Девушка молча кивнула и вышла.

Наркес решил собраться с мыслями перед необычным сеансом. Через двадцать минут он вышел из кабинета и пошел в клинику. На втором этаже он остановился около поста дежурной медсестры и попросил ее привести Баяна Бупегалиева из одиннадцатой палаты в кабинет гипноза. Затем пошел по коридору дальше. У двери с табличкой «Тихо! Идет сеанс гипноза!» остановился, открыл ее. В комнате было как всегда затемнено. Кровати, заправленные чистыми простынями, с чистыми наволочками на подушках, ласкали глаз белизной и уютом. У каждой кровати стояли невысокие и небольшие по объему аппараты для электросна. На них лежали полукруглые никелированные пластины с металлическими присосками. Наркес достал из шифоньера, стоявшего в углу, белый халат, надел его и присел на стул у небольшого столика. Сделал какие-то пометки на бумаге. Неслышно отворилась дверь, и в кабинет вошли медсестра и Баян. Медсестра молча взглянула на Наркеса, докладывая без слов, что поручение выполнено, и также молча вышла.

Войдя в затемненную комнату с белоснежными простынями на кроватях, в которую не проникал ни один звук из внешнего мира, Баян сразу почувствовал себя в атмосфере покоя. Наркес подошел к нему и негромко, шутливо спросил:

– Ну, как, спать не хочешь?

Юноша принял шутку и мягко покачал головой.

– Это ничего, – так же негромко произнес, улыбаясь, Наркес. – Ложись вот на эту кровать, – указал он на ту, которая была поближе. – Верхнюю простыню сними, потом накроешься ею.

Он подождал, пока юноша разулся, снял верхнюю курточку больничной униформы, вытянулся на кровати, накрылся сверху белой простыней, подтянув ее к подбородку, и сказал:

– А теперь постарайся расслабиться.

Юноша закрыл глаза, стараясь лучше расслабиться, и в то же время внутренне приготовился к священнодействию.

– Повторяй про себя словесные формулы, которые я буду тебе говорить, – сказал Наркес и негромко, но требовательно стал медленно произносить:

– Я совершенно спокоен.

Юноша повторил про себя формулу.

– Я хочу, чтобы моя правая рука стала тяжелой.

Через несколько секунд добавил:

– Хочу, чтобы моя правая рука стала тяжелой.

Юноша непроизвольно пошевелил под простыней правой рукой.

Наркес не стал делать ему никаких замечаний и по-прежнему негромко и монотонным голосом продолжал:

– Чтобы моя правая рука стала тяжелой.

– Моя правая рука стала тяжелой.

Юноша, все больше и больше успокаиваясь, медленно повторял про себя словесные формулы.

– Правая рука стала тяжелой.

Юноша чувствовал, как медленно тяжелеет рука.

– Правая рука тяжелая.

Наркес знал, что все тело и особенно конечности юноши налились тяжестью.

– Я совершенно спокоен.

– Я хочу, чтобы моя правая рука стала теплой.

– Хочу, чтобы моя правая рука стала теплой.

Юноша почувствовал, что рука начинает теплеть.

– Чтобы моя правая рука стала теплой.

– Моя правая рука стала теплой.

Тепло медленно разливалось по всей руке.

– Правая рука стала теплой.

– Правая рука теплая.

Правая рука Баяна вся стала теплой.

– Я совершенно спокоен.

– Сердце бьется спокойно и ровно.

Состояние покоя все больше и больше охватывало юношу.

– Сердце бьется спокойно и ровно.

Негромкий и требовательный голос властно подчинял сознание. По ровному дыханию юноши Наркес видел, что им овладело состояние дремы.

– Сердце бьется спокойно и ровно.

Состояние дремы все больше и больше овладевало Баяном.

– Я совершенно спокоен.

– Солнечное сплетение излучает тепло.

В области живота появилось тепло. Юноше уже было лень повторять формулы. Слова доносились до сознания приглушенно и отдаленно, теряя свою четкость.

– Солнечное сплетение излучает тепло.

Баян с трудом воспринимал формулы. Его неумолимо клонило ко сну.

– Я совершенно спокоен.

Голова юноши слегка отклонилась в правую сторону. Он погрузился в гипнотический сон, совершенно отличный от обычного сна. Доступ к внутренним структурам механизмов обучения и психики был открыт.

Наркес перешел к основной части внушения – формулам цели.

– Я очень люблю математику, – негромко и требовательно произнес он.

– У меня большие математические способности.

– Мои способности гораздо больше, чем я о них подозреваю.

– Я могу развить эти способности.

– Я очень хочу развить эти способности.

– Я постоянно буду развивать эти способности.

Голос Наркеса звучал негромко, но властно.

– Я постоянно буду развивать математические способности.

– Я очень хочу развить математические способности.

– Руки напряжены.

Руки юноши под простыней зашевелились.

– Глубокое дыхание.

Баян глубоко вздохнул.

– Открываю глаза.

Юноша открыл глаза.

– Ну, как спал? – уже громко спросил Наркес.

– Знаете, нет ощущения, что спал. Наоборот, устал вроде немного…

– Так и должно быть, – сказал Наркес.

Подождав, пока юноша заправил кровать и направился к выходу, напомнил:

– Завтра в десять ноль-ноль.

Наркес снял халат, повесил его в шифоньере, открыл шире форточку окна и вышел. Не успел он закрыть за собой дверь, как к нему подошли родители Баяна Айсулу Жумакановна и Батыр Айдарович Бупегалиевы, молодые люди тридцати девяти-сорока лет.

– Ну, как прошел сеанс? – с нетерпением спросила Айсулу Жумакановна. Этот же вопрос сквозил и во взгляде ее мужа.

– Все будет хорошо, – глядя на молодых родителей, ответил Наркес. – Вы не волнуйтесь.

Он взглянул на родителей, ожидая новых вопросов.

– А как он будет чувствовать себя после сеанса? – продолжала с беспокойством расспрашивать Айсулу Жумакановна. – Мы можем его сейчас увидеть?

– Он чувствует себя сейчас так же, как и до сеанса. Но ему надо немного отдохнуть. Было бы желательно, если бы вы пришли проведать его позже, вечером.

Родители согласно закивали.

– Даже больные, которым сделана операция на мозг, на второй день чувствуют себя хорошо и проявляют интерес ко всему окружающему. Баян же не больной и у него пет никаких осложнений и рецидивов, как у других.

Узнав обо всем, что их интересовало, родители, попрощавшись, ушли. Наркес прошел в ординаторскую. В ней никого не было. Только сейчас он почувствовал большую усталость. Сказывалось не столько напряжение сеанса, сколько ночь, проведенная без сна. Посидев несколько минут на диване и немного отдохнув, он подошел к телефону и позвонил в свою приемную. Трубку взяла Динара.

– Я немного задержусь после обеда. Если кому-нибудь я буду нужен, пусть звонит попозже.

Наркес опустил трубку на рычаг и взглянул на часы. Был час дня. Он вышел из клиники, сел в машину и поехал домой.

Дома была только мать. Шолпан еще не вернулась из института. Она приходила обычно в половине третьего. Шаглан-апа встретила сына в дверях и, дождавшись пока он прошел в зал и удобно устроился в кресле, спросила:

– Ия, Наркесжан, как прошла твоя работа?

– Кажется, хорошо. Устал только немного.

– Ты же не спал всю ночь, – заметила мать. – Я лежала в своей комнате и все чувствовала. Сейчас пообедай, потом ляг и поспи. Разве нельзя после обеда не ехать на работу: у тебя же сегодня трудный день?..

– Ночью высплюсь. А пока на Баяна надо взглянуть. И других дел немало.

– Я сейчас быстренько накрою на стол… – заспешила Шаглан-апа. Наркес встал из кресла и, медленно ступая, пошел вслед за матерью на кухню.

Шаглан-апа поставила на плиту горячие большой и маленький чайники, и, пока они снова вскипели, накрыла на стол. Наркес пообедал, отдохнул еще полчаса и поехал в клинику.

Карим Мухамеджанович Сартаев, грузный и пожилой мужчина лет шестидесяти, был занят делами, когда дверь кабинета открылась и заглянула секретарша:

– К вам пришел Капан Ахметов, из Института экспериментальной медицины.

Сартаев немного подумал, затем сдержанно сказал:

– Пусть войдет.

Через минуту в кабинет вошел Ахметов. Карим Мухамеджанович приветливо встал из-за стола ему навстречу. На широком, смуглом и непроницаемом лице его, изрезанном резкими и глубокими морщинами, почти незаметно одновременно мелькнули радость и беспокойство. Капан Кастекович мгновенно отметил про себя эту мимолетную реакцию по жилого ученого, наклонив голову и больше не глядя на него, спокойным и уверенным шагом подошел к нему.

– Здравствуйте, Каке, – свободным жестом старого знакомого протянул он руку.

– О, Капанжан, – любезно произнес Карим Мухамеджанович, пожимая руку молодого ученого с особой теплотой. – Что-то я не вижу вас в последнее время. Как ваши дела? Что нового в Институте? В вашей лаборатории?

– Спасибо. Все хорошо. – Капан Кастекович взглянул на часы.

– Я слушаю, Капанжан, – сказал Сартаев, приготовившись внимательно слушать.

– Каке, – без промедления начал Капан Кастекович, – тот джигит… начал новый эксперимент… Если он добьется в нем успеха, то его вообще никто и никогда не остановит…

– Какой эксперимент? – спокойно переспросил Сартаев. Лицо его по-прежнему оставалось непроницаемым, но Капан Кастекович знал, какие чувства возникли сейчас в душе пожилого ученого.

– Он хочет путем стимуляции, путем цикла в десять сеансов гипноза резко усилить способности человека с ординарным генотипом. – Левый глаз Сартаева дернулся в нервном тике. – Студента первого курса математического факультета КазГУ Баяна Бупегалиева. Он сейчас находится в клинике.

Карим Мухамеджанович по-прежнему молчал. Новость была для него более, чем неприятной и неожиданной. Капан Кастекович понимал его состояние.

– Когда это случилось? – после затянувшегося молчания спросил пожилой ученый.

– Сегодня утром.

– Ночью он лег спать ровно в половине четвертого. Я читал каждую его мысль. Это было что-то слишком редкое и грандиозное…

– Он не упомянул об этом эксперименте в плане работ за этот год, – после некоторого молчания снова произнес Сартаев.

– У него были свои соображения, – сказал Капан Кастекович, прекрасно понимая, о чем он умалчивает.

Сартаев тоже прекрасно понимал его. Они давно и хорошо знали друг друга. Их объединяло нечто большее, чем дружба.

Пожилой ученый молчал. Во взгляде его вдруг мелькнул немой вопрос. Это был даже не вопрос, а проявление слабой и запоздалой надежды, в иллюзорность которой он не верил сам. Капан Кастекович сразу прочитал его мысли.

– Я всегда рассказывал вам о его замыслах, но их никогда не удавалось предотвратить… Можно влиять на всех людей, в разной степени, но на него… он не поддается никакому влиянию извне. У него необыкновенная воля и мощное самовнушение – этот психологический барьер совершенно нельзя пробить. Но…

– Капан Кастекович снизил голос, словно их кто-то мог услышать, – на этот раз ему можно помешать…

Взгляд Сартаева стал напряженным. То разгораясь, то затухая от силы желания и сомнений, в нем вспыхнула долгожданная надежда.

– Есть единственный способ… – негромко продолжал Капан Кастекович. – Можно повлиять на неокрепшую психику юноши и помешать ему воспринять гипнотические внушения Наркеса.

– Если бы удалось сорвать этот эксперимент, то, ссылаясь на него, как на большую или малую неудачу, можно было бы сместить его с поста директора. – Сартаев немного помедлил и продолжал: – Мы бы не посмотрели, что он лауреат… За ним есть грешки, но нам нужны большие мотивы…

Капан Кастекович снова взглянул на часы.

– Он скоро подъедет к Институту. Сейчас он отдыхает дома. Ему можно уставать, а мне уставать нельзя. – Он энергично встали взглянул на Сартаева.

– Я постараюсь, – коротко сказал он.

– Я тоже поищу кое-какие пути…

Они обменялись рукопожатиями, и Капан Кастекович вышел.

Сартаев, оставшись один, задумался.

3

Наркес вместе с дежурной медсестрой совершал утренний обход своих больных. Их было только двое, находившихся в одной палате с Баяном. Накануне Наркес провел им операции на мозг, удалив у одного доброкачественную и у другого злокачественную опухоли. Они лежали с белыми марлевыми повязками на головах. Швы на голове у них затягивались. Чувствовали они себя хорошо, и через несколько дней их можно было уже выписывать. Из-за большого объема работы на посту директора Института Наркес не мог вести несколько палат с больными, как это делали другие врачи. В этом и не было необходимости. В отличие от многих предшественников, работавших до него на этом посту, Наркес занимался не только административной и организаторской деятельностью, но и был действующим нейрофизиологом, психоневрологом – одним словом, клиницистом, ни на один день не порывавшим связи с практикой, которой он придавал решающее значение.

Подробно поговорив с больными, расспросив их о самочувствии и убедившись, что у них нет никаких жалоб, Наркес перешел к Баяну.

– Ну, а твои дела как? Рассказывай. Как ночью спал?

– Ночью спал немного поверхностно, – начал рассказывать юноша. Наркес утвердительно кивнул.

– Но не это страшно, Наркес Алданазарович. Странно другое… Ночью я проснулся, знаете, от чего? Чей-то голос, хотя и слабо, но отчетливо внушал мне, что я должен постоянно сопротивляться Действию ваших сеансов и что из этого ничего не выйдет. Сначала это было смешно, как мелкое радиохулиганство в эфире. Года два-три назад мы с ребятами из нашего дома, которые занимались в кружке радиолюбителей, конструировали радиопередатчики и выходили в эфир с песнями и речами. Несколько раз нас чуть не поймали, но мы четко провело «сторожей». Так и здесь. Я слушал голос сперва с интересом. Но он не давал мне спать почти до утра. Наконец я не выдержал и стал громко возражать ему: «выйдет», «выйдет». На мой голос вошла медсестра и стала ругать, что я не сплю. – Баян взглянул на медсестру и умолк.

– Это правда? – спросил Наркес у медсестры.

– Было такое ночью?

– Было, – подтвердила медсестра. – Я думала, что он чем-то занимается и может разбудить других.

Новость была настолько неожиданной, что Наркес сперва засомневался в ней. Он внимательно посмотрел на Баяна, но чистые, правдивые глаза юноши полностью рассеивали его сомнения.

Поняв, что ему не совсем доверяют, Баян виновато произнес:

– Индуктор был сильный, Наркес Алданазарович. Если бы он находился в одной комнате со мной, как вы во время сеанса, было бы совсем плохо.

Соседи Баяна по палате, медсестра, да и сам Наркес были поражены услышанным.

– Очень странно… – через некоторое время произнес Наркес. – Очень странно… Индуктор… Кто бы это мог быть?…

Затем обратился к юноше и ободрил его:

– Не волнуйся. Все будет хорошо.

В сопровождении медсестры он вышел из палаты. Очередной сеанс гипноза Наркес провел с большим хладнокровием, чем обычно. Он ни на секунду не сомневался в своих силах и возможностях и потому, чем больше были встречавшиеся ему трудности, тем более уравновешенным и собранным он становился.

После сеанса, пройдя в Институт и поднявшись в свой кабинет, он по-прежнему раздумывал над услышанным. Сеансы проходили вне огласки. О них знали только несколько психоневрологов Института и клиники. Смежной специальностью психоневролога во избежание узкой квалификации владело еще несколько нейрохирургов, но они об эксперименте ничего не знали. В лаборатории экспериментальных исследований биополя человека работали шесть человек с данными экстрасенсов. На учете у них были еще сорок человек, кандидатов в экстрасенсы, имевших сильные биополя и желавших тренировать свои способности. Кто же из них мог стать индуктором? Подозревать каждого из них было бы глупо и нелепо, но и установить, кто из них пытается сорвать задуманное дело, тоже было невозможно…

Мысли его прервал вошедший Абай Жолаевич Алиханов, заместитель директора Института по хозяйственной части.

– Здравствуйте, Наркес Алданазарович. Есть приятные новости. Получили новые центрифуги и немного аппаратуры для микрохирургии. Еще кое-что должны получить на днях из оборудования, «Академснаб» обещал. – Абай Жолаевич говорил быстро, почти скороговоркой. Этот немолодой тучный мужчина обладал завидной энергией. – Нам надо заменить аппараты «Херана» в операционной. Во-первых, истек срок их годности. Во-вторых, они морально устарели, а мы пользуемся ими. В-третьих, если будет комиссия, то нас не погладят по головке за это. Мы – один из головных институтов в стране по своему профилю и ведем такие мелкие разговоры. Все другие институты, в которых я побывал, – в Киеве, Риге, Москве, в других местах, – давно оснащены новейшим оборудованием.

И второй вопрос. Подсобные помещения в клинике давно нуждаются в ремонте. Мы откладываем его из года в год. А помещения портятся. Дальше тянуть нельзя. Надо найти средства. Давайте решим этот вопрос.

– Хорошо, напомните мне об этом через день-два.

Не успел Алиханов выйти, как один за другим потянулись сотрудники Института, заведующие отделами и лабораторией, каждый со своим делом. За нуждами и заботами большого коллектива мысли Наркеса об индукторе улеглись и вытеснялись на задний план.

Индуктор оказался настойчивым. Каждый день он неотступно и целенаправленно на несколько часов подключался по ночам к биологическому полю Баяна, внушая ему свои словесные формулы, свой психологический режим, пытаясь уничтожить действие дневных сеансов и отнимая у юноши столь драгоценные в эти ответственные дни часы сна. Юноша недосыпал каждую ночь, к тому же он тратил немалые силы, сопротивляясь опытному и сильному индуктору. Утром он вставал разбитый, с несвежей головой, словно и не отдыхал накануне. Чтобы наверстать упущенное, стремился больше спать днем. Днем индуктор не тревожил.

Наркес проводил сеансы как всегда хладнокровно, постепенно наращивая жесткость формул. Было однако видно, что невидимый и упорный соперник начинал тревожить его все больше и больше.

Индуктор не мог воздействовать на глубинные механизмы психики и мозга перципиента в той степени, в которой это было доступно гипнозу. Но он мог навязать ему свои сиюминутные мысли, влиять на его поведение и настроение в любой конкретный момент, толкнуть на необдуманный поступок. Наркеса несколько успокаивало то, что Баян не только не выходил на связь с таинственным незнакомцем, но и активно отторгал, разрушал ее. Несмотря на это, индуктор не собирался складывать оружия перед союзниками. Видимо, он решил не на шутку потягаться с Наркесом. В этой сложной и трудной психологической борьбе прошло еще несколько дней.

4

Наркес провел очередной сеанс гипноза и из клиники прошел в Институт.

Когда он вошел в кабинет, навстречу ему от его стола шла Динара.

– Здравствуйте, Наркес Алданазарович. Приходил Шахизада Ибрагимович. Оставил вам списки преподавателей медицинских вузов, присланных для прохождения стажировки в Институте. Сказал, что еще зайдет.

Наркес стал просматривать списки. Размышления его прервал вошедший Шахизада Ибрагимович Бейсенбаев, ученый секретарь Института, невысокий пожилой мужчина. Быстро пройдя к столу, он поздоровался и без предисловий приступил к делу;

– Наркес Алданазарович, диссертацию Каирбекова уже направили на внешние отзывы в Москву, Ленинград и Киев. Статью Бексултанова с новыми данными о нейронах мозга предложили для публикации в сборник материалов для соискателей.

– Опубликовать ее мы всегда успеем. Запросите сперва Всесоюзный научно-исследовательский институт биологической информации. Не была ли где-нибудь опубликована такая работа. Если не была, то пусть они зарегистрируют ее у себя. Это же равносильно публикации. Потом и публикуйте где хотите, в журналах или в сборниках для соискателей. – Наркес остановился и сделал паузу. Шахизада Ибрагимович внимательно слушал его. – Соискателям Абдрахманову, Айтиеву и Бектургановой дайте в помощь кандидатов Омарова и Джаманова. Доктора все загружены по горло. Пусть кандидаты и помогут им на общественных началах…

– Ахметов просит увеличить штат его сотрудников на одну единицу, ссылаясь на необходимость новых фундаментальных исследований в этой области. У них сейчас пять человек. Они хотят, чтобы у них было шесть сотрудников.

– Хорошо, мы подумаем, обговорим этот вопрос и, если есть такая необходимость, то пойдем им навстречу.

Уточнив все вопросы, которые он хотел задать директору, Шахизада Ибрагимович вышел. В дверь заглянула Динара.

– Наркес Алданазарович, поднимите, пожалуйста, трубку. Вас просит Сартаев.

– Здравствуйте, Наркес Алданазарович, – громко послышалось в трубке. – Это я, Сартаев. Я хотел поговорить с вами… Приезжайте в Академию.

– Хорошо, – ответил Наркес и опустил трубку. Через некоторое время, собравшись, он вышел из кабинета…

– Я поехал в Академию, – сказал он Динаре, вопросительно взглянувшей на него.

По пути в Академию, внимательно наблюдая за движением транспорта, Наркес думал: «Зачем он вызвал меня? Поговорить о работе Института или о предстоящих делах по отделению? Или узнал об эксперименте? Не все ли равно мне, зачем он меня вызвал? От этого, собственно, ничего не зависит».

Карим Мухамеджанович встретил Наркеса как всегда любезно. После нескольких вопросов о работе Института, он, не долго медля, приступил к делу.

– Вы, говорят, проводите какой-то новый эксперимент? – вопросительно глядя на молодого ученого, спросил Карим Мухамеджанович.

«Кто? Кто сказал ему?» – молнией пронеслась у Наркеса мысль.

– Да, провожу, – сдержанно ответил он.

– И в чем же его суть? – снова спросил Карим Мухамеджанович.

– Это психологический эксперимент по стимулированию способностей человека,

– глядя на пожилого ученого, ответил Наркес. – Цель его – добиться усиления способностей у человека с. ординарным генотипом.

– И с кем вы его проводите? – ровным и любезным голосом произнес Сартаев.

– Со студентом первого курса математического факультета КазГУ Баяном Бупегалиевым:

Карим Мухамеджанович некоторое время сидел молча, словно стараясь осмыслить все значение постфактума, перед которым его поставили, и лучше собраться с мыслями.

– Но в плане экспериментальных работ Института за этот год, представленном нам, о нем ничего не говорится, – мягко заметил он.

– Да, не говорится… – несколько неохотно ответил Наркес.

– А вы уверены, что он окончится благополучно и с Бупегалиевым ничего не случится? – Вопрос был задан все тем же ровным и любезным голосом, Тем не менее, Наркес почувствовал себя немного неприятно, словно с юношей уже что-то случилось. Но он не хотел выдавать охвативших его на мгновение сомнений и коротко ответил:

– Уверен.

Пожилой ученый снова посидел, размышляя о чем-то, и через некоторое время прервал молчание:

– Ну, хорошо, Наркес Алданазарович. Давайте сделаем так. Поскольку вы миновали сессию отделения и бюро отделения, то подготовьтесь к докладу и выступите с ним на ближайшем заседании президиума.

Наркес понимал, что, вынося обсуждение эксперимента сразу на бюро президиума, минуя бюро отделения, Карим Мухамеджанович ставил его под удар, но не счел нужным что-либо сказать. Ученые встали и, молча пожав друг другу руки, простились.

На работу Наркес возвращался далеко не в лучшем настроении. «Кто же все-таки сказал ему? – снова подумал он и тут же себе ответил: – Какие удивительно наивные вопросы могут задавать себе порой взрослые люди. Кто же кроме индуктора? Он и поспешил обрадовать своего благодетеля. Две коалиции… Двое против двух… – мысленно пошутил он и невесело улыбнулся этой своей шутке. – Будем стоять до конца». Он понимал, что впереди предстоят трудные дела и, быть может, самая тяжелая борьба, которую ему когда-либо придется вести в жизни. Он вспомнил слова Ньютона: «Я убедился, что либо не следует сообщать ничего нового, либо придется тратить все силы на защиту своего открытия», – и усмехнулся. Слова эти были сказаны великим ученым в одну из минут крайнего огорчения, которое люди заурядные любят в избытке доставлять гениям, мстя им за уникальную одаренность, будучи лишены ее сами. Есть что-то в страданиях и лишениях гениальных людей отвечающее тайным страстям человеческим… Что скажет теперь он, Наркес, в конце всей этой, судя по первоначальным и скрытым пока признакам, грандиозной «драчки»? Ответ на этот вопрос должно было дать будущее.

К последнему, десятому, сеансу гипноза, завершающему собой цикл многодневного и целенаправленного воздействия на пациента, Наркес готовился с особой тщательностью. Он считал, что прошло достаточно времени для того, чтобы формулы цели, диктуемые Баяну во время сеансов, могли проникнуть в подсознание юноши и стать устойчивой программой его дальнейшего поведения. Он был достаточно сосредоточен на своих мыслях, что не произнес ни слова, когда Баян вошел в кабинет. Они молча обменялись взглядами, Юноша лег на свое обычное место, накрылся простыней и, закрыв глаза, стал ждать внушений гипнотизера.

– Я совершенно спокоен, – раздался рядом мягкий и негромкий голос Наркеса.

Юноша повторил про себя формулу.

– Правая рука тяжелая, – негромко и с небольшим оттенком требовательности прозвучали слова.

Через несколько секунд они прозвучали снова.

Юноша почувствовал, как в руке возникло ощущение небольшой тяжести.

– Правая рука тяжелая.

Тяжесть стала медленно расти, разливаясь по телу. Быстрее всего тяжелели конечности. Погружение в гипнотическое состояние началось.

– Я совершенно спокоен.

– Правая рука теплая.

Баян стал ощущать в руке тепло.

– Правая рука теплая.

Тепло стало увеличиваться и разливаться по телу.

– Правая рука теплая.

Тепло продолжало разливаться по телу.

– Я совершенно спокоен.

– Сердце бьется спокойно и ровно.

На лице юноши появилась тень умиротворенности.

– Сердце бьется спокойно и ровно.

Дыхание юноши перестало прослеживаться.

– Сердце бьется спокойно и ровно.

– Я совершенно спокоен.

– Солнечное сплетение излучает тепло.

Сквозь дрему юноша почувствовал, как солнечное сплетение стало приятно теплеть, словно его коснулись лучи солнца.

– Солнечное сплетение излучает тепло.

Смысл слов с трудом доходил до сознания Баяна. Его уже клонило ко сну.

– Солнечное сплетение излучает тепло.

– Я совершенно спокоен.

Полусогнутая рука юноши, лежавшая рядом с подушкой, слегка дрогнула и сразу обмякла. Он уже спал, не дождавшись еще одной формулы.

Наркес перешел к основной части гипноза – постгипнотическому внушению.

– Я большой математик, – довольно громко и энергично произнес он.

– Я очень люблю математику.

– Я могу решить любые задачи.

– Я очень хочу работать, – еще громче сказал Наркес.

– Я отчаянно хочу работать, – голос звучал довольно напряженно.

– Я большой математик. – Формула прозвучала несколько тише.

– Математика – это моя жизнь.

– Я очень хочу работать, – голос стал громче,

– Я отчаянно хочу работать, – слова прозвучали еще громче.

– Я большой математик, – несколько тише произнес Наркес.

– Я очень большой математик, – громко сказал он.

– Руки напряжены.

Рука Баяна у подушки снова дрогнула.

– Глубокое дыхание.

Юноша глубоко вздохнул. Грудь вместе с простыней приподнялась и снова опустилась.

– Открываю глаза.

Юноша открыл глаза.

– Ну, вот и все, – сказал Наркес. Было непонятно, кому он говорил эти слова: юноше или самому себе. – Вот и все, – снова повторил он, очевидно, продолжая размышлять о своем.

Он встал с места, взял стул и поставил его у небольшого столика у стены. Затем сел и стал писать в индивидуальной карте пациента, Юноша оделся, заправил кровать и некоторое время простоял молча. Каким-то шестым чувством он смутно постигал, что сейчас в этот будничный день, в этот будничный час, в этой будничной палате и в этой будничной обстановке с ним произошло что-то торжественное, что-то очень таинственное и значительное. Юная и чуткая душа его стала с большим вниманием прислушиваться к самой себе, интуитивно ощущая, что ответ на все происходящее придет теперь не извне, из будущего, а из глубины ее самой.

Он вопросительно посмотрел на Наркеса. Через некоторое время, оторвавшись от бумаг, Наркес улыбнулся и сказал:

– Ну, отдыхай. Старайся днем больше поспать, чтобы ночью встретиться со своим другом – индуктором.

Оба улыбнулись шутке. Юноша вышел из кабинета. Наркес еще посидел немного, затем встал и стал собираться. Надо было идти в Институт.

Индуктор, следивший за всеми действиями Наркеса самым внимательным образом, беспокоил ночью Баяна в последний раз. Очевидно, он счел свою задачу на данном этапе выполненной, потому что больше не выходил на связь. Баян и Наркес вздохнули с облегчением.

5

Заседание членов президиума и членов бюро биологического отделения Академии наук Казахской ССР состоялось через три дня.

Его открыл президент Академии, действительный член Академии наук СССР Аскар Джубанович Айтуганов. Он зачитал повестку дня. В ней было три вопроса. Первым из них значился доклад Наркеса Алиманова о проведенном им эксперименте. Два остальных вопроса были посвящены обычным организационным делам.

Аскар Джубанович предоставил слово Алиманову. Наркес встал и с минуту помолчал, собираясь с мыслями.

– Товарищи, – торжественно и без видимых следов волнения начал он, – эксперимент, который мы сегодня обсуждаем, несколько необычен. Прежде всего, необычны его цели и задачи, несмотря на его внешнее сходство с некоторыми известными нам явлениями. Эксперимент был поставлен с целью резко стимулировать и усилить человеческие способности, то есть он затрагивает один из многочисленных аспектов сложной и великой проблемы таланта и гениальности. Проблема таланта и гениальности привлекает к себе все большее и большее внимание мировой общественности. Обостренный интерес к ней, конечно, не случаен. За всю историю существования человечества люди пытались понять и объяснить величайшие творческие способности гениев. Сотни и тысячи самых больших умой всех времен и народов размышляли над этой проблемой, но так и не могли решить ее. Несмотря на очень большие, можно сказать, фантастические достижения во всех областях науки, несмотря на великие успехи в освоении космических пространств, проблема таланта и гениальности не только продолжает оставаться наименее изученной областью естествознания, но и белым пятном в самой науке о мозге. И это несмотря на то, что естествознание всеми своими открытиями обязано именно этому колоссальному явлению человеческого духа. – Наркес говорил медленно и неторопливо, тут же по ходу речи взвешивая каждое сказанное слово, – Человечеству оказалось гораздо легче выйти в космос и совершить множество полетов к иным планетам, чем изучить свой мозг. Настолько трудна эта задача. Проблема же гениальности, как известно, является венцом науки о мозге. Именно этим можно объяснить то, что в современной мировой литературе, научной и художественной вместе, проблеме гениальности посвящено всего лишь около шести-семи трудов… Чтобы не вдаваться в сложную и сугубо специфическую биохимическую природу гениальности, чему, как вы знаете, в некоторой степени был посвящен мой труд «Проблема гениальности и современное естествознание» и в более полном объеме трактат «Биохимическая индивидуальность гения», коротко скажу следующее. Гениальность я рассматриваю как результат постоянного гипертрофированного преобладания доминанты возбуждения в центре тех или иных способностей. Говоря другими словами, в основе каждой уникальной мысли лежит соответствующая ей в химическом отношении молекула. Отчетливо осознавая это, я долгое время стремился найти пути, воздействующие на биохимическую природу способностей человека. Несколько таких попыток было предпринято и в других странах, например, в Америке и в Японии, – сказал Наркес. – Но эти отдельные исследователи, на мой взгляд, пошли по ложному пути. С помощью химических средств они пытались воздействовать на способности человека в период утробного его развития. В результате дети становились вундеркиндами, но едва доживали до юношеского возраста. К этому времени они полностью истощали все свои физические и духовные ресурсы, ибо жизнь каждого такого индивидуума, начиная с эмбрионального периода, насильственно направлялась в другое русло и развивалась слишком интенсивно, чем это может допустить человеческая природа. Я решил пойти по другому, более надежному пути. Самым главным условием в этом эксперименте я считал сохранение естественного утробного и отроческого развития организма. Даже в отрочестве организм еще слишком слаб и хил и не способен выдержать тех колоссальных умственных нагрузок, которые неизбежны в таких экспериментах. Но уже в период полного формирования организма человека можно без всякого риска вмешиваться в его физическую и умственную жизнь. В возрасте семнадцати-восемнадцати лет, предшествующем наиболее благоприятному для творчества возрасту от двадцати до сорока, «акме», как говорили древние, он способен выдержать любые нагрузки, стать талантливым и прожить столько, сколько прожили самые большие долгожители из гениев и даже больше. Тициан, как известно, прожил до девяносто пяти лет и умер не от старости и слабости, а от холеры. Гете – до восьмидесяти трех лет. Лев Толстой – до восьмидесяти двух лет. В будущем, безусловно, этот жизненный порог можно будет отодвинуть дальше. – Наркес говорил по обыкновению спокойно и уверенно.

– Таким образом, я решил обратиться к естественным ресурсам самого организма человека. «Каждый рождается гением», – утверждает Гельвеций. Но в силу тех или иных обстоятельств человек не может развить задатки, заложенные в нем природой. То есть не может развить в себе врожденный рефлекс цели – инстинктивное стремление живого существа к поиску нового – новых знаний, новой информации, а также творческий инстинкт, теснейшим образом связанный с рефлексом цели. Чтобы воздействовать на эти изначальные свойства человека, я решил обратиться к гипнозу, к этому могучему и вместе с тем универсальному средству воздействия на глубинные механизмы психики личности, на всю его психофизику на молекулярном и субмолекулярном уровнях. Нет нужды здесь говорить о том, какое влияние имеет постгипнотическое внушение на течение циклических процессов в организме, в саморегуляции этих процессов, а также на изменения психофизиологических состояний организма на разных уровнях корреляций его жизнедеятельности. Хочется сказать и о том, что современная наука при всех ее прошлых больших достижениях находится всего лишь на подступах ко многим тайнам организованного вида «homo sapiens».

Постараюсь пояснить эту мысль конкретнее. Гипноз, применяемый с целью стимулирования и усиления способностей человека с ординарным генотипом, по сути дела то же самое, что и самогипноз выдающихся личностей, которые долгие годы, гипнотизируя себя своими понятиями и представлениями о неких высших состояниях человеческого духа, постоянно внушая себе, что они способны достичь их, стремятся к великой цели и в конце концов достигают ее. Правда, рефлекс цели и творческий инстинкт у них получают стимулы для развития изнутри, от благодатной основы генетики их интеллекта. В случае же гипноза с человеком с ординарным генотипом мы воздействуем на рефлекс цели и творческий инстинкт извне, путем стимуляции. В этом и вся разница. Таким образом, гипноз с усилением ординарных способностей и самогипноз выдающихся людей – это как бы две стороны одной медали.

В конечном счете, гипноз – это тоже самовнушение. И в том и в другом случае формулы цели проникают в подсознание человека и становятся программой его дальнейшего поведения, И в том и в другом случае массированное развитие конвергентного мышления неизбежно приводит к развитию дивергентного мышления. И в том и в другом случае можно получить абсолютно одинаковые результаты. Здесь, на мой взгляд, и спрятан один из нескольких ключей к тайнам человеческого естества и психики. Мы уделяем должное внимание изучению космических пространств и так мало обращаем внимания на космос внутри нас… Если удастся путем стимуляции достичь значительного усиления способностей, заложенных природой в каждом человеке, я думаю, станет понятным, какими грандиозными темпами пойдет вперед развитие всех наук и искусств и вообще всех сторон общественной жизни, и какова будет прибыль во всех сферах, которую общество получит в результате этого.

Все мы сейчас являемся свидетелями такой тревожной картины. Объем научных публикаций удваивается каждые пятнадцать лет. Чтобы обеспечить растущий научный фронт, надо в течение каждых пятнадцати лет вдвое увеличивать число ученых. Но человечество не растет так быстро, ему для удвоения требуется лет тридцать пять – сорок. Нетрудно подсчитать, что уже к середине нашего двадцать первого века всех на свете мужчин, женщин, стариков и детей не хватит на маршевые батальоны для научного фронта. Но главное мне видится даже не в этом, а в другом. Грандиозный эпос познания от первых каменных орудий до сложнейших гигантских современных механизмов и аппаратов, от первых утлых лодчонок с мореплавателями, бороздивших океаны с целью установить очертания материков, до современных космических кораблей, весь этот эпос познания свидетельствует о том, что постоянно менявшиеся требования цивилизации изменяли не только общественную, но и физическую природу человека. Подобно тому, как в истории геологических изменений мы видим постоянно новые требования, налагаемые на различные породы животных. Естественно, что эти изменения в физической природе человека в первую очередь касались его главного органа – головного мозга, который в свою очередь навязывал свой диктат всему организму. Это подтверждается и экспериментальными данными. Благодаря многолетним исследованиям выдающегося советского ученого академика И. Н. Филимонова выяснилось, что территория коры больших полушарий мозга подразделяется на разные в генетическом отношении зоны. Существует новая кора, старая древняя и, наконец, межуточная. Чем совершеннее высшая нервная деятельность животного, тем сильнее у него развита новая кора. У ежа, например, она составляет только 32,4% всей территории коры, у собаки – 84,2%, у человека же она занимает 95,6% всей поверхности полушарий. Эти данные говорят о прогрессирующем развитии именно новой коры. В музее эволюции мозга в Институте мозга каждый при желании может проследить развитие мозга животных и человека, увидеть, как усложнялся его внешний вид, и тут же, на срезах, – как происходило изменение его микроскопического строения.

У некоторых может возникнуть вопрос: зачем же искать пути стимуляции мозга, если он сам способен эволюционировать? Дело в том, что эволюция эта протекает чрезвычайно медленно, о микронных масштабах, в течение многих тысячелетий. Поэтому связывать все наши надежды с естественной эволюцией мозга, которую точнее будет назвать приспособительной эволюцией мозга, нет никаких оснований. Стремительно развивающаяся цивилизация, гигантский, постоянно растущий поток информации, научно-технический прогресс, нарастающий с головокружительной быстротой, и исследование внеземных миров предъявляют к человеку все более сложные и новые требования. Эти требования нельзя будет удовлетворить духовным уровнем нашего сегодняшнего дня. Цивилизация грядущего будет нуждаться в гигантах мысли и дела. И мы должны и обязаны решить эту проблему сегодня. Я не хочу останавливаться здесь на том, какое социальное, философское и, главным образом, нравственное значение имеет решение проблемы совершенной, творческой, могучей в интеллектуальном плане личности, впервые получившей по-настоящему все возможности для всестороннего и гармонического развития. Я хочу сказать только о том, что это единственный путь, благодаря которому мы сможем сделать маршевые батальоны для науки мощными и боеспособными.

Таковы коротко мои основные соображения по этому вопросу, – закончил Наркес и обвел взглядом ученых, слушавших его выступление с большим вниманием.

После того, как он сел, с места неторопливо поднялся Карим Мухамеджанович Сартаев.

– Товарищи, – начал он, глядя в сторону президента. – Наркес Алданазарович не поставил в известность о готовящемся эксперименте ни общее собрание биологического отделения, ни даже членов бюро отделения. Проблема эта вынесена сразу на обсуждение членов президиума. Обстоятельство это я объясняю чрезмерной уникальностью товарища Алиманова. – В голосе Карима Мухамеджановича послышалась плохо скрываемая насмешка. – Но, оставляя в стороне этот, не совсем благовидный с точки зрения этики советского ученого, поступок, перейду к главному.

Наркес Алданазарович нарисовал перед нами величественные перспективы, которые открывает перед человечеством неограниченное могущество разума, в случае если оно будет достигнуто. Проблема эта и раньше волновала многих людей, но в плане абстрактных философских размышлений. Теперь же, насколько я понимаю, речь идет о реальном воплощении се в жизнь. Но допустим, что открытие это уже совершено. Не только каждый желающий, но и все станут талантливыми. Человек, лишенный всяких талантов, станет уникальным явлением, таким, каким сейчас является гений. Бездарность в окружении талантов. Тема, безусловно, занятная для размышления, но только на первый взгляд. Представим себе такое будущее, населенное тысячами талантливых людей, каждый из которых будет совершенной и гармонически развитой личностью, мастером и виртуозом своего дела. Не нарушится ли равновесие в природе? Не нарушатся ли извечные законы ее, требующие определенного соотношения сильных и слабых? Нужно ли такое открытие? Не является ли это наукой для науки? Не станут ли люди с многократно усиленным интеллектом гениальными роботами, о которых часто пишут фантасты? Не лишатся ли они полностью высокой нравственности, которая является главным мерилом личности в нашем обществе? Множество вопросов возникает у меня в связи с этим экспериментом. В капиталистических странах, о которых упоминал Наркес Алданазарович, целенаправленные действия по развитию плода в утробном периоде производятся только отдельным, избранным женщинам. А стимулирование способностей, кому его будут делать у нас? Только ли избранным или всем желающим? Если всем желающим, то мы придем к абсурду. Если только избранным, то мы затрагиваем очень щекотливый нравственный вопрос…

Наркес, казалось, внимательно слушал выступление Карима Мухамеджановича. На самом же деле он совершенно не слушал его слов. Он наперед и наизусть знал, что может сказать о нем пожилой ученый. Слегка наклонив голову вперед и глядя перед собой на зеленое сукно длинного Стола, он пытался определить по интонации голоса, по отдельным паузам и ритму речи ту степень ненависти к себе, которая одна только и вкладывала в предельно лаконичные слова Сартаева единственные в своей неотразимости доводы.

– Благодаря эксперименту Алиманова интеллект человека возрастет в неизмеримой степени, – продолжал между тем Карим Мухамеджанович. – Но можем ли мы быть уверенными в том, что гениальный разум, выдающиеся интеллектуальные способности, приобретенные искусственным путем, не обернутся против нас самих? Кто может с полной уверенностью сказать, что разум человека не обернется против него самого же? На мой взгляд, здесь есть над чем подумать…

«Меткий стрелок, – думал Наркес. – Не в бровь, а в глаз бьет. Да… Любят же некоторые повторять слова «интеллект», «интеллектуальный», словно от частого произношения этих слов они станут интеллектуальнее. Любят они и жонглировать словами «духовный максимализм», не обладая даже духовным минимализмом. Вообще среди них немало крупных, но непризнанных бездарностей. Дело не в том, что они не могут сказать нового слова в науке. А в том, что они мешают настоящим ученым и подлинно большим открытиям. Это уже посерьезнее…»

– Едва ли все люди нуждаются в том духовном максимализме, который несет с собой открытие Алиманова, – продолжал Карим Мухамеджанович. – Но вопрос, видимо, даже не в этом, а в том, имеет ли подобное открытие жизненную перспективу в нашем обществе? Мы должны сейчас обстоятельно и не спеша обсудить все эти вопросы. Ибо наука, являющаяся главной производительной силой общества, управляется самим же обществом, а это значит, что оно управляет каждым открытием, которое в ней совершается.

Вот те мысли, которые возникли у меня после очень интересного выступления Наркеса Алданазаровича, – Карим Мухамеджанович с улыбкой взглянул в сторону Алиманова, – и которыми я счел нужным поделиться с вами при обсуждении эксперимента.

Карим Мухамеджанович сел на место.

Наркес, обдумывая про себя выступление пожилого академика, одновременно помимо воли наблюдал, как неторопливо поднялся с места и начал свою речь Исатай Куанович Сарсенбаев, академик, генетик.

– Товарищи, выступление нашего молодого и выдающегося друга Наркеса Алданазаровича навело всех нас, присутствующих здесь, на интересные мысли. Лично мне показалась очень интересной мысль о том, что гипноз, направленный на развитие способностей человека с ординарным генотипом, и самогипноз выдающихся людей – это явления одного порядка. Действительно, чем больше мы проникаем в сущность явлений природы, чем больше мы постигаем ее тайны, тем больше мы понимаем, что самое совершенное в природе создано гениально просто. К этой сверхпростоте связей в природе, к этой сверхпростоте идей ученый приходит долгими годами крайне напряженного, если не сказать больше, труда. Мы знаем Наркеса Алданазаровича как единственного ученого в мире, долгие годы работающего над проблемой гениальности. В моем понимании Алиманов превосходит каждого из тех ученых, которые работали до него над проблемой гениальности, – Ломброзо, Мейера, Бедлама, Гагена, Нордау, Гальтона. Сравните, например, наивную мечту Гальтона – дальше я буду цитировать его слова – «произвести высокодаровитую расу людей посредством соответственных браков в течение нескольких поколений» с тем, что сейчас делает Алиманов. По сути дела, это путь от химеры до реального конкретного дела. Мне хотелось бы сказать следующее. Гениальные люди лично известны немногим, а тем, кому они лично известны, они не кажутся гениальными людьми. Быть может, некоторые наши товарищи тоже слишком привыкли к присутствию Алиманова в нашей среде? Как говорит казахская пословица: «Привычен я народу своему, он видит лицо мое, привычен я жене моей, она видит тело мое». Между тем здесь есть над чем подумать. Открытие, над которым сейчас работает Алиманов, может стать одним из самых больших достижений мировой науки. Мы должны приложить все силы, все усилия и создать должную моральную атмосферу в этот период работы Алиманова, ибо каждое открытие, как всем нам хорошо известно, проходит нелегкий путь от первоначальной стадии до окончательной своей победы. И чем больше открытие, тем труднее оно совершается и тем труднее ему самому в свою очередь совершить революцию в науке и сознании миллионов. Об этом мне и хотелось лишний раз напомнить вам, товарищи, – Исатай Куанович сел на место.

Следующим выступил один из известных кибернетиков страны, лауреат Ленинской премии Петр Михайлович Артоболевский.

– Товарищи, – неторопливо начал он, – благодаря работам Алиманова в области мозга, советская наука заняла ведущее место в изучении этих проблем. Проблемы изучения мозга стали самыми злободневными и самыми животрепещущими проблемами современного естествознания. Каждый шаг в познании человеческого мозга исключительно важен и для науки и для клиники. Все больше ученых разных специальностей, вооруженных современной аппаратурой, вовлекаются в научный поиск, результаты которого с нетерпением ждут врачи, биологи, физиологи, кибернетики, невропатологи, хирурги, инженеры, физики, морфологи, математики, химики, фармакологи, биогистохимики, биофизики, психологи, социологи. В настоящее время ученые, работающие в этой области, уже составляют огромную армию. Работу эту, как всем вам хорошо известно, в мировом масштабе координирует Международная организация по исследованию мозга (ИБРО). Советский Союз тоже коллективный член ИБРО. Наряду с этим административным органом существует несколько международных федераций и ассоциаций, основные интересы которых связаны с научными исследованиями мозга как явления природы, как органа, подверженного болезням, или как организатора поведения.

Я тридцать лет работаю над проблемами мозга как кибернетической системы и думаю, что для присутствующих будет небезынтересно узнать о том, что думают по поводу обсуждаемого вопроса ведущие советские и зарубежные ученые. Во-первых, должен оговориться, что ученые уже давно ищут пути влияния на мозг, существенно активизирующие творческое мышление. Поиски эффективных методов этого влияния продолжаются в разных странах и по сей день. Вести эти поиски или не вести их – такие вопросы могут задавать только люди, не работающие непосредственно в области мозга.

Вот что говорит по этому поводу академик П. Анохин. На вопрос: «Каково же ваше мнение о возможности искусственного влияния на работу мозга?» – он отвечает:

«Уровень современных знаний о мозге вполне допускает попытки такого влияния». Или:

«Мозг любого нормального человека обладает такими ресурсами, что мы прежде всего должны изучить и использовать именно эти его ресурсы для повышения активности интеллекта».

Доктор биологических наук Г. Д. Смирнов: «Наука должна выяснить, каким образом можно влиять на развитие мозга, рационализировать и ускорять процессы обучения, изучив возможности управления функциями и совершенствования способностей здорового мозга».

Профессор Грей Уолтер:

«Мы так привыкли к посредственности, к «среднему арифметическому» уровню нашего окружения, что вряд ли в состоянии представить себе мощь мозга, работающего с полной отдачей. Несомненно, наступило время изучить и условия, способствующие развитию гениев с высокой подвижностью функций мозга.

Посредственные мыслители будут устранены так же жестоко, как переписчики книг были вытеснены станком для книгопечатания».

Профессор Дэвид Креч:

«Я твердо убежден и заявляю это со всей ответственностью, что в течение 5-10 лет станет возможным с помощью психологических и химических мер значительно увеличить интеллектуальные способности человека».

Профессор Реми Шовен:

«Сверходаренные – это самое большое естественное богатство Соединенных Штатов, но наименее разработанное. Америка обратила на это внимание. У нас нет теперь выбора. Если мы ничего не будем делать в этом направлении, через пятнадцать лет нас перегонят по всем показателям.

…Терять гутенбергов, эдисонов – а сотни подобных им мы теряем каждый год

– настоящее преступление…»

Вот мнение одного из самых больших классиков науки, автора тридцатишеститомной «Естественной истории, общей и частной» – Бюффона:

«А что мог бы он (человек) сделать с самим собой, я хочу сказать со своим собственным видом, если бы воля его всегда направлялась бы разумом? Кто знает, до какой степени он мог бы усовершенствовать свою природу как в области моральной, так и физической?».

И, наконец, последний момент, товарищи. Здесь был задан вопрос; «Не обернутся ли выдающиеся интеллектуальные способности, приобретенные искусственным путем, против нас самих же?»

Думаю, что на этот вопрос будет лучше ответить словами директора Института мозга Академии медицинских наук, члена-корреспондента АМН СССР О. С. Адрианова. На вопрос корреспондента «Огонька»: «Не страшит ли вас безграничная власть над мозгом, которую можно получить, познав законы его работы? Как предотвратить использование этих знаний во зло человечеству?» – он отвечает: «Разумеется, эти вопросы волнуют ученых. Однако прекращать исследования было бы преступлением: слишком много получат люди, если мы поймем законы работы мозга. Я уже не говорю о том, что знание вообще нельзя остановить. Знание всегда прогрессивно. Другое дело, как использовать его плоды. Это уже зависит от общества, от социальной системы. Даже электричество, которое дает нам свет и тепло, заставляет работать фабрики, заводы, транспорт, можно применить как орудие казни. Однако чтобы наши работы были использованы только для блага человечества, тоже нужно бороться. И честные ученые всего мира это прекрасно понимают».

Я думаю, что тех мнений, которые я привел здесь, вполне достаточно. От себя я хотел бы сказать несколько слов. Медицина сейчас обладает огромным экспериментальным материалом, накопленным целой армией и медиков и ученых многие смежных областей знания, но необходим исключительный ум, который мог бы впитать в себя эту бездну информации, обобщить, вывести из нее стройную систему закономерностей. Это должен быть всегда кто-то один. Один человек с мозгом гения. Потребность в гениальных ученых диктуется объективными законами развития науки.

Современная наука – не только медицина, но и вся наука в целом – должна, как никогда раньше, выдвигать «безумные», т е. радикально отказывающиеся от традиционных взглядов и потому весьма парадоксальные идеи. Этому учит нас история всех больших открытий прошлого. В настоящее время можно смело не считаться с авторитетом Ньютона, Лейбница и даже Эйнштейна, если он препятствует открытию истины, и не руководствоваться никакими иными соображениями, кроме велений разума. Эйнштейн тоже, как известно, первоначально отрицал правильность двух решений Фридмана относительно разных состояний Вселенной, вытекающих из его же собственных уравнений, и только позднее, по просьбе других выдающихся физиков, повторно проверил решения и признал их истинность. Сейчас же на очереди отказ от классических основ естествознания еще более радикальный, чем тот, который столетие назад положил начало современному учению о пространстве, времени, веществе, его структуре и движении.

Когда после долгих поисков дорога к вершинам наконец найдена, она выглядит естественной, ее направление кажется само собой разумеющимся, и трудно даже представить, каким парадоксальным был выбор этого направления, какое «безумство храбрых» понадобилось, чтобы свернуть на эту дорогу со старой, казавшейся ранее единственно возможной.

Такое же мужество понадобилось и Алиманову, чтобы после многолетних исследований в этой области решиться на этот эксперимент, который мы сегодня обсуждаем. И нам нельзя упускать это из виду. Что касается того, что Алиманов не известил о предстоящем эксперименте ни членов бюро отделения, ни кого-либо другого, то я не вижу в этом ничего предосудительного. Ученый не только имеет право на риск и на эксперимент. Но и помимо этого, хочется сказать о том, что большое открытие никогда не совершается по строго академическому плану за тот или иной квартал того или иного года. По какому академическому плану совершались открытия Ньютона, Кеплера, Галилея, Коперника, Ибн-Сины, Бируни, Менделеева, Эйнштейна и Павлова? Большое открытие – это результат всей жизни ученого, а не результат его труда в том или ином квартале года. Поэтому тот факт, что Алиманов не известил о своем эксперименте, не должен толковаться превратно и вызывать у кого-либо отрицательные эмоции, если только мы не хотим забывать о самой сути эксперимента.

Петр Михайлович сел на свое место.

Слушая выступления академиков, вопросы и реплики с мест, предназначенные для выступавших, Наркес одновременно обдумывал ответы, главным образом на возражения Сартаева. «Обычно он очень осторожен, – думал он, – но сегодня пошел напрямую. Почувствовал, что это последняя возможность подсечь меня. Даже мягкая завуалированная форма не могла скрыть резкости его выступления. И слова-то нашел самые страшные, подсказанные вдохновением ненависти. Надо будет толково, не торопясь и не горячась, что всего труднее, выступить по существу».

Когда все академики высказались, Наркес взял слово для ответного выступления.

– Я глубоко благодарен, – начал он, – всем выступившим здесь товарищам, которые проявили полное понимание и выразили готовность помочь мне в трудном начинании. На мой взгляд, в проблеме значительного усиления человеческих способностей важна именно сама возможность подобного открытия в будущем. Что же касается частностей, связанных с решением этой проблемы, то я глубоко убежден, что человечество будущего сумеет использовать это открытие в пределах разумного. Я уже не говорю о том, что развитие науки вообще невозможно остановить. Вместе с тем мне хотелось бы ответить и на возражения отдельных товарищей. Одаренные люди не станут гениальными роботами, о которых часто пишут фантасты. В жизни все происходит проще и сложнее, чем в выдумках фантастов. Проще потому, что жизнь отметает все их хилые и умозрительные досужие вымыслы. Сложнее потому, что цивилизация будущего будет развиваться по своим внутренне необходимым законам, не вмещаясь в прокрустово ложе их куцых почти всегда предсказаний.

Из истории прошлых войн человечества мы знаем, что существовали люди-торпеды, люди-мины, люди-гранаты. Видимо, эти отдельные случаи человеческой истории дали повод кое-кому полагать, что могут существовать и люди-роботы. Но мы так же хорошо знаем о том, что если отдельные люди и становились таковыми, то только в результате операций, отнимающих разум, одной из которых является лоботомия – рассечение лобных долей мозга. Наша же задача – усилить этот разум в максимальной степени на благо самого же человека. Я убежден, что вместе с колоссальным ростом интеллекта индивидуума в такой же степени обострятся все его нравственные понятия и побуждения. Я глубоко убежден в том, что, если когда-либо открытие, о котором мы сейчас говорим, будет совершено, то все мы станем свидетелями огромного нравственного мира этих людей. Так что о гениальных роботах, полностью лишенных какой бы то ни было нравственности, не может быть и речи. Более того, общество будущего, населенное сотнями, тысячами талантливых людей, каждый из которых будет совершенной и гармонически развитой личностью, мастером и виртуозом своего дела, как хорошо сказал об этом Карим Мухамеджанович, видится мне более совершенным в нравственном и духовном отношении, чем наша современная цивилизация.

Нельзя обойти вниманием и главное из тех возражений, которые были здесь высказаны: кому будут стимулировать эти способности? Только ли избранным или всем желающим?

Всем нам хорошо известна наука гипнопедия – обучение во сне. Внешне обсуждаемый нами эксперимент с гипнотическим воздействием на способности человека похож на него, но он более универсален как по методу, так по задачам и целям, которые он преследует. Дело в том, что разные люди, поставленные в одинаковые экспериментальные условия, показывают разные результаты в зависимости от многих факторов – типа наследственности, уровня физической и умственной подготовки, состояния здоровья и т д. Те же участники экспериментов с обучением во сне иностранным языкам, многократно проводившихся у нас в стране и за рубежом, показывали всегда разные результаты, будучи поставлены в одни и те же условия. Прибавьте к этому то обстоятельство, что не все люди поддаются гипнозу, а на тех, которые поддаются ему, он воздействует в разной степени, и станет ясно, что вопрос о том, кому будут стимулировать способности – это проблема-фикс, т е. проблема, которой не существует, которую искусственно выдумали.

Возвращаясь же к более серьезным вещам, хочу сказать о том, что изучение мозга всегда было, есть и будет самой трудной задачей, стоящей перед наукой, перед естествознанием. Считаю нужным упомянуть и о том, что уже сегодня – я уже не говорю, завтра – наши познания в области атома, космоса будут блекнуть рядом с величайшими загадками мозга. Загадок, за решение которых надо браться сегодня. Вот кратко те мысли, которые возникли у меня по поводу отдельных выступлений.

Наркес сел на место. В зале возникло легкое оживление. Пожилые ученые, присутствующие на бюро, начали негромко переговариваться и одобрительно улыбаться, глядя друг на друга. Сосед справа что-то тихо шептал на ухо, но Наркес не слышал его слов. Все его внимание было поглощено мыслями о предстоящем выступлении Аскара Джубановича, который должен был подытожить все сказанное членами президиума и высказать свою точку зрения по поводу обсуждаемого вопроса. От этой точки зрения зависело многое. Все ждали выступления президента. Аскар Джубанович еще немного выждал, обводя взглядом всех присутствующих, потом с мягкой улыбкой спросил:

– Нет еще желающих выступить?

– Нет, – подал голос один из ученых.

Аскар Джубанович, не вставая с места, неторопливо начал:

– Мы знаем Наркеса Алданазаровича как одного из лучших ученых страны, Знаем мы и масштаб его научных поисков и идей. Но та проблема, над которой он сейчас работает, действительно носит глобальный характер. Сейчас трудно предвидеть в деталях, в каком направлении будет развиваться область его исследований. Ясно одно: проблема, за решение которой взялся Наркес Алданазарович, имеет всеобъемлющее значение не только для всех областей науки и искусства, но и для всех сфер человеческой деятельности. Но помимо ее универсального прикладного значения, она вызывает жгучий интерес и сама по себе. В самом деле, нельзя ли любого человека, даже такого, который заведомо не обладает никакими творческими способностями, обучить интеллектуальному творчеству так, чтобы он мог делать настоящие изобретения и открытия? Рибо, например, который занимался всю жизнь проблемами творческого воображения и памяти, считал, что такой возможности не существует. В противном случае, утверждал он, ученых и изобретателей было бы столько, сколько сапожников и часовщиков. Так же считали и другие крупнейшие психологи прошлого. Но, – Аскар Джубанович сделал короткую паузу, – Наркес Алданазарович считает, что такая возможность существует…

Хочу сказать и о другом: современная наука и техника развиваются такими темпами, что интеллектуальное творчество должно перестать быть случайным процессом. Противоречие между потребностями современной науки и техники в творческом мышлении и случайным проявлением этого процесса у отдельных людей может быть ликвидировано лишь при организации творческой деятельности на прочной научной основе. Творческая мысль художников, ученых и техников – величайшее богатство человечества, и разрабатывать это богатство нужно не менее интенсивно и целенаправленно, чем, например, богатства недр земли. Исследования Алиманова преследуют как раз эту цель. И мы должны всячески содействовать и помогать ему в этом большом и государственно важном деле… В эксперименте Алиманова я вижу не только и не столько научный поиск какого-то отдельного ученого, пусть даже и выдающегося. Явление это гораздо шире. Это будет нашим участием, – я имею в виду участие Советского Союза в международной программе научного сотрудничества стран мира в исследовании деятельности мозга «Интермозг».

Академики одобрительно загудели, переговариваясь между собой.

Заседание членов президиума и членов бюро биологического отделения Академии наук, начавшееся в два часа дня, закончилось в половине пятого. Для Наркеса это был день большой и принципиально важной победы.

6

Баяна выписали в обед. Сняв больничную униформу, он сразу почувствовал себя другим человеком. Попрощавшись с двумя молодыми людьми, поселившимися в палате вместо выписанных накануне больных, он с чувством обновленности и приподнятости от ладной и модной одежды бодро шел к Наркесу, ожидавшему его в коридоре, беседуя с сухощавым человеком среднего роста, броско одетым, лет тридцати семи-восьми. Баян подошел к стоявшим, поздоровался с собеседником Наркеса, но тот не обратил на него никакого внимания. «Один из сотрудников»,

– подумал юноша и, чтобы не мешать коллегам, отошел немного в сторону.

– Говорят, сражение при Аустерлицах произошло вчера в стенах Академии, – шутливо произнес незнакомый Баяну человек. Худощавое лицо его с добродушной улыбкой было очень подвижным и выразительным.

– Не Аустерлицы, а скорее Бородино, – в том же шутливом тоне, улыбаясь, сказал Наркес.

– Я имею в виду Аустерлицы для старого генерала. Для Сартаева. Никак не может старик угомониться. И на пенсию не хочет упорно идти.

Наркес промолчал.

– Зря ты не пошел на это место, когда тебе предлагали его. И нам было бы лучше. У нас был бы свой человек в Академии и в отделении…

Наркес пожал плечами, как бы говоря «кому это нужно».

– Я думаю, – продолжал, улыбаясь, сухощавый собеседник, – что бороться с тобой – это чистое безумие. Но как это внушишь старику? – Он тут же перешел на серьезный тон. – Самое верное в этой ситуации – это не обращать внимания на каждую чепуху и все будет о'кэй. Ну, ладно, я пошел.

Простившись, сухощавый человек направился по коридору дальше.

Проезжая по улицам города, юноша, как и в первый раз, когда Наркес привез его в клинику, с огромным внутренним восхищением, которое он скрывал хорошим чувством такта, разглядывал машину. С низкой посадкой, она была раза в полтора длиннее всех обычных легковых машин. Линия капота стремительно взлетала вверх, плавно переходила в верхнюю часть салона и, так же плавно опустившись, резко падала вниз к задней части машины. Восьмиместный салон был необычно широк и комфортабелен. Помимо приборов, в передней стенке под ветровым стеклом находились радиоприемник, принимающий передачи из всех столиц мира, цветной телевизор, видеофон. На последней шкале спидометра стояла цифра 280. Из разговоров студентов в университете Баян знал, что машин новой марки «Балтика» в городе только две. Ребята, знавшие толк в машинах, утверждали, что в кабине помимо всего есть холодильник, в котором можно хранить все необходимые в дороге продукты, воды, соки, напитки. Но сколько Баян ни смотрел, он не смог увидеть его дверцы. «Мощная машина, – думал он про себя. – Совсем недавно передавали, что она будет пущена в серийное производство. Неужели успели выпустить первую партию или это одна из экспериментальных? Что ж, если бы это даже была одна из экспериментальных машин, то он, Баян, не удивился бы, – Юноша бросил беглый косой взгляд на Наркеса, быстро и уверенно ведущего машину, на его броскую и утонченно артистическую внешность, и продолжал свои размышления.

– Лауреат Ленинской и Нобелевской премий, один из самых знаменитых людей Союза… Труды его переведены на многие зарубежные языки. И не такую машину может себе позволить, если захочет…» За разными мыслями он не заметил, как они приехали.

С широкого, запруженного машинами и людьми проспекта Наркес свернул на тихую улицу с живописной аллеей посередине и, через некоторое время свернув снова, въехал во двор большого четырехэтажного дома с тремя подъездами. У среднего подъезда остановил машину. Вдвоем поднялись на третий этаж, подошли к массивной светло-желтой двери. Наркес нажал кнопку звонка. Через минуты две дверь отворилась и на пороге показалась невысокая полная пожилая женщина. Увидев сына с гостем, она приветливо улыбнулась. Войдя в квартиру, Наркес обратился к матери:

– Мама, это Баян, о котором я тебе говорил…

Юноша почтительно и с благоговением пожал руку матери великого ученого.

– Здравствуй, айналайн… Баянжан – это ты, оказывается. Ну, как самочувствие, балам? Раздевайся, проходи, пожалуйста.

Что-то удивительно простое было в ее словах, в ее манере держать себя, во всем ее облике.

Повесив пальто и шапку на вешалку, Баян слегка оглянулся по сторонам. Он никогда не предполагал, что могут быть такие большие квартиры. Необычно широкий и длинный коридор заканчивался двумя санузлами и ванной. Правая стена коридора от входной двери до первой комнаты метров на пять была облицована зеркалом от пола до потолка, который был очень высоким. Паркетный пол был выстлан двумя огромными красными коврами.

Баян вместе с Наркесом прошел в просторный зал, одна стена которого на всю длину была сплошь застеклена окнами. Отсюда же высокая застекленная дверь вела на большую лоджию.

Посреди зала стоял массивный стол светло-желтой полировки с тончайшей золотой росписью на зеркально отражавшейся поверхности и с золотыми фигурами на резных ножках. Вокруг него стояло множество резных стульев с высокими спинками и желтой бархатной обивкой.

Две стены зала занимали высокие книжные шкафы из красного дерева. На них стояли диковинные статуэтки. В глубине комнаты, в углу, со стороны окна и рядом со шкафами на бронзовой подставке высилась огромная голова Наркеса, изваянная скульптором из мрамора. У противоположной стены стояли золоченные сервант и комод. Над ними на стене было изображение танцующего четырехрукого бога Шивы, обрамленное кольцом. Весь паркет на полу был застлан толстыми светло-розовыми коврами со сложными орнаментами. Ноги при ходьбе утопали в них, и Баян с непривычки чувствовал себя немного неуверенно. Не успел он окинуть взглядом комнату, как до его слуха донесся слабый серебристый звон колокольчика. Юноша не мог определить, откуда он доносится.

– Ты будешь жить у нас месяца полтора-два, пока у тебя не пройдет кризисное состояние. Не стесняйся. Располагайся, как дома, – сказал Баяну Наркес и, чтобы юноша не чувствовал себя отчужденно в новой для себя обстановке, повел его в другие комнаты.

Дверь соседней комнаты была из толстого резного стекла, Наркес открыл ее, и Баян попал в какой-то неведомый, фантастический мир. Все четыре стены в комнате были облицованы зеркалом. В каждом углу стояло по черной прекрасной статуе в рост человека. Сделаны они были, вероятно, из мрамора или из черного эбена. Посреди комнаты возвышался небольшой фонтан, сложенный из редчайших цветных камней. Невысокий серебристый султан воды, рассыпаясь мельчайшими брызгами, омывал камни, заставляя их сверкать всеми цветами радуги. Зеркальные стены, отражаясь друг от друга, создавали иллюзию бесконечности размеров комнаты, множественности фонтанов и черных высоких статуй.

С немым восхищением смотрел Баян на зеркальную комнату, не в силах скрыть своего изумления. Затем Наркес повел его дальше. В другой комнате вдоль двух стен тоже стояли книжные шкафы из красного дерева. В них покоились огромные фолианты, насколько заметил юноша, по медицине, истории, философии. У окна стояли письменный стол, стул и невысокая стеклянная витрина. У стены рядом с входом – тахта. Поодаль от нее – два кресла. На полу лежал большой и толстый светло-голубой ковер со сложным и красивым рисунком. Видимо, это был кабинет.

– Здесь ты и будешь жить, – сказал Наркес. Дверь на другой стороне коридора он открывать не стал. «Комната мамы», – коротко сказал он. Затем провел юношу в другую комнату. Она была довольно большой. Вдоль трех стен стояли темно-коричневые книжные шкафы со статуэтками Гиппократа, Галена, Авиценны, Вольтера и Аристотеля. На полу на красном ковре лежало седло с высокой лукой и сбруей, богато инкрустированное серебром. Повсюду на ковре стопки книг и журналов. Письменный стол, два кресла. В углу комнаты горизонтальная и узкая вертикальная витрины из стекла. На нижней, свободной от книг полке шкафа Баян увидел саблю в богато инкрустированных ножнах. На полке сверху лежали старинный дугообразный пистолет и' кинжал с чеканной резьбой на ножнах. Это «второй кабинет», – пояснил Наркес.

Дверь в последнюю комнату он снова открывать не стал. «Спальня», – понял Баян. Они опять вошли в гостиную. Через некоторое время пришла Шаглан-апа и позвала их к столу. Стол был сервирован в огромной кухне. Стены ее на высоту человеческого роста блестели от светло-синего расписного чешского кафеля. Когда все принялись за еду, Наркес обратился к матери:

– Мама, Баян поживет у нас месяца полтора-два. Я должен наблюдать за состоянием его здоровья.

– Конечно, Наркесжан. Баянжан будет мне как сын. Ему не будет плохо у нас, я позабочусь о нем.

За чаем Шаглан-апа расспрашивала юношу об учебе, о родителях.

– Ну вот и хорошо, – радостно произнесла она в конце разговора. – Они будут приходить к нам и не будут беспокоиться за тебя, Баянжан… Пей чай, айналайн, не стесняйся, – приговаривала она, пододвигая Баяну разную снедь.

Наркес взглянул на часы и встал из-за стола. За ним поднялся и юноша.

– Баянжан, ты не торопись. Посиди, попей чаю, – ласково остановила его Шаглан-апа.

– Спасибо, апа, я уже напился.

– Тогда отдохни, если хочешь. Ты показал Баянжану его комнату? – обратилась она к сыну, убирая со стола посуду.

Наркес утвердительно кивнул.

– Ну давай, старина, отдыхай. Чувствуй себя как дома, – сказал он юноше, выходя в коридор.

– Я, наверное, приеду сегодня пораньше.

Баян прошел в комнату, отведенную для него. Отдыхать не хотелось. Пораженный художественной фантазией Наркеса, он был очень возбужден. Прежде всего, он начал разглядывать витрину. В левой части ее, под стеклом, лежал раскрытый диплом и золотой значок лауреата Ленинской премии. Текст диплома гласил о том, что Ленинская премия в области медицины и физиологии присуждается Алиманову Наркесу Алданазаровичу, академику, доктору медицинских наук за монографию «Опыты по усилению доязыкового мышления у животных».

В правой части витрины лежал раскрытый Нобелевский диплом. На левой стороне его под изображением золотого лаврового венка большими золотыми латинскими буквами оттиснено: «SVENSKA AKADEMIEN» и под тремя мелкими строками текста буквами поменьше – «Alfred Nobel». На правой стороне диплома под изображением моря и бороздящих его кораблей, символизирующих жизнь морской державы, – какой является Швеция, крупными золотыми латинскими буквами оттиснено: «NARKES ALIMANOV» и небольшой текст, свидетельствующий о присуждении Нобелевской премии. Рядом с дипломом в футляре лежала Большая золотая Нобелевская медаль. Баян прочитал текст диплома. Он был на английском языке. Нобелевская премия была присуждена Наркесу за труд «Биохимическая индивидуальность гения». Тут же стояла дата – 2008 г.

Осмотрев витрину, Баян подошел к полкам с книгами и не спеша стал разглядывать их. Вот книги Наркеса, изданные на разных языках. Они занимали четыре полки одного шкафа. Две полки шкафа занимали переводы их на языки братских республик, а также монографии, посвященные научным трудам Алиманова. Баяна утомили мудреные названия фолиантов, и он ограничился их беглым осмотром.

Отдельно стояла литература о мозге. Здесь же находились научные труды по проблеме гениальности, написанные за всю историю человечества. Их было всего семь.

Помимо трактатов по медицине здесь были монументальные монографии о классиках науки. Полностью была представлена вся мировая философия, начиная от мыслителей древности и кончая философами современности.

Закончив осмотр книг в своей комнате, Баян перешел в зал. Шаглан-апа, сидя на диване у окна, занималась рукодельем. Она была задумчивой. Спицы медленно выводили вязь кружевов. Так же медленно, как спицы, нанизывались одна на другую мысли… Стараясь не отвлекать ее, Баян тихо прошел к книгам. В шкафах, занимавших треть стены, было около тысячи томов серии «Жизнь замечательных людей». Рядом находилось шеститомное издание «Великие люди всего мира», представлявшее библиографическую редкость.

Вторую треть стены занимали сотни томов «Библиотеки всемирной литературы». С книгами этой серии соседствовало многотомное издание «XX век. Открытия и находки», Последнюю треть стены занимали тома Большой медицинской энциклопедии, Большой советской энциклопедии и Казахской советской энциклопедии. Баян перевел взгляд на статуэтки. Коленопреклоненная богиня, всевозможные толстые и тонкие восточные божества. Юноша стал разглядывать огромное по величине творение скульптора. Мраморная голова передавала состояние Наркеса в момент наивысшего творческого напряжения. Величественные и благородные черты лица заметно напряжены. Взгляд устремлен вверх. Это был гений, страдающий от мощи своего познания. Титан, рождающий в собственных муках величайшую науку человечества. Длинные вьющиеся волосы придавали Наркесу сходство с великими музыкантами и поэтами прошлого. На цоколе на светлой металлической пластинке было выгравировано: «Наркесу Алиманову – Сергей Антокольский». Это был самый известный скульптор Союза, скончавшийся недавно в возрасте девяноста пяти лет.

Обернувшись назад, юноша чуть не споткнулся о красный, затейливо орнаментированный узорами кожаный пуфик. Поодаль на ковре лежал голубой пуфик с индийскими рисунками. «Хорошо, что Шаглан-апа занята и ничего не заметила, – подумал Баян. – Вот было бы неудобно, если б споткнулся и упал, как самый последний дикарь».

Выходя из зала, он снова посмотрел на золотое изображение танцующего четырехрукого Шивы на стене. «Это, конечно, из Индии», – подумал он.

Кабинет Наркеса не переставал поражать его воображение.

В узкой вертикальной витрине из стекла в рост человека на плечиках висели мантии докторов наук зарубежных университетов. На специальные приспособления над ними были одеты головные уборы.

На горизонтальной витрине под стеклом лежали дипломы докторов наук тех зарубежных университетов, традиционные мантии которых он уже видел. Это были дипломы Эдинбургского, Кембриджского, Софийского, Токийского университетов. Рядом с дипломами лежали медали, полученные Наркесом на международных симпозиумах, конгрессах, съездах.

Переводя взгляд на седло с серебряной инкрустацией, юноша подумал: «Оно, наверное, напоминает Наркесу о том, что предки его были кочевниками», Долго и пристально разглядывая саблю, кинжал и старинный пистолет, он с восхищением невольно подумал: «Откуда он взял это оружие?.. Странно, в нем живет великий поэт, хотя все видят в нем только великого ученого».

Потом стал бегло осматривать книги. «Да, величайшая библиотека», – подумал Баян, окидывая взглядом ряды шкафов. Тут же среди книг он увидел восемь необычно толстых тетрадей в коричневых коленкоровых переплетах. «Самодельные», – отметил он про себя. Весь этот день до вечера он провел, любуясь книгами и заглядывая в те из них, которые привлекли его внимание.

В пять часов приехал Наркес. Узнав, что Шолпан еще не пришла с работы, пошел в садик. Через минут десять-пятнадцать он вернулся с сыном. Раздел сперва сына, потом разделся сам. Симпатичный мальчик с тонким белым лицом, с карими глазами и светло-каштановыми волосами застенчиво смотрел на Баяна.

– А ну поздоровайся, дай дяде Баяну руку, – сказал сыну Наркес, но мальчик, стесняясь, не пошевелился. Видя, что сын робеет, Наркес снова обратился к нему:

– Скажи дяде, как тебя зовут. Как тебя зовут?

– Расул, – тихо произнес мальчик.

– Расул или Расик? – снова переспросил Наркес.

– Расул, – все так же застенчиво повторил мальчик.

Баян улыбнулся.

– Он у нас настоящий казах, – с одобрением отозвался Наркес. – Только вот руку не умеет еще как следует подавать.

Он погладил сына по голове и слегка подтолкнул его сзади:

– Ну, иди к бабушке, поиграй.

Мальчик побежал в гостиную.

Наркес с Баяном прошли в зал. Шаглан-апа, сидя на диване, занималась вышиванием. Расул оседлал один из пуфиков и раскладывал рядом с собой игрушки.

Через некоторое время пришла Шолпан. Юноша с любопытством взглянул на нее. Он сразу понял, что это была жена Наркеса.

– Шолпан, познакомься, – обратился к ней Наркес. – Это Баян. – Молодая женщина лет тридцати, круглолицая, ничем внешне не примечательная, приветливо улыбнулась юноше и, немного поговорив с Шаглан-апай, вышла на кухню.

Наркес слегка кивнул юноше, приглашая идти за ним, и они перешли из зала в кабинет. Достав из ящика письменного стола общую тетрадь и ручку, Наркес положил их на стол и обратился к Баяну.

– С этого дня будешь подробно записывать свои ощущения, мысли и то, чем ты занимался каждый день. Эти записи мне будут нужны позже. Ты понял меня? – Он пристально взглянул на юношу – Я понял вас, – твердо ответил тот.

– Ну и хорошо, если понял. Не забывай вести их подробно и каждый день.

Наркес вышел.

Немного спустя Шолпан позвала всех к столу. Разливая чай, она обратилась к мужу.

– Ты знаешь, почему я так сильно задержалась сегодня?

Наркес, медленно жевавший сыр, вопросительно взглянул на жену, но не стал ни о чем расспрашивать.

– Во-первых, – начала объяснять Шолпан, не обращая внимания на молчание мужа, – заболела преподавательница английского языка Наталья Александровна и мне, кроме своих студентов, пришлось вести занятия и в английской группе. Во-вторых, мне сегодня обещали достать одну вещь. Изуми-тель-ную! – с восхищением добавила она. – Если эта затея у меня получится, я буду ужасно счастлива…

Наркес вскинул брови и слегка наклонил голову вправо в знак удивления.

– Завтра мне обещали дать окончательный ответ, – добавила Шолпан и замолчала.

– И что это за вещь? – равнодушным тоном спросил Наркес.

– О, это секрет! – радостно воскликнула Шолпан. Она вся сияла при мысли, что может приобрести эту редкую, необыкновенную вещь. – Если завтра все выяснится, то завтра же я сообщу вам.

Шаглан-апай и Баян слушали Шолпан с интересом. Но Наркеса, судя по спокойному и равнодушному выражению его лица, секреты особо не интересовали.

После чая Шолпан подала бесбармак. На дымящемся блюде уже лежали нарезанные маленькие куски мяса с тестом. В блюдо добавили приправы с соусом, после чего каждый из большого блюда положил бесбармак в небольшие тарелочки перед собой, и все принялись за еду. Шолпан предупредительно наполнила тарелочку Баяна. Бесбармак был очень вкусный, поэтому все по несколько раз наполняли свои тарелочки. Вместе со взрослыми сидел за столом и Расул.

После ужина каждый занялся своим делом. Баян, читавший книгу в своей комнате, лег спать позже всех.

7

Утром, оставшись дома один, – Шаглан-апа тоже куда-то ушла, – Баян решил поближе познакомиться с книгами. Осмотр их он начал с зала. Едва он стал входить в него, как его слуха чуть слышно коснулся слабый серебристый звон и тут же исчез. Баян остановился посреди комнаты и внимательно посмотрел по сторонам, пытаясь определить, откуда он донесся. Но нигде никакого источника его он не увидел. Пока он раздумывал над столь странным и необъяснимым явлением, где-то снова едва различимо родились волшебные, неземные звуки, и, тихо прозвенев, растаяли. Словно какие-то ангелы чуть слышно переговаривались в непостижимо дальней горней вышине. Баян подошел к широким окнам и стал осторожно осматривать их под капроновыми занавесками, но снова ничего не увидел. Только пройдя в самый конец стены, в углу у мраморной головы Наркеса, он заметил над открытой форточкой, расположенной высоко вверху, красивую сувенирную этикетку с изображением красного дракона. Этикетка едва видимой шелковой ниточкой соединялась с тоненьким язычком необычно крохотного серебряного колокольчика. Малейшее дуновение ветерка приводило в движение этикетку и язычок колокольчика. Так и рождались дивные, чарующие звуки, происхождение которых никак не мог понять Баян. «Вот оно что!» – подумал он и отошел от окна.

Проглядев уже во второй раз все книги, находившиеся в зале, юноша перешел в кабинет Наркеса. Заглянув в несколько книг, он не смог удержаться от соблазна и взял с полок одну из толстых тетрадей в коленкоровом переплете. Он без труда определил, что она состоит из пяти обычных общих тетрадей. Баян открыл обложку и на титульном листе увидел надпись: «Литературно-философская тетрадь». Начата она была в школьные годы Наркеса. Бесчисленные записи, сделанные аккуратным детским почерком, афоризмы и выписки из книг классиков мировой литературы чередовались с конспектами трудов по искусству и по философии. Дюрер, Хогарт, Вазари, Кант, Конт, Фейербах, Декарт, Гегель, Платон, Аристотель, Пифагор, Аль-Фараби, Шопенгауэр и множество других мыслителей.

Баян открыл наугад страницу и начал читать ее.

«Чтобы идти в этом мире верным путем, надо жертвовать собой до конца. Назначение человека состоит не в том только, чтобы быть счастливым. Он должен открыть для человечества нечто великое».

Ренан, Эрнест.

Юноша немного задумался и стал читать дальше.

«На наших глазах столько великих людей было позабыто, что ныне нужно предпринять нечто монументальное, дабы сохраниться в памяти человеческой».

Ривароль, Антуан.

Удивительные афоризмы, один интереснее другого, представали перед Баяном, вызывая у него восторг и восхищение.

«Дайте мне ряд великих людей, всех известных нам великих людей, и я составлю всю известную нам историю человеческого рода».

Кузен, Виктор.

«В вопросах науки мнение одного ценнее мнения тысячи».

Галилей.

«Кто может все сказать, тот может все сделать».

Наполеон.

«Тысяча талантов лишь рассказывает о том, чем обладает эпоха, но только гений пророчески рождает то, чего ей не хватает».

Гейбель.

Юноша уже не мог оторваться от тетради. Только изрядно приустав от чтения, он вдруг подумал: «Наверно, неудобно, что я читаю тетради без разрешения Наркеса». Мысли его прервал телефонный звонок. Дома никого не было, поэтому трубку взял Баян. Звонила, оказывается, мать. Она сказала, что вчера они вместе с отцом ходили в клинику, но не застали его. И теперь спрашивала, как состояние его здоровья и как он себя чувствует дома у Наркеса.

– Чувствую себя хорошо. Здесь у Наркеса тоже неплохо, – ответил Баян. Еще немного поговорив с матерью, он положил трубку.

В двенадцать часов приехала Шаглан-апа. «Ездила к родственнице в микрорайон, – объяснила она. – Приболела она немного. Но теперь ей лучше. Сейчас я быстренько приготовлю обед. Скоро и Наркесжан должен приехать».

Что-то бесконечно доброе было в этой пожилой женщине.

Баян видел в городе много властных, степенных и чопорных старух, державшихся с необыкновенным достоинством. Некоторые из них даже в старости сохранили следы былой красоты. Шаглан-апа не походила ни на одну из них. Невысокая, полная, с некрасивым одутловатым лицом, она была слишком простой. Она часто была задумчивой, когда оставалась наедине со своими мыслями, но Баян не мог понять причины этого.

В обеденный перерыв приехал Наркес. После обеда, когда он, удобно устроившись в кресле в кабинете, стал просматривать журнал, Баян подошел к нему.

– Я сегодня немного проглядывал одну вашу тетрадь, – смущаясь, нерешительно произнес он, – литературно-философскую. Очень интересная тетрадь. Вы разрешите мне прочесть ее?

– Да, конечно, и не только ее, но и все другие тетради. И вообще любые книги, которые привлекут твое внимание в этом доме. Да, еще вот что… Теперь я ответственен за твою судьбу, за твое здоровье и за твои будущие поиски в науке. Отныне мы будем братьями, а братья не называют друг друга на «вы». Называй меня впредь на «ты». Хорошо?

Увидев, что юноша притих от смущения и благодарности, Наркес встал из кресла, мягко привлек его к себе и сказал:

– Иди сюда.

Он выдвинул ящик письменного стола. Достал из него небольшую деревянную коробку с единственным выключателем на лицевой стороне. Когда юноша подошел к нему, Наркес повернул выключатель. В коробке раздалось недовольное ворчание, крышка поднялась и перед опешившим Баяном из коробки высунулась миниатюрная человеческая рука. Она повернула выключатель в обратную сторону и снова убралась в коробку. Крышка за ней захлопнулась и ворчание постепенно затихло.

Наркес с улыбкой взглянул на Баяна. Юноша растерянно смотрел на деревянную коробку.

– Мрачная игрушка? – все так же улыбаясь, спросил Наркес.

Баян молча кивнул.

– Между прочим, при ее виде, – уже без улыбки сказал Наркес, – многие думают, не выносит ли наука сама себе приговор… Знаешь, кто подарил ее мне? Мурат Тажибаев.

Баян знал, что доктор математических наук, профессор Тажибаев был одним из ведущих ученых республики, членом-корреспондентом Академии педагогических наук СССР. И потому благоговейно молчал, услышав имя своего кумира.

– В случае надобности мы обратимся к нему, – сказал Наркес.

Радость и восхищение во взгляде Баяна были лучшим ему ответом.

Время обеда истекло. Наркес уехал на работу. Баян снова взял с полки литературно-философскую тетрадь. На тех страницах, которые он просматривал, шли длинные, тщательные конспекты трудов Института мозга и зарубежных ученых, работавших в этом направлении, – У. Грея, У. Р. Эшби, Д. Вулдриджа и многих других, а также подробнейшие конспекты трудов, посвященных проблеме гениальности. Он полистал страницы и остановился на одной из них. Это были записи из «Психофизиологии гения и таланта» Макса Нордау.

… Гениальность выражается в умении отыскать новые пути, по которым пойдет человечество.

… Гениальность покоится на превосходстве первоначального органического развития; талант же вырабатывается прилежанием упражнением врожденных способностей, которыми в данном народе обладает большинство здоровых и нормальных людей.

Гений представляет из себя необычайное проявление жизни, резко отличающееся от обычных норм.

Передо мной встает угрожающий вопрос. Если высшее развитие мысли и воли является характерным признаком гения, если его деятельность состоит в выработке отвлеченных идей и в их реализации, то что же мне делать с эмоциональными гениями, с поэтами, художниками и артистами? Имею ли я право считать поэтов и артистов гениями? И действительно, мне это право кажется в высшей степени шатким…

Сбоку, на полях, была надпись: «Это «гениально», г-н Нордау!»

Все больше увлекаясь, Баян стал просматривать записи с комментариями самого Наркеса.

… Эмоционального гения нельзя признать действительным гением. Он не создает ничего нового, не обогащает человеческого знания, не открывает нам неведомых истин и не воплощает их в действительность…

Пометка на полях гласила: «Вы действительно создали много «нового», безмерно «обогатили» человеческое знание и открыли много «неведомых» ранее истин, г-н Нордау».

На следующих страницах речь шла об иерархии гениев, на которую Нордау делил полководцев, ученых, философов и художников. Рассуждения заканчивались фразой: «Пусть великий гений открывает нам завесу будущего, пользуясь своей способностью предвидеть отдаленные события, исходя из данных фактов».

Под конспектами были пометки Наркеса.

«…Достохвальный Макс Нордау, на мой взгляд, третьестепенный философ. В его книге я не встретил ни одной новой для меня мысли, между тем как в книгах «эмоциональных гениев» – в «Манфреде» Байрона, «Луи Ламбере» Бальзака и в «Фаусте» Гете – в каждом из них в отдельности – почерпнешь неизмеримо больше, чем у всех Нордау на свете и иже с ними…

Завоеватели и искусство. Стасов – Горькому.

Разве завоевать душу человека не более трудно и не более почетно, чем взять в плен его самого?

Разве не дал один Бетховен для развития всех народов больше, чем все великие завоеватели вместе взятые? Разве не оставил Бальзак в человечестве след более глубокий, чем Наполеон?

Могущественные властители одного дня и могущественные властители тысячелетий или, говоря другими словами, вечности.

После кратких пометок Наркеса Баян с огромным интересом стал просматривать очень подробные конспекты по книге Френсиса Гальтона «Наследственность таланта».

…Я заключаю, что каждое поколение имеет громадное влияние на природные дарования последующих поколений и утверждаю, что мы обязаны перед человечеством исследовать пределы этого влияния и пользоваться им так, чтобы, соблюдая благоразумие в отношении к самим себе, направлять его к наибольшей пользе будущих обитателей земли.

…Естественная даровитость представляет непрерывную цепь, начинающуюся от непостижимой высоты и спускающуюся до глубины почти неизмеримой.

Дальше в конспектах шел алфавитный список букв и означаемых ими родственников мужского пола. Здесь же Наркес переписал многочисленные таблицы, подтверждающие основную мысль книги Гальтона: «Чем человек способнее, тем многочисленнее должны быть его даровитые родственники».

Гальтон привлекал огромное количество фактов, изучая действие своего закона взаимосвязи гениального человека с его талантливыми родственниками в отношении судей, полководцев, писателей, ученых, поэтов, музыкантов, живописцев, гребцов, борцов. Он прослеживал в своей книге также закон повышения даровитости в семействах.

Баян не стал изучать подробно математический метод разработки вопросов наследственности – биометрию, предложенную английским антропологом, и просматривал лишь отдельные, помеченные знаками места.

…Если бы мы могли поднять уровень нашей породы только на одну ступень, то какие огромные перемены получились бы в результате! Число людей, хорошо одаренных от природы, соответствующее числу современных нам замечательных личностей, увеличилось бы более чем в десять раз, потому что тогда на каждый миллион их приходилось бы по 2423 человека вместо 233, но еще гораздо важнее для успехов цивилизации была бы прибыль в высших умственных сферах.

…Мне кажется, что для благоденствия будущих поколений совершенно необходимо поднять настоящий уровень способностей.

Под конспектами по Гальтону стояла краткая запись:

«Гальтон как мыслитель и как ученый на несколько голов выше, чем Нордау, хотя последний и позволяет себе смеяться над ним, заведомо и в угоду себе искажая смысл труда Гальтона и называя его «Наследственной гениальностью».

Весь во власти удивительного чувства, возникшего от знакомства с трактатами великих ученых, Баян стал листать страницы дальше. На глаза ему попался афоризм Бальзака:

«Бог может воссоздать все, за исключением другого бога; гений может воссоздать все, за исключением гения».

Прочитав эти слова, Баян улыбнулся. Они были написаны явно не об Алиманове. Он взял с полки еще одну тетрадь в старом потрепанном переплете.

На титульном листе ее детским неуверенным почерком было старательно выведено: «Литературная тетрадь». В ней были ранние стихи и рассказы Наркеса. Судя по датам, они были написаны им в детские годы. Баян медленно листал страницы, проглядывая названия рассказов. «Первый нокаут», «Тигровый питон», «Полосатый бык», «Шерлок Холмс в 1906 году», «Монолог гения»…

«Очень необычное название… Что же это за монолог?» – подумал юноша. С первых же строк его охватили ярость и дерзость гения, перед которым не мог устоять никто.

Монолог гения Это я рождался в домах ничем не выдающихся родителей, честолюбивых, властных, жестоких, но не сделавших ничего значительного при жизни.

Это я проходил от рождения до юности путь, который другие не проходят и за целую жизнь.

Это я тысячелетиями подвергался в юности насмешкам за свою любовь к искусству и наукам, насмешкам людей, считавших, что я зря и бесприбыльно провожу время, насмешкам тех людей, которые считали каждый день копейки и не знали, что такое миллионы.

Это я был тот невежда, о котором говорил Эйнштейн. Это я один не понимал, что великие дела трудны и недоступны, в то время, когда сотни и тысячи людей прекрасно понимали это и это помогало им спокойно жить.

Это я произносил в молодости монолог о Шекспире и имел в виду самого себя, потому что был равен Шекспиру и назывался Гете.

Это я обрушивал на себя и на других могучие каскады стихов, посягал на поэтическую мощь Байрона и назывался Леопарди.

Это я обладал несчастливой мощью титана, которую должен был выхлестнуть из себя, потому что она могла захлестнуть и убить меня самого.

Это я пропел миру «Песнь песней» – «Илиаду» Гомера. Это я подарил миру редчайшие, как откровение бога, звуки скрипки Паганини, это я родил грандиозные симфонии Бетховена. Это я ваял скульптуры Микеланджело, это я писал картины Рафаэля.

Это я вобрал в себя всю гордость всех лощеных аристократов, которые когда-либо существовали на свете, и имел в себе то, что они не могли приобрести ни за какие миллионы. Это со мной не могли не считаться и во мне нуждались все короли, магнаты, меценаты, правители. Это меня приглашали ко дворам сотен коронованных особ, благородных по происхождению, но уступавших мне в гениальности, и если я вступал в отношения с ними, то ровно настолько, насколько это не ограничивало мою независимость. Ибо я знал, что перед лицом вечности мой гений выше их кратковременной власти.

Это я предсказывал судьбы королей по звездам и смеялся над ними, когда хотел.

Это я извлекал равновеликие уроки нравственности из людей выдающихся и людей самых убогих. Это я одинаково любил титанов Востока и титанов Запада.

Это я во все времена искал для людей пути в будущее. Это меня забрасывали камнями, сжигали на кострах инквизиции, бросали в тюрьмы, ссылали в ссылки.

Это я в одиночной камере Петропавловской крепости в ночь перед казнью создал проект первого в мире реактивного летательного аппарата – предвестника космических кораблей и, гордый этим, смело взошел на эшафот и назывался Кибальчичем.

Это я в образе Тассо плакал над своей редчайшей и трагической судьбой на одной из самых окраинных и безлюдных улочек Рима в день, когда наконец вся Италия признала меня своим первым поэтом. Это я более сорока лет заставлял смеяться всех людей земли, но сам плакал больше, чем они смеялись все вместе.

Это я высказывал идеи, которые даже седоголовым профессорам казались бредовыми и фантастическими и которые оказывались потом величайшими идеями мировой науки.

Это я носил в себе тот парапсихологический феномен, который позволил пятнадцатилетней Жанне д'Арк сказать: «Я спасу Францию!» и в семнадцать лет сдержать свое слово.

Это я один понимал, что единственный тиран, которому человек добровольно служит – это его гений, что нет тирана страшнее гения и что иногда гений у человека – палач.

Это я, умирая, нашел в себе мужество сказать: «Друзья, рукоплещите! Комедия окончилась».

Это за моим гробом в дождливый и снежный день 5 декабря 1791 года шли всего два человека, хотя при жизни я и назывался «божественным Моцартом». Это над моим гробом Виктор Гюго говорил: «Он был одним из первых среди великих, один из лучших среди избранных. Все его произведения составляют единую книгу, полную жизни, яркую, глубокую, в которой движется и действует вся наша современная цивилизация…

Вот то творение, которое он нам оставил, – возвышенное и долговечное, мощное нагромождение гранитных глыб, основа памятника, творение, с вершины которого отныне вечно будет сиять его слава! Увы! Этот неутомимый труженик, этот философ, этот мыслитель, этот поэт, этот гений жил среди нас той жизнью, полной бурь, распрей, борьбы и битв, которою во все времена живут все великие люди. Великие люди сами сооружают себе пьедестал, статую воздвигнет будущее…»

Это меня так часто забывали при жизни и после смерти никак не могли забыть! Это моей судьбой будут упиваться новые невежды Эйнштейна! Это мое имя будет помогать им бороться, работать и жить!!!

«Да, грандиозно!!! – едва переводя дух от сокрушающего все и вся каскада чувств, подумал Баян. – Это же единственный отрывок, единственный по мощи, дерзости и вдохновению! И как он не стал величайшим писателем? Непостижимо!..»

Баян сравнил год создания «Монолога» с годом рождения Наркеса и не поверил своим глазам… Наркес написал «Монолог гения» в восемь лет! Чудовищно и невероятно! Как он мог столь рано осознать свои уникальные способности? Как и когда он успел пройти столь грандиозный путь духовного совершенства? В каких вообще обстоятельствах развивался и рос этот ребенок-гигант? Изумлению и потрясению Баяна не было границ. Лишь когда безмерное восхищение стало понемногу принимать нормальные размеры, он обрел возможность мыслить более или менее спокойно. Впрочем, это не только не единственный, но и не столь уж разительный пример раннего проявления гениальности у человека, подумал он. Трехлетний Гаусс, названный впоследствии «королем математиков», сидя на коленях у отца, нашел ошибку, совершенную им в бухгалтерских расчетах. В пять-шесть лет начал писать свои первые композиции Моцарт. Примерно в этом возрасте начал писать композиции и Людвиг ван Бетховен.

Дальше в тетради была «Притча о гениальности».

Удивление Баяна нарастало с каждой прочитанной страницей. Уж слишком огромной была художественная и философская мысль ребенка Наркеса. Едва оправившись от потрясения, вызванного чтением «Притчи», юноша буквально набросился на следующую вещь. С первых же строк его охватило какое-то неизъяснимо возвышенное, благородное чувство.

Легенда о крылатом человеке Давно это было. Так давно, что люди и не помнят теперь, когда это было…

Жил на небе крылатый человек. Среди таких же крылатых, как он сам. Жили они, как братья, в великой дружбе и любви друг к другу. Души у них были светлые и высокие, а крылья большие и сильные, небесные. Летали они в горних высях, и не было для них большего счастья, чем летать.

С небесной вышины видели они многострадальную землю. Люди бесконечно воевали и враждовали между собой. Поклонялись всевозможным идолам. Не было у них ни ремесел, ни искусств. Души у них были темные, корыстные.

Видел все это крылатый человек и печалился. Часто, взмывая на могучих упругих крыльях навстречу солнцу, на такую высоту, с которой не были видны ни земля, ни небо и где начинало задыхаться сердце от нехватки воздуха, он думал: «Зачем я летаю, когда люди так страдают и мучаются, когда пылают от непрестанных войн в огне их жилища, когда их стоны и проклятия доносятся до неба? Я должен им помочь! Но как мне помочь им?» Этого он не знал и потому терзался все больше и больше. Однажды не выдержал он и сказал своим небесным братьям: «Братья мои! Не могу я больше видеть, как люди убивают и обманывают друг друга. Как ютятся они в жалких лачугах, не зная ни искусств, ни ремесел. Виной всему – их темные, непросветленные души. Я сделаю их души светлыми и высокими, как у нас. Я знаю, как это надо сделать! Я научу их летать! Когда они познают счастье полета и высоты, они начнут новую, крылатую, жизнь. И жизнь их станет праздником! Они будут летать!..

– Спустившись на землю, ты потеряешь основное свойство небожителей – бессмертие. И станешь таким же смертным, как люди. Готов ли ты к этому? – спросил один из братьев.

– Готов.

– А не убьют они тебя прежде, чем ты научишь их летать? – задумчиво спросил другой.

– Лучше мне умереть, чем им так позорно жить! – сказал крылатый человек.

Небесные братья молчали. Они знали, что крылатому человеку так же свойственно думать о других, как некрылатому человеку свойственно думать только о себе. Каждый из них думал о том же, но… не решался быть первым. Первому всегда трудно. Это знали все.

– Ну что ж… – сказал один из небожителей.

– Мы не будем тебя удерживать. Все мы рано или поздно должны спуститься на землю и помочь людям в разных искусствах. Но ты – первый. Мы даем тебе наше благословение. Как только научишь людей летать, быстрее возвращайся к нам! Мы будем тебя ждать!

Последних слов крылатый человек не расслышал. Большими сильными крыльями он уже рассекал воздух, стараясь быстрее попасть на землю.

Шли годы… Крылатый человек ходил из селенья в селенье и учил людей летать. Но мало кто хотел научиться летать. Если изредка и находились такие, то люди побивали их камнями, сжигали на кострах, сажали в тюрьмы. Не было конца людскому злу. И, видя все это, крылатый человек печалился все больше и больше. В такие минуты он все чаще и чаще вспоминал своих небесных братьев, которые жили в великой любви друг к другу. И так хотелось улететь в горние выси, где нет ни людской ненависти, ни вражды, ни подлости… «Зачем я учу людей летать, – иногда спрашивал он себя, – когда они сами не хотят этого? Люди не понимают, что, если они научатся летать, они станут сильными, гордыми, счастливыми, а главное – будут любить друг друга. Нет, несмотря ни на какие муки, я не покину их! Братья мои поймут меня и простят. Я все равно научу людей летать! А в будущем наступит такое время, когда каждый захочет стать крылатым… И сможет стать им. Это будет удивительное время. И жаль, что я не смогу его увидеть…»

Он знал, что ему скоро придется умереть. Но и перед смертью он хотел научить как можно больше людей летать. Только в этом он видел смысл своей жизни.

Вот и сейчас он подходил к маленькому селенью. Он никогда не подлетал к жилищам людей, чтобы они не сбегались, как на чудо, при виде человека с большими белыми крыльями, парящего высоко в небе. У крайней черной подслеповатой избушки копался в земле огромный мужик. Крылатый человек направился к нему. Шел он, ступая босыми ногами робко и осторожно, словно так и не научился за долгие годы ступать по земле. Видя, что мужик по-прежнему роется в земле, не поднимая головы, крылатый человек обогнул изгородь и через узкий проход в ней вошел во двор. Походка у него была неслышная, легкая. В нескольких шагах от мужика крылатый человек остановился.

– Здравствуй, добрый человек! – произнес он.

Мужик перестал работать мотыгою и, все так же не разгибаясь, застыл на несколько мгновений, словно прислушиваясь к чему-то, потом поднял голову. В маленьких его глазах-буравчиках застыло удивление. Перед ним стоял высокий худой человек с огромными, ослепительно белыми крыльями.

«Идолы мои, спасите меня! – лихорадочно думал мужик. – Сатана это или ангел какой-то? Кто бы он ни был, нелишне будет оказать ему почтенье…» И он тут же повалился б ноги небесному гостю.

– Встань, добрый человек! – ласково попросил пришелец. – Не сатана и не ангел я, как ты думаешь. А просто крылатый человек.

«Ну, ежели он не ангел и не сатана, тогда оно проще, тогда не страшно», – сообразил мужик и поднялся с земли. Отряхивая глину с колен и стыдясь того, что пал ниц перед крылатым человеком, он грубо спросил:

– Зачем пришел?

– Я пришел, чтобы научить тебя летать, – ласково произнес незнакомец.

– Летать?! Зачем летать? Мне и на земле хорошо…

Сощурив и без того маленькие буравчики глаз и сверля ими пришельца, мужик думал: «Что за ересь он несет? Разве может человек летать? Кликнуть соседей, что ли… Кто его знает, добрый он или злой этот крылатый пришелец…»

– Когда ты научишься летать, – начал объяснять крылатый человек, – душа твоя станет доброй и прекрасной. Ты полюбишь людей и будешь думать о них…

– Думать о людях?!! Мне и о себе думать не хватает времени… «Да я, пожалуй, и сам совладаю с ним при надобности», – рассуждал он про себя. Был он мужик могучий, быкоподобный.

– …И когда ты полюбишь людей, ты будешь самым счастливым и сказочно сильным… И не будет на свете ничего, чего бы ты не смог сделать для людей…

– Знаешь что, «добрый человек», – взъярился вдруг мужик, – сказку свою ты оставь при себе. Уходи-ка ты подобру-поздорову. Не мешай мне работать… – Не желая больше говорить с пришельцем, мужик снова нагнулся и начал ковыряться в земле.

Крылатый человек немного постоял, потом повернулся и понуро, устало ступая, пошел к выходу.

«Думать о людях… – зло выпрямился мужик. – Надо же придумать такое. Смутьян какой-то… Теперь пойдет других людей смущать. Нет, надо задержать его…»

Он наклонился и взял с земли большой камень. Крылатый человек выходил уже за изгородь.

«Далеко, правда, но ничего – достану. Еще улетит, если узнает про мое намерение».

Мужик замахнулся и бросил камень.

Перелетев через весь огород, камень со свистом угодил в голову незнакомца. Он зашатался и тут же рухнул наземь. Когда мужик подошел к нему, пришелец был еще жив. Он лежал навзничь на своих ослепительно белых крыльях. Из раны на голове по виску медленно сочилась кровь и стекала на левое крыло. Увидев мужика, незнакомец попытался приподняться и опереться рукой на крыло, но не смог.

– Спасибо тебе, добрый человек… – слабеющим голосом произнес он. – Я знал, что ты убьешь меня…, но и перед смертью хотел сделать твою душу чище и лучше. Как я благодарен тебе за то, что ты оборвал мою жизнь!.. Если бы ты знал, как трудно учить людей летать!

Пусть твои дети, внуки и правнуки будут счастливы и никогда не знают горя… которого так много было у меня… потому что всю жизнь я учил людей летать… Спасибо… Спаси бог… тебя… – Голова его коротко дернулась и, уже безжизненная, откинулась на правое крыло.

Мужик стоял, потрясенный тем, что он услышал от крылатого человека. В маленьких глазах его металась испуганная неведомо чем мысль. «Он знал, что я убью его, и пришел ко мне… Он мог улететь от меня. И не улетел. Непонятный человек… Соседей скликать, пожалуй, нельзя. Еще найдутся такие, которые поверили бы словам крылатого человека. И начнут упрекать меня за то, что я убил его. Лучше незаметно от всех схоронить его…»

Воровато оглянувшись по сторонам и убедившись, что поблизости никого нет, он поднял с земли крылатого человека. На могучих руках его тело небожителя было легким и невесомым, словно перышко. Сильными были только небесные белые крылья. Они свисали, как два огромных веера, и волочились по земле перед шедшим мужиком, словно хотели в последний раз устлать ему путь, сослужить ему службу. Мужик перенес тело в дальний угол двора у изгороди, вырыл яму и закопал крылатого человека. И там, где он закопал его, на другой день возник родник со студеной прозрачной водой. Не раз, устав в знойный день от работы, мужик приходил к роднику, пил холодную, ломящую зубы воду, освежал в ней лицо и руки. И странная мысль иногда приходила к нему: «Если этот необыкновенный человек приносит пользу и после смерти, то какую пользу он приносил при жизни?» Мысль эта слабо рождалась и сразу глохла в его девственном первобытном сознании. Но долго еще по ночам снились ему огромные белые крылья.

До конца дней прожил этот человек, так и не узнав, что любовь к людям – основа величайших деяний и чудес на земле. Не узнал, потому что сам лишил себя великого чуда.

Но к его сыновьям, внукам и правнукам пришли другие крылатые люди, пришли, потому что они любили людей и не могли не прийти к ним. И потому что они страстно хотели научить людей летать. Так оно происходит и доныне. Из любви к людям они спускаются на землю и учат людей летать. От небесных жителей они взяли бессмертие имен, а от земных жителей полную человеческих забот и трудов смертную жизнь. И зовут этих крылатых людей гениями…

«Могучая легенда… Какая-то непостижимая чистота нравственного чувства…» Баян взглянул на дату, стоявшую под произведением. Наркес написал легенду в одиннадцать лет! Как он мог за три года от величайшей дерзости и честолюбия прийти к идее величайшего самоотречения, к идее безграничной любви к людям? Что произошло в его жизни за это время? В каких обстоятельствах он находился в этот период? Или, быть может, это таинственный феномен человеческой психики, благодаря которому интеллект Наркеса, его дух развивались с непостижимой совершенно быстротой вне зависимости от всех обстоятельств его детства? Все это было крайне загадочно и непонятно.

Прочитать все художественные произведения Наркеса не было никакой возможности: их было слишком много. Чтобы познакомиться с ними со всеми, нужен был не один день. Баян поставил литературную тетрадь на полку и взял тетрадь, стоящую рядом. В ней были афоризмы Наркеса, написанные им, как и стихи, рассказы, легенды, монологи, в школьные годы.

Гениальность – это ясновидение разума.

Кто умеет превосходно делать великое, тот не умеет превосходно делать малое.

Слово сильнее меча.

Не все народы имеют великое прошлое, но все они имеют великое будущее.

Гениальность – это гигантизм духа.

Все знают, что можно убить человека, но нельзя истребить идею, но не все знают, что идеи сами могут убивать, как сабля, пуля и штык.

Нет более великолепного зрелища, чем гений, начинающий свой путь.

Все мы полководцы своей судьбы, где армии – это наши возможности, а битва – это наша жизнь.

Лицемеры – это единственные мулы, способные размножаться.

Многое для нас не существует только потому, что мы не существуем для него.

Каждый великий человек – поэт.

«Действительно, – подумал Баян, – разве не поэт человек, который заранее видит воплощение своей мечты? Разве смогли бы гении без необузданной фантазии и страстности достичь уникальных успехов, каждый в своей области? Какая, например, разница между гениальным геометром Болье, вызвавшим на дуэль тринадцать молодых людей и в промежутках между поединками развлекавшимся игрой на скрипке, и гениальным поэтом Байроном, любившим молча и подолгу стрелять в воздух из пистолета? В обоих случаях – одно и то же гипертрофированное развитие страсти. Очевидно, великие страсти и являются единственной основой великих открытий в искусстве и науке».

Самые могущественные и самые долговечные империи – это империи мысли.

Доброта всегда имеет предел, жестокость – безгранична.

Чем меньше мы постигаем сущность жизни, тем больше у нас оснований для бытия.

В духовном мире нет малых причин.

Гений и истина – это одно и то же. Одно – явление духовное, другое – явление материальное, но сущность одна – абсолютная.

Гения может унизить только его гений.

Когда гений выходит на ристалище, таланты покидают его.

Малые причины часто имеют великие следствия.

Афоризмов было великое множество. Они могли бы составить книгу более толстую, чем те книги афоризмов Лабрюйера, Лихтенберга и Ларошфуко, которые он видел на полке.

«Не слишком ли много для одного человека? – подумал Баян. – Научный гений, талант писателя и афориста. Не слишком ли расточительна природа по отношению к нему?»

Он взял с полки еще одну тетрадь. Она была самой толстой и состояла из семи общих тетрадей. Это был дневник Наркеса. С первых же строк записи увлекли юношу. С восхищением проглядев их, юноша тут же спохватился: «Слушай, это же в высшей степени бессовестно – читать чужой дневник, даже если он и разрешил», – Он поставил тетрадь на полку.

Целый день Баян находился под впечатлением прочитанного. То ему вспоминался один из стихов Наркеса, то один из рассказов, то возникал образ непостижимой чистоты из «Легенды о крылатом человеке» и образ самого подлого и низкого, то помимо воли сами собой звучали в нем яростные строки «Монолога гения».

…Это я пропел миру «Песнь песней» – «Илиаду» Гомера. Это я подарил миру редчайшие, как откровения бога, звуки скрипки Паганини, это я родил грандиозные симфонии Бетховена. Это я ваял скульптуры Микеланджело, это я писал картины Рафаэля.

Это я вобрал в себя всю гордость всех лощеных аристократов, которые когда-либо существовали на свете, и имел в себе то, что они не могли приобрести ни за какие миллионы. Это со мной не могли не считаться и во мне нуждались все короли, магнаты, меценаты, правители. Это меня приглашали ко дворам сотен коронованных особ, благородных по происхождению, но уступавших мне в гениальности, и если я вступал в отношения с ними, то ровно настолько, насколько это не ограничивало мою независимость. Ибо я знал, что перед лицом вечности мой гений выше их кратковременной власти…

«Дьявольщина! Какая непостижимая титаничность духа!» – с восхищением думал Баян.

…Это я один понимал, что единственный тиран, которому человек добровольно служит, – это его гений, что нет тирана страшнее гения и что иногда гений у человека – палач…

«В одном предложении три афоризма. Удивительно! Ни у одного из писателей я не встречал одной такой строки», – с безудержным восторгом, свойственным юношескому возрасту, думал Баян.

…Это за моим гробом в дождливый и снежный день 5 декабря 1791 года шли всего два человека, хотя при жизни я и назывался «божественным Моцартом». Это над моим гробом Виктор Гюго говорил: «Он был одним из первых среди великих, один из лучших среди избранных. Все его произведения составляют единую книгу, полную жизни, яркую, глубокую, в которой движется и действует вся наша современная цивилизация…

Вот то творение, которое он нам оставил, – возвышенное и долговечное, мощное нагромождение гранитных глыб, основа памятника, творение, с вершины которого отныне вечно будет сиять его слава! Увы! Этот неутомимый труженик, этот философ, этот мыслитель, этот поэт, этот гений жил среди нас той жизнью, полной бурь, распрей, борьбы и битв, которою во все времена живут великие люди. Великие люди сами сооружают себе пьедестал, статую воздвигнет будущее…»

Это меня так часто забывали при жизни и после смерти никак не могли забыть! Это моей судьбой будут упиваться новые невежды Эйнштейна! Это мое имя будет помогать им бороться, работать и жить!!!

«Уникальный монолог. Только он один мог написать «Монолог гения» и «Легенду о крылатом человеке», – думал Баян. – Интересно, печатал ли он свои произведения и что он вообще думает о литературе и писателях? Спрошу у него вечером», – решил он.

Вечером, когда Наркес вернулся с работы и стал отдыхать у себя в кабинете, юноша подошел к нему.

– Я читал вашу литературную тетрадь и тетрадь афоризмов. Мне очень понравилось. Не печатали ли вы эти вещи? – спросил он.

– Подборки афоризмов печатал в журналах, а рассказы – нет.

– И «Легенду» и «Монолог гения» не печатали?

– Нет.

– Но это же нельзя не печатать. Это же удивительно.

– Не думаю. Это в школе я увлекался литературой. Одно время хотел стать писателем, потом художником, но стал, как видишь, ученым.

– Но это же намного лучше того, что я встречаю в некоторых книгах…

– Видишь ли в чем тут дело… – Наркес немного задумался, стараясь точнее выразить свои мысли.

– Истинный писатель, такой, как я его понимаю, наряду с великими научными или социальными проблемами поднимает в своих книгах и столь же большие нравственные проблемы, изображает глубочайшие и самые потаенные движения человеческой души. Он думает и говорит за все человечество. Это касается любого художника вообще. Но так как я не смог сделать этого, то я не публикую ничего. И пишу для себя так, как писали для себя стихи Авиценна, Микеланджело, как писал для себя басни и фацетин Леонардо да Винчи… Сейчас многие выдают себя за поэтов, не будучи ими на самом деле. Многие изображают из себя гениев, обладая весьма умеренными способностями. Правда, есть и очень редкие исключения из этого правила… – Наркес замолчал.

Спустя некоторое время он вышел. Оставшись в комнате один, Баян снова взял с полки литературно-философскую тетрадь. Насколько он понял, семь необычно толстых тетрадей с этим названием были уникальной энциклопедией, в которой бесчисленные конспекты по философии перемежались с афоризмами великих мыслителей и великих писателей, отрывками из отдельных книг и величайшим множеством редких фактов.

«Поля умственных сражений труднее для обработки, чем поля, на которых умирают, чем ноля, на которых сеют зерно, знайте это!»

Бальзак.

«Позднее, диктуя близкому другу предисловие, в котором много автобиографического, он вспомнит о том времени, когда господин де Бальзак, ютившийся на чердаке неподалеку от библиотеки Арсенала, работал без отдыха, сравнивая, исследуя, резюмируя произведения философов и медиков древности, средних веков и двух последующих столетий, посвященные мозгу и мышлению человека. Подобная склонность ума говорила об определенном предрасположении».

Андре Моруа.

Выпискам из книг Бальзака не было конца. Баян перевернул сразу несколько страниц и увидел небольшую заметку с необычным названием «Когда рождаются гении?» Она заинтересовала его.

…Существует широко распространенное мнение, что гениальные и талантливые люди рождаются в первые годы после вступления в брак их родителей.

В свое время один немецкий ученый решил проверить, соответствует ли это мнение действительности. После долгих научно-статистических изысканий он пришел к совершенно противоположному выводу. Оказывается, что большинство общепризнанных гениев и талантов появилось на свет в числе последних детей в их семьях. Например, В. Франклин был 17-м ребенком у своих родителей, И. Мечников – 16-м, Ф. Шуберт – 13-м, Г. Вашингтон – 11-м, Сара Бернар – 11-м, К. Вебер – 9-м, Наполеон-8-м, П. Рубенс и Р. Вагнер-7-м ребенком… Из 75 выдающихся людей, биографии которых изучил исследователь, только 5 родились вскоре после вступления их родителей в брак. Это были: Леонардо да Винчи, Г. Гейне, Д. Мильтон, Брамс и Рубинштейн.

Несомненно, что приведенные профессором данные довольно любопытны, но тем не менее мы думаем, что никакой закономерности в вопросе рождаемости гениев и талантов нет.

«Любопытно», – подумал Баян. Следующая небольшая статья (из журнала «Знание-Сила» за 1969 год) И. Алексахина и А. Ткаченко была почти с таким же названием «Когда рождаются таланты» и это заинтриговало его.

Что влияет на умственные способности человека? Каковы условия рождения таланта? Вот какие вопросы затрагивает наша статья. Что такое «разум» и «способности»? Вероятно, разум – это способность выбирать правильное решение. К сожалению, выбирать правильное решение можно только на основе полученной информации. Иначе разум обладал бы волшебными свойствами: экзаменуемый студент давал бы правильный ответ до того, как задается вопрос, официант подавал бы желаемый, но еще не заказанный обед, а пожарные прибывали бы на пожар за полчаса до первого языка пламени. Теория информации и практика жизни утверждают: подходящий отбор можно сделать только после переработки информации. Но, увы! – возможность получать и способность перерабатывать информацию у людей ограничены, этим и ставится предел их разуму.

Теперь о людях выдающихся умственных способностей. Тяжелый труд таланта не всегда виден. За решение проблемы, над которой безуспешно бились многие годы другие, гений платит тяжелым трудом. Он вынужден обрабатывать огромное, почти необозримое море информации. Воспитание, обучение, творческий труд – конечно, важны для развития умственных способностей. Но это далеко не все. Гением может оказаться только человек, которого в данный момент требуют история, общество. Однако подобные свойства ума обычно достаются по наследству. Именно предки, сами не ведая, закладывают предпрограмму того решения, которое будет впоследствии выдано «гением». А теперь – о возможности влияния на умственные способности именно со стороны предков талантливого человека. Разумеется, мы не смогли анализировать все качества родителей, которые смогли бы повлиять на «предпрограмму». Мы обратили внимание только на один фактор – возраст родителей в год рождения талантливого человека. Мы просмотрели биографии пятисот с лишним выдающихся деятелей науки, техники, искусства, политики. Во многих случаях удалось установить возрасты отца и матери в год рождения выдающегося человека. В результате получилась таблица, часть которой мы приводим.

Сразу видно, что примерно 80 процентов талантливых людей имели отцов в возрасте свыше 30 лет. Смотри таблицу №1.

Таблица №1

«Кривые распределения талантов» вначале идут вверх, их максимумы приходятся на 27 лет матери и на 38 лет отца. Затем число рождений потомков уменьшается.

Теперь надо эти кривые сравнить с контрольными кривыми, т е. с законом распределения всех рожденных детей по возрасту родителей для той страны, где родился талант. Если есть влияние возраста родителей на способности потомка, то кривые распределения талантов должны заметно отличаться от контрольных кривых: их вершины-максимумы не должны совпадать.

Есть такие «Демографические книги года» Организации Объединенных Наций, в них – распределение всех новорожденных по возрастам матери и отца за 1949 и последующие годы почти для сотни стран. Такие кривые, построенные для различных стран, и будут контрольные.

На графиках № 2 и № 3 сведены воедино (поэтому они такие «широкие») контрольные кривые 1950—1960 годов для пятнадцати стран: Австралии, Алжира, Болгарии, Индии, Испании, Италии, Канады, Норвегии, США, Франции, ФРГ, Юго-Восточной Африки, Югославии и Японии.

Таблица №2

Теперь смотрите, что получается: кривая распределения талантов по возрасту матери умещается внутри контрольных кривых, да и по форме она напоминает контрольные кривые. Значит, нельзя говорить о влиянии возраста матери на способности ребенка. Здесь просто совпадение статистики рождения детей. Любых детей – способных и обычных. А вот кривая распределения талантов по возрасту отца сдвинута настолько, что выходит из пределов контрольной области. Заметим, что из всех стран, данные по которым опубликованы в демографических книгах (а таких стран около сотни), только в тринадцати наблюдались отдельные случаи, когда максимум контрольной кривой приходился на возрасты отцов, несколько превышающие тридцать лет (Голландия, Гваделупа, Испания, Мартиника, Никарагуа, Норвегия, Новая Гвинея, Объединенная Арабская Республика, Парагвай, Французская Гвинея, Ямайка и другие). Во всех остальных странах этот максимум надежно принадлежит группе отцов в возрасте 26-30 лет. Максимум же кривой распределения талантов по возрасту отца приходится на 38 лет. Видите, какое несовпадение! Это наводит на мысль о том, что возраст отца в год рождения потомка играет самую существенную роль.

Не будем настаивать на точности цифр, приведенных в статье. Окончательное их утверждение потребует более обширного анализа. Но основные выводы можно сформулировать и сейчас: возраст отца в год рождения ребенка влияет на способности последнего.

Баян внимательно проглядел таблицы.

«Да… Даже в двух заметках на одну и ту же тему такая разноголосица… – задумчиво протянул он про себя. – Во все времена и во все века люди пытались понять тайну таланта и гениальности и на ощупь, вслепую искали пути к ней. Между прочим, составителям таблицы надо было обратиться к серии «ЖЗЛ» и многие цифры возраста матерей выдающихся людей были бы найдены…»

Читая тетрадь, страницу за страницей, Баян и не заметил, как настал вечер.

За ужином Шолпан с радостью сообщила: «Вот сегодня я могу сказать то, о чем не могла сказать вчера. Я договорилась и мне обещали достать леопардовую шубу…»

Баян чуть не поперхнулся кусочком мягкого и нежного бараньего легкого. Шаглан-апа и Наркес с удивлением посмотрели на Шолпан.

– Леопардовая шуба?.. – медленно переспросил Наркес. – Зачем она тебе?

– Как зачем? – в свою очередь удивилась Шолпан. – Леопардовую шубу носит Кози Латтуада, звезда номер один мирового кино. Во всем мире женщины следят за ее туалетом и мечтают сейчас о такой шубе.

– Да, но она звезда и ей можно допускать себе такие вещи, а ты… – начал было возражать Наркес, но Шолпан перебила его:

– Я хоть и не звезда, но зато мой муж самый известный из всех современных ученых, – гордо вскинула она голову. – И я должна одеваться соответственно своему рангу.

Наркес с сомнением покачал головой.

– У тебя же и так две шубы и обе неплохие. Зачем тебе еще одна? Да и зима уже кончилась…

– Эта зима кончилась, для новой зимы пригодится.

– Сколько она хоть стоит?

Шолпан наклонилась к уху мужа и тихо, чтобы другие не услышали ее, назвала цену.

Наркес снова с неодобрением покачал головой.

– Да ты не бойся, – лукаво улыбаясь, добавила Шолпан. – Может быть, и не удастся достать ее. Это же так, прожект.

Наркес не ответил ей. Он очень хорошо знал выдающиеся практические способности своей жены.

Шаглан-апа молчала. Она не перечила невестке, зная, что это бесполезно, и не желая поучать ее по всякому поводу.

После ужина Шаглан-апа, Шолпан и Расул стали смотреть передачи по телевизору. Баян читал книги в своей комнате. Наркес, как всегда, работал в кабинете.

8

Духовная жизнь Баяна стала необычно интенсивной, причем напряженность ее непрерывно росла. Юноша чувствовал себя так, словно из мира простых и привычных понятий он совершенно неожиданно и каким-то удивительным образом попал в мир с другим измерением, сложный, многозначный, в котором даже время протекало иначе.

В последнее время он стал ощущать странные изменения в себе. Если в первые дни после клиники он поправился и приобрел прежний вид, то теперь снова стал худеть и испытывать иногда какое-то смутное беспокойство. Он не мог понять причин этого нового своего состояния, но тем не менее аккуратно вел медицинские записи. Наркес не читал их. Находясь рядом с Баяном в свободное от работы время, он изредка глядел на него и думал о чем-то своем.

Вот и сегодня в субботний день, находясь дома, Наркес думал об очень похудевшем в последние дни юноше: «Физиологические изменения мозга на самом глубинном молекулярном уровне влекут за собой и постепенное изменение биологических процессов в нем. Сейчас у него наблюдаются явления сходные с явлениями экспериментальных неврозов перенапряжение процессов возбуждения и торможения и перенапряжение их подвижности. Под действием этих факторов, в его организме начали вырабатываться специфические токсические вещества, нарушающие химизм крови. От них он и худеет Наивысшее содержание этих веществ придется на период кризиса, после чего они снова станут уменьшаться и к нему опять вернется нормальное здоровье. Сейчас конец марта. Через месяц, или самое большее через полтора месяца, надо ожидать кризис…»

Мысли его так или иначе всегда переключались на проблему, изучению которой он посвятил всю свою жизнь. Это же случилось и сейчас. «Что такое гениальность? Что, в сущности, представляет собой это колоссальнейшее духовное явление, вызывающее восторг и восхищение у людей на протяжении всех веков человеческой истории? Что представляет она собой без романтического покрова, с точки зрения его, психоневролога и нейрофизиологии клинициста? – думал Наркес. – Гениальность – это, безусловно, особое психофизиологическое состояние организма, такое, как, скажем, дальнозоркость – особое состояние зрения. Но само по себе оно не страшно – организм довольно легко привыкает к нему. Гораздо страшнее те многочисленные неврозы, которые сопровождают его как явление – паразиты. Они возникают по разным причинам. С одной из них и, быть может, главной, является чрезмерно повышенная реактивность нервной системы, связанная с генетической индивидуальностью генов. Второй, столь же важной причиной, как он убедился в этом в более поздние годы, являются те или иные недостатки воспитания. Неправильное воспитание, собственно, способно убить самые блестящие способности. По справедливому замечанию Грея Уолтера, из всех выдающихся людей, которые предположительно составляют один процент населения земного шара, лишь малая часть достигает возраста та ответственных поступков, не будучи изуродована воспитанием. Большинство из них проявляют неполноценность в том или ином отношении и эта органическая неспособность часто оказывается фатальной. Да и не удивительно, что на всем пути своего становления, стремясь к великой цели и встречая величайшее множество препятствий, которые он преодолевает постоянным сверхнапряжением сил, выдающийся человек в конце концов заболевает одним из многих неврозов. Нет ни одного гения, который не заплатил бы за свои уникальные способности тягчайшей ценой. Ибо нельзя стать великим малою ценою. Великим можно стать только великою ценою. Гениальность возникает не только на фоне естественных и благоприятных факторов 'ее развития, но и на фоне длительного стрессового состояния, сопровождаемого усиленной и ненормированной умственной деятельностью. В этих случаях клинически почти всегда невозможно определить, возникла ли гениальность на фоне болезни или болезнь на фоне гениальности. Вариации этих сочетаний неисчислимы, они и определяют позднее бесчисленное разнообразие индивидуальных судеб выдающихся людей, в том числе скоротечность или долголетие их гениальности, а также конечный результат этого пожизненного рокового поединка: гениальность победит болезнь или болезнь победит гениальность.

Трудности, казалось бы, подстерегают гениальных людей с самого рождения. Многие из них в детстве были очень слабы физически: Ньютон, Кеплер, Декандоль, Галль, Аристотель, Наполеон, Шопен и другие. Растут такие дети болезненно самолюбивыми и необычайно впечатлительными и эта подвижность нервной системы сохраняется у них и в зрелом возрасте. Ампер чуть не умер от счастья, созерцая красоты Женевского озера. Найдя решение сложной задачи, Ньютон был до того потрясен, что не мог продолжать своих занятий. Гей-Люссак и Дэви после сделанных ими открытий начали плясать в туфлях по кабинету. Архимед, найдя решение задачи, в костюме Адама выбежал на улицу с криком «Эврика!», Лорри видел ученых, падавших в обморок от восторга при чтении сочинений Гомера. Живописец Франчиа умер от восхищения, после того как увидел картину Рафаэля. Найдя эпитет, который он долго искал, сошел с ума от радости Сантени.

Непомерное, грандиозное тщеславие гениальных людей придает им сходство с мономаниаками, страдающими горделивым помешательством. Даламбер и Менаж, спокойно переносившие мучительные операции, плакали от легких уколов критики. Лючио де Ланжеваль смеялся, когда ему отрезали ногу, но не мог вынести резкой критики Жоффруа. Ките умер после критики его стихов.

Никто не догадывается о всем объеме труда этих людей, – думал Наркес. – Они размышляют над интересующей их проблемой почти все двадцать четыре часа в сутки. В этом они напоминают автоматы. Паскаль как-то справедливо заметил, что «мы в такой же степени мыслящие существа, в какой и автоматы» – О Ньютоне рассказывали, что однажды он стал набивать себе трубку пальцем своей племянницы, и что, когда ему случалось уходить из комнаты, чтобы принести какую-нибудь вещь, он всегда возвращался, не захватив ее. Бетховен и Ньютон уверяли во время работы, что они уже пообедали. Джойя в порыве вдохновения написал целую главу на доске письменного стола, вместо бумаги. Аббат Беккария, во время служения обедни машинально думавший о проведенных накануне опытах, забывшись, произнес: «А все-таки опыт есть факт». Марини, когда писал «Adone», не заметил, что сильно обжег себе ногу. Мозг подобных людей как бы гигантская мыслительная лаборатория, продолжающая работать даже ночью во сне. Во сне задумал Вольтер одну из песен Генриады, Сардини – теорию игры на флажолете, а Секендорф – песню о фантазии. Ньютон и Кардан во сне разрешали математические задачи. Муратори во сне составил пентаметр на латинском языке. Во сне Лафонтен написал «Два голубя», а Кондильяк – лекцию, начатую накануне. Клопштока вдохновение часто посещало во сне. Во сне нашел стержень своей теории относительности Альберт Эйнштейн. Во сне впервые увидел свою периодическую таблицу элементов и Менделеев.

Этот колоссальный, титанический труд заслоняет от них все в жизни: счастье, семью, заботу о себе и о родственниках. Шопенгауэр, Декарт, Лейбниц, Мальбранш, Кант, Конт, Спиноза, Микеланджело, Леонардо да Винчи, Ньютон, Фосколо, Гейне, Челлини, Наполеон, Дельфьери, Бетховен, Лассаль, Гоголь, Тургенев остались холостыми, а из женатых многие великие люди; Дантон, Байрон, Пушкин, Шекспир, Сократ, Марцоло и другие были несчастны в супружестве. И вот когда такие люди, принеся в жертву все, что можно было принести, совершают наконец главное дело своей жизни, какое понимание они встречают у своих современников? Признание гениальных людей после смерти, когда, в сущности, это признание уже не нужно им, стало притчей во языцех. Сколько академиков с улыбкой сострадания относилось к Марцоло, открывшему новую область филологии, к Болье, открывшему четвертое измерение, написавшему анти-Евклидову геометрию и названному поэтому геометром сумасшедших. А недоверие к Фультону, Колумбу, Панине, Пиатти, Прага, Шлиману, Галилею, Копернику, Бруно, Гарвею, Менделю и к величайшему множеству других гениев – разве можно сейчас забыть все это?

Но тяжесть личной жизни гениев объясняется не только бесчисленным множеством всевозможных причин и не только непониманием современников. Она усугубляется и их личными пороками. Многие из выдающихся людей страдали алкоголизмом. Великими пьяницами были Караччи, Степь, Барбателди, Мюрже, Жерар де Нерваль, Мюссе, Клейст, Майлат, Тассо, Дюссек, Гендель, Глюк и другие. Александр Великий умер после десяти кубков Геркулеса. Цезаря солдаты часто носили на плечах. Сенека, Алкивиад, Катон, Септилий Север и Махмуд II умерли от пьянства вследствие горячки. Но самым главным уязвимым местом всех этих людей, как ни странно, является их собственная гениальность. Ибо с ней связаны и от нее проистекают все страдания и тяготы их жизни и все недостатки их характеров. В этом плане любопытны взгляды древних на природу таланта и гениальности. Еще Аристотель писал: «Замечено, что знаменитые поэты, политики и художники были частью меланхолики и помешанные, частью мизантропы, как Беллерефонт. То же самое мы видим в Сократе, Эмпедокле, Платоне и других, и всего сильнее в поэтах. Демокрит даже прямо говорил, что не считает истинным поэтом человека, находящегося в здравом уме. Виланд в введении к «Оберону» называл поэтическое вдохновение «сладостным безумием». Платон в «Федре» писал: «Ни один настоящий поэт не может обойтись без известного сумасшествия», даже, что «всякий, познающий в преходящих вещах вечные идеи, является сумасшедшим». «Слишком сознавать – это болезнь, настоящая полная болезнь… много сознания и даже всякое сознание – болезнь. Я стою на этом», – говорил Достоевский. «Сознание – величайшее зло, которое только может постичь человека», – утверждал Лев Толстой. «Мысль есть зло», – считал Тертуллиан.

Мизантропией страдали Галлер, Свифт, Кардан, Руссо, Ленау. А сколько гениальных людей страдало умопомешательством? Гарингтон, Болиан, Коддаци, Ампер, Конт, Паскаль, Шуман, Тассо, Кардан, Свифт, Ньютон, Руссо, Ленау, Шехени, Шопенгауэр, Ницше и другие. Сколько из них сошло с ума? Латтре, Ван-Гог, Фарини, Бругэт, Соути, Гуно, Говоне, Гуцков, Монж, Фуркруа, Лойд, Купер, Раккиа, Ригчи, Феничиа, Энгель, Перголези, Нерваль, Батюшков, Мюрже, Б. Коллинз, Технер, Гольдерлин, Фон-дер-Вест, Галло, Спедальери, Беллинжери, Мюллф, Ленц, Барбара, Фюзме Петерман, Бит Гаминьтон, Поэ, Улих, Мюссе, Мопассан, Боделен, Тассо, Ницше, Гоголь и другие. А сколько великих людей покончили с собой только за прошедшее столетие? – думал Наркес.

И все эти величайшие люди, рождавшиеся в разные века человеческой истории и проходившие сейчас перед ним длинной, нескончаемой чередой, исповедуясь во всех своих слабостях, грехах и святых полетах духа, требовали от него одного – решения загадки, непосильное бремя которой они несли на себе всю жизнь. Да, жизнь вышеназванных людей была драматичной или закончилась трагически. Болезни, возникшие и развивавшиеся у них в силу тех или иных жизненных обстоятельств долгие годы, победили их гениальность. Но судьбы наиболее универсальных и фундаментальных гениев, таких как Аристотель, Демокрит, победитель Олимпийских игр в кулачных поединках Пифагор, Аль-Фараби, Бируни, Ибн-Рушд, Гегель, «мудрец с телом атлета», по определению Вольтера, Бюффон, Ломоносов, Везалий, Гиппократ, Микеланджело, Леонардо да Винчи, Фирдоуси, Г„те, Веласкес, Рембрандт, Рубене, Тициан, Гюго, Шоу и многих других, говорят о том, что гениальность не имеет ничего общего даже с малейшими неврозами…»

Наркесу показалось, что кто-то теребит его брюки. Он оглянулся и увидел рядом с собой сына. Указательным пальчиком одной руки он показывал на указательный пальчик другой руки и говорил: «Папа, боячка…»

– Что? – машинально переспросил Наркес, продолжая все думать о своем.

– Боячка… – повторил Расул, по-прежнему держа перед собой руки и показывая пальчиком на пальчик.

Наркес взглянул на руку сына и увидел едва заметный кончик занозы, под нежной кожицей ребенка.

– Иди к маме, – досадуя на то, что прервали его мысли, произнес он.

– Мама работает, – ответил мальчик.

– Я тоже работаю. Иди к маме, – повысил голос Наркес.

Привыкший видеть отца всегда добрым и ласковым, Расул надулся и медленно вышел из комнаты.

Наркес старался восстановить нить размышлений. «Да – но есть еще одно «но» в этом явлении. Если в будущем удастся усиливать способности человека вплоть до гениальности, то гении, которые стали бы таковыми благодаря подобному открытию, были бы полностью лишены всевозможных неврозов, которыми изобилует психика гениальных людей, в формировании которых участвует сама природа. В этом они напоминали бы самых совершенных гениев человечества, совершивших грандиозную по объему работу в своей жизни и тем не менее доживших до глубокой старости… Если бы понадобилось коротко определить сущность гениального человека, он определил бы ее двумя словами: гомункулюс титанус – человек-титан», – думал Наркес.

Мысли его прервал звонок в дверь. Когда Наркес открыл ее, у порога стояли Роза и Мурат, лучшие его друзья, сокурсники по институту.

– Кентавр! – радостно воскликнул Мурат. Он всегда шумно и непосредственно выражал свои чувства.

– Старик! – благодарно улыбался Наркес. – Как поживает Роза-ханум?

Молодая женщина мягко улыбнулась. Наркес помог ей снять демисезонное пальто и повесил его на вешалку.

На радостные возгласы и громкий звук голосов из внутренних комнат вышли мать и Шолпан. Они тоже очень обрадовались приходу Мурата и Розы.

– А где дети? Почему вы не привели их с собой? – спросила Шаглан-апай.

– Они остались дома вместе с мамой, – ответила Роза.

– Надо было их взять. И Жаныл зря оставили, – сказала молодым супругам Шаглан-апа о сверстнице.

– Трудно ей далеко выходить из дома. Чуть что – болеет, – ответил Мурат. – Ну, а как ваше здоровье?

– Слава богу, потихоньку. Наше дело стариковское, – улыбнулась пожилая женщина.

– Рано вы решили записать себя в старики, апа, – ответил Мурат.

Все прошли в зал. Когда гости сели, Шаглан-апа стала подробно расспрашивать их о матери, о детях, о здоровье, о работе. За разговором, шутками и смехом Наркес оттаял душой, словно и не было накануне тяжелых мучительных раздумий. Он очень любил друга. Несмотря на все жизненные испытания и трудности – Мурат рано лишился отца и матери и воспитывался у дальних родственников, – он сохранил независимость суждений, был прямым и честным. В нем не было ни грана той мудреной дипломатичности, которая была у многих знакомых Наркеса. Такой же была и Роза. Долгие годы общения с самыми разными людьми научили Наркеса быть сдержанным, а порой и скрывать свои чувства. И только встречаясь с Муратом, он чувствовал в себе былую юношескую непосредственность. Наркес, радостно улыбаясь, глядел на друга. Когда стол был накрыт, Шолпан позвала Баяна. Юноша, войдя в зал, учтиво поздоровался с гостями и сел на свободное место рядом с Наркесом.

– Это Баян, – представил его друзьям Наркес.

– Студент первого курса математического факультета КазГУ. Прекрасный парень и хороший математик. А это мои друзья, Баян, – Мурат и Роза, Супруги с интересом взглянули на юношу. Мурат задал ему несколько вопросов. Затем разговор перешел на общие для всех темы.

– Ну, как твоя кандидатская диссертация? – обратился Наркес к другу.

Мурат начал привычно жаловаться:

– То болею, то работа заедает, то жена не пускает в библиотеку. Говорит, что там девушек много.

– Ты и вправду не пускаешь его в библиотеку? – удивился Наркес.

– Что ты, – улыбнулась Роза, – это он сам ищет всевозможные поводы, лишь бы только не садиться за диссертацию.

– А-а… Это на него похоже.

– Слушайте, – обратился ко всем с серьезным видом Мурат. – Зачем мне заниматься наукой, утруждать себя, когда мое имя и так останется в истории?

– Он лукаво взглянул на сидящих.

Все вопросительно посмотрели на него.

– Ну, конечно, останется, – уверенно продолжал Мурат. – Ведь мой друг – великий ученый. Если его имя останется в истории, а оно, безусловно, останется, значит и мое имя останется в ней.

Наркес и Роза громко рассмеялись. Улыбались шуткам друзей Баян и Шаглан-апа.

Верь во встречу, Надейся на память любви, о Хафиз!

А неправда, Насилье и бремя цепей – не навечно! —

вдруг с подъемом процитировал Мурат.

Все снова рассмеялись. Хафиз, процитированный не к месту, вызвал смех.

– Эх, быть бы мне филологом! – не обращая ни на кого внимания, продолжал сетовать Мурат. – Каким бы выдающимся филологом я был!

Теперь уже никто не мог удержаться от смеха, Через некоторое время Наркес добродушно приговорил:

– Ты и в медицине пока ничего не можешь сделать, что ж ты о чужой области мечтаешь!

– Нет, старик, ты не знаешь, большой талант пропадает во мне. Это вот она не дает ему ходу, – он кивнул в сторону жены.

Все снова захлебнулись смехом.

– Если бы у тебя был талант, – смеялась Роза, – и я бы сдерживала его, то ты давно бросил бы меня.

– Надо подумать об этом… – улыбаясь, произнес Мурат. – Вот Шолпан познакомит меня с одной из девушек инъяза.

– Можно и познакомить, – засмеялась Шолпан.

– Карагым-ау, уже двое детей у тебя, теперь поздно думать об этом, – скорее серьезно, чем шутя, сказала Шаглан-апа.

– Шаглан-апа и вправду поверила, – с улыбкой отозвалась Роза.

В зал вбежал Расул. Наркес вспомнил, как недавно прогнал его из кабинета, вместо того чтобы помочь ему вынуть занозу. Чувство вины охватило его. Он подозвал сына и внимательно осмотрел его пальчик. Занозы уже не было. Шолпан давно вынула ее. Притянув сына к себе и обняв его, Наркес мысленно говорил ему: «Сына, прости меня за мою жестокость… Прости меня за то, что я уродился не таким, как все люди… Прости меня, сына…»

Мальчик тихо стоял в объятиях отца, крохотным сердцем воспринимая всю его ласку… Сейчас он больше понимал отца, чем накануне. Наркес взял со стола шоколадку, протянул ее сыну и сказал:

– Ну, иди, поиграй.

Мальчик, взяв шоколад, радостно выбежал из комнаты.

Оживленно беседуя, гости просидели до позднего вечера.

Собираясь уходить, но не вставая еще из-за стола, Мурат негромко произнес, глядя поочередно на Наркеса и Шолпан:

– Шаглан-апе трудно сейчас. Поэтому мы решили проведать и хоть немного отвлечь ее. Вы не переживайте так много, Шаглан-апа. Умершие не возвращаются

– А живым надо жить. Поэтому не предавайтесь все время печали. У вас есть дети, внуки. Так что вы не одна. Мы, друзья Наркеса, тоже ваши сыны и дочери. Крепитесь, Шаглан-апа…

Шаглан-апа молча кивнула головой, повязанной простым платком, глядя вниз перед собой. Наркес боялся, что она заплачет. Но этого не случилось.

Немного помолчав, Мурат закончил свои слова:

– А теперь, если разрешите, мы пойдем домой. Наркес, Шаглан-апа и Шолпан уговаривали Мурата и Розу остаться ночевать. Но они не соглашались, беспокоясь за оставленных дома детей. Уходя, они пригласили всех к себе в гости на завтрашний день.

Наркес тоже оделся и вышел вместе с друзьями. Он отвез их домой и через полчаса вернулся. Было уже очень поздно. Все уже спали. Стараясь никого не беспокоить, Наркес прошел в спальню, лег на кровать и вскоре уснул крепким сном.

Б воскресный день все вместе с Баяном поехали в гости. Жаныл-апай, Мурат и Роза очень радушно встретили гостей. Из разговоров юноша понял, что в январе умер муж Шаглан-апай и что Наркес привез ее из родных мест в Алма-Ату. Жаныл-апай просила сверстницу меньше думать о смерти Алеке, как она называла отца Наркеса, Алданазара, говоря, что слезами горю не поможешь. Пожилая женщина, глядя вниз, молча кивала, пытаясь удержать выступившие на глаза слезы. Мурат сыграл на домбре несколько кюев, пытаясь отвлечь пожилую женщину от тяжелых мыслей.

Гости засиделись до вечера.

Началась новая рабочая неделя. Наркес пропадал с утра до вечера в Институте. Не было свободного времени и у Шолпан, готовившейся каждый день к лекциям.

Медленно и однообразно текли дни. Баян по-прежнему много занимался. Шаглан-апай все свободное время проводила за вышиванием. Иногда, словно устав от долгого молчания, она пела. Это были большей частью грустные песни: «Аудем жар», «Туган жер», «Кустар» и другие. Заканчивалось пение почти всегда тем, что Шаглан-апай тихо всхлипывала. Видно, что-то до боли родное и близкое затрагивали у нее в душе эти песни.

Однажды Баяна в ее простом, нехитром исполнении потрясла песня «Елим-ай». Трагическая песня-плач говорила о любви к родине, к родной земле, от которой оторвали казахов бесчисленные орды завоевателей, великое множество раз приходивших на древнюю и многострадальную казахскую землю…

После этой песни Шаглан-апа долго плакала. Баян не знал, то ли она восприняла так близко к сердцу трагические эпизоды из жизни своего народа, то ли пронзительно скорбные слова песни обрели над ней такую власть и напомнили о ее собственном горе. Его охватило тяжелое гнетущее чувство и ему стало очень жаль пожилую женщину.

Шаглан-апа не только пела. Она любила и играть на домбре. Настраивая ее на нужный лад, она чутко прислушивалась к рождавшимся звукам, потом начинала играть один из кюев музыкантов прошлого. В такие минуты, оставив все свои дела, приходил и Баян. Он садился где-нибудь в сторонке и молча слушал кюи. Мерные и тихие звуки домбры наполняли комнату. Шаглан-апа, слегка наклонив вправо голову с начавшими уже седеть темно-каштановыми гладкими волосами, не отрываясь, следила за пальцами левой руки, перебиравшими лады инструмента. Б мыслях она, казалось, была далеко-далеко… Какие чувства рождали в ней старинные мелодии? О чем она думала в такие мгновенья? О том ли времени, когда в маленьком коротком платьице она резвилась вместе с сестренками и сверстницами в степи у аула, когда радовалась вместе с ними нехитрым забавам босоногого детства, когда молодая еще мать ласкала их, мать, которой уже давно нет…

Не вернуть его, это далекое и сказочное время. Не вернуть. Быстро и незаметно пролетела молодость и так же незаметно подошла старость…

Быть может, в мерном рокоте струн домбры она улавливала связь времен, вечно меняющихся и всегда новых? Или под неторопливый наигрыш она думала о мудрости жизни, которая всегда неизмеримо выше мудрости людей, и старалась понять извечный ход бытия, не имеющего ни начала, ни конца…

После игры на домбре, отложив ее в сторону, Шаглан-апа долго сидела молча, вся во власти своих дум. Юноша же, стараясь не мешать ей, тихо выходил из комнаты.

Слушая кюи, которые играла на домбре Шагланапа, юноша понемногу научился различать их. Он начал понимать своеобразие кюев Казангапа, Даулеткерея, Туркеша, Таттимбета, Сугира Алиева и других композиторов древней казахской земли. Совершенно обособленно от всех стояли грандиозные по своему философскому смыслу и яростной страстности кюи Курмангазы. Столь же уникальными были и народные кюи неизвестных мастеров.

Песни Шаглан-апы и кюи музыкантов прошлого немного разнообразили напряженную умственную работу Баяна, которой он предавался с тех пор, как попал в этот дом.

9

Каждый день, возвращаясь с работы, Наркес заставал Баяна за чтением. Он понимал, что сейчас в голове юноши возник величайший хаос: идей, понятий, образов. Но именно из него и должна была родиться величайшая гармония. Чем сложнее и запутаннее хаос, тем совершеннее должна была быть гармония.

Баян проводил целые дни напролет за чтением книг и литературно-философских тетрадей Наркеса. Ненасытная жажда знаний пробудилась вдруг в нем и заставляла его проглатывать книгу за книгой. И чем больше он узнавал, тем больше ему хотелось еще узнать. Это было похоже на опьянение. Он совершенно перестал ориентироваться во времени. Он забыл обо всей окружающей жизни, забыл, что на дворе уже была весна.

В один из таких дней Баян сидел и читал трактат великого философа Добантона «О сущности вещей». Он старался осмыслить сложнейшие категории, которыми оперировал философ, когда его слуха коснулся чуть слышный звон колокольчика. Сразу же вслед за ним возникли какие-то неясные, стройные звуки. Что это: сон или явь?

Тринь-тринь-тринь… В зыбучих песках, в бескрайней пустыне, словно мираж, возник караван. Люди ехали на верблюдах, шли пешком уже много-много недель. Позади остались объятые пламенем родные аулы, родные места. Пепел пожарищ поднимался до неба. Неслыханное доселе джунгарское нашествие истребляло казахский народ, все его три колена. Это было время великого народного бедствия, оставшегося в истории под названием «актабан шубурунды» – дословно: «переход белых пяток». Люди аулами снимались с обжитых мест и, словно очумелые, шли куда глаза глядят. И чем дальше оставались родные аулы, родные места, тем могущественнее и беспредельнее становилась тоска по ним. Великий плач стоял над землей… Об этом говорила песня.

О, это время, жестокое время, проклятое время,

Когда напасти сыпались со всех сторон.

Даже если вся земля запылает в огне и опрокинется небо,

Не будет никогда вторых таких времен…

Мелодия рождалась таинственно, прекрасные звуки исчезали, едва дойдя до слуха, как слабый звон колокольчика. Баян не мог определить, откуда доносилась песня: с соседнего балкона или, быть может, ее напевали в соседней квартире. Он отложил книгу, поднялся с дивана и стал осторожно прислушиваться, пытаясь определить, откуда исходят звуки. Тринь-тринь-тринь… Караван шел дальше. и дальше… Скоро он исчезнет совсем. Слабо доносился оплакивающий родные места женский голос. Шаглан-апа! Баян быстро метнулся в сторону зала. Но едва он вошел в него, как увидел склоненную над рукоделием Шаглан-апай. Роняя на кружева слезы, она тихо и неторопливо выводила мелодию. Боясь показаться ей на глаза и прервать ее, Баян тут же отошел и спрятался за косяк двери.

О, это время, жестокое время, подлое время, Настало для народа моего лихое время, Когда теряли родичи мои друг друга, Когда народ мой истребляло иноземцев племя…

Юноша впервые слышал такую сказочно прекрасную песню. Шаглан-апа пела. Голос у нее был некрасивый, но столько любви было у нее к тому, о чем она пела, что на глаза Баяна невольно напрашивались слезы. Протяжная и скорбная, песня скорее напоминала жоктау – песню-прощание с умершими. К родной земле обращались как к живому близкому человеку.

Много лет стремлюсь к тебе я, мой белый Яик,

Много лет не дойду до тебя, мой белый Яик,

Много лет на твоем берегу, мой белый Яик,

Не катались мы на качелях – алтыбакан.

Белый Яик мой, особенны земли твои,

Не найти мне сравнений великим твоим степям…

Горячую любовь к тебе, земля моя,

Унесу с собой я в могилу…

Как протяжный крик лебедя, потерявшего любимую подругу и оплакивающего ее над безбрежной гладью воды, замирали звуки…

Лебединое озеро мое!

Песенный народ мой!

Как соскучился я по тебе, Белый Яик мой!

Тринь-тринь-тринь… Караван исчез. Вместе с ним исчезли колокольчик и песня…

Великое искусство народа! Кто не восхищался тобой и кто не проливал перед тобой слезы?! И не ты ли, пройдя через все великие народные бедствия, стало исполинским и снова вернулось к нам, чтобы от твоей чудотворной силы родились дивные титаны духа, которые должны были донести твое могущество в чужие земли!..

Шаглан-апай кончила петь. Не желая отвлекать ее от размышлений, Баян тихо, на цыпочках, вернулся в свою комнату. Время остановилось для него. Он все снова и снова мысленно погружался, словно в серебристые воды Яика, в мелодию этой по неземному прекрасной песни. О чем пела эта уже пожилая женщина? Оплакивала ли она свою юность, когда в летние короткие ночи она каталась с любимым на качелях и качели, казалось, возносились к самым звездам? Или оплакивала своего мужа, с которым прожила долгую, счастливую жизнь и с которым часто пела вместе эту песню «Белый Яик»? Или, быть может, она плакала от любви к родной земле, где прошла вся ее жизнь, от любви более могущественной, чем все другие воспоминания?

Говорят, в старости люди стремятся к тем истокам, из которых, на заре своей жизни, они вышли. И особенно сильно чувствуют любовь к родным местам, где они родились, выросли, к земле предков. В молодости за пестротой впечатлений, из-за избытка сил человек не осознает и не нуждается в этом чувстве. Не знал этого чувства и Баян. Он никуда надолго не выезжал, если не считать нескольких поездок с родителями к родственникам в аулы. И то, помнится, возвращаясь каждый раз в Алма-Ату, он с каким-то необычным, незнакомым ему ранее чувством, жадно и пристально вглядывался в город, находя его еще более прекрасным, чем до отъезда.

Баян сел на диван и взял в руки книгу. Но смысл строк, которые он пробегал глазами, упорно ускользал от него. Где-то в глубине души рождалась мелодия, чистая и возвышенная, как молитва. Помимо воли сами собой просились слова:

О, это время, жестокое время, проклятое время,

Когда напасти сыпались со всех сторон.

Даже если вся земля запылает в огне и опрокинется небо,

Не будет никогда вторых таких времен…

Песня рождала скорбь. Чувство это возникало сразу после первых напевов мелодии, потом постепенно росло и ширилось, заполняло все существо человека и, уже не вмещаясь в нем, становилось безмерным и необъятным.

О, это время, жестокое время, подлое время, Настало для народа моего лихое время, Когда теряли родичи мои друг друга, Когда народ истребляло иноземцев племя…

Нет, ему не вырваться из-под власти этой колдовской мелодии, не сбросить с себя ее могучих чар. Власть ее над человеком неотвратима, подобна року.

Много лет не видел тебя я, мой белый Яик,

Много лет не пил я студеной твоей воды,

Много лет не пил я дыханье юной девы

И вместе с нею не купался в шелках твоих пестов.

Лебединое озеро мое!

Песенный народ мой!

Вернется ль та дивная счастья пора,

Белый Яик мой?

Что за чудо! Что за волшебство! И как он не знал об этом чуде раньше? Много ли еще таких жемчужин в народном искусстве?

Чем больше он раздумывал в последнее время над музыкальным и поэтическим наследием своего народа, тем больше проникался любовью к нему. И тем больше осознавал себя частицей неизмеримо большего целого. Он стал чаще думать и вспоминать тех казахов, которых он видел во время своих редких поездок в аулы. Теперь они стали ему понятнее, ближе, роднее. Это были не просто загорелые, безгранично щедрые, добрые люди. Нет. Это был талантливый народ, удивительная нация, история которой уходила в глубь столетий. Это был народ с богатейшим поэтическим и музыкальным наследием. Человек редкой души и любви к людям. Горький сказал о казахской музыке по поводу сборника «Тысяча песен казахского народа»: «Оригинальнейшие их мелодии – богатый материал для моцартов, бетховенов, шопенов, мусоргских и григов будущего». В старину каждый казах был песнопевцем, импровизатором, стихотворцем. Недаром из глубины веков дошли до этих дней слова: «Тот не казах, кто не может сложить двух стихотворных строк». Да и сейчас казахский народ занимает одно из первых мест в мире по числу поэтов. Народ поэтов… Народ звездной, песенной судьбы…

Юную, кристально чистую душу Баяна наполняло какое-то неизъяснимо возвышенное, волнующее чувство. Все было в этом чувстве: гордость и радость, горечь утрат по рано умершим гениям, восторг и полет, наслаждение до боли, надежды на его будущее. Чувство это было сродни первой любви.

Он снова взял в руки трактат Добантона и долго старался сосредоточиться на прочитанном, пока окончательно не втянулся в чтение.

10

Внимательно изучая библиотеку Наркеса, Баян нашел среди книг «Занимательную математику». Она предназначалась для любителей математики и всех интересующихся ею. В книге приводились высказывания великих ученых о математике: Евклида, Аль-фараби, Леонардо да Винчи, Галилея, Бинера, Эйнштейна и многих других. Подробно рассказывалось о жизни выдающихся математиков и о судьбах их открытий, ибо открытия так же, как и люди, имеют свою судьбу.

В главе «Загадка Лиувилля» говорилось о том, что великий французский математик Жозеф Лиувилль (1809—1882), член Парижской академии наук, профессор Политехнической школы и Коллеж де Франс, совершил много открытий в области статистической механики, динамики, пространства и геодезической кривизны. В 1836 г. основал «Журнал ле математик пюр э апплике». Первый оценил гениальные труды Эвариста Галуа и опубликовал их. Несколько своих формул Лиувилль оставил науке без доказательств, сказав: «Кто хочет, пусть попробует вывести их сам». Более ста пятидесяти лет формулы дразнят математиков, но разгадать «загадку Лиувилля» все еще никому не удалось. Тут же приводились и сами формулы.

Следующая глава называлась «Великая теорема Ферма». Гениальный французский математик Пьер Ферма (1601—1665), один из создателей теории чисел, оказал огромное влияние на дальнейшее развитие математики. Две свои наиболее знаменитые теоремы – Великую теорему Ферма и Малую теорему Ферма – математик оставил без доказательств. Раньше ученые часто поступали таким образом. При встречах и просто в письмах друг к другу они приводили только конечный результат своих трудов – готовые формулы, не утруждая себя представлением длинных цепей доказательств. После их смерти решения теорем зачастую терялись навсегда. Не избежал подобной участи и Ферма. Правда, его Малую теорему столетием позже доказал петербургский академик Л. Эйлер. Великой же теореме Ферма не повезло. Много раз за ее решение назначались огромные суммы денег, но все было бесполезным. Теорема стала своего рода математическим «перпетуумом мобиле». В стремлении доказать ее было выведено множество важных других теорем.

Много удивительных фактов, математических шарад и ребусов приводилось в книге. Баян читал ее целыми днями, с утра и до ночи, пока в течение двух недель не одолел толстую книгу. Его тоже привлекла «загадка Лиувилля». В последнее время он постоянно обдумывал одну из формул математика.

Однажды к нему в комнату зашла Шаглан-апай и, взглянув на его сильно исхудавшее лицо, сказала:

– Баянжан-ау, так недолго и со свету сжить себя. Иди, погуляй на улице. Какая чудесная погода на дворе. А ты уже, наверное, и забыл, когда в последний раз выходил на улицу.

Он и в самом деле уже не помнил, когда последний раз выходил из дома. Шаглан-апай заботливо провела его в коридор и все время, пока он одевался, с сочувствием и ласково смотрела на него. Выйдя из подъезда, Баян не поверил своим глазам: такое великое и необузданное торжество природы он увидел вокруг. Постояв немного на месте, чтобы привыкнуть к слепящему дневному свету после помещения, он медленно пошел со двора.

Стоял прекрасный апрельский день. Весеннее солнце светило необыкновенно ярко и тепло. Какие-то неуловимо тонкие запахи исходили вместе с парами от пробуждающейся после зимней спячки земли и наполняли грудь неизъяснимо блаженным чувством обновления – Дышалось удивительно легко и свободно, словно воздух превратился в волшебный, целительный бальзам. Соревнуясь друг с другом в весенней перекличке, весело щебетали птицы, доносился радостный и оживленный гомон детворы, игравшей во дворе и на аллеях улицы. Пройдя по улице Тулебаева немного вверх, в сторону гор, Баян вышел на проспект Абая. Везде, как обычно, густые толпы нарядных, словно празднично одетых, алмаатинцев. Подойдя к переходу, Баян взглянул на проспект. По нему в двух направлениях двигался поток машин самых разных марок, советских и зарубежных. Перед открытием светофора для пешеходов прямо перед носом юноши один за другим пронеслись три очень броских на вид, с необычайно яркой черно-красной расцветкой автобуса марки «Интурист». «Американцы», – подумал Баян и, взглянув на легковые машины, выстроившиеся в ряд в ожидании движения, а не на светофор, перешел улицу. На противоположной стороне ее, нагнув голову и погруженный в свои мысли, он медленно направился в сторону Центральной библиотеки. Он думал о формуле Лиувилля. Великий математик оставил конечный результат, не приводя ни одного из доказательств. Зачем он это сделал, из каких побуждений? Неужели из одного только честолюбия? И как теперь подобрать ключ к решению формулы? Использовать арифметический способ? Или лучше применить аналитический метод?

Баян поднял голову и внезапно увидел перед собой двух красивых девушек, шедших ему навстречу. И так неожиданен был этот переход от сложной и тяжелой сферы абстракции к земной красоте, что он поначалу растерялся. Взглянуть на девушек снова он побоялся: уж слишком прекрасны они были. Приближаясь к ним, Баян чувствовал, как неприятно слабеют его ноги, и, стремясь ничем не выдать своего состояния, старался хмуро и твердо смотреть перед собой. Но от слишком больших усилий глаза вдруг стали часто моргать. Так он и прошел мимо девушек, неестественно выпрямившись и часто моргая. Девушки сначала понимающе улыбнулись, глядя на него, потом, пройдя несколько шагов, не выдержали и прыснули, попеременно оглядываясь. Баян же, немного отойдя, облегченно вздохнул, испытывая одновременно чувство досады за свою робость. С большим трудом он подавил в себе желание оглянуться вслед девушкам.

Ах, опять я поражен, Милым взглядом обожжен.

О творец! Доколь на муки Будет раб твой обречен? —

вспомнил он одно из самых ранних детских стихотворений Наркеса, написанных им в подражание восточным поэтам. По ассоциации ему вспомнились и другие его стихотворения.

Да… Удивительная чистота нравственного чувства. Только такой человек, соприкоснувшись с миром прекрасного, мог прийти к проблеме гениальности и совершить открытие, предназначенное ему самой судьбой… Да… а как быть с формулой Лиувилля? Баян старался вспомнить свои последние мысли до встречи с девушками, но это никак не удавалось. Помимо воли он видел перед собой их красивые, смеющиеся глаза. Нить рассуждений, по крайней мере сейчас, была безнадежно потеряна, Земная красота властно звала к себе и не было в мире никакой силы, которая могла бы устоять перед ней. И Баян, словно в ожидании удивительных и необыкновенных чувств, в невольном ожидании чуда любви, с трепетом понимал это. Пройдя немного, он не выдержал и улыбнулся. Прекрасна была весна, его семнадцатая весна. Прекрасен был город. Прекрасны были девушки, которых он только что встретил. Прекрасна была жизнь. Ощущение полноты бытия на какой-то миг охватило его юную нежную душу и на невидимых могучих крыльях унесло ее куда-то далеко ввысь, к чему-то неведомому и беспредельному.

Внезапно все это исчезло. Исчезла прелесть бездонного синего неба, померкла земная красота, восторг и радость сменились резкой тоской и отчаянием. На душе стало невыносимо тяжело, в ней стали рождаться страх и дурные предчувствия. Юноша был удивлен. Он привык к тому, что в последнее время настроение у него часто менялось, но с такой резкой и разительной сменой его ему не приходилось встречаться. Не понимая в чем дело, он удивленно огляделся по сторонам. Вокруг никого не было. Только сзади, чуть поодаль, шел сухощавый человек среднего роста лет тридцати семи-восьми. Он шел, опустив голову и сосредоточенно думая о чем-то своем. Ему было явно не до других. Баяну показалось, что он уже видел где-то этого человека, но он никак не мог вспомнить где именно.

Дойдя до ближайшей улицы, он свернул на нее. Сухощавый человек, оглянувшись на него, прошел дальше. Настроение Баяна понемногу улучшилось и тем не менее только что пережитое состояние жестокого стресса поражало его своей загадочностью.

Когда он вернулся домой, было около трех часов дня. Наркес уже уехал на работу. Шолпан еще не пришла из института. Шаглан-апай подогрела остывший обед, снова поставила на плиту чайник и вышла из кухни. Все еще находясь под впечатлением прогулки, Баян плотно пообедал и прошел в свою комнату.

На следующий день он уже забыл о прогулке. Математика снова властно овладела его мыслями. С каждым днем он все больше и больше постигал поэзию чисел. Он понял, что математические законы управляют всем видимым нам физическим миром. Он понял, что книга природы написана математическими символами. Он понял, что жизнь каждого человека так же, как и состояние всей вселенной, – это великая математическая формула, каждое из неизвестных которой, становясь с течением времени известным, отпадает одно за другим за ненадобностью. Он понял, что математические законы лежат в основе любой гармонии: числовой, музыкальной, поэтической, изобразительной в живописи, пластической в танце, скульптуре, гармонии космического миропорядка и вообще любой. Он понял, что движение – это тоже в какой-то мере действующее число, и что ритм – основа жизни всех живых форм на земле – тоже подвластен математическим законам.

Его удивил факт, устанавливающий гениальность Пушкина математическим путем. Один исследователь, взяв текст из «Евгения Онегина», по известным вероятностям появления всех букв в нем подсчитал энтропию одной буквы, характеризующую ее «информационную нагрузку». Энтропия на букву в «Евгении Онегине» оказалась равной 0,4. В то время как анализ стихов поэта «средней руки» дал энтропию на букву в 2,2 раза меньшую – 0,18. «Информационная насыщенность» произведений гения и таланта, как и следовало ожидать, оказалась разительной.

Баян мечтал о том времени, когда найдут величайшую математическую закономерность между ритмическим строем языка и гением того или иного писателя, подобно тому, как сейчас по энтропии одной буквы текста определяют величину его дарования. Его поражало положение Фурье, высказанное им в «Теории четырех движений и всеобщих судеб». Великий ученый и его последователи предсказывали с математической точностью, что через 80000 лет люди станут жить по 144 года, и что тогда будет 37 миллионов поэтов познания не хуже Ньютона. «Не открытие ли Наркеса он предвидел своим научным ясновидением?» – невольно просилась мысль. Сотни и тысячи математических фактов возникли и обрели в его мозге свою вторую жизнь. Он понял наконец, что вся жизнь от простейших до сложнейших механизмов есть длинный ряд все усложняющихся до величайшей степени уравновешения внешней среды, и мечтал о том времени, когда математический анализ, опираясь на естественно-научный, охватит величественными формулами уравнений все эти уравновешения, включая в них и самого человека. Всеми фибрами своей юной и неокрепшей еще души он напряженно старался уловить и высказать глубинную математическую связь в явлениях, которую он постигал пока интуитивно.

Между тем здоровье его становилось все хуже и хуже. Он начал испытывать резкие приливы стеснительности и отчаяния, которые сменялись затем безудержной дерзостью и честолюбием. Никогда не предполагал он, что в нем может быть столько самолюбия. Чем больше он работал и изнурял себя, тем больше росло в нем это внутреннее «Я». Порой он стеснялся, что люди могут заметить в нем это невесть откуда возникшее огромное и необузданное самолюбие. Но от этого оно не проходило, а становилось все больше и больше. И по мере того как оно росло, все больше он ощущал себя истинным математиком, способным решать любые математические задачи. Какие-то явные глубинные изменения происходили в его психологии. Теперь Наркес не смотрел на него так же спокойно, как раньше. Он наблюдал за юношей со все более растущим беспокойством. Он понимал, что Баян сейчас обрабатывает необозримое море, можно сказать, океан информации. Только овладев и творчески переработав все то, что достигло человечество в той или иной области, можно совершить гигантский прыжок в будущее, прыжок, все значение которого зачастую не сразу могут понять и оценить во всем объеме современники. И что становится понятным и предельно наглядным для последующих поколений. Именно это и происходило сейчас с Баяном. И тем не менее Наркес чувствовал себя беспокойно. Он испытывал все возраставшую по силе напряжения двойную тревогу: тревогу за судьбу человека и тревогу за судьбу открытия. О своем будущем в случае неудачного исхода эксперимента он и не думал. Другие, более тревожные мысли занимали его. «Очень странно, почему молчит и не дает о себе знать индуктор? – думал он иногда. – Как понять это его молчание? И что он задумал?» В этот величайший период его жизни, когда на карту было поставлено три судьбы, он все больше и больше понимал, как велик элемент случайности даже в самых, казалось бы, безукоризненно точно рассчитанных экспериментах. Управлять этой случайностью он не мог: это было выше человеческих сил. И тем не менее он не терял веры в победу.

11

Наркес приехал домой поздно вечером. Все домашние собрались на кухне за столом. Разговаривая со всеми, Наркес внимательно посмотрел на Баяна. Юноша похудел еще больше. Уже отчетливо были видны впадины под глазами и с обеих сторон носа, у рта, в местах глубокого залегания нервов. Не поднимая глаз от стола, он, казалось бы, безразлично водил ложкой в тарелке с лапшой. Было видно, что он чувствовал себя неудобно. Чрезмерная стеснительность и скованность были главными признаками кризиса. Наркес отчетливо понимал состояние юноши.

Глядя на тусклый маслянистый налет на крайне худом, а потому казавшемся усталым и изможденным лице Баяна, он думал: «Сейчас содержание мочевой кислоты в его организме необычайно высокое и продолжает интенсивно повышаться. Отсюда и этот маслянистый налет на лице, который можно ошибочно принять за результат действия жировых желез. Этот эффект повышения содержания мочевой кислоты наблюдается и у приматов. У более низших животных он полностью отсутствует, потому что они вырабатывают фермент уриказа, расщепляющий мочевую кислоту до аллонтоина. У человека этот эффект проявляется сильнее и резче, чем у приматов, как это я и предполагал раньше. Даже в рамках самой изменчивости человека высокий, но разный уровень мочевой кислоты характеризует разный уровень умственной активности. Синдром текстикулярной феминизации, например, является источником исключительной деловитости и энергии больных. Синдром Марфана из-за усиленного выброса адреналина в кровь, также сопровождается огромной умственной энергией, как например, у Авраама Линкольна и других. Эффект, или точнее будет назвать синдром, который он долгие годы наблюдал в опытах над обезьянами и теперь наблюдает на человеке, резко отличается от двух предыдущих и других аналогичных по степени и глубине своего проявления. Но, конечно, преждевременно утверждать, что это главный фактор биологического основания необыкновенной энергии гениальных людей. Найденный им синдром – только один из многих субстратов генетики интеллекта. Глубочайшие биологические сдвиги, происходящие на атомарном уровне, приведут к гигантскому психологическому и интеллектуальному взрыву, который наступит сразу же после кризиса и проявит себя в конкретной, в данном случае – в математической работе…»

– Наркесжан, чай твой остыл, – ласково сказала Шаглан-апа.

– Что? – очнулся от своих мыслей Наркес и взял в руки пиалу. Чай действительно остыл.

– С ним часто такое случается в последнее время, мама, – засмеялась Шолпан, выливая из пиалы Наркеса остывший чай и наливая горячий. – Влюбился, наверное, в кого-нибудь…

– Зачем ты так шутишь, алтыным? – мягко поправила Шаглан-апа невестку. – Разве не видишь, что он еще весь в мыслях о работе…

Медленно глотая горячий чай и машинально слушая беседу матери с Шолпан и вопросы Расула, Наркес одновременно думал: «Да, этот интеллектуальный взрыв непременно выразит себя в огромной работе. Но это еще впереди. А пока надо отвлечь его, – он снова взглянул на юношу, – психологически подготовить к близкому уже кризису. Провести сеанс психотерапии…» И вслух сказал:

– Сейчас, после ужина, одевайся. Пойдем в кино.

– А какой фильм? – без интереса спросил Баян.

– Что надо, – неопределенно ответил Наркес. Переодевшись, они вышли из дома. Пройдя квартал, спустились в метро и на электричке добрались до станции Аль-Фараби. Перейдя на кольцевую линию, снова сели в электропоезд и сошли на станции Курмангазы.

Поднявшись затем на эскалаторе вверх, очутились в надземном фойе станции. Прямо перед выходом из метро простиралась обширная водная площадь в гранитных берегах. Посередине ее тянулся длинный ряд высоких фонтанов со сплошной завесой воды. В самом центре площади ряд этот обрывался у небольшого островка с раскидистой, свисавшей до самой воды плакучей ивой. У островка, грациозно выгнув длинные шеи, плавали белые и черные лебеди.

Тут же, недалеко от метро, метрах в трехстах, несколько в стороне от массива высотных жилых домов, стоял четырехэтажный кинотеатр «Кыз-Жибек». На первых трех этажах его располагались кинозалы с панорамными экранами. На четвертом этаже находились зал для фото – и изобразительных выставок, игровые автоматы, кафе. Наркес купил билеты и взглянул на часы. До начала сеанса оставалось полчаса. Они подошли к гранитной набережной. Со всех сторон площади, у берегов, прогуливались бесчисленные пары отдыхающих. Глаз отдыхал от вида фонтанов. Влажная прохлада, которой веяло от водной площади, приносила успокоение и умиротворенность, Наркес взглянул на лебедей, медленно плававших у островка, и на память ему пришли строки Джозуэ Кардуччи:

С улыбчивых вершин в рассветном озаренье Сойдя, Гомера стих, в божественном стремленье, Под всплески лебедей, по Азии течет…

– В городе у вас есть родственники? – спросил Наркес у юноши, не отрывая взгляда от водной глади.

– Нет, – ответил Баян. – Мы приехали сюда четыре года назад.

– А где вы жили раньше?

– В Таргапе. Там живет брат отца с бабушкой. Я вырос у нее на руках. Она была самым близким для меня человеком. Когда мы переехали в Алма-Ату, она осталась у младшего сына.

– А еще где у вас есть родственники?

– В Узун-Агаче. Но они не близкие, дальние.

– Больше у вас нет родственников?

– Нет. Есть, правда, несколько дальних родичей в Актюбинске, но мы редко ездим туда.

– Ты не можешь назвать адреса тех близких, которые живут в Узун-Агаче и Таргапе?

Юноша назвал их.

Наркес вынул записную книжку и что-то пометил в ней.

Через некоторое время они вошли в кинотеатр. В наступившей затем темноте зала перед оцепеневшим от напряжения Баяном на протяжении полутора часов развертывалась захватывающая история прошлого Японии. Фильм снял кинорежиссер Киехико Усихара.

Самурай Кансю задумал объединить Японию, собрать воедино все многочисленные и враждующие друг с другом племена. Для этой цели он выбрал императора Такеда. Представ спасителем одного из его главных сановников в грозовую ночь в лесу, в короткой кровопролитной схватке, которую он сам же подстроил, Кансю поступает на службу к императору. Безвестный некогда самурай становится сперва главным советником императора, потом предводителем его войск. День за днем он подготавливает мягкого и безвольного Такеда к великому завоевательскому плану, который он задумал. На этом пути он жертвует всем: отдает любимую девушку в жены императору, любовно нянчится с их сыном, маленьким Кацуори. Он видит в своих мечтах Кацуори продолжателем своего дела, потрясателем вселенной, величайшим завоевателем мира. Слезы радости текут в такие мгновения по лицу Кансю. Войска императора под его командованием одерживают победу за победой. В изнурительно долгих войнах покорены почти все княжества вплоть до побережья Тихого океана, кроме одного. Изнеженный красавец Такеда настаивает на длительном отдыхе и мире, но неистовый полководческий гений Кансю снова, как и сотни раз до этого, побеждает слабую волю императора. И вот настал день битвы с последним сильнейшим врагом, царем Ямабуту, сильнейшим на всем побережье Тихого океана.

Войска Такеда шли на место битвы всю ночь. Густой туман окутывал землю. И тут Кансю приходит мысль: пользуясь туманом, отправить основные силы на место расположения врага и внезапно напасть на него. Рассеявшийся утром туман показал, что Кансю жестоко ошибся. В долине перед возвышением с императорской ставкой Такеда стояли стройные ряды войск неприятеля.

– Что теперь будем делать, Кансю? – спрашивает император у своего полководца. Он верит, что величайший военный гений Кансю каким-то чудом спасет его самого и его войска от неминуемого поражения.

– Прости меня, о повелитель. Впервые в жизни я ошибся, – упавшим голосом отвечает Кансю.

Яростно, с неслыханным героизмом дерутся самураи Такеда. Их снова и снова увлекает в бой на коне Кансю. Но силы слишком неравны. И когда тают последние ряды самураев Такеда, в долине показываются его основные силы.

– Мой повелитель! – яростно и, озверев от пыла битвы, кричит Кансю. – Я же говорил, что мы победим! Мы победили!

Тут неприятельская стрела вонзается в глаз Кансю. Двумя руками он выдергивает ее и, сделав последние в своей жизни шаги, падает со словами: «Мы победили!»

В наступившей затем тишине император Такеда, уже оправившийся от последней жестокой битвы, в своей резиденции, с насмешливой улыбкой вспоминает Кансю:

– Он думал покорить весь мир. Глупец! Глупец! Глупец!

Этим трехкратным рефреном и заканчивался фильм «Знамена самураев».

В наступившей после фильма глубокой тишине Наркес и Баян молча вышли из зала, потом из кинотеатра.

– Ну как фильм? – спросил Наркес у юного друга.

– Фильм-гигант. Нет, супергигант, – ответил юноша.

– Я видел его раньше, – медленно произнес Наркес, – но я хотел, чтобы и ты посмотрел его. И увидел человека, который жертвует всем и всегда и, наконец, приносит в жертву свою жизнь. Не будем далеко ходить за примерами. Наш современник, спортсмен и психотерапевт Ханнес Линдеман, один из последователей И. Шульца, создателя системы аутогенной тренировки, трижды в одиночку пересекал Атлантический океан в надувной лодке. Ему пришлось пережить океанские штормы, галлюцинации, приступы бреда, возникавшие из-за острого дефицита сна, не раз приходилось всю ночь лежать на скользком днище перевернутой волнами лодки. Ты знаешь, что ему помогло среди всех этих трудностей? Ему помогла формула цели: «Я справлюсь!» Он зубрил ее днем и ночью, перед сном и утром, проснувшись, пока уверенность в успехе предприятия не захватила его целиком, не оставляя ни тени сомнения. Тебе тоже надо повторять эту формулу постоянно. Она должна стать не только смыслом жизни, но и самой жизнью, содержанием твоей личности, твоим вторым «я». Только когда идея цели проникнет в каждый орган, в каждую клетку, в самые глубокие подкорковые слои мозга, когда все в тебе будет твердить: «Я справлюсь!», только тогда ты справишься с любыми трудностями. Люди готовятся к свершению выдающихся дел всю свою жизнь, тебе же – первому – надо форсировать этот путь в кратчайшие сроки.

Наращивай силу психики. Великое дело нуждается в необыкновенно крепкой психике. Чем ярче индивидуальность и чем сильнее воля человека, тем меньше он подвергается воздействию извне, в том числе 'и воздействию индуктора. Так что, дружок мой, если ты поверишь мне и проявишь немного воли, ты тоже совершишь большие открытия.

Баян шел молча, чувствуя себя немного неловко рядом с Наркесом. Ученого узнавали. С разных сторон оборачивались то молодые ребята, то девушки, то пожилые люди. Под многочисленными взглядами Баян чувствовал себя неважно. Но Наркес словно не замечал внимания окружающих. Он шел спокойно, о чем-то размышляя.

Баян взглянул на водную площадь. Фонтаны уже не выбрасывали султаны воды. Обширная тихая гладь серебрилась от мерцающего света зеленых прямоугольников фонарей. Лебеди спали у маленького островка посреди воды. Влюбленные пары медленно прохаживалось у самой кромки воды.

Наркес и Баян если в метро и вернулись домой. Дома уже все спали. Друзья тоже разошлись по своим комнатам.

12

Кризис был близок. По предположительным расчетам Наркеса, апогей его должен был наступить в ближайшие десять-пятнадцать дней. Каждый день теперь он исподволь и внимательно наблюдал за Баяном. Юноша настолько похудел, что казалось чудом, что он еще держится на ногах. В психике его наблюдались временные, но ярко выраженные психопатологические симптомы, такие, как гипертрофированная возбудимость и агрессивность, чередующиеся с неистовствующей властностью – Это объяснялось максимальным содержанием в крови специфических токсических веществ, родственных фолликулину. Одновременно было ясно, что апогей чрезмерно интенсивной психической жизни приходился на период максимального сужения всех кровеносных сосудов.

Теперь надо было наблюдать за юношей особенно тщательно, ибо было неизвестно, чего следует ожидать от бурно развивающейся наивысшей фазы кризиса. В обеденное время Наркес стал регулярно приезжать домой, стараясь как можно больше быть рядом с Баяном. И приезжал с работы уже не в пять часов, а гораздо раньше.

В один из таких дней Наркеса вызвали на заседание биологического отделения Академии. К трем часам дня он подъехал из Института в Академию.

Карим Мухамеджанович встретил его на этот раз особенно радушно. Чем любезнее вел себя Карим Мухамеджанович, тем большего подвоха ожидал Наркес.

Заседание, посвященное разным текущим вопросам, окончилось без четверти пять. Академики стали неторопливо расходиться. Карим Мухамеджанович попросил Наркеса немного задержаться. Подробно расспросив его о самочувствии Баяна и почти с отеческой заботой интересуясь ходом эксперимента, он крепко пожал на прощанье руку Наркесу. И снова Наркес ощутил неприятный холодок в сердце. Не слишком ли хорошо Сартаев осведомлен о трудностях кризиса? Он знал, что бывают не только простые и честные люди, но бывают и люди-барометры, умеющие безошибочно определять духовное и физическое состояние человека, степень его материальной обеспеченности, его социальное положение в обществе и его перспективы в этом плане. Зачастую они знают о человеке больше, чем он сам о себе, потому что они лишены питающих его иллюзий. Барометры, предсказывающие погоду, могут ошибиться, но люди-барометры – никогда. В этом их сила и их величие.

И Карим Мухамеджанович, без сомнения, был самым совершенным из них. Ибо величайший подъем его любезности на шкале всегда приходился на самую трудную для Наркеса пору. Не последнюю роль в этом играл индуктор. Возвращаясь с заседания в Академии домой, Наркес думал о разном.

Как ни странно, есть люди, которые в угоду своим мелким, корыстным расчетам и низкой зависти готовы погубить самую большую славу своей нации и самое большое из всех открытий человека. Люди эти не безобидные гетевские Вагнеры, роющиеся в пыльных пергаментах и радующиеся, находя червей. Нет. Не обладая ни граном таланта, они тем не менее хотят быть законодателями в науке. Это уже современные Вагнеры, Вагнеры, двинутые вперед цивилизацией. Они могут работать на разных постах, но от этого суть их, естество их души не меняется. Желая сохранить за собой крохотные места в науке и общественном положении, они готовы на смертный бой с гением.

Да… Много ничтожеств хотело бы обломать крылья гению, если бы это было в их власти. Но гений побеждает все. И величайшую, ни с чем не сравнимую инерцию человеческого мышления, все болезни и трагедии личной жизни, зависть и подлость всех Сальери, которых он встречает на своем пути. Он думает о славе и престиже нации, даже если о нем не думает никто. Он совершает подвиг своей жизни, несмотря ни на какие препятствия, если потребуется, то и ценою своей жизни. Даже после смерти он продолжает побеждать всех бездарей в сфере своего искусства или науки. Идеи и мысли его побеждают века. Всегда и во все времена он утирал и будет утирать нос всем лже-гениям и лже-талантам. Такая уж у гения судьба. И с нею подлым и гнусным завистникам ничего не поделать. Победит и он, Наркес. Он победит, даже если их будет не один и не два, а целая армия Сальери. Он сам пойдет навстречу им, чтобы показать, что может сделать Гулливер с лилипутами. Ибо они так же великолепно, как и он, знают, что в своей сфере творчества он непобедим…

Приехав домой и немного отдохнув, Наркес, чтобы полностью избавиться от неприятных впечатлений, оставшихся у него после встречи с Каримом Мухамеджановичем, снова обратился мысленно к самому любимому предмету своих исследований – проблеме гениальности. Так он делал всегда в самые трудные дни своей жизни, стараясь противопоставить ее тяготам и неудачам науку, находя в ней одной забвение, утешение и радость поиска.

Во всем естествознании при всех его самых фантастических современных достижениях нет области более трудной, а потому и менее изученной, чем область мозга. Наука о мозге, бесспорно, самая великая из всех наук. Гениальность же как ярчайшее проявление разума – самая сокровенная из всех известных ранее и ныне тайн природы, окруженная почти мистическим ореолом. Сколько легенд, посвященных этому редчайшему свойству человеческой натуры, создано людьми во все времена. Сам он к этим легендам, рожденным ярчайшей творческой фантазией разных народов, добавил «Легенду о крылатом человеке».

А сколько было создано всевозможных теорий и гипотез. Самых причудливых и самых неожиданных. От френологии Галля и физиогномики Лафатера до трактата Шопенгауэра «О гении» и исследований человеческих способностей самыми выдающимися философами всех времен. Интересно, что в конце трактата, в заключительной главе, Шопенгауэр приводит подробный перечень анатомических признаков строения лица и череп выдающихся людей, а также физиологических особенностей их организма. В настоящее время корреляции между типом телосложения и степенью реактивности нервной системы у людей изучены наукой достаточно полно. Тем не менее, трудно сказать, что наблюдения великого философа справедливы. В то же время нельзя не признать, что при всех болезнях, характеризующихся разным уровнем умственной отсталости – идиотии, имбецильности, дебильности, микроцефалии, мегалоцефалии и многих других, т е. при болезнях, полярно и крайне противоположных явлению гениальности, анатомические признаки строения липа и черепа, а также физиологические особенности организма являются ярко выраженными. В последние годы прошлого века анатомы непрерывно «открывали» на черепе великих «математические шишки» и «музыкальные выступы». Предметами этих изысканий были черепа Баха и Гайдна, Доницетти и Бетховена, многих математиков и философов. Очень интересной ему представляется гипотеза о материальном субстрате гениальности, энергетического вещества, некоей кислоты, содержащейся в мозге гениального человека и родственной по своим свойствам аденозинтрифосфорной кислоте (АТФ), имеющейся у всех людей. Но его сейчас интересует другое.

Совершенно необычную разновидность гениальных людей представляют гении подагрического типа. Они подчеркнуто мужественны, глубоко оригинальны, обладают мощной, устойчивой энергией, действуют упорно и терпеливо, доводя до решения поставленную задачу. В этом они отличаются от гениев чахоточных, лихорадочно активных, с беспокойной переменчивостью интересов, быстро восприимчивых, но несколько женственных. И еще в большей степени отличаются от гениев с ярко выраженными неврозами и даже психическими отклонениями, таких как Тассо, Ницше, Ван-Гог и другие.

Если гениальность – это прежде всего форсированная деятельность мозга, то нет ничего удивительного в том, что гений отличается повышенным содержанием мочевой кислоты в крови, которая и стимулирует работу мозга, возбуждая его нервные клетки и превращая его, собственно, в мозг гения. А так как этой кислоты много, то она постепенно откладывается в виде соли в суставах, вызывая таким образом спутницу гениальности – подагру.

Обычно в организме нормального здорового человека содержится около одного грамма этого вещества, у подагриков же ее в 20-30 раз больше. У гениев-подагриков процент содержания мочевой кислоты в крови еще выше, чем у обычных больных с этим недугом, Подагрой страдали Галилей, Ньютон, Гарвей, Лейбниц, Линней, Ч. Дарвин, И. Кант, Александр Македонский, Карл Великий, Иван Грозный, Беллерофонт, У. Гамильтон, Э. Гиббон, У. Конгрив, Р. Бэкон, Ф. Бэкон, Б. Франклин, Р. Бойль, И. Берцелиус и многие другие. Список этот чрезвычайно обширен.

Л. Филье в своей книге «Светила науки от древности до наших дней» назвал 18 «светил», третья часть из них – подагрики.

Первый турецкий султан Осман, завоевавший всю западную часть Малой Азии, свою подагру передал по наследству потомкам и многие из них – Мурад I, Баязид Молниеносный, Мехмед I и Мехмед II Завоеватель – все подагрики – поставили Турцию к концу XV века на вершину могущества.

Подагра преследовала род Медичи и герцогов Лотарингских, Микеланджело, Гете, Улугбек, Мартин Лютер, Жан Кальвин, Эразм Роттердамский, Томас Мор, Кромвель, кардинал Мазарини, Стендаль, Мопассан, Тургенев, Бисмарк и другие страдали подагрой в тяжелой форме.

Вообще, высокий уровень мочевой кислоты в организме подтверждает ту мысль, что человеческий мозг в обычных условиях, без определенного возбуждения, реализует лишь небольшую долю своих возможностей, что подтверждено и экспериментально.

Интересны мысли самих великих людей о природе таланта и гениальности. «Талант – страшный недуг», – утверждал Бальзак. «Гениальность – это такая же болезнь ума, как жемчужина – болезнь раковины», – считал Паскаль. Для него, Наркеса, параллель между возникновением и формированием гениальности у человека и образованием жемчуга тоже кажется очень интересной.

Жемчуг, как известно, образуется только при попадании в раковину инородного тела. Оно раздражает мантию моллюска, и в ответ на раздражение моллюск защищается интенсивным отложением запасов гуанина – главной составной части перламутра – вокруг этого инородного тела. Мало-помалу оно обволакивается жемчужной массой, поверхность сглаживается, трение о тело моллюска уменьшается. Так и растет, очень медленно, жемчужное зерно.

Моллюск нормальных условиях выделяет перламутр, в особых же болезненных условиях в его раковине образуется жемчуг. Разница между перламутром и жемчугом – в расположении слоев выделяемого моллюском органического вещества. В жемчуге слои известкового соединения гуанина располагаются концентрически, в перламутре же они идут параллельно. Различие между веществом перламутра и веществом жемчуга объясняется тем, что жемчуг образуется при необычных условиях, когда моллюск тратит большее количество энергии на самозащиту.

Гениальность тоже формируется в условиях, когда человек в течение долгих лет тратит большое количество энергии «на самозащиту», на утверждение себя как биологического индивидуума в мире природы. Подобно тому, как разнятся между собой вещество перламутра и вещество жемчуга, подобно этому столь же сильно разнятся между собой в качественном отношении мозг простого и мозг гениального человека. Вполне возможно даже, думал Наркес, что различие их между собой объясняется разным структурным соотношением одного и того же мозгового вещества.

Именно на прекрасном знании возникновения жемчуга только в необычных условиях основано его искусственное выращивание, возникновение и существование той уникальной и невиданной ранее области промышленности, у истоков которой стоял великий Микимото. Жемчуг, образующийся по воле человека… и гениальность, возникающая по воле человека… Сходные очень принципы…

Интересны не только способности гениальных людей, но и их нравственные побуждения. В своем могучем и необоримом стремлении совершить ту или иную миссию в истории человечества гений напрягает все свои титанические духовные силы. На пути к избранной им цели он способен победить, казалось бы, совершенно непреодолимые, с точки зрения трезвого житейского разума, трудности, любые свои физические и психические недуги. На первый взгляд, воля подобных людей кажется понятной и объяснимой. И только при ближайшем рассмотрении, только самому проницательному уму становится понятным, что это таинственный и в общем-то трудно объяснимый психический феномен, который творит самого гения. Для гениального человека слово «талант» зачастую обозначает то же, что и бездарность. Ежедневно и ежечасно он мучительно стремится к тому совершенству, которое он наметил для себя. И у этого совершенства часто не бывает конца. Только в таком непостижимо грандиозном и титаническом труде рождается волшебное слово, гениальные полотна и звуки, уникальные творения зодчих и скульпторов. Только так приходит великая мировая слава. Только так рождается мощное свечение ярчайшей звезды.

Не удивительно, что, осознавая эту истину в полной мере, гениальные люди относятся с плохо скрываемым презрением ко всем карьеристам и интриганам, ко всем околонаучным мэтрам и вообще ко всякого рода дельцам от науки и искусства. Так, высокомерный и непомерно гордый Леонардо да Винчи говорил о людях, непричастных к подлинно большому творческому труду: «Их следует именовать не иначе, как проходами пищи, множителями кала и поставщиками нужников, ибо от них, кроме полных нужников, не остается ничего». Он, Наркес, не может повторить эти слова итальянского гения о всех представителях человеческого рода, ибо среди них немало честных и добрых людей. Доброту, и в более широком смысле любовь к людям, он всегда ценил выше способностей и других достоинств человека. Даже выше гениальности. Но одно дело – любить простого честного труженика, живущего нелегким своим трудом, и совсем другое – любить карьериста, бездаря и приспособленца, ищущего легких путей в жизни. В отношении всех последних его так и подмывает повторить слова да Винчи, потому что после них в науке и в искусстве не остается ничего, кроме кала.

За долгие годы изнурительного и совершенно ни с чем не сравнимого по объему труда он, Наркес, выработал собственную шкалу ценностей. И по этой шкале такие добродетели, как смирение перед авторитетом или почтительность к возрасту, никакой ценности не имели. Высшую и единственную ценность по ней имела только Истина.

Наркес нахмурился. Зачем он так яростно стремился всегда к истине? Зачем он всю жизнь упорно ставит ее выше всех больших и малых авторитетов, выше всех великих и малых мира сего? Зачем он идет против устоявшихся, традиционных взглядов на проблему гениальности, хотя всем прекрасно известно, что он единственный и бесспорный мировой авторитет в этой области в настоящее время? Разве не он лучше, чем кто-либо, знал, что быть реформатором и совершать великие открытия, какие бы высокие эпитеты к ним позднее ни прилагали, труднее всего? Труднее потому, что один на один вступаешь в поединок с инерцией человеческого мышления, с этой «страшной, – по определению Ленина, – привычкой». По субъективному мнению его, Наркеса, законы инерции человеческого мышления действуют более могущественно и более глубоко, чем законы всемирного тяготения. Или, говоря другими словами, являются законами тяготения к старым, традиционным понятиям. И в этом своем свойстве человеческий мозг тверже камня…

Ах, этот демон мысли. Он терзал его всю жизнь…

Наркес задумался, устремив взгляд куда-то перед собой. Какие-то стихотворные строки смутно рождались в нем. «Стремится к совершенству человек. И нет его дерзаниям конца…» Нет, не так, подумалось Наркесу. Надо по-другому.

Стремится к совершенству человек.

И нет его дерзанию конца.

Прожить спокойно свой короткий век Не хочет он. И требует венца…

Вот так будет точнее. Давно не рождались в нем стихи.

И нет его дерзанию конца…

Весь вечер прошел в мучительных и сложных размышлениях.

13

Баян чувствовал себя намного хуже, чем раньше. В последнее время он перестал ходить к родителям, чтобы не испугать их своим столь изнуренным и болезненным видом. В то же время, стараясь не беспокоить их долгим отсутствием, он время от времени позванивал им, говоря, что все у него хорошо и благополучно. Дела же у него обстояли совсем по-другому. Резкие приливы стеснительности и отчаяния сменялись взлетами чудовищной дерзости и честолюбия. Будущее полыхало перед ним фантастическим грандиозным заревом. Сейчас, в эти неслыханно трудные дни своей жизни, он, как никогда раньше, осознавал себя уникальным математическим гением. Мозг его исступленно работал над решением нескольких сложнейших теорем одновременно. В то же время по причине чрезмерно напряженной психической жизни он постоянно испытывал сильную тоску, которая не давала ему усидеть на месте и все время вынуждала куда-то идти и идти, не останавливаясь. В эти дни он все чаще и чаще выходил из дома. Стремительным шагом преодолевал улицу за улицей, в каком-то экстазе чувствуя, что ходьба становится все более быстрой и безудержной. Долго проходив так по улицам, он возвращался домой и остаток дня проводил в угнетенном состоянии духа. Грустные и скорбные мысли навещали его в последнее время. Он уже не раз глубоко раскаивался в том, что согласился участвовать в эксперименте, и теперь скрывал это от окружающих, чтобы никто не счел его малодушным. В эти дни он, словно надеясь на внезапное, непостижимое чудо, все чаще восклицал: «Титаны всего мира! Поддержите меня, дайте мне силы выдержать и совершить великое деяние!» Но титаны всего мира не помогали. Больше того – они безмолствовали. И тогда в отчаянье Баян начал смутно догадываться о том, что каждый из них на своем безмерно трудном пути познания и творчества с трудом и едва помог себе. И что в этом грандиозном труде никто не может помочь гению…

В необыкновенно трудных поисках пути к будущему проходило для юноши время. Помня советы Наркеса, он каждый день по много раз повторял вслух и мысленно слова: «Я справлюсь!», стараясь, чтобы эта формула вошла в его плоть и кровь, укрепила его слабеющий дух, и цепляясь за нее как за единственную путеводную нить.

Это пришло неотвратимо. Баян сидел в комнате весь во власти своих тягостных ощущений и мыслей, когда почувствовал какой-то толчок в себе. Он не мог бы сказать, родился ли этот импульс в нем самом или пришел извне. Юноша принял это ощущение за новый прилив тоски, которая часто посещала его в последнее время и не давала усидеть на месте. Он вышел из кабинета, проходя по коридору, машинально окинул взглядом зал, где сидела Шаглан-апа, оделся и вышел на улицу. Вся природа была во власти могучего обновления. В весеннем воздухе, казалось, носились невидимые флюиды, рождавшиеся от пробуждавшейся после зимней спячки земли. Среди звонкого и оживленного шума, ликования детворы и птичьего гомона Баян вдруг почувствовал себя бесконечно жалким, одиноким и ненужным в этом огромном цветущем мире.

Импульс в виде желания, рождавшегося непонятно каким образом, повторился. Он побуждал юношу идти. Баян еще не знал, куда он пойдет, но желание, возникшее в нем сначала смутно, потом все отчетливее, подсказывало куда идти. Повинуясь ему, он вышел сперва на проспект Абая, затем медленно двинулся в сторону проспекта Ленина. Спустился в подземный переход, остановился и с секунду постоял, раздумывая, с левой или с правой стороны тоннеля выйти наверх. Новый внутренний толчок подсказал ему направление. Баян вышел из перехода и вместе с другими прохожими медленно пошел по проспекту вниз. У гостиницы «Казахстан» он замедлил шаги и, повинуясь новым побуждениям, повернул к зданию. Он никогда не был в этой гостинице и не понимал, зачем идет сюда сейчас. Вместе с группой шумно переговаривавшихся иностранцев вошел в парадную дверь и попал в огромный вестибюль. В правой стороне его находились газетный, книжный и сувенирный отделы, в левой – длинные стойки и кабины администраторов, около которых, как всегда, толпилось много людей.

– Ваш пропуск, молодой человек, – требовательно обратился к юноше пожилой швейцар в темно-синем мундире, стоявший у входа.

Баян слегка растерялся, затем, повинуясь импульсу, родившемуся в нем мгновенно, достал из внутреннего кармана пиджака маленький клочок помятой исписанной бумаги и протянул его швейцару.

Швейцар взглянул на бумажку и вернул ее.

– Это на четвертом этаже, сорок седьмая комната, – объяснил он, видя, что юноша впервые пришел в гостиницу.

Баян шел по вестибюлю, машинально оглядываясь по сторонам. Высокий свод с громадными и роскошными люстрами, плавные и красивые линии стоящих впереди массивных стен и колонн, облицованных мрамором. Проходя мимо необычно широких и мягких кресел с темно-красным импортным кожезаменителем у столиков для заполнения гостиничных бланков, задержался на них взглядом. По мраморной лестнице поднялся на второй этаж.

«Индуктор!» – мелькнула вдруг догадка в голове у Баяна.

Он прошел по коридору влево и очутился перед дверью с матовым стеклом, на котором красными буквами было написано: «Пожарная охрана. 0-1». Безотчетно следуя команде, исходившей из глубин мозга, юноша открыл дверь и очутился на очень тесной лестничной площадке. Все огромное пространство вестибюля, роскошь его мраморных стен, колонн и широчайшей мраморной лестницы, ведущей на второй этаж, все это осталось позади. Баян словно внезапно перенесся в другой мир. Серые бетонные стены не были даже побелены. Дверь, располагавшаяся на лестничной площадке напротив, из простого дерева и простого стекла, поражала бедностью после массивных дубовых дверей с золоченными ручками, которые он только что видел. Лестница, ведущая наверх, была настолько узкой, что на ней с трудом могли бы разминуться два человека. Юноша словно очутился в каменном мешке, зажатый стенами со всех сторон.

– Наверх! – властно подсказывало чье-то желание.

Баян стал послушно подниматься по ступенькам. Серые непобеленные стены вокруг производили удручающее впечатление. На пыльных стеклах простеньких дверей на третьем этаже были надписи: «Пожарная охрана». Прислушиваясь к звуку своих шагов, гулко раздававшихся в полном одиночестве, Баян продолжал подниматься. Двери на четвертом этаже были без надписи. Начиная с пятого этажа, стены были побелены. Было однако видно, что никто и никогда не ходил по лестнице. В ней и не было никакой нужды: население гостиницы обслуживали несколько четко налаженных лифтов.

Баян чувствовал себя так, словно поднимался из подземелья и ему не было конца. Ноги все больше и больше тяжелели, тело покрылось липким потом. Он не знал, сколько этажей он уже прошел. Устав от подъема, вытирая концом рукава пот со лба, он на секунду прислонился к бетонной стене.

– Наверх! – прозвучала в недрах мозга чужая команда.

Баян уныло и послушно стал подниматься выше. Глядя себе под ноги, он с трудом преодолевал одну ступеньку за другой. Через два этажа, тяжело дыша и весь обливаясь потом, не в силах идти дальше, он остановился.

– Наверх! – властно и жестоко диктовало навязанное ему кем-то желание. Оно было настолько сильным и физически ощутимым, что не подчиниться ему не было никакой возможности.

Шатаясь от усталости, тяжело дыша, юноша шаг за шагом стал медленно подниматься дальше. Ему казалось, что этой каменной бездне не будет конца. Сознание работало вяло и тупо, как в состоянии чрезмерно большой умственной усталости. Не было никаких сил сопротивляться приказам, приходящим извне. Ноги уже не держали Баяна и он опустился на ступеньки.

– Наверх! – мощный призыв заполнил его сознание, подавляя в зародыше проявление малейшей воли.

Держась за перила, затрачивая на каждый шаг по несколько минут, обливаясь потом, с истерзанным видом, поднявшись на очередной и уже последний этаж, Баян увидел высоко перед собой дверь в стене. Лестница поднималась еще немного и заканчивалась у двери с надписью:

МАШИННЫЙ ЗАЛ.

ПОСТОРОННИМ вход ВОСПРЕЩЕН.

В состоянии полной прострации от физического изнеможения Баян стал разглядывать дверь. До нее нельзя было достать со ступенек лестницы. Для этого надо было подняться по вертикальной железной лесенке. И с нее перейти на решетчатую площадку.

– Наверх! – прозвучала снова команда.

Отчаянными усилиями Баян ухватился за толстые железные прутья обеими руками и, кое-как помогая себе уставшими, еле ступавшими ногами, слегка приподнялся. Пока он поднялся по короткой лестнице, прошло немало времени. Дверь перед ним, обитая белыми листами оцинкованного железа, по всей вероятности, ведущая на крышу, была не заперта. Большой черный замок, продетый толстой проушиной в железное кольцо скобы, висел тут же.

– Открой дверь! – нетерпеливо требовало чье-то желание.

Баян открыл дверь. В проеме ее стал виден краешек синего неба.

– Входи в дверь! Быстрее! – требовал кто-то невидимый.

Баян стал медленно и осторожно перемещать свое тело с лесенки на решетчатую площадку перед дверью. И только он успел закрыть за собой дверь, как по лестнице, ведущей в машинный зал, прошли, переговариваясь между собой, два парня.

С испугом прислушиваясь к удалявшимся шагам, Баян с минуту постоял у двери. Затем взглянул вверх. Каменный мешок кончился. Над ним простиралось открытое небо. В квадратном бетонном углублении его отделяли от крыши всего метра три. К стене была прикреплена короткая железная лесенка с толстыми поперечными прутьями.

– Наверх! – пронзила мозг властная команда.

Приложив последние отчаянные усилия. Баян вылез на крышу. Шатаясь от слабости, огляделся по сторонам. Крыша была довольно большой. В нескольких местах по краям ее возвышались какие-то странные сооружения, напоминавшие очень толстые согнутые трубы, покрашенные черной краской. В центре возвышались три низкие небольшие крыши лифтовых шахт. С разных сторон растяжками из толстой проволоки к ним были прикреплены металлические жерди телевизионных антенн. Баян взглянул на знаменитую желтую корону гостиницы, царственно блиставшую сейчас в лучах солнца. На верхушках ее самых длинных зубцов были установлены красные фонари-золы. Высокие и толстые листы алюминия, анодированного под бронзу, с внутренней стороны были укреплены черными металлическими конструкциями.

Под нижним краем короны далеко внизу простирался город. Люди на улице казались крохотными.

– Наверх! – пронзила мозг новая команда.

Чудовищной силы крик потряс все существо Баяна. Он только сейчас понял во всем объеме замысел индуктора. Леденея от стремительно нараставшего перед неизбежным концом страха, он сквозь слезы стал отчаянно повторять: «Я справлюсь! Я справлюсь!» Затем медленно двинулся к металлическим конструкциям. Не переставая кричать, юноша карабкался по конструкциям все выше и выше. С вершины зубца короны город обнажился как на ладони. «Я справлюсь!» – в последний раз прокричал Баян и занес ногу над бездной. Дальше все произошло молниеносно. Кто-то сильно дернул его за шиворот. Баяну показалось, что он падает с короны вниз. Не успел он что-либо осознать, как мощный удар помутил его рассудок. Сознание не совсем вернулось к нему, когда новый мощный удар отнял последние остатки разума. Он очнулся от того, что кто-то сильно тряс его за плечи. Расплывающиеся, зыбкие черты человека над ним медленно обрели ясность.

– Ты что задумал? – яростно кричал ему могучий рыжеволосый парень. – Справиться-то ты справишься, а отвечать кто за тебя будет? Мы, что ли…

Одной рукой он встряхнул Баяна и поставил его на ноги. Через несколько минут они уже стояли среди рабочих в машинном зале, а еще через десять минут

– в кабинете директора гостиницы. Директор, представительного вида пожилой мужчина, сидел в кресле за своим столом и внимательно слушал группу людей, пришедших с Баяном.

– Как он мог попасть на крышу? – удивленно спрашивала немолодая полная женщина, очевидно, работавшая в техническом составе гостиницы.

– У кого ключ от двери?

– У слесаря Петрова.

– Найдите его.

Через пять минут в кабинет директора ввели Петрова, щуплого человека невысокого роста, в рабочей одежде.

– Ты открыл дверь на крышу?

– Я.

– Почему?

– Начальник технической службы должен был подняться на крышу. Ну и чтобы не искали меня, заранее открыл.

– Он тебе сказал, что ли, чтобы ты открыл дверь?

– Я знал, что он будет осматривать вытяжные вентиляторы.

Позвонили начальнику технической службы. Он ответил, что никому ничего об этом не говорил.

Снова набросились на Петрова.

– Ну, как же ты узнал о том, что тебе надо открыть крышу?

Смущенный слесарь не мог ответить ничего вразумительного. И его оставили в покое.

– Самрат Какишевич, – снова заговорила пожилая женщина, глядя на Баяна. – Я думаю, что этого хлопца надо отправить в пспхбольницу. Больной он. Смотрите, какой худющий, на ногах еле держится.

Услышав о психбольнице, Баян, стоявший до этого молча, ужаснулся.

– Да не больной я, – с отчаянием возразил он. – А участвую в эксперименте…

– В каком, айналайн? – мягко спросил Самрат Какишевич, слушавший до этого только других.

– В эксперименте… ну как вам сказать… – замялся юноша.

– Врет он, – заметил кто-то из рабочих.

– Да не вру я, – неожиданно страстно возразил Баян. Оскорбленный тем, что его подозревают во лжи, он вдруг осмелел. – Позвоните Алиманову, если не верите, он вам скажет.

– Какому Алиманову? – переспросил Самрат Какишевич.

– Наркесу Алиманову, – ответил юноша и, поморщившись от боли, потрогал свой опухший правый глаз.

– Какой у него телефон? – снова спросил Самрат Какишевич.

– Телефона я не знаю. Но в любом справочнике он есть.

Самрат Какишевич раскрыл справочник, лежавший перед ним на столе, и набрал номер.

– Наркес Алданазарович, здравствуйте! Вас беспокоит директор гостиницы «Казахстан» Какишев. Мы здесь задержали одного молодого человека, который ссылается на вас. Как его фамилия? Сейчас. Как твоя фамилия? – спросил он Баяна, оторвавшись на минутку от трубки.

– Баян Бупегалиев, – угрюмо ответил юноша.

– Баян Бупегалиев его зовут. Сейчас подъедете? Хорошо.

Услышав имя знаменитого ученого, собравшиеся загудели, посматривая на Баяна уже другими глазами.

Через минут пятнадцать приехал Наркес. Самрат Какишевич заботливо усадил ученого в свободное кресло, коротко объяснил ему суть дела.

– Самрат Какишевич, – пояснил Наркес. – Этот юноша говорит правду. Он действительно участвует сейчас в одном эксперименте. Индуктор решил послать его сюда, а он как перципиент воспринимает эти приказы на расстоянии.

– Но он же чуть не упал с короны, уже занес ногу? – не выдержал могучий рыжеволосый парень.

– Да, это верно, – ответил Наркес. – Но в последний момент индуктор приказал бы ему вернуться обратно.

Парень с сомнением покачал головой.

– Сложные опыты вы ставите, товарищ ученый, – подала голос пожилая женщина, – слишком рискованные.

– Да, – согласился Наркес. – Эксперимент проходит в экстремальных условиях.

Он поднялся с места. Вслед за ним встал и директор. Все собравшиеся в кабинете люди через служебный вход проводили Алиманова и Баяна до машины. Работники гостиницы шумно простились с ученым.

По пути домой Наркес снова взглянул на юношу. Правый глаз его сильно опух и стал лиловым. Дома их встретила встревоженная Шаглан-апа. Она стала хлопотать вокруг Баяна как могла. Наркес в своем кабинете долго размышлял над случившимся. «Индуктор выбрал самый уязвимый для него и для Баяна момент и мертвой хваткой взял их за горло. Главное теперь – устоять и не потерять Баяна. Быть с ним все время рядом».

Событие, случившееся днем, потрясло весь дом.

14

Утром за столом Баяна не было. После завтрака Наркес зашел в его комнату. Юноша спал крепким сном. «Он еще не скоро проснется, – подумал Наркес. – Такое потрясение… Я съезжу в Институт и вернусь до его пробуждения». Он тихо закрыл за собой дверь.

Собрался и поехал на работу. Не успел он войти в кабинет и сесть за стол, как в дверь заглянула Динара.

– Поднимите, пожалуйста, трубку. Вас просят по внешнему телефону.

Наркес снял трубку.

– Наркес Алданазарович? Здравствуйте. Это я, Айсулу Жумакановна. Где Баян?

– встревоженно спрашивала молодая женщина. – Сейчас звонил один человек и сказал, что мой сын плохо чувствует себя, что он погибает. Где он?

– Кто звонил? Какой человек?

– Не знаю. Он не назвался. Где Баян? – снова спросила Айсулу Жумакановна.

– Я только что приехал из дома. Когда я уходил, он спал.

– Дома его нет…

В трубке послышались длинные гудки. Наркес опустил ее на рычаг и с минуту посидел в раздумье. Затем быстро оделся и вышел.

– Если будут звонить мне, скажите, что я уехал по срочному делу, – попросил он Динару.

Вернувшись домой Наркес не застал юношу.

– Мама, а где Баян? – спросил Наркес, стараясь подавить смутное беспокойство, рождавшееся в нем.

– Не знаю, сынок. Он ушел утром. Гуляет, наверное. Дома тоже скучно ему одному сидеть. Или к родителям, наверное, поехал.

– А когда он примерно ушел?

– Сразу после тебя и ушел, в начале десятого.

Прошел час, а Баяна все не было.

Снова позвонила Айсулу Жумакановна.

Смутное беспокойство сменилось острым чувством тревоги. Пытаясь подавить его, Наркес медленно ходил по кабинету. Он все еще не терял надежды, что юноша придет. Открыв ящик письменного стола, он достал медицинский дневник Баяна и начал листать его. С начала марта и по начало мая записи велись аккуратно. Последняя запись была сделана неделю назад, седьмого мая: «Чувствую себя очень плохо. Не могу усидеть дома». Наркес знал, какую эмоциональную нагрузку несли в себе эти две короткие, рубленые фразы. «В дни самого тяжелого психического кризиса человек неудержимо стремится к родным местам, на родину, к самому дорогому для него существу. Куда и к кому мог уйти Баян? – спрашивал у себя Наркес. – Куда и к кому мог уйти Баян?» Снова и снова задавал себе он этот вопрос. Неизвестность становилась мучительной. Наркес стал быстро и нервно ходить по комнате. Затем, словно пораженный чем-то, внезапно остановился. «В Таргап, к бабушке!» – молнией мелькнула мысль.

Ждать больше не имело смысла. Наркес стремительно вышел из кабинета и стал одеваться.

– Куда ты теперь, сынок? – спросила Шаглан-апай.

– Ты что-то сказала, мама? – Наркес взглянул на мать, лихорадочно продолжая перебирать в уме возможные варианты поисков Баяна.

Шаглан-апа поняла, что сыну не до ее вопросов, и промолчала.

Наркес быстро вышел.

Он выехал на одну из главных магистральных улиц, проехал ее до последней черты города и на предельной скорости повел машину в сторону Узун-Агача. Длинный корпус машины мерно дрожал от чудовищной гонки, резко визжали на поворотах тормоза. За городом, у поста ГАИ, милиционер, заметивший машину, идущую на недозволенной скорости, резко засвистел и поднял руку с милицейским жезлом, но «Балтика» в одно мгновение пролетела мимо. Милиционер бросился было к дежурной машине и… махнул рукой: гнаться за слишком скоростной «Балтикой» было бесполезно.

Расстояние до Узун-Агача, которое автобусы новейших марок преодолевали за полтора часа, Наркес покрыл за полчаса. Родственники Бупегалиевых, к которым он предусмотрительно заехал, сказали, что Баян к ним не приезжал. Выбравшись с узких сельских улиц на широкую автостраду, Наркес снова повел машину на предельной скорости.

Еще задолго до Таргапа он увидел идущих сбоку по шоссе людей и далеко впереди них Баяна. Юноша вел себя очень странно. По мере того как сзади приближались машины, он, отчаянно размахивая руками и что-то крича, неумолимо шел к каждой из них. Водители старались подальше объезжать странного прохожего, но, не успевая вовремя увернуться, иногда чуть не касались его. Проносясь дальше, они высовывали из кабин кулаки и осыпали его проклятиями.

Дело было очень плохо. Наркес прибавил скорость. Услышав звук очередной машины, Баян неумолимо пошел на сближение. Лицо его исказилось гримасой, он отчаянно упирался на месте и тем не менее шел к машине.

Наркес остановил машину в метрах трех от Баяна. На высочайших диссонансах завизжали тормоза. Задняя часть «Балтики» приподнялась и снова гулко опустилась. «Я справлюсь!» – отчаянно закричал Баян и повернулся к машине. Лицо его, перекошенное от неимоверных усилий, было залито слезами. Увидев Наркеса, он в изнеможении опустился на дорогу и заплакал навзрыд.

Наркес подошел к нему и, понимая, что успокаивать его сейчас бесполезно, помог подняться и подвел к машине.

– Садись! – мягко сказал он.

Посадив Баяна, он круто развернул машину и повел ее обратно в город. Красная горизонтальная лента спидометра быстро поползла вправо. Юноша украдкой взглянул на Наркеса. Он никогда не видел его таким. Лицо Наркеса было хмурым и сосредоточенным.

Лента спидометра на мгновение задержалась на отметке 120 и снова поползла вправо. «Балтика» летела по трассе огромной белой птицей. За окнами салона мощно гудел ветер. Порывы его то ослабевали, то нарастали в зависимости от поворотов и от рельефа местности. Баян забыл обо всем и теперь напряженно смотрел то на дорогу, то на спидометр. Ему казалось, что стоит хоть на мгновение оторвать взгляд от дороги и от спидометра и они вдребезги разобьются. Страх рождался в его душе и помимо воли начал медленно и неотвратимо расти, заставляя цепенеть все больше и больше. Лента спидометра достигла цифры 130, остановилась на ней, затем медленно и неумолимо поползла дальше. Мимо с молниеносной быстротой проносились столбы, дорожные знаки, деревья лесопосадок. Догоняя каждую из машин, идущих на трассе, и поравнявшись с ней, «Балтика» слегка замедляла свой ход и через несколько секунд снова вырывалась вперед, плавно покачиваясь на мощных амортизаторах. Изредка стучали мелкие камешки, бог весть каким образом попадавшие под корпус машины. Лента спидометра быстро отклонялась вправо. 135… 140… 145…

Все существо Баяна восстало против этой чудовищной гонки. Но попросить Наркеса он ни о чем не решался. Наркес по-прежнему сидел за рулем бесстрастный и молчаливый. Вибрируя всем своим большим корпусом, машина продолжала набирать скорость.

Второй раз в жизни Баян столкнулся лицом к лицу со страхом смерти. Второй раз за два последних дня он боялся умереть. Неприятный холодок пробежал по макушке головы, шевеля волосы, потом по спине и охолонул грудь. Он изо всех сил мысленно умолял Наркеса снизить скорость, но рот его, скованный страхом, безмолствовал. Юноша надеялся, что в пути им встретится милиционер или какой-нибудь пост ГАИ, которые остановят эту бешеную гонку. Но, как назло, не было ни милиционера, ни постов ГАИ.

Задолго до въезда в город, огибая большие круглые клумбы цветников, «Балтика» снова на диссонансах завизжала тормозами. Баяну даже показалось, что он ощущает запах паленой резины колес. Наехав на нейтральную линию посреди автострады и снова съехав с нее, «Балтика» продолжала свой полет.

Через некоторое время, увидев замаячивший далеко впереди пост ГАИ, Баян с облегчением перевел дух. У небольшого столика перед постом сидело несколько милиционеров. Один из них, увидев бешено несущуюся машину, сразу же сорвался с места, выбежал на дорогу и замахал жезлом. Резко затормозив, машина остановилась. К ней подбежал молоденький паренек-казах в милицейской форме с званием сержанта.

– Ваши права, – быстро произнес он.

Прочитав фамилию водителя, он тут же вытянулся и отдал честь. Потом заглянул в окошко машины и попросил:

– Я вас очень прошу снизить в городе скорость, – и, снова отдав честь, отошел.

Когда он снова подошел к столику, друзья его уже смеялись.

– Ты столько раз брал под козырек. Это случайно не министр МВД?

– Нет, друзья, это Алиманов, Наркес Алиманов.

– Лихач… – неопределенно протянул один из них.

– Не лихач, а гонщик, – с уважением добавил другой.

«Балтика» стремительно удалялась.

Подъехав к дому, Наркес и Баян молча вышли из машины. Поднялись на третий этаж. Юноша чувствовал, что ему предстоит изрядная взбучка. Не успели они войти в квартиру и пройти в кабинет, как Наркес сразу накинулся на него:

– Только тебе бывает трудно на этом свете? Так, что ли? Ты думаешь, что гениальность преподносится на золотом блюдечке с голубой каемочкой? Так, что ли? Что ты знаешь о трудностях, которые встречались всем великим людям? – все больше распаляясь гневом, продолжал Наркес. – Что знаешь ты о жизни Рембрандта, у которого, несмотря на весь блеск его славы, умирали дети один за другим? Что знаешь ты о Ван-Гоге, жизнь которого была сплошной нескончаемой пыткой? Что знаешь ты о Тассо, бродившем в слезах по самым глухим улицам на окраине Рима в день, когда наконец вся Италия признала его своим первым поэтом? Что знаешь ты о Галуа, покончившем жизнь самоубийством? Что ты знаешь о Кеплере, Паскале, Ньютоне, Руссо, Шопенгауэре, Бетховене, о всех гениях, каждый из которых молча унес в могилу ту или иную трагедию своей жизни? А что ты знаешь об их любви к людям? – голос Наркеса дрогнул и стал тихим. – Что ты знаешь о гигантском их любвеобильном сердце, способном вместить в себя всю вселенную? Задумывался ли ты когда-нибудь, что заставляет их, несмотря ни на какие жертвы, совершать подвиг своей жизни? Если ты думаешь, что главной побудительной причиной является слава, ты глубоко ошибаешься. Слава может иметь довлеющее значение только для людей мелких и корыстных, не способных на большое историческое дело. Великий человек обращается с ней, как мужчина с потаскухой. Только в изнурительном труде, когда любой ценой, несмотря ни на какие муки, хочешь донести до человечества какую-либо великую истину, начинаешь понимать, как дешево то, что люди, обожествляя, называют славой. Каждый из гениев осознает уникальность своего открытия и потому прилагает все силы, чтобы сделать его достоянием всех. Но даже среди великих открытий встречается иногда открытие слишком грандиозное, являющееся более масштабным и всеобъемлющим по отношению к другим. Человек, совершающий его, стремится любой, даже самой крайней ценой – ценой своей жизни – донести его до человечества. И тогда рождается великая любовь к людям, такая, как у Жанны д'Арк. Мало сказать, что она не ищет никогда для себя выгоды. Стремление совершить подвиг для людей, будучи обделенным даже самым необходимым, составляет ее единственное содержание. И такая любовь к людям способна совершить самое невероятное, самое неслыханное чудо.

В школе я получил сильнейшее умственное переутомление. На почве непостижимо изнурительного труда, когда в течение долгих лет я не знал ни отдыха, ни передышки, оно прогрессировало и сковывало мои способности. Я болел тринадцать лет. На всем этом неимоверно тяжелом пути я был чудовищно одинок. Я далек от мысли, что мои способности вызывали в ком-то зависть и потому мне преднамеренно никогда не помогали, надеясь, что, не выдержав грандиозной ноши, я пойду ко дну вместе со своей проблемой гениальности, оставив поле науки всем второстепенным и третьестепенным талантам. Были и такие среди моих соплеменников. Но главной причиной было непостижимое, феноменальнейшее равнодушие к судьбе человека, работавшего над величайшим открытием.

Я знал, что буду самой большой славой моего народа в области науки за все прошедшие и на все его будущие времена, ибо самых больших людей каждой нации нельзя превзойти представителям ни одного ее последующего поколения. Но я знал также, что при всем при этом я не нужен ни одному своему соплеменнику и ни одному современнику, естественно, пока не совершил своих открытий. За долгие годы я обращался с просьбой помочь мне к нескольким крупнейшим ученым. Каждому из них я обещал совершить чудо в мировой науке. Никто из тех, кого я просил, не помог мне. И тогда случилось самое страшное – я потерял веру в людей, во всех людей. И в тех, кто писал или говорил высокие слова, и в тех, кто просто ходил молча. Но самое странное – ты, наверное, не поймешь меня – я любил этих людей, которые были бесконечно равнодушны ко мне, к моей судьбе, к моей проблеме гениальности. И чем тяжелее мне было, тем больше я любил этих людей и тем сильнее хотелось мне совершить столь нужное для них открытие. Я знал, как нужно это открытие моим современникам, всем будущим поколениям земли, и прилагал все силы, чтобы спасти его для людей. И мог ли я после всего этого не любить их? Долгие годы, погибая от болезни, я часто говорил себе: «Чего я не сделаю для людей?» И каждый раз после этих слов находил в себе новые, казалось бы, последние силы. Но и в эти несравнимые ни с чем по своим страданиям и лишениям годы, постоянно балансируя на краю пропасти и находясь на волоске от смерти, предугадывая свое будущее чудовищной своей интуицией, я знал, что степень противодействия мне, равно как и степень участия в моей судьбе, останутся в истории, и это, как ни странно, было единственным моим утешением. Другого утешения у меня не было. Так я и жил.

Для всех людей была мирная, спокойная жизнь, а для меня шла война, война за самые передовые идеи науки. В этой величайшей битве, в которую когда-либо вступал человек, я должен был победить любой ценой. Даже если бы это была пиррова победа. Я должен был выполнить свой долг перед страной, перед человечеством. И только после всего этого перед родным казахским народом, который породил меня, и перед своим родом, который из века в век собирал все самые дорогие и хрупкие качества, чтобы передать их мне одному, надеясь, что я донесу их эстафету до всех людей. И я был обязан выполнить последнюю волю всех этих ушедших поколений.

Напрягая последние силы в борьбе с болезнью и стараясь во что бы то ни стало спасти свое открытие, я часто думал о миллионах юношей, которые были младше меня, и о миллионах моих ровесников, павших в Великой Отечественной войне. «Ведь это же было, – говорил я самому себе. – Ведь это же правда. Ведь это же их мужеством и героизмом, это же их жизнями была спасена моя великая Родина, была спасена цивилизация и сегодняшняя жизнь нашей планеты. Чем ты лучше их? – говорил я себе. – Умри, но так же, как и миллионы тех твоих великих ровесников, выполни свой долг до конца – спаси свое открытие для людей, В этом твой высший и последний воинский долг, ибо всю жизнь, находясь на самом передовом рубеже науки, ты был хорошим солдатом и хорошим бойцом.

Но настал наконец день, когда даже и крайние титанические усилия уже не помогали мне. Больной, не в силах прокормить семью, одинокий, я погибал среди полного равнодушия окружавших меня людей. И тогда я взмолился: «О боже, помоги мне совершить открытие для людей и после него убей меня, о боже!» – плакал я. Долго плакал я в тот день. И тут совершилось удивительное. То ли от сильнейшего душевного волнения, то ли по другой какой-нибудь причине, в моем мозге родилась вторая фраза книги, которую я из-за болезни не мог найти долгие годы. Дни и ночи я работал над ней в течение нескольких месяцев. Так родилась книга «Биохимическая индивидуальность гения», один из величайших, как теперь говорят, научных трактатов человечества. Так и только так могла быть написана эта книга. После ее выхода первый руководитель республики оценил мои способности и помог мне в творческой моей судьбе. Так я совершил чудо, которое обещал людям долгие годы. Теперь, окидывая взглядом всю свою пройденную жизнь, я понимаю, что это была самая великая легенда, которая когда-либо была создана волей и трудом человека… – Наркес замолчал.

– Я знаю, что тебе трудно, – вдруг неожиданно ласково проговорил он, – но потерпи еще дня три-четыре. Не бывает без трудностей счастья на этом свете, хороший мой, родной… Если я что-нибудь понимаю в медицине, то за эти три-четыре дня кризис у тебя пройдет свою высшую точку и пойдет на убыль. Поверь мне. За те долгие одиннадцать лет, которые я мучился с одним выдающимся целителем, я раз десять-пятнадцать подходил к кризису и откатывался от него. И каждый из них был безмерно тяжелее твоего кризиса. Но я все вытерпел ради людей. Теперь надо вытерпеть и тебе, мой дорогой… ради людей…

Юноша стоял, низко наклонив голову и стараясь сдержать слезы, которые капля за каплей медленно срывались у него с ресниц.

Наркес вышел. Оставшись в комнате один, Баян не мог удержать слез и, сотрясаясь всем своим худым телом, беззвучно заплакал. Он был потрясен исповедью Наркеса.

Он вдруг понял, какую величайшую бездну отчаяния и надежд прошел гениальнейший этот человек. Он понял, на какие высочайшие вершины восходила его любовь к людям. Он понял, какой нечеловеческой верой в свою миссию обладал он. Он понял, какой грандиозной и бесконечно чистой была душа его. Он понял, что во всем мире только Наркес мог написать «Легенду о крылатом человеке». Он понял, что эта легенда стала прообразом всей его последующей жизни. Он понял, что только величайшая, не имевшая никаких границ любовь к людям позволила Наркесу вплотную подойти к свершению непостижимо грандиозного открытия, самого большого открытия с тех пор, как живут люди. Он понял, что неспроста родился этот человек на земле. И что пришел он в этот мир для того, чтобы исполнить одному ему данное назначение.

«Будь счастлив, Наркес-ага! Будь счастлив, крылатый человек! Да не одолеют тебя некоторые подлые люди мира сего, да не опалят они твои могучие крылья! Да сделаешь ты свое чудо для людей, ради которых ты пришел в этот мир, в полной мере, в какой ты можешь совершить его, Наркес-ага! Да помогу я тебе всем, чем сумею помочь! Да буду я жертвой твоей на великом и чистом пути твоем!..» В глазах Баяна стояли слезы. Самые разные мысли приходили к нему. Было уже очень поздно. За окном давно было темно. Он очнулся от громких голосов в коридоре, в которых он признал затем голоса отца и матери. Не успел он выйти к ним, как в комнату вошла мать, а за ней и отец.

– Сынок, какой ты худой стал! Что это за синяк? Ты почему плачешь? Где ты сегодня был? Мы искали тебя целый день. Ты болеешь, балам? – испуганно и невпопад говорила Айсулу Жумакановна.

Батыр Айдарович молча смотрел на исхудавшего, как дистрофик, с кровоподтеками под правым глазом сына.

– Собирайся, сынок! Мы приехали за тобой, чтобы увезти тебя. Как ты страшно похудел! – продолжала растерянно говорить Айсулу Жумакановна.

– Не поеду я никуда, – глухо ответил Баян.

– Ой, что ты говоришь, сынок мой ненаглядный! И в самом деле очень плохо тебе. Как это не поедешь? Что ты говоришь? Подумай… – Она начала потерянно и бесцельно суетиться. – А ты что молчишь? – обратилась она к мужу. – Скажи хоть слово.

Батыр Айдарович по-прежнему молчал.

– Не поеду я никуда! Непонятно, что ли? – закричал вдруг Баян.

Айсулу Жумакановна неожиданно сникла, беспомощно оглянулась по сторонам и увидела стоящего в дверях Наркеса. За ним стояла Шаглан-апай.

– Скажите, скажите ему, – она бросилась к Наркесу, обеими руками дотрагиваясь до его левой руки, – чтобы он поехал домой. Умоляю вас! – нервы ее были на пределе.

– Успокойтесь, Айсулу Жумакановна, – тихо отозвался Наркес. – Если он захочет ехать, пусть едет. Пусть решает сам.

Айсулу Жумакановна подбежала к Шаглан-апай:

– Апа, апатай! – заплакала она, – Скажите… пусть… отпустит… моего сына… Мой сын… погибает! Сын… мой… погибает!.. А-а-а…

Неожиданно она с яростной силой метнулась в сторону Наркеса.

– Отдай! Отдай моего сына! Ты убьешь его! – закричала она.

Она с ненавистью глядела на Наркеса. Отчаяние и крайний страх за сына, казалось, удесятерили ее силы. Вся дрожа от невероятного нервного напряжения, она медленно двинулась к Наркесу.

– Ты хочешь убить его ради своей славы! – выкрикнула она, не помня себя. – Но я… я не дам тебе убить моего сына… Я… Я… – Было видно, что сейчас она готова на все.

Наркес молча смотрел на мать, разъяренную, как тигрица, и глаза его медленно увлажнились.

Не дойдя до Наркеса одного шага, Айсулу Жумакановна внезапно остановилась и зашлась в плаче. Затем сильнейший приступ истерии потряс ее. Шолпан и Шаглан-апай, перепугавшись донельзя, растерянно и невпопад успокаивали ее.

– Хватит! – непонятно кому крикнул Батыр Айдарович и, гневно ступая, вышел из комнаты, затем из квартиры.

Стараясь не расплакаться и унять предательски прыгающие губы, хмурился Баян.

Видя тщетность своих усилий, продолжая рыдать, Айсулу Жумакановна медленно пошла к выходу.

– Сынок мой… Сынок мой… Что ты делаешь с матерью?.. На кого ты оставляешь свою мать… ненаглядный мой…

– Доченька… Разве можно оплакивать живого человека, как умершего? Так и беду накликать недолго. Не плачь, доченька, не плачь… Даст бог, все будет еще хорошо… – успокаивала молодую женщину Шаглан-апай.

Вдвоем с Шолпан они помогли Айсулу Жумакановне спуститься с лестницы, вывели из подъезда и усадили в машину. Машина с места рванулась вперед.

Наркес продолжал стоять в коридоре, глядя в проем оставшейся открытой двери. «Кто?! Кто?! Кто затеял все это? – в страшном молчании гневно кричал он себе. – О если б я знал, я разнес его вдребезги!» – Тяжело ступая, он подошел к двери и закрыл ее.

Через некоторое время вошли Шолпан и Шаглан-апай.

После всех треволнений ужинать сели поздно. Шаглан-апа хлопотала так, словно она накануне провинилась перед всеми. Наркес вел себя ровно, как обычно, словно ничего и не случилось. Юноша понимал, что своей чуткостью и тактичностью он хотел помочь ему освободиться от скованности и неловкости за все происшедшее, но тем не менее чувство вины угнетало его. Молча сидела за столом и Шолпан. После ужина все разошлись по своим комнатам. Баян снова остался наедине со своими мыслями. Весь вечер продумал о своем и Наркес. Как страшно, что он стал большим ученым. Снова, как и в те годы, когда он болел и погибал от недуга, его посетила черная зависть к судьбе простого человека, лишенного мук великой цели. Почему не стал он одним из многих рядовых специалистов, далеким от всяких мировых проблем? Почему он всю жизнь строит грандиозные планы? Почему он всю жизнь желает всего? Какая сила безжалостной железной рукой постоянно толкает его к сверхчеловеческим, титаническим дерзаниям, через все страдания и муки его судьбы? Почему все гении до него с беспощадной явственностью ощущали в своих судьбах ее указующий перст? И что это за сила?

Он думал о жизни и о себе. Ему тридцать два года. Его считают величайшим ученым. На многих языках мира о нем пишут монографии, трактаты, статьи. Быть может, сложат легенды. В глазах всех он – величайший мастер познания. А что, в сущности, он знает о таинстве жизни больше, чем любой из тех, которые боготворят его? Он искал ответа на мучивший его вопрос у всех великих мыслителей, творцов, философов, но не нашел его. Сейчас, в апогее славы и могущества, он знает об этом не больше, чем в первый день своего рождения. Что есть жизнь? Зачем человек рождается и куда он уходит? Почему в древние времена люди с нравственным максимализмом, борясь с обступавшими их со всех сторон злом и насилием, искренне веровали, что это и есть самое достойное для человека дело – стремиться к максимальной чистоте души? Почему гении творят, жертвуя всем: счастьем, семьями, здоровьем, жизнью своей наконец – лишь бы свершить нечто великое для человечества? И почему некоторые все колоссальнейшие силы человеческой души направляют только на благополучие своих семей и самих себя? Почему кто-то в чудовищных танталовых муках должен думать о человечестве, а другой только о себе? Почему?

И понял он одну истину, простую и сложную. Не для себя живет человек на земле. Каждый живет для человечества. Нравственные максималисты своим примером звали других к совершенству души. Гении творят не для себя, для человечества. Мать рождает дитя, продолжая этим самым род человеческий. Пахарь пашет землю, чтобы собрать обильный урожай для людей. Рабочий трудится, чтобы трудом своим возвысить и прославить Родину. И все это – для человечества.

Нет, не для себя живет человек. В суровом ритме труда, изо дня в день, из века в век он созидает человечество. Но каждый участвует в этом созидании в меру своих сил. И от этого непостижимо трудного и высокого долга перед людьми не убежать и не уйти никуда.

В эту ночь Наркес снова передумал о многом… Он лег спать поздно ночью, в одной комнате с Баяном.

15

Наркес провел с Баяном еще два дня. Юноше было по-прежнему тяжело, но он крепился из последних сил и уже не убегал никуда. Из комнаты, в которой он находился, время от времени доносились выкрики: «Я справлюсь!» – и один раз – плач. Жестокая психологическая борьба Баяна с индуктором продолжалась.

На третий день Наркес решил съездить в Институт. Поднявшись к себе, он поговорил с Динарой, доложившей, кто искал его за прошедшие два дня, и попросил ее:

– Позвоните, пожалуйста, Ахметову. Пусть принесет личные дела своих сотрудников и кандидатов в экстрасенсы. И еще вот что, – добавил он, – не пускайте, пожалуйста, никого, пока я буду занят.

Девушка кивнула.

В ожидании Ахметова с документами Наркес прошелся по кабинету. «Не отсюда ли приходит беда?» – думал он.

Через несколько минут с грудой папок пришел Ахметов. Он был, как всегда, в прекрасном настроении и безупречно одет. Новая, старательно отутюженная рубашка со стоячим, не гнущимся от обилия крахмала воротником, – весь его облик говорил о том, что этот человек был бесконечно далек от той великой драмы, в которую в последние дни был втянут Наркес.

– О, Наркес, привет, привет! Где ты был два дня? Похудел, что ли, немного? – участливо спрашивал он, положив папки на стол и пожимая Наркесу руку.

– Дела были разные… – Наркес сразу перешел к делу. – Я хотел познакомиться с личными делами твоих сотрудников и кандидатов в экстрасенсы. Давно я не интересовался твоей лабораторией…

– Пожалуйста, пожалуйста. Мы всегда рады, – с готовностью ответил Капан.

Его предупредительность почему-то раздражала Наркеса. «Ясный всегда, как весеннее солнышко. Ни тени сомнений…» – подумал он про себя.

Он склонился над папками и стал знакомиться с делами сотрудников и кандидатов в экстрасенсы. Честные, открытые лица смотрели на него с фотографий. Ни одной мысли не утаивали прямые взгляды молодых, большей частью, сотрудников и кандидатов.

«Может быть, все-таки сказать ему? – подумал Наркес. – Нет, вряд ли он сможет помочь, да еще в большом деле. Недалекий… К тому же правильно говорят в народе: «Слово, вылетевшее из уст, достигает сорока родов».

Капан, читавший подшивку «Советской культуры» за длинным столом, тихо откашлялся.

Кончив знакомиться с делами, Наркес вернул папки.

– Ну, как ребята? – с улыбкой спросил Капан.

– Хорошие ребята, – задумчиво ответил Наркес.

– Плохих не принимаем, – снова улыбнулся Капан.

Наркес молча кивнул. После ухода Капана он встал и поехал домой. Великая загадка индуктора осталась неразрешенной.

Наркес опять неотлучно находился рядом с юношей. В эти дни решалась не только судьба Баяна, но и его судьба – В эти дни решалась и судьба, быть может, величайшего за всю историю человечества открытия. Быть ему все-таки или не быть? Наркес похудел и потемнел за эти дни от дум. Как обрадовался бы Карим Мухамеджанович, если бы узнал об этом его состоянии. Да и некоторые другие тоже. Как обрадовались бы они, если бы узнали, что он не спит все эти ночи. Он много раз встречался в своей жизни со злом, в самых явственных и в самых неуловимо-обтекаемых его формах. Но с наибольшей силой оно воплотилось для него в облике Карима Мухамеджановича, который был для Наркеса великим мещанином, представителем самого страшного из всех видов мещанства – воинствующего мещанства. Главным содержанием его бытия, как известно, является забота о себе. Окружив себя блестящей полированной мебелью, одним или несколькими коврами – в зависимости от своих финансовых возможностей, – мещанин полностью удовлетворяет свои духовные запросы. Эта дешевая или дорогая мебель и эти дешевые или дорогие ковры заслоняют от него всех людей и все человечество. Главной чертой его психологии является глубокое равнодушие к людям, ко всему происходящему в мире и стремление к максимальному покою души. Как и каждый из мещан, он слышал в юности слова Льва Толстого: «Душевное спокойствие – подлость». Но эти слова великого гуманиста и мыслителя так и повисли для него в воздухе, не оставив ни малейшего следа в его глухой и немой душе. Обладая патологической узостью кругозора, он тем не менее с видом превосходства позволяет себе судить о всех людях. Крохотными параметрами своей сплющенной от пожизненного безделья души он пытается объяснить великий духовный мир гигантов. Гениальный ученый, жертвующий всем для своего открытия, для него непрактичный человек, не понявший жизнь. Энтузиаст – дурачок, человек с открытым и искренним сердцем – глупец. Привыкший ценить в этом мире только дерево, из которого сделана мебель, и тряпки, он сам давно стал приложением к своей мебели вроде пуфика и одним из платьев своего гардероба. О достоинстве каждого из людей он судит по цене его пальто и плаща или по ботинкам, которые носят в тот или иной сезон. Величайшим из достоинств мещанин считает умение скрывать истинные свои мысли и побуждения, вовремя любезно улыбнуться своему начальству и предугадать его желания, вовремя и с достоинством повернуть голову в беседе со знаменитым человеком. Привыкший в тиши своего дома смеяться над всеми и вся, он тем не менее ежеминутно пресмыкается перед всеми. Он с поразительным вниманием и не свойственной ему в других делах глубокой интуицией следит за частной жизнью всех известных ему людей, находит величайшее духовное удовлетворение в пересказывании сплетен и следит за взлетом и понижением общественных деятелей. Он в меру честен и в меру нечестен в своей личной и семейной жизни, что для него далеко не одно и то же. С глубоко спрятанным недоверием и подозрением он относится даже к своим друзьям и знакомым: того гляди, кто-нибудь из них продвинется вперед хоть на шаг, выбьется в начальство, пусть даже небольшое, опередит его, пока он замешкается. Не доверяя никому из них, он тем не менее льстит им. Не дать никому опередить себя даже в мелочах, быть всегда начеку – основной закон его бытия. Привыкший льстить всем, всегда и во всем, он ненавидит человека высоких умственных и духовных дарований, ибо последний не льстит никому и живет открыто и свободно, по велению сердца. Уникальной своей житейской интуицией он безошибочно осознает, что человек ярчайшего творческого горения уже фактом своего существования бросает вызов всему косному и корыстному, всему низкому и подлому, в какие бы дорогие ткани оно ни драпировалось, какими бы любезными словами и улыбками оно ни прикрывалось. Если гениальный человек неистово стремится только к Истине, то мещанин прилагает все силы, чтобы уйти от нее, не видеть ее, не слышать о ней, забыть, что она существует на свете. Он предает се на каждом шагу. Он органически ненавидит все самое светлое, самое благородное, самое великое. Во все века из этой породы людей выходили все Сальери, Дантесы, Мартыновы и другие убийцы гениев. Он способен принимать множество ликов в течение одного дня в зависимости от обстоятельств. Он – великий актер на сцене жизни. Ибо он неуловим, трудно изобличаем, он способен раствориться во всем. И эту ложь, это пожизненное свое двуличие и извивание, подобно змею, он называет правдой жизни, ни разу не сделав даже слабейшей попытки вырваться из круга ограниченных своих представлений в силу своей духовной лености. В дамасской стали своих пороков, виноватый сам и во всем, он винит других. В других он видит причину своих пороков. Он может работать в любом учреждении и на любом посту. Сущность его, если таковая имеется, не могут скрыть ни научные степени, ни другие реалии. Таков его полный и законченный портрет. Мещанство – это не социальное явление, это – свойство и состояние души.

Одним из самых больших гигантов этой человеческой породы, и был Карим Мухамеджанович Сартаев. «Но ему ли, пусть даже самому великому мещанину, тягаться с ним? – Наркес насмешливо улыбнулся. – Он всегда доказывал свое превосходство над всеми «мещанами во науке». И докажет еще впредь столько раз, сколько это потребуется…»

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

«После столь больших усилий, затраченных величайшими людьми в борьбе за свободу человеческого ума, есть ли еще основание опасаться, что исход этих усилий придется им не по душе».

Кант, Иммануил

1

Наркес оказался прав. Через пять-шесть дней вершина кризиса медленно пошла на убыль. Баян был по-прежнему невозможно худ. По-прежнему были резкими и порывистыми его движения, но не было в нем уже испепеляющей все дерзости и не знавшей никаких границ воинствующей властности. Почти незаметно для глаз, необычайно медленно начала отступать и худоба. Все эти дни юноша находился дома и, не вставая из-за стола, что-то писал и писал. Наркес знал, что период величайшей депрессии духа сменился сейчас безудержным творческим взлетом. Баян писал целые дни напролет и, когда его звали позавтракать, пообедать или поужинать, с явной неохотой вставал из-за стола. Поев, он снова спешил за письменный стол, исписывал страницы, рвал их, снова писал и снова перечеркивал написанное. Через десять дней он подошел к Наркесу, только что вернувшемуся с работы, и протянул ему тоненькую стопку листков. Наркес взглянул на них и ничего не понял. Тринадцать страниц сугубо математического текста были исписаны мелким бисерным почерком. Великое множество формул понадобилось для того, чтобы вывести одну коротенькую формулу в самом конце тринадцатого листа.

– Что это? – все еще ничего не понимая, спросил Наркес.

– Формула Лиувилля, – ответил Баян и, видя недоумение в глазах Наркеса, добавил: – та, которую он оставил науке без доказательств.

Некоторое время Наркес старался осознать сказанное ему, потом резко произнес:

– Едем!

– Куда? – не понял Баян.

– К Тажибаеву!

Баяну не надо было повторять дважды. Он быстро исчез в своей комнате и через несколько минут предстал перед Наркесом в светлом костюме и на ходу застегивал пуговицы рубашки.

Они вышли из дома, спустились в гараж и вскоре уже мчались по улицам города.

Профессор оказался дома. Он очень радушно встретил молодых людей и провел их в свой кабинет. Баян изредка и робко поглядывал вокруг. Всюду книги, книги, книги. Мебель в старинном духе, тяжелая, громоздкая. Здесь тоже было немало диковинных вещей и статуэток.

– Ну как, Наркес, дела, работа, проблема гениальности? – радостно спрашивал старый академик, когда они удобно устроились в креслах.

– Ничего, спасибо, – сдержанно произнес Наркес и, немного помолчав, обратился к академику: – Маке, мы к вам вот по какому поводу… Этот юноша, Баян, вывел одну теорему… Не посмотрите ли вы ее?

– С великим удовольствием, Наркес. Ну-ка, где ваша теорема, молодой человек?

Баян с большим смущением протянул исписанные листы.

– Теорема Лиувилля! – воскликнул старый академик, просмотрев первые ряды цифр. – И вы решили ее?

Больше он ни о чем не спрашивал. Быстро проглядывая страницу за страницей, он оторвался от рукописи только тогда, когда кончил читать ее.

– Вот черт! – с юношеской живостью воскликнул снова старый ученый. – Так просто. А ведь полтора столетия ломали голову над этой формулой.

Теперь он взглянул на Баяна с нескрываемым интересом.

– Вы применили аналитический метод. Помнится, сам Лиувилль завещал арифметическое решение своих формул. Ну, да это ничего, – произнес он, увидев, что юноша слегка смутился и хотел что-то сказать. – Еще неизвестно, зачем он завещал арифметическое решение, – шутливо и добродушно произнес он.

– Главное, что вы вывели ее. Где вы учитесь, айналайн?

– На первом курсе математического факультета КазГУ, – робко и почтительно ответил юноша.

– Вы уже сейчас прошли весь курс высшей математики. Я думаю, что из вас получится второй Галуа. Сколько вам лет?

– Семнадцать, – ответил Баян.

– Да… да… получится второй Галуа… – старый академик задумчиво посмотрел в окно, поверх голов собеседников.

– Маке… – нарушил затянувшуюся паузу Наркес, – можно ли будет опубликовать эту работу?

– Да, конечно, – быстро ответил академик. – Мы опубликуем ее в «Математических анналах». Я попрошу редакцию, чтобы статью поместили в следующем же номере.

Разговор был окончен. Можно было идти. Но тут их задержала жена ученого, пожилая и дородная Рабига-апай.

– Нет, никуда вы не пойдете. Сейчас будем пить чай, – улыбаясь, ласково сказала она, глядя на молодых людей.

За чаем в огромной гостиной Рабига-апа шутливо упрекала Наркеса:

– Наркесжан совсем стал редко заглядывать к нам. Все никак не может выбрать время проведать нас.

– Да, Рабига-апа, – чистосердечно признался Наркес. – Особенно с начала этого года закрутился совсем.

– Не слушай, не слушай ее, – пожурил жену старый ученый.

– Кого любят, того и упрекают, – ответила мужу Рабига-апай.

Все казалось Баяну необычным в доме у известного ученого: и обстановка, и сервиз на столе, и самые обычные слова, которые говорились за столом. Он был бесконечно рад знакомству с Муратом Мукановичем.

После чая гости тепло попрощались с хозяевами и поехали домой.

На следующий день Наркес с утра почувствовал в себе какую-то бодрость и подъем духа. Ощущение легкости и хорошего расположения духа, забытое в последние месяцы, снова посетило его. Он радовался самым незначительным вещам, которые привлекали его внимание. Радовался тому, что он молод, симпатичен, знаменит, и просто тому, что живет на свете. Какой-то юношеский восторг охватил его, и он плохо скрывал его. Хотелось каждому сказать и сделать что-то приятное, или просто сердечнее поздороваться со знакомыми. Настроение это не оставляло его в Институте. Занятый разными делами, Наркес изредка улыбался своим мыслям.

С утра время от времени в нем звучала какая-то мелодия, и при этом, как начало не написанных еще стихов, возникала строка: «Титаны мира, трепещите!»

Строка эта возникала в сознании каждый раз мягко и ненавязчиво и не мешала Наркесу работать.

Перед обедом, сразу, как только пришла новая почта. Динара принесла письмо с заграничным штемпелем. Наркес взял его в руки и взглянул на обратный адрес. Письмо было из Австрии, из Вены. Ректорат Венского Университета просил его принять участие в юбилее по случаю шестисотпятидесятилетия со дня основания Университета, который должен был пройти в июне этого года. Наркес знал, что это высшее учебное заведение является одним из старейших научных центров Европы и всего мира. Он был знаменит многими своими выпускниками и в первую очередь блестящей плеядой представителей медицины. В юбилейных торжествах, проводившихся обычно с колоссальным размахом, принимали участие крупнейшие ученые многих стран, поэтому Наркес решил поехать на юбилей. К тому же он еще не был в Австрии, так что можно заодно повидать и Вену. Перевернув на настольном календаре листки с датами за весь июнь, Наркес пометил что-то на одном из них и снова приступил к работе.

Ощущение легкости и бодрости духа не покидало его весь день.

С этого дня тревога Наркеса за судьбу Баяна стала понемногу уменьшаться. Он понимал, что юноше предстоит еще много трудных дней и месяцев, что у выздоровления также, как и у болезни, много спадов и подъемов. Но самое страшное – пик кризиса – уже было позади. Теперь он чувствовал себя спокойнее на работе и не спешил домой после рабочего дня, как раньше.

2

Баяну становилось все лучше и лучше. Он был пока еще очень худ, но худоба уже начала отступать. Временные отрицательные явления в психике стали сглаживаться. Юноше надо было немного отдохнуть после тяжелого духовного и физического кризиса, но он так же, как и раньше, много работал. Изредка ездил домой, навещал родителей и, вернувшись, снова принимался за какую-то неотложную работу. Наркес не знал, чем был занят Баян, но по его одержимости чувствовал, что это было что-то очень важное – Однажды, сидя в своей комнате за работой, Баян раздумывал над рукописью, которую он писал. Внимание его вдруг привлекла знакомая мелодия, которую напевала в соседней комнате Шаглан-апа. Юноша старался вспомнить, как называется мелодия этой удивительной песни, которую он уже слышал однажды, и вдруг радостно вздрогнул. «Белый Яик»! О, эта волшебная песня! Снова, как и в первый раз, пленяли ее дивные звуки. Снова, как и в первый раз, рождалась в душе великая скорбь по родной земле.

Много лет стремлюсь к тебе я, мой белый Яик, Много лет не дойду до тебя, мой белый Яик, Много лет на твоем берегу, мой белый Яик, Не катались мы на качелях – алтыбакан…

Голос Шаглан-апы задрожал и прервался. Через некоторое время он возник опять.

Белый Яик мой, особенны земли твои,

Не найти мне сравнений великим твоим степям…

Горячую любовь к тебе, земля моя,

Унесу с собой я в могилу…

Лебединое озеро мое!

Песенный народ мой!

Как соскучилась я по тебе, Белый Яик мо-о-й!

Было слышно, как Шаглан-апай заплакала. Огромная жалость охватила Баяна, но он не решался подойти к пожилой женщине и успокоить ее. Он понимал, что она тоскует и плачет по родной земле, и что никто сейчас не может помочь ей. Через некоторое время плач стал утихать, а потом и совсем исчез. Шаглан-апа изредка и негромко сморкалась в платок.

С тяжелым чувством юноша снова принялся за работу, но уже не мог продолжать ее. Встав из-за стола, он прошел к дивану и лег на него. Закинув руки за голову и глядя вверх, он думал о том, как сложна жизнь. О том, как по-разному складываются человеческие судьбы, и никому не понять, не постичь их. Он понял, что на свете существует не только математика и не только творчество. И что всю эту жизнь, великую, ни с чем не соизмеримую жизнь, со всеми ее трудностями и бедами, со всеми ее страданиями и радостями, не вместить ни в какую самую универсальнейшую математическую формулу, как это ему казалось совсем недавно. Миллионы людей еще пройдут по этой земле, и каждый раз человек будет заново открывать для себя мир. Будет любить и страдать, бороться и искать, но так и не поймет, почему он пришел в эту жизнь и почему он должен уйти из нее. О многом думал и многое хотел понять своим юным, чутким и чистым сердцем Баян.

Весь день Шаглан-апай была грустной и задумчивой. Наркес, придя с работы, заметил необычное состояние матери. Не было ее обычных ласковых слов, которыми она всегда встречала сына. Он прошел в свою комнату и снова вернулся в зал. Мать по-прежнему сидела над кружевами, не поднимая глаз, тихая и молчаливая. Наркес внимательно посмотрел на нее и спросил:

– Что вы такая грустная сегодня, мама? И молчите все время? Что случилось?

Шаглан-апай словно только и ждала этого вопроса. Глаза ее несколько раз моргнули, и по одутловатому лицу потекли слезы. В последнее время с ней часто случалось такое. Постоянно думая о самом сокровенном, о муже и своей жизни с ним, она, казалось бы, без видимой причины начинала плакать, незаметно от окружающих утирая слезы. Никому из знакомых, родственников и даже детей не была понятна до конца эта боль, тайно и нестерпимым огнем сжигавшая ее душу. Любое упоминание о муже, любое ласковое слово вызывало у нее слезы. Наркес понял, что ему надо было промолчать, и сейчас жалел о сказанном. Пожилая женщина достала платок, несколько раз провела им по глазам и, не выдержав, разрыдалась.

– Наркесжан… Не могу я больше жить здесь, в городе… Поеду… поеду в аул… Буду жить рядом с могилой твоего отца… и с непослушным моим Сериком… Все мои дети там: Казипа, Казиза, Канзада, Бейбит… Зачем ты неволишь меня? Я простая женщина, сынок… и не привыкла жить в городе… Уеду, уеду я… не держи меня…

– Ну, хорошо, хорошо… – тихо говорил Наркес, гладя мать по плечу и стараясь ее успокоить, – хорошо… поезжайте…

Пожилая женщина начала понемногу успокаиваться.

Наркес знал, что рано или поздно он услышит эти слова, и теперь стоял рядом с матерью, забыв обо всем. Он снова – уже в который раз – думал о своей судьбе. Все было призрачным в его жизни. Призрачным было семейное благополучие, призрачной была личная жизнь, призрачными были надежды на счастье и на жизнь вместе с матерью. Непризрачной была только страшная, трагическая явь долгих лет, непризрачной была только мечта об открытии, в жертву которому он принес здоровье, счастье семьи, заботу о родственниках – Открытие отняло все, что у него было в жизни, и теперь отнимало мать.

Он знал, что мать тоскует по родным местам. Она была родом с берегов озера Саралжин, находившегося в Джанибекском районе Уральской области. Отец же был родом из актюбинских степей. В последние годы своей жизни, волею судеб очутившись в Джамбулской области, они часто мечтали переехать в родные места, но все как-то не получалось. Их удерживали взрослые дети, у каждого из которых была своя семья, многочисленные родственники. Так и не удалось отцу осуществить свою последнюю мечту, и зимой этого года он скончался. С его смертью словно кто-то обрезал крылья у матери. Она вся сникла, потеряла интерес ко всему и часто, тайком от всех, плакала, думая о муже. Он присутствовал в ее мыслях постоянно.

Отец… Он был для Наркеса человеком безупречной нравственной чистоты и крайне обостренного чувства долга перед людьми. Он был великим педагогом и великим историком. Всех знавших его всегда поражали его неуемная страсть к знаниям, его стремление постоянно совершенствовать их и в пожилые годы. По характеру он был человеком очень искренним и несколько вспыльчивым, но не злопамятным и отходчивым. Зная исключительную чуткость и отзывчивость его отца, Алданазара Казбаевича Алиманова, люди всегда называли его почтительно: Алеке.

В дни смерти отца Наркес находился рядом с ним. Никогда и ничем не болевший в своей жизни до шестидесяти семи лет, отец медленно умирал от непобедимой, а потому страшной болезни, одно название которой люди боялись произносить вслух. Истощавший до чудовищной немыслимой степени, потерявший от слабости речь, он еще накануне слабым взмахом руки запретил пускать к себе всех друзей и знакомых. То ли потому, что не хотел предстать перед ними в таком изнуренном, предсмертном состоянии, то ли потому, что стремление обособиться от людей было свойственно этой болезни на последней ее стадии. Рядом с ним были только жена, дети и кое-кто из самых близких родственников, сменявших друг друга по очереди. Видя, что Наркес долгие часы стоит у кровати, не отходя ни на шаг, отец рукой, давно уже превратившейся в плеть, нащупал руку сына и молча прижал ее к своему лицу. На дне глубоких и громадных от чудовищной худобы глазниц его возникли и задрожали две маленькие, светлые слезинки. Не видя ничего перед собой от слез, смотрел на отца и Наркес. Через некоторое время, после очень короткой агонии, отец скончался. В этот миг Наркес проклял всю медицину, все свои ненужные перед лицом смерти знания и все свои заслуги… Это было пятого января этого года. С тех пор Наркес боялся много думать об отце, боялся, что бесконечными своими мыслями о нем может потревожить его душу. Да и казалось ему все время, что отец где-то близко, где-то рядом, что он на время отлучился куда-то и что он скоро придет. И боялся он того, что обман этот самого себя вдруг вскроется самым неожиданным и страшным образом и что тогда с пугающей неотвратимостью станет ясно, что отец уже никогда больше не придет. И еще боялся Наркес, что в этот миг – через многие месяцы или долгие годы – он почувствует себя тоскливо и сиротливо, словно маленький мальчик наедине со своим горем перед лицом гигантского, безудержно рвущегося вперед неизвестно куда мира.

Он сел на диван, задумчиво глядя перед собой. О чем-то своем думала Шолпан. Молча сидел Баян.

За ужином Наркес мягко спросил мать:

– Мама, на какой день вам взять билеты, на завтра, на послезавтра?

Шаглан-апай промолчала.

Утром перед отъездом на работу Наркес позвонил в агентство Аэрофлота и заказал билет.

– Да, на завтра, пожалуйста, – сказал он, опуская трубку. Потом прошел в зал к матери.

– Мама, часа через два доставят билет. Я заказал его на завтра. Шолпан сегодня тоже пораньше придет с работы. Деньги я положил на стол в зале.

Шаглан-апа начала собираться. Неторопливо и без радости укладывала она в чемодан вещи.

Через полтора часа девушка-курьер доставила билет на дом. Шаглан-апа рассчиталась с ней и поблагодарила за услугу.

В обед приехал Наркес.

– Ну как, мама? – спросил он. – Привезли билет?

– Привезли, – ответила мать.

– Ну и хорошо. Сегодня я позвоню еще друзьям и вас встретят на машине. Шолпан еще не пришла?

– Нет еще.

Пообедав, он уехал. В начале третьего пришла Шолпан. Через некоторое время раздался телефонный звонок. Трубку взял Баян. Звонил Наркес. «Позови, пожалуйста, Шолпан», – попросил он. Баян позвал к телефону молодую женщину. Слушая в трубку мужа, она согласно кивала.

– Да, да, конечно, – иногда повторяла она.

Пообедав одна, – все другие давно пообедали, – она обратилась к юноше:

– Баян, пойдем сходим в магазин. Мама завтра уезжает. Надо купить кое-что.

Юноша охотно согласился. Вызвав по телефону такси, они поехали в ЦУМ.

Огромная красная хозяйственная сумка, которую они захватили из дома, едва вместила в себя все покупки.

Поймав на улице такси, они вернулись домой. Шолпан сбегала в продовольственный магазин и накупила всевозможных гостинцев.

Пока все бегали, хлопотали в связи с отъездом Шаглан-апай, Баян с грустью думал о ней. Юноше было трудно расставаться с ней. И даже не потому, что Шаглан-апа была безгранично добра к нему. Нет. Благодаря ей, Шаглан-апай, он впервые так ясно и глубоко осознал себя казахом, понял все величие и богатство народного искусства. Это было равносильно второму рождению. Если в первый раз он пришел в мир ничего не понимающим, слабым и беспомощным, то на этот раз, благодаря Шаглан-апай, на мир широко открылись и его глаза. Легкое бездумное детство и юность остались позади, и Баян чувствовал, что он перешагнул какой-то невидимый рубеж и отныне начиналась новая, осмысленная, взрослая жизнь. И какая-то тихая грусть охватила его. Он не знал, отчего она возникла, то ли потому, что душа расставалась с прошлым, то ли потому, что она предчувствовала всю сложность и неизвестность будущего…

Вечером пришли самые близкие друзья и несколько дальних родственников, живших в городе. Наркес позвал их по случаю отъезда матери. Гости разошлись поздно ночью.

На следующий день в девять часов по московскому времени Шаглан-апай должна была улететь. Наркес приехал домой за два часа до отлета. Шолпан была на лекциях. Она еще утром, уходя на работу, простилась со свекровью. После приезда Наркеса Шаглан-апай и Баян, взяв приготовленные заранее вещи, вышли из дома. Когда они приехали в аэропорт, регистрация билетов уже началась. Баян зарегистрировал билет, получил бирки на вещи и посадочный талон. Наркес с матерью стояли снаружи, со стороны посадочных площадок, и беседовали. Юноша подошел к ним. Шаглан-апай что-то тихо говорила сыну. Наркес слушал ее и думал о другом. Он понимал, что сердце матери разрывалось между умершим недавно отцом, им, Наркесом, и между остальными пятью детьми. Великое сердце матери! Неустанно печешься ты о каждом из детей своих, переживая их беды и радуясь их успехам. А смогут ли дети, взращенные и взлелеянные тобой, разлетевшись по белу свету, отплатить хоть часть твоих слез, пролитых тобой за них и искупить хоть толику великого долга перед тобой? И не часто ли за множеством будничных повседневных дел, радуясь маленькому успеху и огорчаясь от крохотной неудачи, мы, быть может, забываем о самом главном в жизни – выказать хоть немного внимания матери, доставить лишний раз ей нехитрую, простую радость? И только потеряв ее, вдруг со всей неумолимостью осознаем, кем была для нас в жизни мать…

– Я приеду, обязательно приеду к вам в отпуск, мама… и не думайте так много о папе…

Пожилая женщина молча кивала головой. Баян, глядя на нее, с благоговением думал: «Мать, родившая своего сына для людей… Только такой она и должна быть: не гордой, не чопорной и не властной. Великая мать…»

Мысли его прервал громкий и четкий голос диспетчера:

– Объявляется посадка на самолет, вылетающий рейсом Алма-Ата – Джамбул. Пассажиров просим пройти на посадку.

Шаглан-апа, Наркес и Баян прошли к посадочной площадке. Шаглан-апа с вещами прошла за металлическую перегородку. Один юноша тут же предупредительно взял ее чемодан, и они прошли в автопоезд. Через некоторое время он тронулся и, набирая скорость, быстро покатился к самолету. Шаглан-апай помахала рукой, затем вытерла глаза. Наркес и Баян постояли у металлического барьера, пока самолет не поднялся в воздух. Потом молча и медленно пошли к зданию аэровокзала. На площади перед вокзалом сели в машину.

Всю дорогу от аэропорта до города Наркес вел машину молча и задумчиво.

Сидя на заднем сиденье, думал о чем-то своем и Баян.

Приехав домой, они наскоро пообедали, и Наркес поехал на работу. Баян остался дома один. Ему вдруг стало очень грустно в большой и роскошной квартире. Здесь жила Шаглан-апай. Здесь он познакомился с человеком великой доброты и любви к людям. Здесь она пела свои удивительные песни. И как далекий отзвук волшебных песен Шаглан-апай, слабо и, как показалось Баяну, жалобно звенел серебристый колокольчик. Юноша уже не мог оставаться дома. «Приду вечером, когда все вернутся с работы», – подумал он. Он решил съездить к своим родителям.

Вечером, когда он вернулся, Наркес, Шолпан, Расул уже были дома. Шолпан готовилась к завтрашним лекциям. Наркес был в своем кабинете и чем-то занимался. Расул, предоставленный самому себе, разъезжал на велосипедике из комнаты в комнату, Баян тоже прошел к себе и принялся за работу. В последнее время он много работал над Великой теоремой Ферма. Испытывая с каждым днем все больший прилив физических и духовных сил, он находил огромное удовольствие в напряженной и нескончаемой умственной работе. Поздно вечером Шолпан позвала его на ужин. Ужинали молча. Наркес не проронил ни одного слова. Не нарушили молчания Шолпан и Баян. Один только Расул, поглядывая все время на пустое место Шаглан-апы за столом, время от времени медленно и нараспев спрашивал:

– А где наша ма-ма?

По примеру всех других в доме он тоже называл свою бабушку мамой.

Ему никто не отвечал. Но мальчик не унимался. Он все снова и снова интересовался:

– А где наша ма-ма, а?

Наконец Шолпан пояснила ему:

– Наша мама уехала.

– Уехала… А куда наша мама уехала?

– В Джамбул, – коротко ответила Шолпан.

– В Джамбул, да? А зачем она уехала? – не унимался мальчик.

Наркес молча встал из-за стола и вышел из кухни. Вслед за ним встал и Баян.

3

Великая теорема Ферма захватила Баяна полностью, как и многих великих и малых математиков до него, пытавшихся решить ее за три с половиной столетия. Теорема гласила: диофантово уравнение х^n + у^n = z^n, где n – целое число, больше двух, не имеет решений в целых положительных числах. Справедливость этого утверждения была установлена для ряда частных значений n. Баян пошел дальше всех своих предшественников и довел значение n до пяти тысяч. Однако доказательство теоремы в общем случае упорно ускользало, несмотря на кажущуюся простоту ее формулировки.

Изредка отрываясь от своей работы юноша думал: «Быть может, Великая теорема не является абсолютно справедливой для всех значений n? И, быть может, есть какое-то конечное, пусть даже очень малое, число примеров, опровергающих эту теорему? Как это случилось, например, со знаменитой китайской теоремой. Более двух тысяч пятисот лет тому назад точно такой же, казалось бы, ясный и логический путь привел китайцев к теореме, гласящей, что если для натурального числа n> 1 число 2^n – 2 делится на n, то число n простое. Как это выяснилось через тысячелетия, теорема оказалась ложной: было найдено бесконечно много четных чисел n, для которых число 2^n – 2 делится на n.

Да и у самого Ферма есть ошибочные теоремы, – думал Баян. – В письме к Мерсенну в 1641 г. он изложил четыре теоремы, из которых три впоследствии оказались ошибочными и только одна справедливой.

Итак, ошибочна или верна Великая теорема Ферма – главный труд всей жизни гениального математика?» – Баян мучительно ломал голову над этой проблемой.

Он встал из-за стола и, чтобы хоть немного дать себе отдых, стал медленно ходить из комнаты в комнату. Какое-то смутное воспоминание о чем-то необыкновенном и фантастическом возникло вдруг в нем.

Он вспомнил! Он понял, чего хотел! Этот необыкновенный и фантастический мир рядом!

Баян вышел из кабинета, прошел по коридору и остановился у дверей из толстого резного стекла. Открыл створки, переступил порог и очутился в волшебном фантастическом мире. Зеркальные стены, отражаясь одна от другой, создавали впечатление нескончаемого множества комнат. В этой комнате, бесконечной, как миры во Вселенной, было много фонтанов, много черных высоких статуй и много Баянов. Разглядывая бесчисленные свои отражения, юноша вдруг подумал: «А что если на какой-то планете в каком-то из миров во Вселенной, в какой-то цивилизации другой Наркес уже давно совершил открытие формулы гениальности, которое нам, землянам, кажется новым и грандиозным? И другой Баян стоял точно в такой же зеркальной комнате и думал точно о том же самом, о чем думаю сейчас и я? Можно категорически утверждать в этом странном мире, что такого никогда не было и не будет, или нельзя? «И ветры возвращаются на круги своя», – вспомнил он знаменитые слова.

Он в задумчивости вышел из кабинета. В последнее время он любил охотиться за мыслью, бродить в ее джунглях и, подобно бесстрашным землепроходцам, находить в них свои тропы. Это доставляло ему огромное наслаждение. Это было как путешествие по великой не исследованной стране. И в этой стране, в этой Вселенной мысли, каждый находил что-то сообразно своим способностям и интересам. Кто-то находил одну удачную мысль, и она в форме афоризма или крылатого выражения навсегда оставалась в памяти людей. Энтузиасту более смелому и пытливому удавалось найти сразу много хороших мыслей, как например, Ларошфуко и Лабрюйеру. Отдельным отважным исследователям, подобно Колумбу, удавалось находить целые материки. Это уже были Колумбы во Вселенной мысли: Фирдоуси, Данте, Бальзак, Кеплер, Ньютон, Эйнштейн и другие гиганты. Но, в отличие от этих беспокойных духом людей, некоторые даже и не знали о том, что самая удивительная из всех видов охоты на земле – охота – за мыслью.

Баян снова прошел в свою комнату и продолжил работу. Он все больше убеждался в том, что полное доказательство теоремы требовало создания новых и глубоких методов в теории диофантовых уравнений, поэтому он все свои силы перенес в область вспомогательных, но крайне необходимых поисков, Только астрономы, математики и физики знают, какую непостижимо грандиозную вспомогательную работу приходится выполнять иногда в течение многих десятков лет, чтобы вывести коротенькую конечную формулу, в которой спрессуются законы вселенной, бесчисленные соотношения материи или состояние вещества. Только люди, связанные с математикой, могут понять, ценой каких усилий жители маленькой, затерявшейся на окраине безмерного звездного мира планеты проникают в тайну устройства этого великого целого, проникают с помощью математики. Баян испробовал великое множество вариантов доказательств. Но решение теоремы упорно ускользало. Порой ему казалось, что она лишена всякого логического смысла и представляет собой нечто вроде «перпетуума мобиле». «Не может быть, – думал в такие мгновения юноша, – чтобы Ферма, отличавшийся необыкновенной сдержанностью в проявлении своих чувств, и с радостью сообщивший об открытии Великой теоремы, мог заведомо сказать неправду, заявив, что нашел путь решения теоремы, если бы он действительно не нашел его. Безусловно, она имеет какое-то решение, ключ к которому пока не удается подобрать никому». И он снова и снова яростно набрасывался на теорему.

Со времени отъезда Шаглан-апы Баян начал задумываться над многими вещами. Какая-то гигантская работа подспудно и постоянно совершалась в его сознании. Могучий дух, пробудившийся в нем, позволял ему теперь трезво оценивать истинное или ложное достоинство других, за тончайшими дипломатическими ухищрениями видеть реальный масштаб мысли, души и дела каждого человека. В нем словно проснулась и теперь продолжала расти чудовищная проницательность. Он стал с необыкновенной отчетливостью распознавать все заблуждения, присущие обычно человеческому разуму, от самых малых до самых больших. Принято, например, считать, думал он, что человек с большими знаниями, с огромной эрудицией и есть человек богатой, редкой души. А ведь это совсем не так. Сила разума еще не означает совершенства души. Можно даже сказать более определенно: сила разума и совершенство души – понятия абсолютно разных категорий, две разные субстанции человеческого духа. Можно быть великим человеком и иметь далеко не совершенную душу. Таким, как величайший мастер закулисных межгосударственных переговоров, непревзойденный подлец и лицемер Талейран, или гений и изобретатель шантажа Аретини, или гигант аферы Казанова. А можно ли назвать совершенными души величайших завоевателей, таких, как Александр Македонский, Чингисхан, Тамерлан, Наполеон и других, патологическая жестокость которых была равна только их маниакальному стремлению завоевать весь мир, походы которых унесли с собой миллионы жизней и не раз топили в крови все человечество? Не железному ли хромцу Тамерлану принадлежат слова: «Вся вселенная недостойна того, чтобы иметь двух повелителей»? Совершенными их души никак не назовешь, хотя у них и не отнять гениальности. Значит, сильный разум и нравственная сила души далеко не одно и то же. Стремление совершенствовать только разум при полном забвении сил души всегда приводит не только к однобоким, но и печальным последствиям. Разве не погибли многие народы древности, подобно народам Вавилона и Греции, достигшие высочайшего развития своих цивилизаций, только потому, что полностью потеряли элементарные устои нравственности, жизненно необходимые как в судьбе отдельного человека, так и в судьбах государств? – думал юноша. Эти размышления о нравственности, порой очень мучительные, все чаще и чаще приводили его к удивительным и необыкновенным выводам.

В последние дни он много думал о Наркесе. Он привык его видеть отзывчивым, добрым, простым. А кем, в сущности, был для своего народа этот блистательный молодой человек, почти юноша? Человек, в котором с равновеликой силой сочетались гениальность разума и гениальность души? Некогда Чингиз Айтматов хорошо назвал Мухтара Ауэзова «глазами нации». Наркеса Алиманова он, Баян, назвал бы гением нации, высочайшей вершиной, которую когда-либо удастся достичь национальному духу. Вместе с тем Наркес – высочайшее напряжение нравственной мысли современного цивилизованного мира. «Он поднял человеческий разум, как титан Атлант землю, – думал юноша. – Как Аристотель есть Греция, Коперник – Польша, Кеплер – Германия, Ньютон – Англия, Эйнштейн

– Америка, Алиманов есть Казахстан».

Изредка, на короткие мгновения отрываясь от своей работы, он думал и о значении Великой теоремы Ферма для математики и для всей науки в целом. Он понимал, что открытие, над которым он работал, необычайно нужно людям. «Нужно людям… – ловил себя на мысли Баян. – Что-то очень-очень знакомое… Ах, да, это от Наркеса. Все в его стихах, рассказах, легендах и афоризмах кричит о великой любви к людям. Откуда у него все это? Видно, долгие годы он был обделен любовью людей. Но как это могло произойти? Быть может, их отталкивала его напускная гордость, которой одною он прикрывал все беды и напасти своей жизни? Ткни пальцем в этот ложный панцирь – и сразу обнажится самое искреннее и самое чистое сердце, которое только можно встретить. Или, быть может, окружающим не нравилась его безмерная вера в себя, в свои силы – единственное оружие гения, с которым он борется против величайшего множества трудностей на великом пути своем и которое одно только и помогает ему совершить подвиг ради людей? Он не может спрятать эту чудовищную веру в себя и в свою миссию ни перед кем, даже если бы он очень хотел этого. Ибо эта ни с чем не соизмеримая вера – это он сам, а себя никуда не спрячешь. Или, быть может, их отталкивали его уникальные способности? Но этого не может быть, это слишком невероятно, хотя ему тоже порой кажется, что ни одно из самых высоких достоинств человека не мешает ему иметь искренних и настоящих друзей так, как гениальность. Как бы там ни было, только для него у них не находилось помощи, только для него у них не находилось хороших слов. Были и такие, которые мешали ему, ибо не всегда то, что нужно народу, бывает нужным отдельным людям. Он и сам как-то обмолвился об этом: «А сколько сородичей с завидным упорством цеплялось за полы моего костюма, боясь, что труды мои выйдут на мировую арену. Люди, для которых слава нации – это пустой звук и для которых собственное крохотное благополучие заслоняет собой все человечество. Если бы не эти подлецы, я совершил бы открытие формулы гения на десять лет раньше». Чувствовалось, что эти несколько соплеменников основательно «удружили» ему. Еще не зная их имен, юноша уже ненавидел их. «Мыркымбаи мои, мыркымбаи», – несколько раз невольно и с горечью повторил он про себя. Но он все равно верил, что настанет день, когда народ, проникнувшись его великой любовью к нему, тоже полюбит его и опрокинет этих нескольких жалких людей. И навсегда сохранит в своей неумолимой памяти их имена, подобно тому, как он сохранил в своей памяти имена врагов всех великих людей. Смешно было бы и думать иначе…

За работой и размышлениями медленно и однообразно текли дни. В один из таких дней Баян засиделся допоздна. Еще раньше он почувствовал, что нащупал наконец верный путь решения теоремы и, увлеченный работой, не заметил, как быстро пролетело время. Когда он очнулся и оторвал голову от бумаг, была уже глубокая ночь. Движение на улице, необычайно интенсивное днем, сейчас заметно ослабло. Было, вероятно, около трех-четырех часов ночи. Решив немного остудить лицо и лоб холодной водой, Баян вышел в коридор. Проходя в темноте мимо зала, он вдруг услышал серебристый звон колокольчика. Звуки были необычно оживленными. Они то торопливо набегали друг на друга, словно захлебываясь в своем перезвоне, то неожиданно рассыпались и исчезали. Казалось, что невидимые духи, спустившись на землю, вели сейчас между собой беседу, понятную только им самим. В то же время в ночной таинственности звуков было что-то пугающее и потустороннее. Наскоро освежив в ванной лицо холодной водой и осушив его полотенцем, Баян, не останавливаясь, прошел мимо зала и вошел в свою комнату. Раскладывая постель на тахте, он невольно подумал: «Не так ли и красота? При ярком свете дня она кажется людям полезной и нужной, а при черных красках судьбы становится трагической».

Всю ночь он слышал во сне дивные волшебные звуки.

Утром за чаем Наркес обратился к юноше:

– Ну что, дружок. Я думаю, настало нам время расстаться. Здоровье у тебя наладилось. Можешь теперь жить дома. Не забывай только аккуратно вести записи. – Он с улыбкой взглянул на юношу. Простившись с уходившей на работу Шолпан, Баян быстро собрал свои нехитрые пожитки и, в последний раз оглянувшись по сторонам, вышел из квартиры вместе с Наркесом. Наркес подбросил его на машине к дому и, сказав: «Передай привет от меня домашним», – поехал на работу.

Приехав в Институт и поднявшись к себе, он проглядел от начала до конца все документы о ходе текущих экспериментальных работ, которые приготовил вчера, и вместе с ними поехал в Академию, к Сартаеву.

Четыре дня Баян не давал о себе знать. На пятый день позвонил прямо в кабинет Наркеса.

– Наркес-ага! – восторженно кричал в трубку юноша. – Я только что прочитал в «Математических анналах» свою работу. Рядом с ней даны и комментарии ученых. Наркес-ага! – от избытка чувств восклицал он, – Если вы разрешите, то я сейчас приеду к вам.

– Давай, – коротко ответил Наркес.

Он понимал Баяна. Это была первая и большая победа юноши, и трудно было скрыть в его возрасте такую радость.

Через некоторое время приехал Баян, сияющий, радостный, с толстым журналом в руках. После того, как Наркес проглядел в журнале статью и прочел комментарии ученых, юноша неловко и робко обратился к нему:

– Наркес-ага… Вы простите меня за то беспокойство, которое я доставил вам во время кризиса… И маму мою простите… – глухо добавил он, виновато опустив глаза.

– Я и не обижался на нее… – взглянул почему-то в сторону Наркес. – Я знал, что будет очень трудно… Она и не виновата ни в чем. Просто ей в тот день позвонил индуктор… индуктор, которого я никак не могу установить…

Помолчав некоторое время, он произнес:

– Да, еще вот что. Не зови меня так почтительно «ага». Зови, как прежде, на «ты». Хорошо, старик? – весело улыбаясь, спросил Наркес.

– Хорошо, – с готовностью подхватил юноша.

Домой он уехал поздно вечером.

Наркес продолжал размышлять о публикации. Он часто встречал в последнее время отзывы об открытии Баяна на страницах республиканской – и союзной печати. Его неоднократно поздравляли по поводу этих сообщений многочисленные друзья и знакомые из Академии, творческих Союзов республики и других организаций. Наркес радовался открытию не меньше, если не больше Баяна, потому что в первом большом успехе юноши он видел зародыш его будущих грандиозных побед на научном поприще. Умение видеть в слабых еще ростках каждого явления весь его будущий масштаб и значение являлось резко выраженной индивидуальной чертой Наркеса, одним из свойств его научного и – шире – интеллектуального ясновидения.

«Ну что ж, – сказал он мысленно самому себе.

– Весь первоначальный этап эксперимента уже полностью пройден. В кратчайший мыслимый срок Баян поднялся до уровня великих ученых. В кратчайшее же ближайшее время он обойдет их всех. Впереди теперь – апогей!!!»

Через неделю Наркес вылетел в Москву, где проходил сбор членов делегации, которой предстояло принять участие в юбилее Венского Университета. Кроме Наркеса, в состав советской делегации вошли крупнейшие академики страны: Н. И. Добронравов, А. X. Юнусов, Б. Т. Бейшеналиев и Э. П. Марцинкявичус. Делегацию возглавил президент Академии наук СССР, лауреат Нобелевской премии А. В. Мстиславский.

После короткого сбора советские ученые вылетели в Вену.

4

Вена встретила гостей радушно. Весь аэропорт был украшен красочными транспарантами. Гремела маршевая музыка. Тысячи венцев с улыбками и цветами встречали участников предстоящего юбилея. Один за другим в венском аэропорту приземлялись лайнеры, в которых прибывали делегации зарубежных ученых. Во всеобщем ликовании, в радостных встречах и знакомствах, в торжественности коротких митингов и речей – во всем этом чувствовалось начало огромного национального праздника. После митингов каждую из вновь прибывших делегаций представители Университета сопровождали в город и устраивали в роскошных отелях. Советскую делегацию разместили в фешенебельных номерах отеля «Альпы», расположившегося, как и весь город, у подножья Альп. До конца дня советские ученые решили отдохнуть. С завтрашнего дня начинался юбилей Университета.

Юбилейные торжества, славившиеся всегда своим грандиозным размахом, в этом году обещали быть особенно пышными. Число зарубежных гостей превышало четыреста человек. Среди них были президенты Академий наук многих стран, ректоры и многочисленные представители крупнейших университетов большинства стран Европы, США, Азии и Африки, многие видные ученые.

С утра предстояло возложение венков на гробницу основателя Университета герцога Рудольфа.

В начале десятого советская делегация была в полном сборе и на присланных машинах направилась к Университету. Однако, еще задолго до него оказалось, что все окрестные улицы и площади запружены народом. Жители Вены, нарядно одетые, с утра вышли на улицы, как на праздник. Проехать среди этих огромных масс народа представлялось немыслимым, и только полицейские, длинной цепочкой выстроившиеся вдоль всех соседних улиц, обеспечивали движение машин с зарубежными делегациями.

Не доезжая до Университета, советские ученые, как и все гости, вышли из машин и заняли свои места в колонне, которой не было видно конца. Все с интересом ждали начала торжественной процессии. Наконец в десять часов процессия тронулась. Впереди ее шли два кардинала – австрийский и специальный делегат Ватикана. Им предстояло совершить богослужение с возложением венка.

Длинной колонной шли профессора Университета. Они были в ярких многоцветных мантиях и в головных уборах. За ними следовали колонны зарубежных гостей. За гостями шли бесчисленные ряды студентов с горящими факелами. Вся эта процессия, растянувшаяся более чем на полтора километра, двигалась от Университета к собору Святого Стефана через центральную часть города. На всем ее пути были выстроены цепи почетного караула из студентов, облаченных в старинные университетские униформы. За этой цепочкой сплошной стеной стояли огромные толпы горожан, криками и восклицаниями приветствовавшие процессию. Наркес впервые видел такое грандиозное зрелище, напоминавшее знаменитые средневековые церемонии. Идя в процессии и видя по сторонам возбужденные лица, горящие глаза и высоко вскинутые в радостных приветствиях руки, Наркес подумал о том, что вот так же среди огромных толп ликующего народа ехала по улицам Турели, Орлеана, Жаржо, Божанси, Труа, Шалона, Реймса его Жанна д'Арк… Теперь, спустя более пяти столетий, по улицам, запруженным народом, шел он, Наркес. Ибо он так же, как и безмерно любимая им Жанна д'Арк, был нужен людям. Ибо он так же, как и Жанна д'Арк, сквозь слезы и страдания шел к своей цели и верил, что достигнет ее. Ибо он так же, как и Жанна д'Арк, состоял не из плоти, бренной и легко ранимой, а из бесконечной, не имевшей никаких границ веры в свою миссию. Ибо он так же, как и Жанна д'Арк, совершил свою миссию на этой земле.

Он думал о чуде.

О чуде, которое совершил он, мальчик из Ассы, маленького казахского аула. Ценой величайших жертв и усилий достигший самых больших высот человеческого духа, совершивший открытие, которое мировая научная общественность единодушно признала самым великим открытием за всю историю человечества. Несмотря на то, что были такие корифеи, как Птолемей, Аристотель, Коперник, Галилеи, Кеплер, Ньютон, Эйнштейн – десятки и сотни величайших научных гениев, органов, созданных природой для познания самой себя. Если бы в самом начале пути, когда в школе он тщательно изучал и штудировал биографии этих гениев, кто-нибудь сказал бы ему, что он превзойдет их всех, он счел бы этого человека сумасшедшим. Позже, уже осознав свою цель и стремясь к ней, сколько лишений перенес он, чтобы утвердить себя, преодолеть сопротивление всякого рода дельцов от науки, глухую зависть высокопоставленных «гениев». Он понял тогда, что мало стать гением, надо еще и выжить. В море слез, которые пролил он на пути к своим открытиям, могли бы утонуть все его настоящие и будущие завистники. Смог бы он пройти весь этот путь сначала? Нет, не смог бы. Потому что любая, даже самая величайшая, человеческая воля имеет предел. А, может, и смог бы? Ведь на тяжком пути своем он любил не себя, он любил Истину и людей. Разве не мечтал он в те годы, когда погибал от болезни, что только бы дойти до человечества, совершить столь нужное для него открытие и только потом умереть? И разве не бескорыстная любовь к людям одна лишь и помогла ему совершить это чудо – стать у истоков второго рождения человечества?..

Послышались звуки органа. Это совершали богослужение кардиналы. Чистые, неземные звуки «Реквиема» Моцарта, рождаясь на земле, витали над толпами людей и устремлялись к небесам. Что-то бесконечно возвышенное было в этом дивном творении гения. Душа Наркеса, звучавшая на самых высоких регистрах, вся отдалась во власть волшебных звуков.

После возложения венка на могилу герцога Рудольфа процессия распалась и огромные толпы людей растеклись по кладбищу, рассматривая усыпальницы великих людей Австрии. Другой, более мощный людской поток запрудил выход из кладбища и медленно просачивался в город. Делегаций зарубежных гостей сопровождали многочисленные представители Университета.

В этот же день после обеда состоялись торжественные заседания в стенах Университета и в огромном городском зале, напомнившем Наркесу Дворец спорта в Лужниках в Москве, где размещалось несколько тысяч приглашенных.

Торжественные заседания в последующие дни чередовались с многолюдными приемами в Городской ратуше и в открытой по этому случаю бесконечной анфиладе народных комнат Шенбрунского дворца.

Несколько заседаний было посвящено научным докладам, затрагивавшим широкие темы мировой культуры и роли науки в современном обществе.

В дни юбилейных торжеств сенат Университета, по представлению соответствующих факультетов, присвоил почетное звание доктора «Гонорис кауза» ряду ученых из разных стран, в том числе Нобелевским лауреатам Г. Альверману (президенту института им. Макса Планка, ФРГ), Д. Геттону и Н. Блэкетту (Англия), а также К. Л„йтхольду (директор ЦЕРН, Швейцария), Л. Бранстнеру (президент Академии наук Леопольдина, ГДР), О. Чоконаи (Венгрия), И. Веричаку (президент Югославской Академии наук). В числе первых награжденных почетное звание доктора «Гонорис кауза» присвоили и Наркесу.

В один из этих дней, когда Наркес вместе с коллегами сидел в номере гостиницы и делился впечатлениями о только что прошедшем заседании, в дверь номера постучали. Наркес как самый младший из присутствующих открыл дверь. В комнату вошла делегация негров. Их сопровождал переводчик-австриец. Делегацию возглавлял высокий рослый негр. Глаза его возбужденно блестели. Весь он был охвачен огромной, непередаваемой радостью.

– Наркес Алиманов! – произнес он, попеременно оглядывая всех советских ученых.

Наркес едва заметным движением головы дал знать, что это он.

Быстро произнося какие-то непонятные слова, негр бросился к Наркесу и сжал его в своих объятиях. Чувствуя всю крепость мышц могучего негра, Наркес сделал слабую попытку освободиться. Темпераментный незнакомец разжал свои объятия, одновременно не переставая что-то быстро говорить. Переводчик-австриец перевел его слова. Оказывается, в только что вышедшем номере вечерней венской газеты «Дер Абенд» было опубликовано экстренное сообщение корреспондента Австрии, аккредитованного в Москве. В сообщении говорилось о том, что советский физиолог Наркес Алиманов в марте этого года провел уникальный эксперимент с целью резко усилить способности пациента.

Пациент Алиманова семнадцатилетний студент первого курса математического факультета Казахского Государственного университета Баян Бупегалиев на протяжении пяти месяцев совершил два великих открытия: вывел одну из формул Лиувилля, которую математики не могли доказать в течение полутора столетия, и впервые за три с половиной столетия представил доказательство Великой теоремы Ферма. «Последнее, – говорилось в газете, – расценивается специалистами как самое сенсационное математическое открытие века».

Новость была неожиданной для Наркеса. Не в силах скрыть свою радость, он крепко пожал руку негра. Аура Нокан – так звали негра из племени бауле – оказался тридцатипятилетним ученым преподавателем математики Абиджанского университета из Берега Слоновой Кости.

Переводчик любезно перевел заметку полностью. Помимо того, что он уже бегло сообщил, в корреспонденции писалось:

«В наш век стремительной гигантомании, когда с калейдоскопической быстротой сменяют друг друга события, страны, люди, трудно удивить кого-либо масштабами тех или иных событий, масштабами тех или иных выдающихся личностей. Но и в нашем, по образному выражению поэта, титаническом веке личность Алиманова – явление исключительное среди всех современных нам великих людей.

До самого последнего времени мы знали только о том, что тридцатидвухлетний советский ученый, лауреат Нобелевской премии Наркес Алиманов – единственный в современном научном мире авторитет по проблеме гениальности. Последнее же его открытие формулы гения показало, что это человек невиданных ранее гигантских возможностей. Он не только расширил границы наших знаний, представлений и возможностей, но и границы познания вообще. Жгучий интерес, который испытывают миллионы людей во всем мире к личности гениального ученого, возрастает с неизмеримой силой в связи с его новым открытием. И сейчас мы, как никогда раньше, вправе спросить себя: что представляет собою в полном объеме этот гигант советской науки? Восходящая ли это звезда, продолжающая непрерывно восходить? Или сверхновая, в пору зрелости заявившая о себе взрывом сверхгениальности? Каковы вообще, если только они существуют, масштабы его научных поисков? Короче говоря, кто такой Алиманов? Почему мы до смешного мало знаем о нем? Между тем сведения о нем были бы не менее ошеломительны, чем его открытие. Ибо нетрудно понять, что человек, совершивший уникальнейшее открытие, безусловно, является и уникальнейшей личностью. Мы ждем ответа на свой вопрос: кто такой Алиманов? Ответ этот облегчается для нас, жителей Вены, тем, что в эти дни знаменитый ученый является гостем нашей страны и юбилея нашего Университета».

Этими словами, полными надежд, и заканчивалась корреспонденция. Кончив переводить ее, переводчик вместе с членами делегации Берега вопросительно взглянул на ученого, словно ожидая от него ответа на вопросы, затронутые в заметке. Наркес добродушно улыбнулся, показывая, что отвечать, собственно, не на что и едва ли стоит. После непродолжительной беседы гости, тепло попрощавшись, вышли.

Когда делегация Берега ушла, Александр Викторович Мстиславский шутливо и по-дружески упрекнул Наркеса:

– А я почему ни о чем не знал?

– Я не хотел торопиться, Александр Викторович, – немного смущенно ответил Наркес. – Хотел сам сперва полностью убедиться.

– Пока ты убеждался и весь мир убедился, – улыбнулся Александр Викторович.

– Ну, да ничего. Поздравляю тебя с открытием. Это всем открытиям открытие.

– Спасибо, Александр Викторович! – радостно и широко улыбаясь, поблагодарил Наркес.

Поздравили его и остальные академики. Через несколько минут дружеская их беседа оборвалась. Раздался новый стук в дверь. Наркес открыл ее и в комнату с учтивыми приветствиями и извинениями вошла группа журналистов с кинокамерами и переводчиками. Гости представились. Это были представители нескольких крупнейших газет разных стран, аккредитованные в Вене. Чувствуя, что Наркесу предстоит импровизированная пресс-конференция и не желая мешать ему, коллеги вышли. В течение получаса Наркес давал интервью иностранным корреспондентам и журналистам местных газет, радио и телевидения Вены.

На следующий день утром центральные газеты Австрии опубликовали сообщения под заголовками «Величайшее открытие столетия», «Гигант советской науки» и другими. Этому событию были посвящены передачи венского радио и телевидения. Перед заседаниями и в перерывах между ними к Наркесу подходили и поздравляли многочисленные зарубежные ученые – гости юбилея, ученые Университета и других научных центров Австрии, принимавшие участие в праздничных торжествах. В один день Наркес стал самым знаменитым и почетным гостем юбилея, всей Вены.

Сообщение об открытиях Алиманова и Бупегалиева облетело весь мир.

Во время, свободное от заседаний и от приемов, зарубежные гости знакомились с городом. Вместе с коллегами знакомился с Веной и Наркес. Иногда ему казалось, что отдельные районы города имеют сходство с Ленинградом, Ригой и Будапештом. Но чем больше он знакомился с ним, тем яснее выделялось неповторимое, своеобразное лицо столицы Австрии. Вместе с австрийскими зодчими на протяжении многих столетий здесь трудились зодчие и скульпторы Италии и Франции, Чехии и Варшавы, Берлина и Будапешта. Старинные уникальные архитектурные ансамбли соседствовали с домами-небоскребами, построенными в ультрамодерновом стиле. Бросалось в глаза великое множество соборов, церквей и монастырей. Все улицы и площади были украшены скульптурными монументами. По улицам города мчались густые потоки машин, американских, французских, немецких, английских и многих других марок. Время от времени проезжали старинные австрийские кареты с парой вороных – на них развлекались господа.

Зарубежные гости ознакомились со всеми достопримечательностями города. Особый интерес у них вызвал ООН-сити – Международный центр организаций и конференций. Вена и старинный город Зальцбург многократно выбирались местом для проведения крупнейших международных переговоров, конгрессов, совещаний. В связи с этим Генеральная ассамблея ООН еще в прошлом веке включила Вену в качестве одного из нескольких городов в свой календарь постоянных международных конференций. Так было положено начало созданию гигантского района ООН-сити в его современном виде.

В центре ООН-сити располагалось многоэтажное круглое здание международных конференций. Справа и слева от него – по два высотных здания, в которых размещались Международное агентство по атомной энергии (МАГАТЭ) и Организация ООН по промышленному развитию (ЮНИДО). Здесь же находились Международный институт мира и многие другие международные институты.

Ночная жизнь Вены ничем не отличалась от ночной жизни крупнейших городов капиталистического мира.

Вечером шире раскрывались двери ресторанов, баров, киосков для развлечений, в бешеном темпе мелькали огни неоновых реклам, громче трещали музыкальные шкафы-автоматы, до исступления кривлялись в наиновейших танцах юнцы и худенькие девчонки в коротеньких юбочках.

Побывали зарубежные гости и в знаменитом Венском лесу. Этот древний могучий лес помнил о многом. Здесь между деревьями когда-то бегал юный Моцарт, в раздумье бродили Гайдн и Глюк. Здесь бывали Лист и Паганини, Гете и Шиллер. В тени каштанов, платанов и одиноких берез, невесть откуда попавших сюда, когда-то после тяжелых походов отдыхали русские солдаты. Наполеон Бонапарт, сидя во дворце Шенбруна и греясь у костра, сложенного из деревьев, срубленных в этом лесу, подписывал кабальный договор для Австрии как раз в то время, когда старый, седой Бетховен, находясь в Вене, мучительно думал о судьбе и жизни народа, старался понять и осмыслить походы Бонапарта и создавал свои могучие философские симфонии о жизни и смерти.

Необычайно привлекательными были дворцы Шенбруна, где проходили юбилейные заседания. Здесь, на территории Императорского парка, под каждым кустом и возле каждого дерева стояли мраморные скульптуры фаворитов и жен того или иного императора, или библейских героев. Каждый родник, находившийся здесь, был одет в сказочное нагромождение мраморных и – гранитных памятников. На их украшение тратились золото и серебро. Из мрамора, гранита, золота и серебра вокруг родников воспроизводились целые мифы и легенды.

На украшение каждого куска земли Шенбруна уходили несметные суммы австрийской казны. Сюда приглашались скульпторы и зодчие из Рима и Парижа, Венеции и Мадрида. Один за другим строились роскошные дворцы. Императрица Мария-Терезия приказала воздвигнуть самую величественную в Австрии арку на возвышенности, в центре этого парка.

Осматривая бесчисленные залы и дворцы Шенбруна, Наркес вспомнил свою поездку в Италию в конце прошлого года. Особое восхищение у него вызвали тогда соборы и церкви во Флоренции, Риме, Венеции и других городах.

Много удивительного видел Наркес в ту поездку по Италии. Но особенно поразили его гигантские фрески Микеланджело в соборе святого Петра. Они открыли Наркесу величайшего живописца всех времен и народов. Росписи плафона и «Страшного суда» в Сикстинской капелле, «Обращение Павла» и «Распятия Петра» в Паолине. Поражала не только неслыханная титаничность замысла тридцатитрехлетнего Буонарроти, но и грандиозность его художественного воплощения на почти полукилометровом пространстве стен Сикстинской капеллы. Только там, перед фресками Микеланджело, Наркес со всей наглядностью убедился в том, насколько искусство эпохи величайшего расцвета науки и техники уступает исполинскому искусству старых мастеров – Леонардо, Тициана, Рафаэля, Веронезе и гениев античности. «Первый мастер земли». Так прозвали Микеланджело современники. Таким он и остался в памяти всех последующих поколений.

Все это почему-то вспомнилось Наркесу сейчас, в далекой Австрии.

Вена блеснула и своим непревзойденным театральным и музыкальным, искусством. В знаменитом Венском оперном и Замковом («Бургтеатр») театрах гости познакомились с лучшими произведениями австрийской оперной музыки последнего времени. Чисто венской жизнерадостностью были насыщены небольшие инсценировки и шуточные пьесы, показанные в миниатюрном дворцовом театре Шенбруна. Эти зрелища так же, как и прекрасно исполненные Венским симфоническим оркестром классические музыкальные произведения, позволили гостям почувствовать утонченность и высокий уровень культуры и художественной жизни сегодняшней Австрии и ее столицы.

Как это часто случалось с ним в зарубежных поездках, наблюдая за жизнью другого народа, Наркес невольно сравнивал увиденное с сегодняшней жизнью своей республики и страны. Знакомясь все эти дни с достопримечательностями Вены, Наркес вспоминал прекрасные дворцы и площади Алма-Аты, ее гигантские массивы высотных домов, парки и водные площади и множество других красот родного города, вспоминал множество красивых городов на необъятной его земле, каждый из которых со временем должен был стать таким же прекрасным, как и Алма-Ата, и в мыслях возвращался, как обычно, к казахскому народу, к его прошлому, настоящему и будущему. «Удивителен народ, который после ни с чем не сравнимых нашествий Чингисхана, Батыя, Тамерлана и других завоевателей, после великого множества набегов других племен, уже исчезнувших с лица земли, сумел сохранить за собой и отстоять эту громадную территорию, под стать своему богатырскому духу. Великое у него будущее…» – думал он в такие мгновенья.

За день до отъезда Наркес вместе с коллегами побывал на центральном венском кладбище. Здесь в одном кругу стояли памятники над могилами отца и сына Штраусов, Брамса, Бетховена, Гайдна, Шуберта, Глюка, а в центре круга памятник над символической могилой Моцарта.

Более полутораста лет назад в Вене, тридцати пяти лет от роду, в нищете и одиночестве умер один из величайших композиторов мира – Моцарт. Почти никто не знал о его смерти. Несколько бедных людей соорудили гроб и похоронили его на окраине города. И этот маленький холмик вскоре был заметен снегом, а потом весенние воды сравняли могилу с землей. Спустя много лет австрийцы перенесли прах своих великих сынов в Вену. Но среди них не было Моцарта. И памятник ему был сооружен над символической могилой.

– Моцарт похоронен здесь! – говорят австрийцы, указывая на памятник, словно стыдясь за своих предков, не сумевших сохранить прах великого композитора.

«Не в первый раз людям терять величайших молодых гениев, – с грустью подумал Наркес. – Потом, после их смерти, лицемерные вздохи и запоздалая, как всегда, память о них. Старая, как мир, история… Прощайте, друзья мои!

– мысленно прощался он с величайшими людьми Австрии и одновременно лучшими гражданами человечества. – Завтра я улетаю. Прощайте!»

На следующий день после прощального банкета, данного в честь зарубежных гостей, Наркес на лайнере, курсирующем на линии Вена – Алма-Ата, вылетел в столицу Казахстана.

5

Приехав из аэропорта домой, Наркес не застал дома никого. Шолпан была на работе, Расул в садике. Наркес принял душ, пообедал и стал просматривать корреспонденцию. За время его отсутствия ее накопилось много. Но особенно в большом количестве она прибывала в последние дни. Почту обычно разбирала Шолпан. Письма приходили со всего света, на всех языках, сотни писем, которые почтальон приносил Наркесу в большой сумке. Вся научная и деловая корреспонденция была на английском и русском языках. Писали ученые, государственные деятели, лидеры организаций и обществ, рабочие, безработные, студенты. Было много писем, содержавших просьбы о помощи или совете, предложения услуг. Девушка предлагала свои услуги в качестве «космической созерцательницы». Изобретатели писали о новых машинах, родители о детях, которым дали имя Наркес, сигарный фабрикант сообщал, что назвал новый сорт сигар «формула». Очень много было писем от девушек.

Шолпан сортировала письма. Одни оставляла без ответа, на некоторые отвечала сама, остальные готовила для просмотра Наркесу. Эта работа отнимала у нее немало времени, иногда и весь вечер.

Письма очень досаждали Наркесу, несмотря на созданный Шолпан фильтр. Наиболее важную корреспонденцию, подготовленную для окончательного просмотра, Шолпан клала на письменный стол мужа. Всю новую не просмотренную почту складывала в огромный картонный ящик.

Сейчас Наркес знакомился с корреспонденцией, прошедшей первоначальную стадию отбора. В основном это были международные письма и телеграммы. Он не спеша проглядывал их.

«Рад приветствовать в Вашем лице величайшего ученого мировой науки. Примите мои искренние и наилучшие пожелания здоровья, счастья в личной жизни и дальнейших успехов в науке на благо всей цивилизации.

Президент Соединенных Штатов Америки Эдвард Мэрчисон».

«Ваше имя уже сегодня стало символом человеческого гения, разума и беспримерного по своему титанизму служения людям. Присоединяю свой голос восхищения Вашей личностью к голосам всех людей доброй воли на земле. Премьер-министр Индии Чанди Васагара».

«Поздравляю Вас с необыкновенным открытием. Шлю наилучшие пожелания Вам и Вашей супруге.

Премьер-министр Великобритании Дональд Блэкфорд».

Телеграмм было много. От глав правительств и государств, от членов парламентов, от выдающихся общественных, политических деятелей и ученых. Наркес бегло ознакомился с остальной корреспонденцией. Здесь были приветствия и письма от президента Международной организации по исследованию мозга (ИБРО), от национальных Академий наук многих зарубежных стран.

Ознакомившись с корреспонденцией, подготовленной для него Шолпан, Наркес подсел к картонному ящику и начал извлекать его содержимое. Письма, телеграммы, бандероли. От крупнейших ученых, издательств, деятелей искусства и литературы, рабочих, служащих, крестьян, студентов.

Наркес развернул одну из международных телеграмм. В ней было всего две строчки.

«Счастлив, что являюсь Вашим современником. Крепко жму Вам руку.

Джон Хьюлет, профессор, лауреат Нобелевской премии. Говардский университет».

Следующая телеграмма была из Канады. Супруги Тэйлоры извещали Наркеса, что своего новорожденного сына они назвали в его честь Наркесом.

Ознакомиться со всей корреспонденцией не было никакой возможности. Наркес встал, подошел к телефону и набрал номер Мурата Мукановича.

– Это ты, Наркес? Ты уже вернулся? – обрадовался старый профессор.

– Да, сегодня, – ответил Наркес. – В Вене я узнал о том, что Баян доказал Великую теорему Ферма. Это правда?

– Да. Работа срочно набирается в этом номере «Математических анналов». Это гениальное открытие. Самое интересное в этой теореме то, что над ней ломали голову лучшие математики четырех столетий. Да, кстати, почему ты ничего не сказал об эксперименте, когда он вывел формулу Лиувилля?

– Я думал, что еще рано говорить об этом…

– Трудно найти слова, чтобы оценить твое открытие, Наркесжан…

– Спасибо, Мурат Муканович, спасибо…

Наркес еще немного поговорил со старым академиком и положил трубку.

Вскоре пришла Шолпан. Супруги сдержанно поприветствовали друг друга, после чего Шолпан приступила к расспросам о поездке. В четыре часа, задолго до конца рабочего дня, Наркес сходил в детский садик и привел Расула, который необыкновенно обрадовался, увидев отца. Дома Наркес извлек из дорожного чемодана все игрушки, которые он купил в Вене для сына, и долго играл с ним. Вечер пролетел незаметно.

6

Утром Наркес не успел приехать на работу, как его тут же окружили сотрудники. Все поздравляли его с открытием Баяна и расспрашивали о Вене. На каждом этаже толпа все росла, пока, наконец, в вестибюле третьего этажа перед своим кабинетом Наркесу не пришлось провести довольно долгую беседу. Вопросы сыпались со всех сторон. Наркес отвечал на них, перемежая серьезное с шутками. В коридоре то и дело слышался смех. Тут из приемной вышла Динара. Увидев Наркеса, она сперва растерялась, потом, справившись со своим волнением и приблизившись к нему, произнесла: «Здравствуйте, Наркес Алданазарович… Вас вызывает министр».

Еще немного поговорив с сотрудниками, Наркес спустился вниз и поехал в министерство.

В приемной министра его встретила секретарша, пожилая и немногословная женщина. Любезно поприветствовав Наркеса, она тут же вошла в кабинет. Через минуту вышла.

– Вас просят зайти, – сказала она.

Наркес вошел. Министр был один. Поднявшись навстречу Наркесу, высокий, грузный, уже в годах, Калтай Мухамедгалиевич Файзуллаев улыбнулся.

– Здравствуйте, Наркес Алданазарович.

– Здравствуйте, Калтай Мухамедгалиевич.

Они обменялись рукопожатиями.

– Как съездили в Вену? – спросил Калтай Мухамедгалиевич. – Как прошел юбилей Университета?

– Интересный был юбилей… – медленно ответил Наркес, глядя в сторону окна.

– Мы слышали о вашем открытии, Наркес Алданазарович. Давно вы провели этот эксперимент?

– Пятого марта.

– В списке экспериментальных работ Института за первый квартал он не значился, говорят? Верно это или нет?

– Да, я хотел подождать… – ответил Наркес.

– С чем, с результатом? – добродушно улыбнулся Калтай Мухамедгалиевич. – Поздравляю вас, Наркес Алданазарович, с открытием. – Министр остановился и снова продолжал: – Такое открытие не запланируешь… Откровенно говоря, иногда один ученый может сделать больше, чем несколько специализированных институтов, что, конечно, не умаляет их роли, – добавил Калтай Мухамедгалиевич. Он был в очень хорошем расположении духа.

– Мы вас вызвали вот по какому поводу, Наркес Алданазарович. Как вы знаете, в изучении проблемы формирования математических способностей у детей дошкольного возраста в последнее время достигнуты новые результаты. В связи с новыми исследованиями в этой области возникла необходимость заново пересмотреть всю методологию обучения детей в школах и в первую очередь в специализированных школах: математических и т д. Нужно составить новое руководство по психогигиене умственного труда для детей школьного возраста, с тем, чтобы добиться более высокого уровня их подготовки по сравнению с настоящим временем. Не возьметесь ли вы за это дело? Если вы согласны, то позднее, на коллегии, мы конкретнее поговорили бы по этому вопросу.

– Хорошо, я подумаю над этим.

– Подумайте, пожалуйста. Нам кажется, что в этом есть немалое рациональное зерно.

Наркес тепло простился с Калтаем Мухамедгалиевичем и вышел.

Вечером приехал Баян. Он очень обрадовался, увидев старшего друга, расспрашивал его о Вене, о юбилее Венского Университета, рассказывал о последних своих новостях. Пробыв у Наркеса до вечера, он уехал.

7

Через три дня состоялось общее собрание Академии. На повестке дня его стояли два вопроса: сообщение Алиманова о поездке в Вену на юбилей Венского Университета и открытие формулы гениальности.

Сразу же после обеденного перерыва Наркес поехал в Академию. Перед началом собрания он хотел повидать Аскара Джубановича. Он шел по длинному и очень светлому коридору второго этажа, устланному красными ковровыми дорожками, направляясь в приемную президента, когда дверь кабинета Сартаева, мимо которого он проходил, открылась, и из нее вышли Карим Мухамеджанович и Ахметов. Карим Мухамеджанович что-то с улыбкой говорил Капану Кастековичу. Увидев перед собой Наркеса, оба замолкли. Улыбка сошла с лица Сартаева и в следующее мгновение появилась снова. Пожилой ученый сделал вид, что необыкновенно обрадовался встрече, и протянул для приветствия руку.

– Наркесжан, когда ты вернулся из Вены? Как прошли торжества? Как домашние поживают?

Задавая вопросы один за другим и не выпуская руку Наркеса из своей руки, он еще раз крепко пожал ее.

– Поздравляю тебя с открытием! Мы узнали о нем, когда ты был в Вене. Ты еще раз поднял престиж нации на мировой арене. Еще раз поздравляю от всей души! Это самый крупный мыслимый шаг, который когда-либо суждено сделать человеку…

– Спасибо, – сдержанно ответил Наркес.

Капан против своего обыкновения промолчал и тоже пожал руку.

Наркес направился дальше, размышляя о встрече. «Если бы с Баяном случилось что-нибудь непредвиденное, он упрятал бы меня в тюрьму. А теперь я стал для него Наркесжаном. Шитая белыми нитками «многомудрая» азиатская хитрость… А что здесь делает Капан? Какие дела могут быть у завлабораторией Института к академику-секретарю отделения? Очевидно, только личные… Если мой приятель дружит с моим врагом, то надо быть осторожнее с таким приятелем». Тягостное и неприятное чувство возникло у него. Оно рассеялось, когда он увидел президента. Аскар Джубанович подробно расспросил о здоровье, о семье, о поездке в Вену.

– Ну что, Наркес Алданазарович, – Аскар Джубанович с улыбкой взглянул на него. Большие карие глаза его мягко лучились светом, – поздравляю вас с открытием. Нелегко вы пришли к нему, знаю. Но вы сделали большое дело для науки, для народа…

– Мы сделали, Аскар Джубанович… – делая ударение на первом слове, улыбаясь, подчеркнул Наркес и взглянул на президента. Лицо его почему-то вдруг стало серьезным. – Я очень благодарен вам, Аскар Джубанович… И люди тоже не забудут вашей помощи мне…

– Помочь в нужном, настоящем деле – большая честь для каждого. Правда, не всегда это удается… – Аскар Джубанович снова улыбнулся. – В этот раз удалось…

Они еще поговорили о разных вещах, затем прошли в конференц-зал.

На расширенном заседании в конференц-зале Наркес рассказал о юбилейных торжествах Венского Университета, коротко сообщил об их церемониале и подробно остановился на заседаниях многочисленных секций. После выступления он ответил на все вопросы присутствующих. Затем выступили академики, давая оценку открытию формулы гениальности. О значении Великой теоремы Ферма для математики и о судьбе поисков ее решения математиками многих стран на протяжении четырех столетий кратко рассказал присутствующим Мурат Муканович Тажибаев. Среди многих ораторов выступил и Карим Мухамеджанович. Прилагая к имени Наркеса крайне высокие эпитеты, он изощрялся в словах любви и благодарности к «великому», как он сказал, «гению казахского и других народов». Наркес сидел, опустив голову и стыдясь взглянуть на Карима Мухамеджановича. Он чувствовал себя, как провинившийся школьник перед учителем. Мучение его усугублялось мыслью о том, что думают все присутствующие в зале, прекрасно знающие о многолетнем отношении Карима Мухамеджановича к нему, и о том, что они сейчас с любопытством смотрят на него, пытаясь определить по выражению его лица реакцию на слова Сартаева. Он боялся взглянуть в зал, чтобы не встретить чьей-нибудь неосторожной улыбки. Карима Мухамеджановича же подобные пустяки не смущали. Во время затянувшейся панегирической речи на толстом и слишком смуглом лице его не дрогнул ни один мускул. Было видно, что пожилой ученый не сегодня и не вчера привык к подобным удивительным метаморфозам и что совесть его столь же необыкновенно гибка и подвижна, как и спины некоторых людей при их встречах с начальством. Полностью пропев свою песню любви к Наркесу, он с достоинством сошел с трибуны. Только когда Карим Мухамеджанович кончил выступать, прошел между рядами и сел на свое место, Наркес незаметно для сидящих рядом облегченно вздохнул и, подняв голову, взглянул в зал.

В эти же дни Наркес побывал на приеме у первого руководителя республики. Как и во время предыдущих встреч, он подробно расспрашивал Алиманова о работе, о личной жизни, о нуждах и делах Института.

Потянулась вереница счастливых и по-особому значительных дней. Наркес получал письма, телеграммы от ученых, деятелей искусства, трудящихся. Продолжали поступать приветствия, отзывы и поздравления из-за рубежа. Крупнейшие газеты многих стран откликнулись на открытие Алиманова. Большинство из отзывов приводилось в союзной и республиканской печати.

«Алиманов, – это чудо века, – писала «Нью-Йорк Тайме». – Много еще чудес явится до конца века, но самым большим из них будет чудо Алиманова. Этот юноша настолько превосходит все величайшие умы нашего времени, что одиноко шагает далеко впереди всего человечества. Алиманов – гордость и слава мировой цивилизации, всего прогрессивного человечества».

«Алиманов – один из самых колоссальнейших умов, которые человечество когда-либо выдвигало из своей среды, – писала «Дейли уоркер». – Пройдут времена, забудутся имена всех мало-мальски известных ныне людей, забудутся имена многих великих людей нашего века, но гигантская фигура Алиманова с течением времени будет становиться все более и более грандиозной. Нет ни малейшего сомнения в том, что только последующие поколения сумеют понять и оценить во всем объеме все величие и мощь его научных идей. Для современников он так и останется одним из многих выдающихся ученых нашего времени. Потомки же скажут: «Алиманов – это гениальнейшая фигура всей современной цивилизации».

«Трудами по проблеме гениальности Алиманов внес гигантский вклад в мировую науку, в общечеловеческую культуру, – писала «Юманите». – Открытие же формулы гениальности, совершенное Алимановым, навсегда сохранит его приоритет за одним из величайших достижений естествознания.

В современной мировой науке, бесспорно, нет ни одной конгениальной Алиманову личности. Титаническая фигура Алиманова стоит особняком даже среди наиболее знаменитых людей нашего века. Этот непостижимый молодой человек, по мнению крупнейших мировых научных авторитетов, является таким же великим ученым, как и гиганты познания всех предшествующих цивилизаций».

«Алиманов, – писала «Мундо обреро» – есть явление в мире науки единственное, имеющее свое особое, ему одному данное назначение. Вся жизнь и открытия Алиманова – это самый великий подвиг, когда-либо совершенный человеком для человечества».

«Коррьере делла сера» писала:

«Несмотря на свой молодой возраст, Алиманов столь же большой ученый в ряду таких титанов человеческого познания, как Аристотель, Фараби, Кеплер, Ибн-Сина, Коперник, Ньютон, Эйнштейн».

Подобных отзывов было множество.

8

Когда улегся шквал поздравлений и приветствий со всех концов земли и изо всех уголков Родины, всевозможных заседаний, приемов и банкетов, Наркес стал готовиться к новой большой работе – монографии, посвященной открытию. Как и все самые большие гении, он был рожден не для парадных сторон жизни, не для радостных и счастливых отдельных ее моментов, а для изнурительного, ни с чем не соизмеримого грандиозного труда в познании мира. По приблизительным расчетам Наркеса, работа над монографией должна была занять немало времени, включая подготовительный период по сбору огромного количества материалов и их обработке. Сюда же должны были войти и результаты его многолетних экспериментов с приматами, от обнародования которых он воздержался в свое время. С особым нетерпением он ждал обычно пятницу. Это был творческий день Наркеса. В этот день он занимался своими делами: редактировал и готовил к изданию свои старые и новые научные работы, писал статьи, знакомился с трудами по смежным областям медицины, которые присылали ему для отзыва ученые из разных стран, или отвечал на письма зарубежных коллег.

Вот и сегодня с утра Наркес решил основательно поработать, когда раздался телефонный звонок. Звонила Динара.

– Здравствуйте, Наркес Алданазарович, – послышался в трубке нежный и красивый голос девушки. – Извините, что я побеспокоила вас. Сейчас сообщили, что в десять часов наш Институт должна посетить делегация сотрудников нейрохирургического Института из Кейптауна.

– Хорошо. Я сейчас приеду, – ответил Наркес.

Быстро собравшись, он поехал на работу. Провел с зарубежными гостями около двух часов, знакомя их с работой многочисленных лабораторий Института, с новейшей отечественной аппаратурой, с новыми достижениями и будущими планами в научно-исследовательской деятельности коллектива. Подробно ознакомившись с Институтом, гости поехали на встречу в Академию.

Близилось время обеда. Наркес уже собрался уходить домой, когда в кабинет вошла Динара.

– Наркес Алданазарович, вы не забыли, что завтра, в субботу, наш коллектив решил съездить на загородную прогулку, устроить пикник…

– Нет, не забыл. Динара.

– Вы, конечно, поедете, Наркес Алданазарович? – очаровательно улыбнулась девушка. – От коллектива нельзя отставать, – по-детски лукаво и доверчиво улыбнулась она.

Ах, эта доверчивость… Он всегда чувствовал себя беспомощным перед доверием и добротой… Наркес молча смотрел на девушку.

«Пока достанет сил, пойду я за тобой, Но если упаду, идя твоей тропой, То, втайне от тебя мечтая о тебе, Я сяду, – загрущу тогда я о тебе», —

мысленно произнес он про себя строки Джами и вслух сказал:

– Я, наверное, не смогу поехать, Динара. Родственники ко мне приехали вчера из аула… Пожилые люди…

Гостей не было. Он просто бежал от своей любви.

Девушка промолчала.

Весь вечер Наркес думал о Динаре. Видя его замкнутое и задумчивое лицо, Шолпан пошутила за чаем: «О чем ты так грустишь и страдаешь? Жена у тебя умерла, что ли?»

Наркес промолчал.

На следующий день он остался дома один. Шолпан ушла на лекции. Дома был и Расул: садик в субботу не работал. Оставшись наедине с собой, Наркес, как это часто с ним случалось в последнее время, стал снова думать о Динаре. Он долго ходил в раздумье по кабинету, потом подошел к окну и, пытаясь отвлечь себя от мыслей о девушке, стал смотреть во двор. Во дворе играли маленькие ребята. По тротуару на соседней улице проходили юноши и девушки. Неторопливо шли пожилые люди. Бесшумно сновали легковые автомашины. Но Наркес словно не замечал ничего. Он думал о Динаре.

В комнату вбежал Расул.

– Папа, а, пап, а где мама? – спросил он.

– Мама на работе, сына, – ответил Наркес, стараясь подавить боль в себе при виде Расула.

Он притянул сына, прижал его к себе и несколько раз с чувством не осознаваемой еще полностью вины перед ним погладил по головке.

– Ты любишь меня? – спросил он.

– Любу, – ответил Расул.

На глазах у Наркеса выступили слезы.

– Па-па, а что ты пла-ачешь? – медленно и нараспев спросил Расул.

– Я тебя тоже люблю… – сказал Наркес. – Ну, иди, поиграй…

Мальчик с готовностью побежал в соседнюю комнату, к своим игрушкам. Глядя ему вслед, Наркес думал: «Мой сын, мой Расул. Чем виноват он передо мной или перед ней, Шолпан, перед нашей многолетней семейной драмой? Ни одна, пусть даже самая золотая женщина в мире не заменит ему родную мать, единственную мать… Она всегда будет для него самой близкой и самой лучшей, какой бы она ни была для меня… А кто заменит ему меня, родного отца, как и мне его, моего Расула?

Самое главное на этом свете – любить не себя, а других, любить человека. И если надо, то уметь принести себя в жертву другим…» От этой мысли ему стало спокойнее. Он отошел от окна и стал медленно ходить по комнате, весь во власти светлого, возвышенного и грустного чувства.

Чтобы мечтать о большой любви, надо быть достойным ее. Чтобы встретить ее, нужно носить ее в себе самом. Любовь, как и чудо. Когда веришь в нее, то рано или поздно она приходит. Любовь, собственно, и есть чудо. Она лежит в основе любого чуда, которое только способен сотворить человек… Любовь… Любовь… Сколько о ней сложено легенд и песен? И сколько сложат еще? Стареет мир, приходят все новые и новые поколения людей и каждый раз человек открывает это чувство для себя заново. Открывает, как и всякое таинство, трудно и мучительно, ибо не бывает легкой большой любви.

Школу он окончил в двенадцать лет. Сразу поступил в институт. Потом долгие годы болел, непостижимо много работал, В эти мучительно трудные годы формировались его способности, рождались и окончательно возмужали его идеи, которым было суждено в будущем совершить революцию в науке. В эти годы он встретил Шолпан. Жизнь у них сложилась нелегкой и долго как-то не могла войти в колею. Шолпан судила о способностях мужа только по факторам материального благополучия в семье и по его продвижению по служебной лестнице, о котором Наркес, занятый изнурительным умственным трудом, не помышлял и минуты. Непонимание ею своего мужа в те годы достигло гротескных и уродливых форм. Со временем все стало сглаживаться, терять свою остроту. Но все эти долгие годы сердце мучительно тосковало по огромному, непонятному чувству. Билось, путалось, надеялось, звало кого-то… И когда все было безнадежно потеряно, пришла Динара, чистая, как слеза святого… Но слишком поздно она пришла… В жесточайших страданиях личной жизни, в громадных, ни с чем не сравнимых трудностях на пути к своим открытиям, растерял он великую неугасимую свою мечту о семейном счастье, потерял веру в то, что сможет когда-либо достичь его. Быть может, он действительно всю жизнь мечтал о несбыточной химере, стремился к иллюзорному миражу, неумолимо возникавшему перед ним и манившему его все эти годы? В самом деле, можно ли, перешагнув рубеж, разделяющий его бытие на две половины, в полдень своей судьбы, начать жизнь сначала, как неопытный желторотый юнец? Имеет ли это смысл? И не впадет ли он в ошибку, которую совершали до него многие пожилые знаменитые люди, женившиеся на молодых девушках и оставшиеся в конце концов обесславленными перед людьми, как и король из знаменитой андерсеновской сказки? Кто или что может гарантировать, что жизнь, начатая сначала в тридцать два года, будет более благополучной, чем прежняя? Мировая слава, его состояние или его научный гений? Разве не Наркес лучше, чем кто-либо, знал, что все это не имеет никакого отношения к семейному счастью? Он должен смириться с мыслью, что счастье в этом главном своем проявлении потеряно для него навсегда. Единственный смысл его семейной жизни теперь – это Расул, который безмерно любит отца. Но сын всегда будет с ним и будет принадлежать ему, с кем бы он ни был. Быть может, получится все-таки то, что не удалось в первый раз, в юности? – теплилась в душе робкая надежда. Правду говорят, что надежда умирает только с самим человеком. – Ведь любила же восторженно Анна Григорьевна Достоевского, вторая жена – Кеплера и третья жена – Рубенса? Как отчаянно он хотел быть счастливым! Он отдал бы взамен за это всю свою славу, все свое состояние, свой гений. Почему он так много и мучительно думает об этом? Быть может, где-то в самом дальнем и крохотном тайнике сердца он не верит Динаре, в возможность счастливой жизни с ней?

На минуту перед ним возникли грустные и прекрасные глаза девушки. У Наркеса сильно защемило сердце. «Любимая моя, родная… прости меня за редкие минуты колебаний…» Он сомневается потому, что прожил, сложную, тяжелую жизнь и потому страх, как недремлющий страж-великан, – всегда первым возникает перед ним, когда он думает о счастье, напоминая о неограниченной своей власти в его судьбе. Он знал, как трудно, как невероятно трудно ждать, быть может, всю жизнь, единственно близкого тебе человека. И когда он наконец пришел, потерять его – выше всех человеческих сил… Он бы пошел за Динарой, не раздумывая ни одной минуты, если бы не эта чрезмерная ее красота. Она постоянно останавливает его в раздумьях, словно он боится потерпеть поражение от нее в будущем, и это высокое достоинство девушки является единственным препятствием для их сближения. Но если он боится ее красоты и допускает мысленно возможность огорчений в будущем по этой причине, значит, он все-таки не верит Динаре? Если же не верит – значит, не любит, ибо истинная любовь истолковывает все только в пользу любимого человека. Как необыкновенно уродливо сложилась его жизнь, размышлял о себе Наркес. В его ли годы так тосковать о большой безоглядной любви?..

Сомнения сменялись надеждами, надежды – отчаянием. Мысли Наркеса снова вернулись к пикнику. Сейчас он уже в полном разгаре. Что делает в этот момент Динара? Вместе со всеми разводит костры или готовит нехитрую походную еду? Смеется или грустит? О чем она думает сейчас? Быть может, о нем, Наркесе?

Чтобы отвлечь себя от мучительных размышлений, Нархес взял Расула и поехал к Мурату. Вернулся он от друга вечером. Шолпан занималась основательной уборкой квартиры, чтобы в воскресенье быть свободной.

Воскресный день супруги провели дома.

В понедельник, приехав утром на работу и поздоровавшись в приемной с Динарой, печатавшей на машинке какие-то бумаги, Наркес с улыбкой спросил у нее:

– Ну и как прошел пикник? Хорошо отдохнули?

– Я не ездила, Наркес Алданазарович, – на секунду прервав работу и не поднимая глаз от машинки, ответила Динара. – Родственники к нам приехали накануне… Пожилые люди…

У Наркеса дрогнуло неожиданно сердце. Стараясь сохранить свой обычный невозмутимый вид, он некоторое время простоял молча.

– Совпадение странное какое… – произнес он, чувствуя, что говорит что-то очень глупое, и теряясь от этого внутренне еще больше.

– Вы просто не привыкли ко мне… – задумчиво произнесла девушка, глядя в окно, потом, оторвав взгляд от него, стала медленно печатать бумаги.

Стараясь не выдать своих чувств, Наркес молча прошел в кабинет.

9

Динара очень изменилась в последнее время. Встречавшая раньше Наркеса радостно и открыто, она день ото дня становилась все более задумчивой и молчаливой. Однажды Наркес остановился рядом с ней и спросил ее:

– Что с вами, Динара?

Девушка опустила глаза и промолчала.

– Зайдите ко мне, – сказал Наркес и прошел в кабинет.

Немного спустя вошла и Динара. Она подошла к столу Наркеса и вопросительно взглянула на него, ожидая указаний.

– Садитесь, – сказал Наркес, впервые за долгое время внимательно глядя на нее.

Девушка села в широкое кожаное кресло.

– Ну, так что же? – спросил Наркес. – Что с вами? Болеете, что ли? Если болеете, то не скрывайте, скажите. Возьмите бюллетень.

– Нет, – тихо и с досадой произнесла девушка.

– Ну, а в чем дело? – спросил Наркес.

– Родители говорят «надо поступать», а мне неохота уходить из Института, – тихо проговорила девушка, – привыкла я к нему…

– Ах, вот оно что, – улыбнулся Наркес. – А я думал что-то пострашнее. Родители правильно говорят. Надо учиться. А куда они вам предлагают?

– В университет, на биологический.

– Ну, а вы как хотите?

– Я люблю биологию, – медленно ответила девушка, глядя куда-то перед собой, – и в прошлом году сдавала на этот факультет, но не прошла по конкурсу.

– Готовьтесь и вы поступите. Обязательно поступите, – улыбнулся Наркес.

– Вы так уверены? – негромко спросила Динара.

– Я знаю вас, – мягко ответил Наркес. – Вы очень способная, да и я немного ясновидящий, – пошутил он.

– Если бы не Институт, я бы и не колебалась, – легким движением головы откинув назад черные вьющиеся волосы и только сейчас прямо взглянув на Наркеса, произнесла девушка.

– Вот и не надо колебаться, – улыбнулся Наркес. – У вас все еще впереди. И обязательно надо учиться… А когда кончите университет, то снова придете к нам… если не раздумаете к тому времени…

Девушка промолчала. Посидев еще немного, она встала.

– Я пойду… – негромко произнесла она.

Наркес молча кивнул. Девушка легкой походкой подошла к двери и вышла.

Проводив взглядом ее высокую стройную фигуру, Наркес немного задумался.

Через некоторое время Динара снова вошла.

– Вас приглашают на заседание Ученого Совета.

– Я сейчас подойду.

Девушка вышла.

Когда Наркес прошел в зал Ученого Совета, все члены его были уже в сборе. Кроме них находились еще и несколько научных сотрудников из разных лабораторий Института. Убедившись, что все в сборе, ученый секретарь встал с места и открыл заседание. На повестке дня стоял вопрос аттестации научных сотрудников. Наркес внимательно слушал выступления членов Совета.

В Институте, которым он руководил, были разные научные работники. Одни из них добросовестно стремились в меру своих сил достичь чего-то в избранной ими области. Были и высокоодаренные сотрудники. Были, наконец, и практичные люди, умевшие выдавать свои умеренные способности за незаурядные в пределах республики и даже Союза. Некоторые из них в свои тридцать пять – сорок лет слыли «начинающими гениями». Наркес хорошо знал цену таким «гениям». Эти великовозрастные вундеркинды с претензией на уникальность при всем своем глубокомыслии не могли понять одной простейшей истины, что нельзя длительное время разыгрывать из себя гения, не будучи им на самом деле. Подлинный же научный талант он распознавал сразу, еще задолго до его проявления.

Все годы, в течение которых Наркес руководил Институтом, он постоянно вносил ясность в реальное положение дел. Естественно, что не всем это нравилось.

Слушая характеристики заведующих лабораторий на своих научных сотрудников, Наркес думал про себя:

«Да-а…

Как для одних наука кажется небесною богиней, Так для других – коровой жирной, что масло им дает.

Точнее этих слов Шиллера не скажешь».

Вот и сейчас заведующий лабораторией мозга К. Куспанов зачитывал характеристики на своих сотрудников. Первой он зачитал характеристику на старшего научного сотрудника Ж. Кадырова. «Исполнительный, морально устойчивый, вежливый, общительный…» – все это, на взгляд Наркеса, не имело никакого отношения к науке. А научная сторона у Кадырова обстояла весьма плохо. Невысокий полный мужчина тридцати восьми лет, выглядевший намного старше своего возраста, он был одним из любителей пикантных городских новостей и кулуарных разговоров. Зная свою слабость и никчемность в науке, лебезил перед всеми. Знал Наркес также и то, что отсутствие способностей к науке он старался возместить дома усидчивостью. Но в науке, как и в искусстве, одним задом много не высидишь. С грехом пополам защитив кандидатскую диссертацию четыре года назад, он с тех пор не опубликовал ни одной статьи.

Вторая характеристика была на младшего научного сотрудника А. Амангалиева. Высокий худой молодой человек двадцати семи лет последние годы работал над одной из важнейших проблем мозга – над конструкцией и динамическим значением отдельных его участков. Продвигался уверенно, но медленно. Видно, что-то в личной жизни мешало ему. Никогда не обращался ни по какому поводу ни к Наркесу, ни к кому-либо из руководства. Держался ровно и с огромным достоинством, не искал ничьего расположения и потому слыл в коллективе некомпанейским и не «своим парнем». Изредка встречая его в коридоре или во дворе Института, Наркес видел всегда его смелый взгляд и ту уверенность в себе, когда человек убежден, что после долгих трудностей и околичностей судьбы он все равно одержит победу в научном мире над всеми ловкачами и дельцами от него, обладающими вместо специальных способностей их суррогатом

– выдающимися дипломатическими способностями.

Наркес размышлял обо всем этом, пока члены Ученого Совета обсуждали вопрос переаттестации двух последних научных сотрудников. Между тем все было ясно. Когда заведующие кафедр и лабораторий в ожидании последнего решающего слова директора обернулись к нему, Наркес подытожил все предшествующие выступления:

– Товарищи, мы уже несколько раз советовали товарищу Кадырову подумать о научной стороне своей работы. К сожалению, он несколько лет не прислушивался к нашему совету. Ученый, который не работает над собой, причем не работает упорно и постоянно, перестает быть ученым и превращается в свою противоположность – в балласт, отягощающий науку и мешающий ее интенсивному развитию. Это жестоко, но это факт. Я предлагаю освободить товарища Кадырова от занимаемой им должности старшего научного сотрудника и на это место назначить товарища Амангалиева. Кадырова считаю целесообразным перевести в младшие научные сотрудники. Если он проявит себя в ближайшее время, то мы повысим его в должности и переведем в одну из смежных лабораторий.

Члены Совета одобрительно закивали головами. Была проведена переаттестация и других научных сотрудников. Ученый секретарь зачитал общее решение Ученого Совета, и заседание на этом закончилось.

Через несколько дней Наркесу предстояло выйти в отпуск. Еще летом прошлого года они планировали с Шолпан провести его в Сочи, на берегу Черного моря. Но смерть отца в январе нарушила их планы. Наркес решил теперь провести отпуск в Джамбуле, чтобы как-то поддержать мать после смерти отца.

– Ты поедешь в этом году одна отдыхать, – сказал он жене, – а я поеду в Джамбул к матери. Побуду рядом с ней.

– Я поеду с Расулом в семейный пансионат, – согласилась Шолпан. – А дома надо оставить кого-нибудь из знакомых.

На этом и порешили.

В течение нескольких оставшихся до отпуска дней Наркес завершил последние дела.

В один из этих дней к нему пришла Динара с заявлением об освобождении от работы. Подписывая его, Наркес спросил:

– Вы все туда же решили поступать? В университет, на биологический?

Девушка кивнула.

– Ну, желаю вам удачи. Готовьтесь. Я думаю, что вы поступите. Я же ясновидящий, – улыбаясь, добавил он.

Девушка грустно улыбнулась.

– До свидания, Наркес Алданазарович… – тихо произнесла она.

Печальные глаза ее были прекрасны.

– До свидания, Динара… – Наркес посмотрел на девушку и, чтобы не слишком задерживать взгляд на ее лице, отвел его в сторону. – Да, чуть не забыл, – добавил он. – Позовите, пожалуйста, ко мне Абая Джолаевича.

Динара медленно и задумчиво вышла из кабинета.

Через несколько минут вошел замдиректора по хозяйственной части Абай Джолаевич Алимханов.

– Подыщите, пожалуйста, новую секретаршу, – обратился к нему Наркес. – Мухамеджанова увольняется, поступает в институт.

– Хорошо, Наке.

Немного поговорив с Наркесом, он вышел.

10

Настал и день отъезда в Джамбул. Наркес встал рано утром, чтобы до наступления жары успеть проехать большую часть пути. Позавтракал, закончил последние приготовления. Затем сходил в гараж и подкатил машину к дому. Разбудив Шолпан, Наркес попрощался с ней, поцеловал спящего Расула и, взяв дорожный чемодан, вышел. Было около половины седьмого.

Несмотря на раннее время, по улицам шли густые потоки машин. Выбравшись на одну из главных магистральных улиц, Наркес пристроился к потоку машин, идущих в юго-западном направлении. За городом на широких автострадах движение стало быстрее. С каждой стороны эстакады в одностороннем движении могли идти одновременно по четыре ряда машин, Наркес стремительно обгонял машину за машиной. Несмотря на бесчисленные зигзаги горных дорог до Курдайского перевала и после него, расстояние в пятьсот километров между Алма-Атой и Джамбулом он покрыл за пять часов. Не заезжая в город, Наркес поехал в Ассу, где жила его мать. Скоро он въехал в село и свернул к одному из пятиэтажных домов, стоявших у обочины дороги. Поставив машину на площадку перед домом, Наркес прошел в крайний левый подъезд и поднялся на второй этаж. У двери с цифрой восемь он остановился; немного помедлил и позвонил. Дверь открыла мать. Увидев сына, она бросилась к нему, обняла. Потом, не выдержав, расплакалась. Пока Наркес успокаивал ее, из внутренних комнат вышли Турсун и Бейбит. Бейбит, увидев брата, сразу кинулась к нему на шею. Застенчиво поздоровалась с кайнага и Турсун. Все вместе они прошли в зал. Оглядываясь по сторонам, Наркес спросил:

– А где Серик, мама?

– На работе, должен прийти к обеду.

Мать подробно расспрашивала о Шолпан, Расуле, друзьях сына, о знакомых.

– Ну, как Расул? – все снова и снова спрашивала она. – Не забыл еще свою бабушку?

– Нет, помнит. Время от времени спрашивает у нас: «А где наша мама?» Мы говорим: «Мама ушла жить с другим мальчиком, которого тоже зовут Расулом». Он стоит после этих слов и долго о чем-то думает, – улыбнулся Наркес.

– Так нельзя шутить, – серьезно сказала мать. – Он уже многое понимает, хоть и маленький.

Наркес, улыбаясь, согласился с матерью. Еще немного поговорив с сыном, Шаглан-апай вместе с Турсун начали готовить чай. Бейбит продолжала расспрашивать брата об алмаатинских новостях.

Через некоторое время пришел и Серик. Еще с порога услышав голос брата, он стремительно вошел в комнату. Братья обнялись, затем, радостно восклицая, стали разглядывать друг друга. Серик заметно возмужал за те полгода, которые Наркес не видел его. Пока братья расспрашивали друг друга о житье-бытье, Турсун и Бейбит накрыли на стол. Шаглан-апай позвала всех на чай. За разговорами они не заметили, как пролетело обеденное время. Серик встал из-за стола и взглянул на брата:

– Ну ладно, мне надо на работу. Вечером договорим. – Он вышел.

В прошлом году он приехал из армии осенью, пропустив все сроки поступления на учебу. Потом женился и устроился на автобазу шофером. Этой профессии он обучился в армии. Наркес часто думал о судьбе брата, но все как-то не удавалось помочь ему. Б январе умер отец. Похороны, в феврале сорокадневка. В марте эксперимент, и с тех пор помимо всех дел Института он был занят Баяном. Буквально на днях вернулся из Вены. А сделать что-то было необходимо… Обо всем этом думал Наркес, сидя за столом, поддерживая беседу и одновременно отвечая на вопросы матери, Бейбит и Турсун.

После обеда Наркес решил съездить в город к Сакану. Он был очень привязан к нему. Они приходились друг другу двоюродными братьями по линии матерей. Были почти ровесниками: Наркес был на год старше Сакана. Вместе росли в детстве, вместе учились в одном институте, но на разных факультетах. Сакан поступил на год позже брата и на год позже его окончил. Работал заведующим аптекой. Несколько лет назад он получил ее одной из самых отсталых, затем из года в год постепенно сделал ее одной из лучших в городе. В прошлом году отстроил для нее новое просторное здание. Был он очень трезвым, деловым и практичным. Они как бы дополняли друг друга. Сакан ценил в старшем брате колоссальный интеллект. Наркес же ценил в нем умение видеть в жизни все без иллюзий, без возвышенного ореола.

Сакан оказался у себя. Увидев Наркеса, он радостно встал из-за стола и пошел ему навстречу. Братья поздоровались, расспросили друг друга о делах, о семьях. Чтобы беседу их не прерывали, Сакан вызвал зама, попросил его пока заняться посетителями и закрыл дверь кабинета на ключ.

Посидев за беседой еще немного, Наркес стал собираться.

– Куда торопишься? – спросил его Сакан. – Скоро кончится работа. Поедем к нам. Поговорим, побудем вместе, заночуешь…

– Потом, старина. Пока надо побыть рядом с матерью. Я ведь только приехал.

– Ну, давай, заходи. Может, сообразим и махнем куда-нибудь на несколько дней, отдохнем. Да, – тут же остановился он. – Никто не знает о твоем приезде? Ты никуда еще не заходил? А то понабегут со всех сторон. И отдохнуть не дадут. Лучше инкогнито тебе побыть пока. А к руководству и перед отъездом успеешь зайти.

Наркес согласно кивнул. Братья расстались.

На следующий день Наркес решил навестить пожилых родственников. Первым делом он посетил Кумис-апу, старшую сестру матери. Ей было восемьдесят лет. Несмотря на столь немалый возраст, она обладала завидной живостью и оптимизмом, Дочь ее Турсун уже много лет была вдовой. Раньше была замужем за двоюродным родственником Хакимом, что среди казахов случается редко. В свою очередь они приходились двоюродным братом и двоюродной сестрой Наркесу. После смерти брата остались двое детей, старший Турымтай и младшая Талшын, и Наркес часто помогал им. Увидев его, все они необыкновенно обрадовались.

– И тебя, Наркесжан, оказывается, можно иногда увидеть. Уж был бы ты лучше простым, не известным никому человеком, как мой Орын, и тогда мы видели бы тебя чаще, – сказала Кумис-апа.

Орын, невысокий круглолицый молодой человек с курчавыми волосами, все еще холостой в свои тридцать два года, стоял рядом с матерью и улыбался.

Наркес радостно здоровался со всеми. За чаем они вспоминали родных, знакомых упомянули и Хакима. Вспомнив брата, Наркес сразу стал серьезным.

– Хаким-ага часто говорил мне, – нарушил он, наконец, молчание, – что мы обязательно должны оставить какой-нибудь след после себя. Я, кажется, выполнил его просьбу…

– Да, ты выполнил его просьбу… Это было самое заветное желание в его жизни… – задумчиво отозвалась Турсун, вспомнив мужа.

– Хочу я какую-нибудь научную работу посвятить его памяти, – продолжал Наркес. – Попозже, когда освобожусь немного.

За разговором они просидели до позднего вечера. Наркес стал собираться.

– Куда ты на ночь глядя? – спросила Кумис-апа. – Заночуй, а завтра утром поедешь домой.

– Не могу, апа. – Наркес развел руками. – Надо быть рядом с матерью.

– Да, да, ей сейчас трудно, – согласилась старая женщина. – Ну, ладно, почаще навещай нас до отъезда.

Орын проводил брата на улицу. У машины они простились, и Наркес поехал в Ассу.

В последующие дни Наркес навестил Басера-ага, Кульзаду-апу, Асиму-апу, Калела-ага и других родственников. И где бы он ни был, вечером он обязательно возвращался домой, зная, что мать будет беспокоиться в его отсутствие.

Несколько дней Наркес провел у Канзады и Тимура в Дунгановке. Приезжая к зятю и сестренке, Наркес каждый раз видел огромный яблоневый сад, который они вместе с отцом посадили много лет назад, нехитрые сельские постройки. Здесь проходили последние годы его детства и юность. Здесь все напоминало об отце.

В одну из встреч Сакан предложил Наркесу съездить на джайляу к своему родственнику по отцовской линии Бисену, работавшему чабаном, и отдохнуть у него неделю-две. Наркес много раз в разные годы встречал Бисена в доме брата. Это был очень смуглый и крепкий мужчина лет сорока пяти, весельчак и острослов. Он часто приглашал Наркеса к себе в горы, но съездить все никак не удавалось: Сейчас, во время отпуска, отдохнуть в горах несколько дней было бы неплохо. Наркес согласился. Он переговорил с матерью, и она одобрила его решение.

11

В назначенный день Наркес и Сакан отправились на джайляу. За городом долго ехали по шоссе, тянувшемся параллельно железной дороге. У одной из проселочных дорог, убегавших в сторону от автострады, Сакан свернул и поехал по направлению к горам. По обе стороны дороги, утопавшей в пыли, стояли поля уже созревшей и готовой к жатве пшеницы. Наркес разглядывал необозримое желтое море хлебов, тугие колосья, медленно и мерно колыхавшиеся от легкого ветерка. Время от времени посматривал слева от себя и Сакан.

– Богатый в этом году хлеб, – произнес он, – как и в прошлом году. Снова, наверное, дадут Казахстану орден, – он широко улыбнулся.

Улыбнулся и Наркес, продолжая думать о своем. Вклад республики в житницу страны был известен всем.

Дорога быстро поднималась вверх. Оставляя за собой высокий шлейф пыли, газик Сакана легко преодолевал путь. Вскоре дорога стала каменистой. Когда поднялись на первый перевал, Сакан взглядом указал вперед: «Видишь вон ту скалу на четвертом перевале? Она называется Унгур-тас. В этом году Бисен находится на этом джайляу».

С перевала дорога стремительно понеслась вниз. Между каждыми двумя перевалами находилось множество высоких холмов и гребней. С трудом поднимаясь вверх почти по вертикальному склону, Сакан, с улыбкой глядя на Наркеса, спросил:

– Ну, как наши горные дороги?

Наркес, крепко схватив правой рукой за ручку поручня перед собой, внимательно смотрел вперед. Казалось, что машина вот-вот перевернется и полетит назад, на дно глубокой ложбины. Натужно гудя, отчаянно цепляясь всеми четырьмя колесами за голую каменистую почву, газик медленно поднимался в гору. Взобравшись наверх, машина снова спускалась по непостижимо крутому склону.

– Разве вас можно назвать водителями? – добродушно улыбаясь, произнес Сакан. Он любил всегда шутить с братом. – Привыкли к ровным, как стол, автострадам. На них и с закрытыми глазами можно ездить. Вот где проверяется истинный класс шофера.

Несмотря на то, что он изо всех сил нажимал на педаль, машина стремительно понеслась под уклон и, миновав дно ложбинки, взлетела на новый склон. Сакан переключил скорость. Машина медленно поползла вверх. Перед самой вершиной склона газик задержался на одном месте, отчаянно вращая всеми колесами. Сакан включил тормоза, машина слегка наискосок сползла по склону и остановилась. Наркес молча взглянул на брата. Сакан снова переключил скорость. Газик с воем, напрягая всю мощь своего мотора, медленно преодолел последние метры до вершины. Теперь предстоял не менее трудный спуск. На вершине гребня Сакан остановил машину и немного передохнул.

– Вот так и живем. Сам видишь, какие дороги. Рядом Киргизия. А Киргизия – горная страна. Верхний этаж планеты…

– Удивительная страна, – отозвался Наркес. – Сколько ни едешь, все горы и горы: красные, синие, белые – снеговые. Такое ощущение все время, будто едешь среди небес…

Он задумался. О том, что раньше он часто бывал в Киргизии, о том, что уже несколько последних лет не бывал в ней, о том, как сильно соскучился он по братьям-киргизам, по их песням и по их речи, по их редчайшему гостеприимству и дружелюбию.

Из раздумий его вывел голос Сакана.

– Между прочим, ни на Кавказе, ни в других местах я не встречал таких трудных горных дорог, как в Киргизии, – продолжал он. – Правда, помню Чекет-Аман и Семинский перевалы на Алтае. Впечатляющее зрелище. Но подъемы и спуски там не такие крутые, как здесь.

Он завел машину и осторожно повел ее вниз. Несмотря на то, что были включены все тормоза, газик быстро катился под гору.

– Может, сядешь за руль? – улыбаясь, спросил Сакан.

– Пожалуй, не сяду, – ответил Наркес.

Сакан добродушно рассмеялся. Улыбался его веселью и Наркес.

Преодолев еще несколько перевалов, Сакан свернул с дороги, и машина по бездорожью медленно поползла по склону горы. Впереди уже виднелись юрты чабанов, лошади. Склон соседней горы был густо усеян белыми точками овец.

На звук машины из ближней юрты высыпали малыши. Босоногие, мал-мала меньше, они стояли перед юртой, стараясь во что бы то ни стало узнать, кто к ним едет. Сакан подъехал к юрте. Дети Бисена, увидев своего дядю, бросились к нему. Навстречу им вышла Бурулхан-апай. Она радостно поздоровалась с приехавшими, подождала, когда они, войдя в юрту, сели на маленькие одеяльца-корпеше, лежавшие на домотканом шерстяном паласе, и стала расспрашивать Сакана о детях и Розе. Отвечая на расспросы шурина о детях, о житье-бытье, она достала две подушки, лежавшие поверх сложенных друг на друге у стенки одеял, и подала их братьям.

– Устали, наверное, с дороги, – сказала она и, сняв деревянную крышку-с зеленого эмалированного ведра, взболтала плескавшийся в нем кумыс, разлила его в красные пиалы, подала их гостям.

– Свежий, – с удовлетворением отметил Сакан, лежа на боку на одеяле, облокотясь на большую пуховую подушку и медленно, маленькими глотками, отхлебывая напиток.

– Ну как Бисеке? – расспрашивал он, все так же медленно попивая кумыс.

– Работает, – отвечала Бурулхан-апай. – Весной получили грамоту за хороший окот овец.

– Скоро Героем, значит, будет, – пошутил Сакан.

– Куда ему до Героя, – улыбаясь, ответила женщина. – Лишь бы не хуже других быть.

– А Берик как поживает? Как у него дела? Дома он сейчас или около овец?

– Он сейчас на другом участке работает, – ответила Бурулхан-апай. – Старшим чабаном стал. Вместо него нового помощника дали, Бауржана, сына Даулета. Ты его знаешь, он из Кзыл-Кайнара. В прошлом году окончил школу, женился и с начала лета работает с Бисеном.

Наркес внимательно слушал неторопливую речь женщины. Какое-то извечное, величавое спокойствие ощущал он в окружавших юрты со всех сторон горах, в укладе жизни этих простых цельных людей, в обычном и скромном убранстве юрты чабана. Давно неведомый покой посетил его душу.

Кончив свои расспросы, Сакан познакомил с Бурулхан-апай Наркеса.

– Это Наркес, живет в Алма-Ате. Я много раз говорил вам о нем.

Женщина средних лет молча кивала головой, с уважением глядя на гостя. Наркес тоже молча и мягко смотрел на нее.

Немного посидев с гостями, женщина вышла хлопотать по хозяйству. Сакан бегло окинул взглядом внутреннее убранство юрты, вытянул ноги и, удобнее пристроив под рукой подушку, с улыбкой произнес;

– Так, теперь начнем вдыхать целебный горный воздух…

Наркес рассмеялся. Шутки младшего брата всегда смешили его.

– Надо поправиться здесь, на лоне природы, а то в мире цивилизации среди всех благ и услуг мы с тобой так отощали, что едва добрались сюда… Подальше от таких «благ», – негромко хихикая, продолжал Сакан.

Наркес громко смеялся.

– Смейся потише, – сквозь слезы говорил Сакан. – А то все окрестные чабаны услышат твой смех и подумают: «Голосистый этот товарищ из Алма-Аты. Неужели там все такие?»

Наркес захлебнулся еще больше, изредка хлопая себя рукой по бедру.

– Ты прямо, как Бальзак, бьешь себя по бедрам, – не унимался Сакан.

Вдоволь насмеявшись, братья вышли наружу. Воздух был – действительно удивительным. От него ширилась грудь – Дышалось необычайно легко и свободно

– Даже днем здесь было намного прохладнее, чем в низовьях. Окидывая взглядом окрестные горы и любуясь их красотой, Наркес с Саканом за разговорами стали медленно подниматься по склону горы. Вскоре их нагнал один из карапузов Бисена.

– Мама на чай зовет, – сказал мальчуган.

– А папа твой приехал? – спросил Сакан у племянника.

Мальчуган молча кивнул.

Когда они спустились к юртам, навстречу им вышел Бисен.

– Ну, как добрались? – радостно щуря свои острые глаза, спросил он, пожимая поочередно руки братьям. – Не устали? Дороги у нас трудные.

– Как дети, Роза? – обратился он к брату.

– Все по-прежнему, – ответил Сакан.

– Ия, Наркес, как Алма-Ата? Что нового там у вас? – посмотрел на гостя Бисен.

– Да без особых, по-моему, новостей, – улыбаясь, ответил Наркес.

Тут подошел смуглый паренек и почтительно, обеими руками, поздоровался с каждым из гостей. Это был Бауржан, помощник Бисена, о котором говорила Бурулхан-апа.

– Я видел, как вы приехали, вон с той сопки, – Бисен указал на вершину дальней горы. – Искал барана, который отстал от отары вечером. Там и нашел его. Пока спускался окружным путем, вы уже вышли из дома.

– Никто не трогает овец, когда они отстают? – спросил Сакан,

– Кто их тронет? – произнес Бисен.

– А волки? – спросил Наркес.

– Рано им еще появляться, – ответил чабан.

– Что мы стоим здесь, заходите домой.

Братья прошли в юрту и, как полагается гостям, сели на торь. Хозяин сел ниже их. Еще ниже его со стороны двери сел Бауржан. Бурулхан-апай расстелила полосатый дастархан и высыпала на него баурсаки, куски сахара, курт, в блюдечках поставила масло, мясо, в пиалах – сметану. Достала из небольшого буфета еще несколько пиал и стала неторопливо разливать чай.

Бисен извлек откуда-то бутылку русской водки. Разливая ее в маленькие стаканчики, шутливо обратился к жене:

– Ау, байбише, нет у нас коньяка? – Для таких гостей коньяк надо ставить – Тебе лучше знать, что у нас есть и чего у нас пет, – скромно ответила женщина.

Сакан улыбнулся.

– Кто знает, может, припрятала где-нибудь бутылку от меня? – продолжал шутить Бисен.

– Припрячешь от тебя, – мягко улыбнулась Бурулхан-апа.

За чаем и водкой разговор пошел оживленнее. Бисен рассказывал разные забавные случаи из своей жизни и из жизни других чабанов. Братья смеялись от души.

За чаем Бисен сказал помощнику: «Привези одного из моих баранов, белого аккошкара и зарежь его».

Бауржан тут же поднялся и вышел из юрты. Наркес рассказал о последних новостях в столице. Бисен и Сакан внимательно слушали его, изредка задавая вопросы. Затем Наркес рассказал об эксперименте с участием Баяна – Об открытиях Баяна и его самочувствии – Об операциях на мозг, которые он и его сотрудники проводят в Институте.

– Пай-пай-пай! – с восхищением качал головой Бисен. – До каких высот дошла наука. Вмешиваться в мозг и способности человека! А тебе не страшно, когда ты делаешь операции людям? – спросил он.

Сакан снова рассмеялся.

– Как ты спокойно режешь баранов, так же спокойно он проводит и операции, и опыты. Это же его профессия.

– Ну, положим, не так спокойно, – отозвался Наркес, – но, конечно, привыкаешь ко всему.

– Бисеке, – Сакан, улыбаясь, взглянул на родственника, – он и с тобой может провести эксперимент. Станешь ученым, артистом или еще кем-нибудь…

– Что ты? Упаси бог! – испугался Бисен и погладил рукой бритую голову, словно ее уже коснулся скальпель.

Братья рассмеялись.

– Не надо мне ничего, – продолжал Бисен, – Я привык к вольной жизни. В городе, когда я иногда приезжаю к Сакану, я даже уснуть не могу ночью в многоэтажном бетонном доме. Все мне кажется, что душно. Тороплюсь, пока не уеду из города.

Наркес взглянул на широкие загорелые руки чабана, потом на его сильное, словно литое тело и подумал:

«Не пожелала судьба, чтобы я жил простой и безыскусной жизнью, такой, как у него, оставив все премудрости этого мира другим. Не пожелала…»

Мужчины немного помолчали, потом заговорили о другом. Незаметно летело время. Подали бесбармак. Гости и Бисен помыли руки: им поливал из кумана Бауржан. В большой деревянной чаше дымились огромные куски мяса, а на плоском круглом эмалированном блюде лежало тесто, сваренное в мясном бульоне очень тонкими слоями.

Баранью голову на тарелке Бисен по обычаю казахского гостеприимства поставил перед самым большим гостем – Наркесом. Сакану и другим присутствующим он раздал разные куски мяса, соответствующие рангу гостей и близких людей. Потом начал нарезать мясо небольшими кусочками на тесто на блюде.

Когда все было готово, все принялись за еду. Ели руками, без блюдечек. Наркесу доставляло большое удовольствие есть из блюда рукой: пища, принимаемая таким образом, казалась намного вкуснее.

– Ну, как? – улыбаясь, спросил Сакан. – В городе-то у нас рукой не едят.

– Так вкуснее, – просто ответил Наркес.

Бисен время от времени подливал в рюмки водки. Когда гости кончили есть, Бурулхан-апа налила им в пиалы сурпы.

После ужина мужчины вышли из юрты. Веяло прохладой, обычной ночью в горах. Сакан и Наркес взглянули на небо. Даже звезды в горах казались ближе, крупнее. В ночной тишине мерно стрекотали кузнечики. Изредка фыркали лошади.

Когда мужчины вернулись в юрту, постели уже были готовы. Детей Бурулхан-апа отправила ночевать в соседнюю юрту. Сакан лег на крайнюю у стенки постель. Наркес лег на постель, разложенную посреди юрты. Рядом с ним устраивался Бисен. За ним у самой стенки была постель Бурулхан-апай. Она вышла, когда мужчины входили в юрту. Теперь, когда они улеглись, она снова вошла. Потушила свет и неслышно прошла на свое место. Полог двери из тонкой кошмы остался открытым.

– Бисеке, нас не утащат ночью волки? – пошутил Сакан.

– Мы всегда так спим, с открытой дверью, – ответил в темноте Бисен.

– Если волк и придет, то он прежде всего утащит Наркеса. Он ближе нас лежит к двери, – снова пошутил Сакан.

Наркес рассмеялся.

Вскоре хозяева и Сакан уснули. Наркес лежал, глядя на гребни гор перед собой, смутно вырисовывавшиеся в темноте ночи. В чуткой тишине дружно стрекотали кузнечики. Доносилось мерное дыхание стада, расположившегося неподалеку от юрты. Изредка, совсем по-человечьи, кашляли овцы. Через некоторое время над самым дальним высоким гребнем, четко обозначив контуры гор, взошла большая полная луна и повисла на одном месте, словно удивляясь чему-то. Зрелище было настолько необычным, что Наркес смотрел на него, не отрываясь. Это длилось довольно долго. Луна смотрела на Наркеса, а Наркес смотрел на луну. После долгого созерцания ее он незаметно для себя уснул.

12

Утром Наркес проснулся с ощущением необыкновенной свежести и бодрости. Ни Бисена, ни Бурулхан-апы в юрте не было. Они, видимо, давно встали. Сакан лежал с открытыми глазами и о чем-то думал, глядя в открытый тундук. Братья оделись и вышли. Бурулхан-апай хлопотала у очага. Тут же рядом с очагом стоял самовар. Из короткой трубы над ним вылетали искры.

Наркес и Сакан полили друг другу на руки воды из кумана. Выгнав отару на выпас, вернулся Бисен. За неторопливыми разговорами прошел утренний чай. После чая мужчины установили неподалеку от юрты палатку. Она была просторной, четырехместной и напоминала большую комнату. Весь первый день братья провели в отдыхе и чтении. Наркес прихватил с собой из дома книги, чтобы почитать их в часы досуга. Художественную прозу в последние годы удавалось читать только урывками. И поэтому сейчас, заранее предвкушая редкое наслаждение, он с нетерпением взял в руки роман Бальзака «Луи Ламбер». Он читал его уже много раз. Почти все страницы были испещрены на полях мелкими пометками. В некоторых местах строка за строкой были подчеркнуты большие куски произведения. С первых же строк романа Наркеса захватила волшебная титаническая проза, Просматривая огромное количество подчеркнутых мест, он думал о том, что в этой книге тридцатитрехлетний Бальзак как мыслитель достиг наивысшей точки своего духа. Правда, он совершенствовал свое любимое творение в течение нескольких лет после первого издания книги. Наряду с «Луи Ламбером» Бальзак считал самым вершинным своим произведением религиозную повесть «Серафита», которой не было в полном собрании сочинений. Наркес знал, какого труда стоил писателю роман, сколько разных книг ему пришлось перечитать, чтобы написать его.

Философская мысль романа была действительно грандиозной, но творцу величайшей «Человеческой комедии», одному из самых больших гигантов мировой литературы, в нем впервые изменила его уникальная интуиция. Художественные образы романа получились слабыми и нежизненными. «Луи Ламберу» – самой любимой книге Бальзака, которую автор считал самой главной своей книгой, явно не хватало Прометеевой искры.

«Книги писателя – это пирамида, воздвигнутая им самому себе, – думал Наркес. – Великая книга – великая пирамида. Даже более вечная, чем сама пирамида. Ибо пирамида боится времени, Книга же живет вечно. В то же время великая книга – великий подарок человеческому роду».

Только таких гигантов художественной мысли, как Бальзак, Лев Толстой, Фирдоуси, Шекспир и другие, он и считал настоящими творцами.

«Истинного писателя или поэта легко различить по нескольким строкам», – думал Наркес. Как это у любимого его Фирдоуси:

Судьбою дан бессмертия удел

Величью слов и благородству дел.

Все пыль и прах. Идут за днями дни,

Но стих и дело вечности сродни.

…Властитель! Я палящими устами

Воспел тебя, безвестного вождя.

Дворцы твои разрушатся с годами

От ветра, солнца, града и дождя…

А я воздвиг из строф такое зданье,

Что, как стихия, входит в мирозданье.

Века пройдут над царственною книгой,

Которую дано мне сотворить.

Меня, над коим тяготеет иго,

Душа людей начнет боготворить.

Мужи и старцы, юноши и девы

Для счастья призовут мои напевы,

И, даже веки навеки смежив,

Я не умру, я буду вечно жив!

Какая титаническая дерзость! Какая титаническая вера! И разве он не оказался прав? Разве не оказались нетленными и неподвластными времени только те дворцы, которые он воздвиг в своем эпосе, только те цари, которых он посадил на троны чародейством своего поэтического искусства? Разве не обратились в прах и тлен дворцы султана Махмуда Газневи, и сам он, и тысячи других султанов, шахов, царей и королей после него, как и предсказывал поэт? Кто помнит сейчас Махмуда Газневи и ему подобных, кроме отдельных историков? Если широкий читатель и знает о нем сейчас, то только потому, что имя его осталось в великом океане, имя которому – «Шах-Наме». Только благодаря вражде с величайшим поэтом правитель и заслужил такую посмертную славу. Фирдоуси он может поставить только рядом с Гомером. И нет ему более равных!

Поэт выступил против тирана и этим самым встал в ряды защитников Ирана и стал самым великим защитником Родины во всем необозримо грандиозном эпосе. Какой правдивый и символический образ! Ибо поэт – ярчайшее проявление народного духа – не мог не восстать против тирании и против тирана и рано или поздно вступить в единоборство с ним. История показала, кто вышел победителем из этого поединка: тиран или поэт. Вот какова мощь поэзии титана! Только поэзия великих чувств и может быть истинной поэзией. А все эти «тихие» и «скромные лирические голоса» – это суррогат по сравнению с истинной и великой поэзией, фальшивые ноты рядом с мощной музыкой великого сердца. Удивительно, как много добродетелей находят люди в оправдание скудости своего таланта и скудости своей мысли, думал Наркес.

Он вспомнил отзыв автора одного из многих трудов, с которыми он познакомился в последнее время. А. Мюллер в книге «История ислама с основания до новейших времен», если ему не изменяет память, пишет: «Фирдуси выше всего персидского народа на целую голову, вот почему соотечественникам его гораздо ближе и понятнее менее возвышенные поэты Саади и Хафиз; хотя мягкое мировоззрение Саади и теплая жизнерадостность Хафиза и нам доставляют величайшее удовольствие, все же в одном только Фирдуси усматриваем мы плоть нашей плоти, один он проникнут духом, вьющим от Гомера, Наля и Нибелунгов». «Последних Мюллер упоминает больше из чувства национального патриотизма», – подумал Наркес.

Самое большое удовольствие ему доставляли всегда размышления над наиболее трудными и сложными проблемами. И сейчас, когда у него впервые за долгие годы оказалось столько свободного времени, он не мог отказать себе в любимом занятии. Он думал об искусстве.

Все художники, люди искусства и литературы, думал он, делятся на четыре категории. К первой категории относятся люди со слабыми художественными способностями, всю жизнь пытающиеся ввести в заблуждение себя и других относительно своих очень скромных возможностей. Ко второй относятся таланты. К третьей – великие художники, люди с великим изобразительным даром, И к четвертой – гении, гениальные мыслители и гениальные художники одновременно. Таланты работают на современников, гении – на века, но если счет вести на тысячелетия, то надо признать, что даже гении резко отличаются друг от друга и что даже среди них происходит естественный отбор. Разновидности гениальности разных классов. Величайшие из них как бы обладают даром художественного ясновидения. Каждый факт жизни, каждое событие, свидетелем которого они были, мгновенно вызывают массу ассоциаций в уникальном их художественном создании. Впрочем, он всего-навсего ученый, и сами художники, быть может, по-другому понимают эту проблему. Возможно. И тем не менее, конечно, ясно одно. В памяти поколений остаются не премии, полученные великими мастерами или малыми подмастерьями при жизни, а их произведения, в которых с беспощадной обнаженностью запечатлен весь уровень их мыслительных и художественных способностей. И счастливы те из них, творения которых, пройдя через бесчисленные художественные течения разных времен, соприкасаются с вечностью.

Гений и талант достигают разных результатов, видимо, потому, размышлял Наркес, что они по-разному подходят к искусству. «Нельзя писать одними только нервами», – утверждает талант. «Гений орошает свои творения слезами»,

– говорит Бальзак. «Над вымыслом слезами обольюсь» – Пушкин. «Огонь в одежде слова» – Барбюс. Для всех второстепенных и третьестепенных талантов искусство – дело не главное, стоящее на одном из многих планов их жизни. Они с успехом могут заниматься любым другим делом и, оставив искусство, не потеряют ровным счетом ничего и будут так же успешно процветать в любой сфере деятельности. Для великого же художника искусство – единственная форма самовыражения и самоопределения в жизни. Вне его сферы он не представляет собой ровным счетом ничего. Грандиозность его внутреннего художественного мира и стремление донести его до людей максимальными художественными средствами постоянно заслоняют от него нужды и заботы каждого его дня. Искусство для него более реально, чем сама жизнь. Отсюда и проистекают все трагедии в личной жизни Бетховена, Бальзака, Вагнера, Шопена, Паганини и многих других художников-титанов.

Великое искусство рождается только из великих страданий и жертв, из гигантских поисков и метаний духа. Спокойная, наполненная больше парадными сторонами, чем трудами, салонная жизнь жуирующего художника не может выразить великие нравственные идеалы. Кто видел когда-нибудь, чтобы великое приходило легкою ценою? Легкою ценою приходит только бездарность. Тайна же рождения гениального художника и явления его миру велика есть…

Рядом с палаткой пробежал кто-то из детей, и не успел Наркес что-либо подумать, как в ту же секунду, приподнимая головой брезентовый полог, в палатку заглянул один из малышей Бисена:

– Вас на обед зовут.

Мгновенно окинув Наркеса, лежавшего на корпеше с книгой в руках, и спящего Сакана взглядом круглых и черных глаз, очень смуглый карапуз, не дожидаясь ответа, исчез.

Наркес разбудил брата и они вдвоем, не торопясь, вышли из палатки. Когда они вошли в юрту, дастархан был уже накрыт. Увидев входящих гостей, Бисен быстро вскочил со своего места.

– На торь проходите, – вежливо и предупредительно произнес он.

После того, как гости сели, Бисен не спеша устроился на своем месте пониже и с улыбкой обратился к Наркесу:

– Как отдохнули, Наке? Чтобы не помешать вашему покою, я послал мальчугана.

– Кайсаржан лучше всех объяснил, зачем его послал отец, – весело улыбнулся Сакан, успевший уже освободиться от послесонной дремоты.

Малыш, сидевший рядом с матерью и вместе с другими детьми, некоторое время с любопытством смотрел на своего дядю, словно пытаясь определить, по-настоящему он хвалит его или шутит, Добродушно улыбнулись и Наркес с Бисеном. За чаем и разговорами засиделись долго.

После обеда мужчины вышли из юрты и долго ходили на ровном возвышении по начавшей уже выгорать траве.

Среди первозданной красоты и тишины гор Наркес почти физически ощущал, как в него вливаются новые силы. Это чувство он начал испытывать еще вчера, с первого дня их приезда – Здесь, в горах, все городские дела и заботы отодвинулись куда-то далеко на задний план, стали почему-то мелкими, ненужными, незначительными, словно наедине с собой на лоне природы человек начинает постигать истинную ценность земного своего бытия.

13

На следующий день после утреннего чая братья решили побродить с ружьями по окрестностям. Вокруг было много глубоких, поросших кустарником и деревьями, оврагов, переходящих постепенно в ущелья. Сакан взял ружье, прихваченное из дома. Наркесу дали двустволку чабана.

– Вон в том овраге я видел недавно следы кабанов, – показал Бисен на один из оврагов. – Будьте осторожны.

Братья направились в указанную им сторону. Наркес никогда не был ни на настоящей охоте, ни на настоящей рыбалке. Спускаясь с Саканом по склону оврага и пробираясь сквозь высокий густой кустарник, он испытывал большое удовольствие от прогулки. Кустарник становился все реже и реже. Теперь попадались невысокие, но крепкие и кривые деревья, каким-то чудом росшие на каменистой почве. Пройдя по тропе вниз по оврагу, братья вскоре действительно увидели следы кабанов. Земля под одним большим раскидистым деревом, росшим у тропы, была глубоко изрыта. Но самих кабанов нигде не было видно. Было ясно, что теперь их не встретить. Пройдя по тропе еще немного, они вспугнули стайку кекликов. Встревоженные их приближением, птицы быстро поднимались по склону оврага, пробираясь между редкими кустами.

– А ну-ка, охотник, покажи свое мастерство, – сказал Сакан.

Наркес быстро вскинул ружье и, прицелившись, поочередно нажал на курки. Оглушительно грохнули два выстрела. Дробь вспорола землю далеко в стороне от стайки. Птицы взлетели в воздух. Эхо выстрелов, быстро удаляясь, перекатывалось по дальним горам.

Сакан молча поднял ружье и тоже выстрелил два раза. Два кеклика, отделившись от стайки, упали вниз и, цепляясь за редкие кусты, скатились на дно оврага. Оглушительное двукратное эхо перекатывалось по далеким горам и каньонам.

– Да, метко ты бьешь, – с восхищением произнес Наркес.

– Науками не занимаемся, – улыбнулся Сакан. – Жизнь – вот самая высшая для меня наука, а для тебя наука давно заслонила жизнь.

Он спустился на дно оврага, поднял двух окровавленных птиц, и снова поднялся к Наркесу.

– Отдадим псам Бисена, – сказал он.

Они спустились вниз по ущелью довольно далеко, но дичи никакой не было.

– Давай вернемся, – предложил Сакан. – Мы столько пробродили и ничего не встретили. Да и теперь ничего не встретим.

Наркес согласился.

Поднимаясь по оврагу вверх, Сакан говорил:

– Нет, старик, не согласен я на твою жизнь. Что это за жизнь, если нет в ней ни зорь, ни ночей, проведенных в горах или на озере с удочкой, если нет в ней охоты на волков и сайгаков, если нет в ней всей этой природы и нет прекрасных девушек, черт побери. Не нужна мне такая жизнь. Скажи, ты хоть находишь время интересоваться девушками? Тянет тебя хоть к ним или нет?

– Тянет, конечно, очень тянет. Порой мне кажется, что я чувствую их красоту даже слишком остро, как художник.

– Ах-ха-ха-ха… – громко и от всей души рассмеялся Сакан, хлопнув Наркеса свободной рукой по плечу. – Все мы художники… Ну и насмешил ты меня…

Наркес немного помолчал и негромко произнес:

– Старик, трудно мне сейчас… Люблю я девушку одну, и она меня любит… В такую вот ситуацию попал и не знаю, что делать…

– Ну, и люби себе на здоровье.

– Ты не понял меня…

– Ну, почему не понял? Если любишь, женись на ней. Кому же как не мне знать, как вы живете с Шолпан долгие годы? Чем так жить, лучше совсем развестись.

– А Расул?.. Как он будет расти без отца?.. Какой отчим будет любить его так, как я?..

– Да… – задумчиво протянул Сакан. – Советом тут не поможешь… Ты по природе человек высоких понятий и высоких побуждений. Одним словом, непрактичный человек. Но поскольку ты такой, то тебе надо жениться на любимой девушке. Есть у тебя и болезнь неразделенной любви.

Наркес засмеялся.

– Не смейся. Неразделенная любовь – это тоже болезнь. Может быть, самая трудная. Это то, что гложет человека постоянно, лишает его жизнь смысла, радости и высоты – вообще всего. Я знаю, сколько сил у тебя отняли и отнимают мысли о несложившейся семейной жизни.

Наркес молчал.

– Ну, а театром, кино, футболом интересуешься? – спросил Сакан.

– Занят, занят я очень, старик. Некогда этим интересоваться. Сам знаешь, сколько надо работать сейчас ученому над собой, чтобы не отстать от уровня передовых идей в науке.

– Слушай, тебе не кажется, что большая часть нашей жизни уже прошла, а ты так ничего и не видел в ней, кроме работы? – спросил Сакан.

– Кажется, – нехотя ответил Наркес. – Но это же очень нужно для науки, для людей.

– А помогали тебе люди долгие годы, когда ты болел и загибался от болезни?

– Кто-то не знал, кто-то мешал, всех-то людей зачем винить?

– Удивляюсь я тебе, Наркес. Столько ты перенес в жизни, страдал, мучился, столько зла тебе сделали твои враги, а ты по-прежнему веришь и любишь человека. Ты, наверное, навсегда останешься мечтателем.

– И реалистом, – добавил Наркес.

– Ты никак не можешь понять, что прошло время великих идей и героических подвигов. Все подвиги – это достояние прошлого. Твоя судьба – явление исключительное, не типичное. На долю всех других остается только трезвый практический расчет.

– По-моему, за частными явлениями ты не видишь главного, решающего. В жизни всегда есть место подвигу. Это не красивые и высокие слова. Это действительно так. Для подвига нужно сердце, способное на материнскую любовь к людям, и могучий разум для осознания его необходимости. Другое дело, что эти свойства встречаются не у каждого человека и потому отдельные люди думают, что подвига и вовсе не бывает на свете. Чтобы полностью понять и оценить подвиг, нужно самому иметь душу, готовую к подвигу. – Наркес задумался и снова добавил: – Иногда я думаю: что заставляет выдающихся людей, несмотря ни на какие трудности, совершать подвиги в своей жизни, что их толкает на него? Почему бы им не жить, как всем обычным людям, без великой цели, без великой борьбы и великих страданий? Как ты думаешь, почему?

– Я не ломаю голову над такими вопросами. Мне этого не нужно. Ты лучше вот на что мне ответь. Из года в год ты отчаянно увеличиваешь нагрузки и объем работы. Так и шею сломать недолго, Постоянно ставишь перед собой грандиозные цели и готов в лепешку разбиться, чтобы достичь их. Что это? Чудовищное честолюбие, желание быть первым в своей области во что бы то ни стало или внутренняя потребность?..

– Давай поговорим о более веселых вещах… – грустно сказал Наркес.

Беседуя на разные темы, братья проделали весь долгий обратный путь, пока, наконец, усталые и голодные, не вышли на возвышение, на котором стояли юрты чабанов.

– Ну как, устали? – встретил их Бисен. – А где же ваша добыча?

– Кабаны, видимо, узнали о нашем приезде, потому что так чесанули куда-то, что нигде их не сыщешь, – улыбнулся Сакан.

– Но я же видел в низине их следы…

– Мы тоже видели… – протянул Сакан.

Увидев в его руках убитых птиц, к нему, виляя хвостом, подбежал рослый щенок. Сакан кинул перед ним на землю кекликов. Зажав их в зубах, щенок отбежал подальше, лег на траву и начал грызть птиц.

– Проходите. Время обеда уже настало, – сказал Бисен.

Он взял у братьев ружья и занес их в юрту. Наркес и Сакан помыли руки и тоже вошли вслед за ним.

Бурулхан-апа уже ждала их у дастархана. Сакан и Наркес не спеша пообедали.

– Вам надо отдохнуть, вы устали, – сказал гостям Бисен.

Братья согласились и пошли в палатку.

Не успели они поспать и полчаса, как их разбудил Бисен. Сквозь сон Наркес услышал, как чабан, не решаясь беспокоить его, будил своего родственника.

– Ой-бай, Сакан, вставай, секретарь райкома едет… – встревоженным голосом говорил он, – Вставай, Сакан, вставай.

– Секретарь? Какой секретарь? – ничего не понимая спросонья, переспросил Сакан, с трудом приподнимаясь, усаживаясь на одеяле и протирая заспанные глаза.

– Секретарь райкома Калдыбаев на своей машине. С ним еще люди.

Теперь проснулся и Наркес.

Братья немного привели себя в порядок и вместе с Бисеном вышли из палатки. В сторону юрт, натужно урча моторами, медленно приближались две легковые машины.

– Так и знал, что не удастся отдохнуть наедине. Теперь приемы, банкеты и прощай отдых, – вздохнул Сакан.

– Ну что ж. Придется подчиниться этикету, – отозвался Наркес.

– Мне, наверное, попадет за то, что я своевременно не сообщил о вашем приезде, Наке, – озабоченно сказал Бисен.

– Не волнуйтесь, Бисеке, все будет хорошо, – успокоил его Наркес.

Машины приближались и остановились неподалеку от юрт. Из передней машины вышел первый секретарь райкома Ахмет Тенгизович Калдыбаев, моложавый энергичный мужчина сорока двух лет, в запыленном после долгой дороги костюме. За ним вышли еще трое, тоже в запыленных костюмах. Отряхиваясь на ходу, они направились к юртам.

– Здравствуйте, дорогой гость! Здравствуйте, Наркес Алданазарович! Ну и далеко вы забрались. Еле нашли вас, – Ахмет Тенгизович, радушно улыбаясь, протянул широкую сильную ладонь и крепко пожал руку Наркеса.

Приехавшие товарищи поочередно поздоровались с Алимановым, Саканом и чабаном. Это были председатель райисполкома Шатырбаев и другие руководители.

Бисен пригласил гостей в юрту, но они сослались на необходимость быстрого обратного возвращения – Нас ждет Болат Ильясович, – сказал Ахмет Тенгизович о первом секретаре обкома Омарове. – Он ждет – не дождется вас. Мы вас два дня ищем по всему району с тех пор, как услышали о том, что вы приехали. Если бы вы предупредили о своем приезде, мы встретили бы вас, как полагается, – улыбнулся Ахмет Тенгизович.

– Не хотелось никого отрывать от работы. Дел у вас сейчас перед жатвой невпроворот.

Бисен вынес из юрты низенькие стульчики, и гости немного присели с дороги. Бурулхан-апа угостила гостей свежим кумысом.

– Работы сейчас действительно много, но и вы не часто приезжаете в область, – сказал Шатырбаев.

– Не удается никак выбраться из Алма-Аты, – ответил Наркес.

– Ну, раз попали в наши руки, – улыбнулся Ахмет Тенгизович, – то теперь так просто мы вас не отпустим. Нас ждут. – Он встал с места и мягким жестом руки указал в сторону машины: – Прошу вас Сакан и Бисен быстро разобрали палатку и вместе с другими вещами погрузили ее в газик.

Один из приехавших работников, молодой человек лет тридцати, в черном костюме и галстуке, отвел в сторону Бисена и что-то сказал ему. Чабан виновато опустил голову. Это не ускользнуло от внимания Наркеса.

Приехавшие гости направились к машинам.

Наркес попрощался с Бурулхан-апой и крепко пожал руку Бисену:

– Не расстраивайтесь из-за разных слов, Бисеке. Я очень рад, что близко познакомился с вами. Приезжайте в Алма-Ату с Бурулхан-апой. Я буду вас ждать. – Он еще раз крепко и сердечно пожал руку чабана.

Лицо Бисена посветлело.

– Спасибо, Наке, что приехали к нам, – потеплевшим голосом сказал он. – Мы никогда не забудем вашего приезда к нам.

– Ну, Бисеке, до свидания. – Сакан обнялся с родственником. – Все так быстро получилось. Не обижайтесь. Приезжайте к нам в город чаще.

Он поцеловал по очереди всех своих маленьких племянников, затем направился к газику.

Наркес сел в «Волгу» секретаря райкома, и машины одна за другой тронулись в обратный путь.

Уже в пути Наркес обернулся и посмотрел назад. Бисен стоял на возвышении неподалеку от юрт и долго смотрел вслед машинам, пока они не скрылись за ближайшим перевалом.

14

В Джамбуле Наркес пробыл еще неделю и вернулся в Алма-Ату.

Дома его ждали немалые новости. В письмах и телеграммах, пришедших в его отсутствие из-за рубежа и подготовленных ему Алтынай, землячкой Шолпан, учившейся в университете, Наркеса извещали об избрании его действительным членом в Академии наук Польши, Франции, Англии, Австрии, Румынии, Болгарии, Швеции, Италии, Дании. Сообщали об избрании почетным доктором наук университета в Лодзи, Сорбоннского, Карловского, Ягеллонского, Лейпцигского, Оксфордского университетов.

Вечером пришла Алтынай и, увидев, что Наркес вернулся, отдала ему ключ от квартиры и ушла обратно в общежитие.

Наркес немного позанимался своими делами, потом, подумав о чем-то, позвонил Баяну.

– Привези записи, которые ты вел с марта до этого времени, – сказал он, Немного спустя приехал Баян. Юноша окреп, посвежел, загорел. В руках у него была толстая общая тетрадь.

– Ну, как дела? Что нового у тебя? – спросил Наркес.

– Скоро поедем на сельхозработы. Меня экстерном перевели на четвертый курс. Мурат Муканович пригласил меня работать с ним в области теории чисел. Сказал, чтобы я готовил кандидатскую диссертацию по Великой теореме Ферма.

– Ну что ж, пока у тебя все хорошо. – Наркес внимательно посмотрел на юного друга. – Ну, а здоровье как?

– Нормально. От тех ощущений, которые были весной, не осталось и следа.

– Это были временные явления кризисного периода.

– Вообще, тебе обязательно надо заниматься спортом, чтобы уравновесить большие умственные нагрузки, да и вообще окрепнуть. И чем напряженнее будут тренировки, тем лучше.

– Я и занимаюсь. Хожу на каратэ.

– Давно занимаешься?

– С июня, как почувствовал себя крепче.

– А почему именно на каратэ?

– Не так просто ответить на этот вопрос, Наркес-ага. Каратэ – это величайший пластический танец в сочетании с самыми совершенными и уникальными приемами схватки, которые выработаны тысячелетиями. Каратэ – это величайшее достижение человечества в области спорта за всю его историю. Каратэ – это борьба в танце, каратэ – это танец в борьбе, – с подъемом сказал юноша и, немного помолчав, серьезно и убежденно добавил:

– Мужчина должен быть суперменом. И желательно даже суперчемпионом в сфере своей основной деятельности.

Наркес внутренне улыбнулся, но не подал вида.

– Ну, а записи как, регулярно ведешь? – взглянул он на толстую тетрадь, которую Баян держал под мышкой.

– Регулярно. – Баян протянул записи.

– Надо будет вести их до конца года. На днях я приступлю к монографии, и они будут нужны. – Наркес помолчал и снова спросил: – Работаешь над чем-нибудь?

– Работаю, – ответил Баян. – Надеюсь, что скоро закончу.

Наркес стал внимательно листать тетрадь – Записи велись аккуратно. Каждый день юноша подробно записывал все, что он делал, чем занимался, свои мысли и ощущения. Внимание Наркеса привлекли несколько записей, сделанные в разное время

3 августа.

Истинное честолюбие похоже на истинную любовь: в обоих случаях человек всеми силами души стремится стать лучше, чем он есть в настоящее время. Даже когда он превосходит всех, он хочет превосходить самого себя. И желание это – бесконечно,

6 августа.

Можно, конечно, достичь в жизни всех внешних атрибутов благополучия: положения, богатства, устойчивой респектабельности, думая только о себе, но великим можно стать, только думая о народе и человечестве.

8 августа.

Чем больше я думаю о физических, интеллектуальных и нравственных способностях человека, тем больше прихожу к выводу, что человек не только космическое, но и фантастическое существо.

Заинтересовавшись, Наркес перевернул страницу.

10 августа.

Человеческой натуре присущи два величайших свойства: гениальность разума и гениальность души. Первое из них дает титанов познания, искусства и практического действия. Второе встречается неизмеримо реже и рождает Жанну д'Арк и других титанов любви к людям. Второе свойство совершеннее первого. Ибо люди, наделенные величайшим разумом и талантом, постоянно оспаривают первенство между собой. История сохранила бесчисленное множество примеров тому. Микеланджело и Леонардо да Винчи, Бюффон, и Вольтер, Лев Толстой, всю жизнь отрицавший Шекспира и в конце концов признавший его, Б„рлиоз, завидовавший непостижимому музыкальному гению Паганини, Шиллер, восклицавший: «Ах, этот человек Гете! Он вечно стоит поперек моего пути», и множество других примеров. Но даже титаничнейшие натуры, наделенные гениальным разумом, застывают в немом и благодарном восхищении перед титанами гениальной души. Созерцая умственным взором их бытие, они забывают о своем соперничестве, о всех обидах, которые они нанесли друг другу, и останавливаются, пораженные, перед величием человеческой души, состоящей из одной только любви к людям. Ибо в этом мире нет ни соперничества, ни вражды, ни самой крохотной мысли о себе, а есть только безграничная, ни с чем не соизмеримая любовь к людям. Каждая гениальная душа словно говорит людям: «Поменьше думай о себе, побольше думай о других, люби людей, помогай им. Всю жизнь, не зная устали, борись со своим стремлением выпятить себя, возвысить себя над людьми хоть на йоту и, если ты победишь в этой трудной, ни с чем не сравнимой борьбе, ты станешь таким, как я. И будешь не изредка любоваться зрелищем великой любви к людям, а будешь носить эту любовь в себе постоянно…»

Титанов разума потрясает тот факт, что мысль, обращенная у большинства людей роковым образом только в сторону личных собственных интересов, у гениальных душ полностью отворачивается от своего субъекта-носителя и всецело обращается в сторону человечества. Из этого восхищения и рождаются величайшие творения писателей, скульпторов, музыкантов и художников. Так была воплощена в мраморе, книгах, симфониях и полотнах Жанна д'Арк и другие гении любви к людям.

Не раскрывает ли и не объясняет ли явление титанов любви к людям истинные начала мира – любовь ко всему сущему, заложенную в его основу? Не зовет ли оно к высшему самопожертвованию и высшему служению людям, одной из форм которого является и деятельность гениального человека?

Продолжая листать тетрадь, Наркес думал: «В нем пробуждается философ. Он начинает постигать истинные начала мира. Это хорошо. Высочайших вершин в любой области знания и творчества достигает только тот, кто прежде всего является мыслителем и только потом специалистом в своей области. Истина, которая проходит мимо многих «многомудрых» мужей… Конечно, для полного постижения этих начал надо еще пройти долгий, необозримо грандиозный путь познания. В сущности, редко, кто проходит его до конца… Но уже сейчас ясно одно: Баян будет большим математиком, быть может, самым большим математиком века.

Последняя же его запись как бы отвечает на вопрос Сартаева и всех сартаевых, не станет ли человек, благодаря открытию формулы гения, гениальным роботом, полностью лишенным нравственности. Он ответил тогда своему Сальери, что вместе с гигантским усилением интеллекта в столь же огромной степени обострятся все нравственные понятия и побуждения личности… Он победил в споре со всеми лжеучеными, который он вел с ними всю жизнь…»

Кончив листать тетрадь и закрыв ее, Наркес произнес:

– Я доволен тобой. Ты оправдал мои надежды. Счастливой тебе дороги, старина!

Баян знал, что никогда и ни от кого из людей он не услышит более лучших слов. Побыв еще немного, он поехал домой.

После ухода юноши Наркес некоторое время думал о нем. Хороший парень, думал он, искренний, отзывчивый и безупречно чистый. Впрочем, он сохранит эту чистоту души и наивность еще долгие-долгие годы, ибо он теперь гений, а все гении наивны и прямолинейны до неразумности, не в пример людям, единственную силу которых составляет возведенная до степени искусства способность приспособляться к любому окружению и к любым обстоятельствам.

В общем, как бы там ни было, несмотря на огромные душевные переживания и столь же громадные научные поиски, эксперимент удался и удался блестяще. Раскрыта еще одна, быть может, самая великая, тайна природы. По каким-то трудно уловимым ассоциациям Наркес стал думать о самой природе. Всегда, когда он думал о ней, его поражало бесконечное разнообразие живых форм на земле. От атлантической макрели, находящейся постоянно в стремительном движении, ибо малейшая остановка грозит ей гибелью от нехватки кислорода, получаемого из воды, до ленивцев, являющихся последним пределом существования в ряду животных, имеющих мясо и кровь.

От Чингисхана до Сократа. От Талейрана до Жанны д'Арк.

Каждое уникальное явление природы вызывало в нем необычайное удивление, и он никогда не переставал восхищаться им. Всю жизнь он бежал от удивления, которое беспощадно преследовало его и почти всегда заставало врасплох: перед величием той или иной научной проблемы, перед красотой девушки, перед тем или иным таинственным явлением человеческой психики. Вот и сейчас он думал о редчайших фактах, известных науке:

пшеница эпохи неолита (конец каменного и начало бронзового века), найденная на территории Грузии, стойкая к ржавчине и иным заболеваниям в отличие от культурных ее видов; зерна пшеницы, которые Вилькинсон нашел в фивской гробнице, – где они пролежали три тысячелетия, и которые после посадки дали растения в пять футов ростом; живые жабы, найденные в известняке, где они пролежали, по подсчетам ученых, многие тысячелетия; тритоны, извлекаемые по сей день из ископаемых льдов Сибири и оживающие в тепле. Возраст их, определяемый геологическим способом по возрасту окружающих их осадочных пород – пять, семь и даже десять тысяч лет; каменные пластинки с рисунком креста, выпавшие с дождем, столь необычные минералы, созданные природой.

А человеческие способности? Какими фантастическими порой они могут быть! Но именно они, эти отклонения от нормы, помогают глубже познать физиологическую изменчивость организма, чем все обычные нормальные явления.

Ч. Ломброзо представил на одном из симпозиумов в 1882 г. пациентку, которая с утратой зрения блестяще контактировала с окружением при помощи… кончика носа.

Женщина, которую обнаружил в 1968 г. доктор К. Виске из Санта Барбара (Калифорния), обладала способностями к восприятию электромагнитных волн. Принимала она эти волны совершенно так же, как и современный радиоприемник.

Пациент, которого описал доктор Брехт, четко различавший мельчайшие предметы с большого расстояния. Позже он умер от кровоизлияния в мозг.

Югослав Жарко Драгич из Войеводины, совершенно нечувствительный к электрическому току, демонстрировавший свои способности в 1972 г. в Медицинской академии в Белграде.

Англичанин X. Галин, организм которого был настолько «заряжен» электричеством, что редко кто рисковал подать ему руку, боясь основательной встряски.

Индус, на которого наткнулась английская экспедиция в 1961 г. в Гималаях на высоте 5000 метров, совершавший при температуре в тридцать градусов мороза религиозный обряд босой и без теплой одежды.

Крестьянка с острова Хонсю в Японии, у которой росли в теле клубки шерсти, определенной специалистами текстильной промышленности как высококачественная шерсть. За девять лет из тела пациентки доктора Таюри собрано три килограмма шерсти.

Моника Гайнал из венгерского города Замол – сто четвертый случай за всю историю науки, – родившаяся с анелгезией – полной потерей болевых ощущений. Одним из таких людей был, как известно, знаменитый Муций Сцевола, который при попытке убить Порсену, царя этрусков, осаждавших Рим, был схвачен и положил руку в огонь, вынудив врагов этим поступком снять осаду с родного города.

Гарри Гудини, «король эскапистов», выходивший из любых металлических и деревянных гробов. В связи с этой уникальной способностью в английском языке появился даже новый глагол «гудинизироваться», т. е. суметь выйти из любого безвыходного положения.

А как объяснить феномен мозговых волн Жерара Круазе, Вольфа Мессинга, Анатолия Виноградова, Тофика Дадашева и множество родственных ему явлений? Прав был Эйнштейн и другие ученые, утверждавшие, что мысль рождается в человеческом сознании, минуя все символы – слова и знаки, присущие письму и речи. Собственно, этот феномен и является величайшим из всех известных пока нам явлений.

Человеческие способности проявляют себя в самых невероятных диапазонах, в самых невиданных формах. Трудно даже предсказать проявление этих способностей в будущем. С другой стороны, каждый новый шаг человека в познании тайн природы ставит перед ним больше проблем, чем решает.

«О мать-природа! – думал Наркес. – Есть ли конец всем твоим загадкам и тайнам? Нет его. Как нет границ и предела пытливости человеческого ума и человеческому познанию».

Размышляя о прошлом и будущем науки, о том, что достижения естествознания двадцати веков новой эры и великого множества веков до новой эры – это всего лишь первый гигантский шаг человечества в познании мироздания, Наркес засиделся в кабинете. Спать он лег очень поздно – Уже перед самым сном, сквозь ленивую дрему мыслей, подумал о том, что завтра надо непременно сесть за монографию, посвященную открытию. С этими мыслями он медленно и незаметно для себя уснул.

15

Наркес работал над монографией каждый день с утра до вечера. Он хотел плодотворнее использовать время, оставшееся до выхода на работу. Изредка отрываясь от работы, он размышлял о себе и о своей жизни.

В последнее время он все чаще и чаще испытывал потребность осмыслить свой пройденный путь, заглянуть в будущее.

…Двадцать лет, два десятилетия посвятил он изучению проблемы гениальности. Чего только не происходило в мире за это время! Сменялись диктаторы и правительства. Возникали новые государства, исчезали старые. Политические лидеры сменяли один другого до бесконечности. Кто он был по сравнению со всеми этими президентами, премьерами? Но и тогда он знал, что его идея и его открытие станут в будущем сильнее всех вельмож, всех армий и всех флотов всех великих держав, вместе взятых.

Величайшее единоборство столетия окончилось его победой. Открытие формулы гения, о котором он мечтал всю жизнь, совершено. Что он будет теперь делать? На что направит теперь свои силы? Он чувствовал себя способным решить любые, самые великие научные проблемы.

В мире физическом действует закон, устанавливающий зависимость между формированием той или иной биологической особи и продолжительностью ее жизни. Чем больше времени требуется на ее формирование, тем дольше она живет. Такой же закон, на его взгляд, существует и в мире духовном. Чем больше времени требуется для окончательного формирования того или иного гения, тем сильнее он становится и тем дольше живут в веках его творения. Его дух находится в самой начальной стадии своего развития и будет жадно развиваться всю жизнь. Да и сам он только начал свой жизненный путь и свою научную карьеру.

Все свои силы, все свои знания и способности он направит теперь на решение проблемы рака. Ибо ни одно, даже самое великое, открытие не стоит чуда самой простой человеческой жизни – «Неужели и в самые далекие древние времена, когда создавались первые книги человечества – священные книги, люди уже знали об этой болезни? – думал Наркес. – Видимо, знали, потому что в Библии в Новом завете, во втором послании Тимофею святого апостолу Павла есть упоминание о раке».

Он чувствовал, что может совершить еще много больших открытий и сделать много полезного для людей. В то же время он прекрасно понимал, что самой высшей точкой, которой когда-либо удастся достичь его духу, будет проблема гениальности, и, в частности, открытие формулы гения, универсального принципа резкого усиления способностей человека, заложенных в нем природой. Он снова задумался о его последствиях для людей в будущем… Удивительное это будет время. С этого открытия начнется новая история человечества. И эта нескончаемая и грандиозная эра будет эрой титанов и он, несмотря на то, что является их предтечей, будет самым слабым из них, хотя и принято обычно считать, что у истоков каждого великого исторического дела стоят самые большие гиганты… И эстафетой, которую он передаст титанам будущего, будет открытие формулы гениальности и монография, которую он напишет. Он постарается написать ее быстрее.

Раздался звонок в дверь. Наркес вышел в коридор и открыл ее. На пороге стояли Шолпан и Расул. Сын бросился к отцу и долго не отпускал его. Лишь немного утихомирив его, Наркес смог поздороваться с Шолпан, взять у нее из рук чемоданы и занести их в комнату.

За ужином супруги долго обменивались новостями.

На работу отозвали раньше положенного времени. Как и прежде, наиболее сложные операции Наркес проводил сам. Каждый день, возвращаясь с работы в пять часов, он спал с шести до семи вечера. Затем с семи часов принимался за работу над монографией, прерывал ее на время ужина, после ужина садился снова и работал до двух-трех часов ночи. Утром, на работу, вставал в половине восьмого. В творческие дни по пятницам, в субботу и воскресенье работал с раннего утра и до поздней ночи.

16

Надо было срочно подготовить отчет об экспериментальных работах Института за полугодие для Академии. Наркес еще с утра попросил Розу Абдуловну, новую секретаршу, никого не впускать к нему и сказать всем посетителям, что он занят срочным делом. Он просидел над отчетом несколько часов. Близилось время обеда. Наркес с головой ушел в работу и напряженно обдумывал последние положения доклада, когда вдруг раздался нежный девичий голос.

– Здравствуйте, Наркес Алданазарович.

Наркес быстро поднял голову. Перед ним стояла Динара. От неожиданности Наркес не смог скрыть охватившей его радости.

– Здравствуйте, Динара…

Девушка была в светло-коричневом цветастом платье, делавшем ее необыкновенно красивой. Она немного поправилась и поэтому выглядела еще лучше, чем прежде.

– Садитесь, пожалуйста, – спохватился Наркес, радостно улыбаясь.

Динара присела с краю кресла.

– Ну, как вы поживаете, Наркес Алданазарович?

Ясные и красивые глаза ее так и светились радостью.

– Спасибо, по-прежнему. А вы как живете? – Наркес внимательно разглядывал дорогие черты, и грусть понемногу стала охватывать его,

– Мы были на сельхозработах в Чиликском районе. Вчера только приехали, – ответила Динара, сразу почувствовав перемену в его состоянии. Она внезапно стала тихой и торжественной.

– Ну и как начинается студенческая жизнь? – спросил Наркес, пытаясь заглушить чувство грусти, медленно и неотвратимо нараставшее в глубине души.

– Да вроде бы веселая… – Девушка остановилась на полуслове и взглянула на Наркеса. – Только вот скучаю я по Институту… Привыкла, видимо, к нему…

– Это ничего. Это временно, пройдет, – задумчиво произнес Наркес. – Скоро начнется настоящая студенческая жизнь. Будут не только лекции. Будут и танцы, и вечера. Встретите вы парня какого-нибудь и забудете все на свете. И наш Институт… «И меня», – хотел добавить он, но промолчал, и вместо этого произнес: – и все…

– Вы так думаете? – тихо спросила Динара, глядя куда-то перед собой долгим взглядом.

– Да, я так думаю, – все также задумчиво произнес Наркес. – Все у вас впереди и все у вас будет хорошо. Вы же не забыли еще, что я ясновидящий, – он заставил себя улыбнуться.

Динара молчала. Только в ясных глазах ее уже не было прежней радости. Глубоко спрятанная грусть сквозила в них.

Посидев молча еще немного, она встала.

– Я пойду, Наркес Алданазарович. Я… пришла проведать всех знакомых… и вас тоже…

– Я очень рад, – искренно ответил Наркес, не отрывая от девушки долгого взгляда.

Динара легкой походкой прошла к выходу и у двери обернулась. Большие глаза ее были тихими и печальными.

– До свидания, Наркес… Алданазарович…

– До свидания, Динара… – с большим усилием ответил Наркес.

Когда девушка ушла, он встал из-за стола и несколько раз прошелся по кабинету. Грустные мысли приходили к нему.

Всю жизнь он, как самый последний идиот, промечтал об огромной, удивительной любви. Всю жизнь он, как самый большой и неисправимый мечтатель, стремился к неугасимой своей мечте о семейном счастье, к сказке своей жизни и, как всякий сказочник-гигант, не нашел его. За всеми своими научными поисками он упустил время для выбора единственной и самой близкой подруги жизни. Быть может, в этом есть и своя глубокая закономерность, думал он. Даря людям радость и счастье, сказочники сами лишены их. И очень грустной бывает сказка их жизни. И именно потому великая тоска по сказочному и прекрасному рождает самые великие сказки… Теперь стар стал он для большой безоглядной любви…

Наркес решительно тряхнул головой, прошел к столу и стал заканчивать отчет для Академии.

В три часа его вызвали на заседание президиума Академии. После заседания Аскар Джубанович задержал его и сообщил о том, что на следующей неделе состоится внеочередная сессия президиума Академии наук СССР, проводимая совместно с президиумом Академии медицинских наук СССР, посвященная открытию формулы гениальности, и что они трое, Алиманов, Айтуганов и Сартаев, должны вылететь через три дня, в понедельник, в Москву для участия в сессии. Вернулся Наркес домой поздно и усталый. Шолпан была занята каким-то своим делом. Расул сидел в зале на ковре на полу и усердно устанавливал перед собой кольцевую узкоколейную железную дорогу с коротким составом. Наркес присел рядом с ним на корточки и помог ему замкнуть концы дороги. Расул нажал кнопку, и состав с протяжными и длинными гудками стал быстро двигаться по кругу. Глазки мальчика восхищенно блестели. Он чувствовал себя сейчас, наверное, настоящим диспетчером на больших железнодорожных путях. Глядя на радостное лицо сына, улыбался и Наркес. Расул нажимал на одну кнопку и состав, резко скрежеща тормозами, останавливался. Стоило ему нажать другую кнопку и поезд начинал стремительно вращаться по кругу. Игру их прервала Шолпан. Она вошла в комнату и позвала мужа с сыном на ужин. После ужина Расул снова принялся за игру, а Наркес, пройдя в кабинет, не спеша принялся просматривать газеты. Проглядев местные и республиканские газеты, он стал рассматривать центральную печать. В одной из газет внимание его привлекла статья «Новые перепевы старых мелодий». В ней давался решительный отпор некоему мистеру Солсбери, который в своей книге «Роль народов Востока в мировой цивилизации» развивал изжившую себя теорию «европоцентризма».

В статье было написано:

«В буржуазной исторической науке Средняя Азия зачастую изображается как залитая кровью арена, куда стекались бесчисленные полчища Александра Македонского, арабских халифов, Чингисхана, Тамерлана. Эта наука отказывает народам Средней Азии и в праве на историческую самостоятельность, творчество, самобытную культуру. Она изображает эти народы лишь пассивным объектом всевозможных завоеваний, а среднеазиатскую культуру – лишь слепком, копией античной, арабской или иранской культуры. Такого же рода тенденция имеет место и в буржуазной истории философии…

Буржуазная история философии глубоко поражена болезнью «европоцентризма» – она считает столбовой дорогой развития философской мысли только Европу и принижает, либо вовсе сбрасывает со счетов великие научные вклады народов Средней Азии, Индии и Китая. Некоторые ограниченные апологеты этой теории утверждают, что «философия в собственном смысле начинается на Западе» и что «восточная мысль должна быть исключена из истории философии».

Далее в статье говорилось о непреходящем значении для мировой науки трудов величайших ученых Востока всех времен, эпохи мусульманского Ренессанса и современности. Статья заканчивалась словами:

«Но если идеологи только еще зарождавшейся буржуазии считали ученых и философов Востока своими учителями, то представители современной буржуазной науки прилагают все силы к тому, чтобы всячески принизить роль народов Востока в развитии мировой цивилизации».

Кончив читать статью и вернувшись в мыслях к мистеру Солсбери, Наркес насмешливо улыбнулся. А-а… он узнает его, одного из великого множества ученых-недоучек, от обилия которых так страдает наука. Этот «ученый», конечно, не знает о том, что «Аристотель был схоронен под развалинами древнего мира до тех пор, пока аравитянин (Ибн-Рушд) не воскресил его и не привел в Европу, погрязавшую во мраке и невежестве», по великолепному выражению А. И. Герцена. Этот «ученый» не знает о том, что величайшие умы средневекового мусульманского Востока Ибн-Баджа (Авемпаче), Ибн-Туфейль (Абубацер) и Ибн-Рушд (Аверроэс), восприняв и критически переработав учения своих предшественников, сумели раскрыть и сохранить для всех будущих поколений земли наследие древних философов и прежде всего Аристотеля.

Мистеру Солсбери было бы небесполезно хоть в самой небольшой степени восполнить свой, мягко говоря, значительный пробел в области философии знанием таких трудов, как трактат В. К. Чалояна «Восток – Запад. Преемственность в философии античного и средневекового общества», в котором прослеживается влияние аверроизма на духовную, идейную жизнь Западной Европы и на развитие прогрессивной жизни эпохи Возрождения. Не известно ему и то, что глава Флорентийской Академии Марселио Фичиро помимо многих других выводов о влиянии арабского перипатетизма на духовную жизнь Европы высказывается весьма определенно: «Распространение философии Востока в странах Запада – значительная веха в европейской истории». То же утверждает и У. Монтгомери Уотта: «Все последующее развитие европейской философии в глубоком долгу у арабских авторов». Этот «ученый» не знает, что творчество Ибн-Рушда (семьдесят восемь книг и трактатов, помимо восемнадцати обработанных произведений Аристотеля) оказало сильнейшее влияние на становление философской мысли у народов средневековой Европы и к концу XIII века его учение стало самой популярной философской системой.

Правда, справедливости ради, надо сказать, что на долго Ибн-Рушда достался жребий, который выпадает тому, кто приходит последним: он стал родоначальником доктрин, которые он только изложил полнее своих предшественников. Этот «ученый» не знает, что передовые мыслители Западной Европы Сигер Брабанский, Николетто Верния, Дунс Скот, Роджер Бэкон развили дальше учение Ибн-Рушда. Что в Падуанском университете оно изучалось и пропагандировалось четыре столетия подряд, вплоть до XVI века. Что оно изучалось в Парижском университете, а в Оксфодском университете пропагандировались естественнонаучные идеи арабоязычных мыслителей. И что аверроизм, учение Ибн-Рушда о всеобщем универсальном разуме, стал знаменем для многих деятелей европейского Возрождения – Помпонаци, Ванини, Икилини, Цабарелла, Кремонини и других. Что знает он о «втором учителе» человечества после Аристотеля Абу-Насре-Мохаммеде-аль-Фараби, о Абу-Рейхане-Бируни и Абу-Али Ибн-Сине, титанах мусульманского Ренессанса, столь же универсальных, как и титаны эпохи Возрождения? Он забыл, видимо, о том, что «Канон врачебной науки» Ибн-Сины шесть столетий, начиная с одиннадцатого века и кончая семнадцатым веком, служил единственным фундаментальным источником медицинских знаний для всего мира, в том числе и для Европы? Знает ли он о том, что этот один из самых универсальнейших энциклопедистов человечества выдвинул множество гениальных гипотез во многих областях науки, опередивших их развитие на многие столетия? Такова, например, его гипотеза о структуре глаза, во многом оправдавшаяся лишь на основе данных современной экспериментальной медицины. Такова его гипотеза о горообразовании в результате постепенного размывающего действия воды, оцененная по достоинству лишь пять столетий спустя Леонардо да Винчи, а еще через три века самостоятельно разработанная Ляйеллем. И много других гипотез.

Знает ли мистер Солсбери о том, что мотив романа Ибн-Сины «Хай Ибн-Якзан» Данте положил в основу своей «Божественной комедии»? С той лишь разницей, что функцию Вергилия выполняет Хай и не ведет своего ученика, а лишь описывает ему этот трудный путь? Правда, у Ибн-Туфейля тоже есть «Роман о Хайе, сыне Якзана», из чего можно заключить, что этот глубочайший в философском отношении сюжет был в какой-то степени распространенным в средневековой мировой литературе. Знает ли мистер Солсбери, что не его, а Абу-Али Ибн-Сину поминают Данте в «Божественной комедии», Чосер в «Кентерберийских рассказах» и Лопе де Вега в своих комедиях? Что не о нем, мистере Солсбери, а о Ибн-Сине сказал свои знаменитые слова Микеланджело: «Лучше ошибаться, поддерживая Галена и Авиценну, чем быть правым, поддерживая других».

Он, конечно же, ничего не знает о том, что в трактатах «О взглядах арабов на движение Земли», «Движется или неподвижна Земля» Бируни высказал идеи, которые возродились потом снова при другой социальной обстановке и уровне науки в трудах великих астрономов новой эпохи Коперника и Кеплера. Что знает он о других ученых Востока? О таких энциклопедистах как Хорезми, Фергани, Марвази, Мукаффа, Раванди, Наззам, Закарийя ар-Разн, Кинди, Джахад, Омар Хайям, Бахманяр, ат-Туси, Ибн-Халдун и других? Что он знает о гигантах искусства, хотя бы об одних поэтах, о которых Гете говорил: «На Востоке семь поэтов и даже самый малый из них больше меня»? «Семь звезд Большой Медведицы», как он их назвал: Рудаки, Фирдоуси, Хайям, Руми, Саади, Хафиз, Джами. Не считая огромного множества гениальных и великих поэтов, таких, как Низами, Навои, Абай, Махтумкули, Фуркат и другие. Что он знает о титанах науки и искусства современного Востока?

Не только первые священные писания пришли из Азии в Европу и не только бесчисленные полчища азиатских завоевателей мира, но и в разное время творения великих мыслителей, ученых, писателей и художников. Но этого мистеру Солсбери не понять. Что, собственно, сделал для науки он сам, этот «блистательный муж» ее? Мистер Солсбери… Мистер Солсбери… – Наркес на мгновенье задумался, пытаясь извлечь это имя из бездонных глубин своей памяти. – Нет, он не может припомнить такого имени. Он знает почти всех ведущих ученых мира, работающих в разных областях науки, но о мистере Солсбери и о его трудах никогда не слышал, кроме его «вклада» в науку, о котором упоминала газета. Только таким лилипутам духа и подобает писать такие статьи, ибо люди, более сведущие в науке, заняты более серьезным делом…

Не о таких ли, как мистер Солсбери, один из титанов Востока Ибн-Сина писал:

С ослами будь ослом, – не обнажай свой лик!

Ослейшего спроси – он скажет: «Я велик!»

А если у кого ослиных нет ушей, Тот для ословства – явный еретик!

Нет, мистер Солсбери, как хорошо сказал поэт самого же Запада Джозуэ Кардуччи:

Ноша лет тяжка, о Европа! Ныне Только слабость ты изливаешь!

Посмотри, как взор устремив к Востоку, Сфинкс усмехнулся!

Наркес насмешливо улыбнулся. «Впрочем, напрасно он теряет столько времени на этого пигмея, – подумалось ему. – Великие мысли не рождаются в голове лилипута. Это неумолимый закон физического, духовного и нравственного миров. Но, как ни странно, пигмей подал ему одну неплохую, даже весьма хорошую идею: надо написать «Историю умственного развития Востока», с момента возникновения на нем первых цивилизаций до современных дней, подобную «Истории умственного развития Европы» Дрэпера. Он вложит в эту книгу всю свою чудовищную и нечеловеческую эрудицию. Он приступит к ней после того, как закончит монографию. Карлик тоже может иногда способствовать великому делу. Но на этом баста. Он не может посвятить ему больше ни одной минуты, ибо времени у него в обрез и его ждут более серьезные дела.

Наркес прошел к столу и принялся за монографию.

Поздно вечером позвонил Баян. Он поделился своими последними новостями. Он по-прежнему работал вместе с Муратом Мукановичем в области теории чисел, продолжал учиться и в свободное время ходил на тренировки каратэ. По увлеченному тону юноши было нетрудно догадаться, что он живет напряженной интересной жизнью, полон кипучей энергии, дерзости и больших замыслов. Поговорив с младшим другом, Наркес продолжил работу и просидел по обыкновению до глубокой ночи.

17

Тренировка по каратэ кончилась. Баян, чистый, с мокрыми причесанными волосами, с перекинутой через плечо спортивной сумкой, вместе с друзьями вышел из спортклуба. На маленькой площадке перед зданием ребята немного задержались, договариваясь, где и когда лучше встретиться завтра вечером в свободный от тренировки день. Баян постоял вместе со всеми, слушая разговоры друзей. Затем молодые люди спустились по ступенькам и, шумно попрощавшись друг с другом, маленькими группками разошлись в разные стороны. Баян с двумя сокурсниками направился в правую сторону, на трамвайную остановку. Сбоку от спортклуба стояли красные «Жигули». Юноша машинально взглянул на машину и вместе с ребятами обошел ее. Они удалились на несколько шагов, когда Баяна окликнули. Он обернулся. Из машины вышел сухощавый, броско одетый и не совсем молодой человек и, улыбаясь, глядел на него. Баян простился с друзьями и вернулся назад. Сухощавый мужчина протянул руку и, крепко пожимая руку юноши, назвался:

– Капан.

Видя вопросительное выражение на лице Баяна, снова улыбнулся.

– Не узнаешь? Я работаю вместе с Наркесом. Мы встречались с тобой в клинике.

Теперь Баян вспомнил. Он видел его однажды на улице, в тот день, когда с ним случился необъяснимый и жестокий приступ психологического стресса. Вспомнил и то, что, когда этот человек беседовал с Наркесом в коридоре клиники, он подошел, поздоровался с ним и ему не ответили. Воспоминание об этом расхолаживало его, и он сдержанно ответил:

– Помню.

– Наркес попросил привезти тебя, – дружеским тоном продолжал Капан. – Он сейчас у Мурата Мукановича Тажибаева, – добавил он. – Так что садись, поедем. Они сели в машину.

– С тренировки? – спросил Капан, взглянув на сумку, лежавшую в ногах у юноши.

– С тренировки, – Баян никак не мог преодолеть чувства неприязни к этому человеку.

– А чем занимаешься?

– Каратэ, – ответил юноша.

– А, каратэ-э… – протянул новый знакомый. Было непонятно, одобряет он или осуждает занятия каратэ. Впрочем, Баяна это и не интересовало. Какая-то сонливость вдруг напала на него. Бодрости, которая была десять-пятнадцать минут назад, как не бывало. Очень хотелось спать. Баян несколько раз зевнул, прикрывая ладонью рот. Лениво и скорее машинально поглядывая на дорогу, он стал быстро погружаться в дрему. Внезапно что-то заставило его очнуться.

– Мы же проехали, – негромко произнес он, посмотрев в окно.

Но новый знакомый, очевидно, не расслышал его слов, потому что молча продолжал вести машину, сосредоточенно глядя перед собой.

Новая волна усталости и сонливости обрушилась на Баяна. Пытаясь справиться с нею, он опять, на этот раз немного громче, обратился к Капану:

– Мы же проехали дом Тажибаева.

Капан молчал.

– Послушайте, куда вы меня везете? – стараясь сбросить с себя охватившее его оцепенение, Баян с трудом выпрямился на сиденье.

– Что ты волнуешься, сейчас мы подъедем к этому дому с другой стороны, – отозвался, наконец, Капан и прибавил скорость.

Сон снова стал одолевать юношу. Отяжелевшие веки смыкались помимо воли.

– Остановите машину. Я никуда не поеду, – потребовал Баян, борясь с наваливавшейся на него сонливостью.

Шедшие впереди машины одна за другой стали снижать скорость и останавливаться перед зажегшимся красным светофором. Дорогу переходили прохожие.

Сосредоточенно глядя перед собой, Капан, искоса взглянув на Баяна, повел машину на красный свет. Прохожие испуганно шарахнулись в разные стороны от быстро несущейся машины. Слева от ветрового стекла мелькнули косички девочки, перебегавшей дорогу. Капан затормозил, но было уже поздно. Девочка упала на асфальт. Капан оглянулся и вместо того, чтобы остановиться, прибавил газу. Машина стремительно понеслась дальше.

– Что вы делаете? Остановитесь! – закричал Баян. – Вы же задавили человека!

Сузив глаза, Капан молчал и продолжал увеличивать скорость. Теперь «Жигули» виляли среди других машин на узком пространстве дороги, стараясь избежать столкновения с ними.

– Вы же задавили человека! Надо же оказать ей помощь! – с негодованием закричал Баян. От ярости, охватившей его, сонное оцепенение быстро проходило.

– А в тюрьму не хочешь? – с поразительным спокойствием спросил Капан. – За то, что мы задавили девочку.

Молнией мелькнула мысль, и Баян вздрогнул – настолько она была неожиданна. Сидевший рядом с ним человек и был тем, кто упорно мешал ему и Наркесу в дни гипноза, по воле которого он чуть не спрыгнул вниз с короны гостиницы, бросался под каждую идущую машину на шоссе Таргапа и из-за которого он получил столь сокрушительные и умопомрачительные удары рыжеволосого парня. Баян посмотрел на Капана, затем на его руки, лежавшие на баранке. Гнев медленно нарастал в нем, затемняя рассудок. Прилагая огромные усилия, чтобы не наброситься сразу на сидящего рядом человека, и, стараясь справиться с неимоверным напряжением, растущим в нем, Баян впервые в жизни стал заикаться:

– Во-т-т что-о-о, дя-я-дя. Или-и вы-ы ос-та-ановите ма-а-шину или-и я-а-а по-о-ломаю ва-а-шу то-о-лстую ру-у-ку… о-одним уда-а-ром…

Капан взглянул на свои худые руки интеллигента и, оценив иронию, усмехнулся.

– С-считаю до-о-о т-трех, – Баян уже почти не владел собой. – Ра-аз, два-а-а… – он начал поворачиваться к Капану.

Резко завизжали тормоза.

Баян выскочил из машины и только хотел побежать назад, к сбитой девочке, как острая боль сзади под правой лопаткой пронзила его. Дыхание мгновенно парализовало. Он присел на месте, не в силах шевельнуться из-за невыносимой боли, затем, с трудом дыша, поднялся и, шатаясь, пошел назад. Мало-помалу шаги стали тверже, но боль не отпускала. Еще издали, увидев большую толпу людей у того места, где машина сбила девочку, Баян направился к ней. Боль в груди мешала ему побежать.

С выражением лютой ненависти па лице Капан немного посмотрел ему вслед, затем рванул машину с места.

Баян теперь уже быстро приближался к месту происшествия. Боль наконец отпустила его. Пробравшись сквозь толпу любопытных, он приблизился к девочке. Маленькая девочка лет семи-восьми с пушистыми бантиками на косичках, сидела на асфальте, морщила личико от боли и плакала. Рядом лежал портфель с рассыпавшимися книгами. Лейтенант милиции быстро делал какие-то записи. Девочку подняли и взяли на руки.

– Кто сбил? Кто сбил? – слышалось в толпе.

– Ребенка сбили. Ирод какой-то.

– Когда же придет скорая, – вздыхали в толпе.

– Я знаю, кто сбил, – громко сказал Баян.

Милиционер положил бумаги в сумку и подошел к Баяну.

– Вы знаете, кто сбил? – спросил он.

Баян кивнул.

– Назовите его фамилию.

Баян немного помедлил.

– Я не знаю его фамилии. Но его зовут Капан. Он работает в Институте экспериментальной медицины.

– Вы видели, как он сбил?

– Я сидел с ним рядом, когда он сбил. Он посадил меня в машину обманом и насильно вез куда-то.

В толпе ахнули и стали громко переговариваться.

– А номера машины вы не помните? – спросил лейтенант.

– Номера не помню… Это красные «Жигули».

– Постарайтесь, пожалуйста, вспомнить номер. Это очень важно.

Баян закрыл глаза рукой, стараясь вспомнить, как он обходил сзади машину, выйдя из спортклуба. Он восстановил в памяти эту картину, затем, прилагая еще большие усилия, старался вспомнить номер. Выражение мучительной гримасы появилось на его лице. Перед глазами медленно возникли, сменяя друг друга, желтый, зеленый, оранжевый и синий цвета.

– АТД 27-31, – сказал он, отнимая руку от глаз. – Осторожно, это экстрасенс, – добавил он, все еще чувствуя ноющую боль под правой лопаткой, Лейтенант записал номер, взял трубку рации, висевшую на груди на тоненьком кожаном шнурке, и поднес ко рту:

– Алло, «Первый»!

– «Первый» слушает.

– Говорит «Двадцать пятый», В районе улиц Абая и Ауэзова водитель красных «Жигулей», АТД 27-31, сбил человека и скрылся. Он – экстрасенс.

– Сообщение принял.

Лейтенант опустил трубку. Она снова свободно повисла на груди. Из нее громко доносились слова:

– Всем постам ГАИ: преступник сбил человека и скрылся в красных «Жигулях». Номер машины АТД 27-31. Внимание: за рулем экстрасенс.

– «Четвертый» принял! «Десятый» принял! «Седьмой» принял! «Шестой» принял! «Восьмой» принял! – Один за другим быстро откликались посты ГАИ.

Подъехала «скорая помощь». Девочку увезли.

– Вы нам нужны, – сказал лейтенант Баяну. Они сели в милицейский газик и поехали в участок. Пока юноша давал свидетельские показания и все это тщательным образом заносилось на бумагу дежурным милиционером, события развивались стремительно.

Потеряв Баяна, озлобленный тем, что обдуманный, казалось бы, до мельчайших деталей замысел сорвался и волею обстоятельств он попал в отчаянное положение, Капан повел машину на предельной скорости, не обращая внимания на светофоры и лавируя среди машин, пересекавших улицу перпендикулярно. Через два квартала он услышал сзади сильный и непрекращающийся звук сирены. Он взглянул в боковое зеркальце. Быстро сокращая расстояние, к нему приближалась милицейская «Волга» с беспрерывно мигавшим фиолетовым фонарем. Сирена не умолкала ни на минуту. Движение на улицах временно приостановилось. И люди, и автобусы, и автомобили – все уступили трассу двум машинам, затеявшим отчаянную гонку.

Капан увеличивал скорость. 110, 120, 130… «Волга» заметно отстала. Не доезжая до улицы Саина, Капан скинул скорость и, насколько это было возможно, плавно повернул машину направо. «Жигули» сильно занесло на повороте. «За город, как можно быстрее за город», – лихорадочно билась мысль. Через пять минут Капан был у поворота Саина и 50-летия Октября. С огромным риском для жизни на высокой скорости развернул машину налево, чуть не сбив постового милиционера, уже ожидавшего его, и на бешеной скорости повел «Жигули» к границе города. Через некоторое время сзади снова замаячила «Волга». «За город, только успеть за город», – эта мысль, это единственное желание охватили все существо Капана. Вдоль дороги с лихорадочной быстротой мелькали деревья лесопосадок, столбики с цифрами, дорожные знаки. Вдали показался последний пост ГАИ. Дорога была свободной. «Не успели», – подумал Капан и снова нажал на газ. Красная лента спидометра достигла цифры 140 и застыла на месте. Пост стремительно приближался. До него оставалось метров двести» триста. Милиционеры бегали вдоль дороги, но в машину не садились. Дурное предчувствие внезапно охватило Капана: впереди его ожидала какая-то невидимая опасность. «Сетка с. шипами», – молнией мелькнула мысль. Раздумывать было некогда. Не доезжая до поста, пытаясь выскочить за невысокий бордюр дороги, Капан резко повернул руль направо. Послышался грохот металла, адская боль мгновенно прожгла грудь, и все погрузилось во мрак. Перевернувшись три раза, вся искореженная и покалеченная, за две секунды превратившаяся в металлолом, машина снова встала на колеса.

Быстро подбежали милиционеры. Человек за рулем был мертв… Подъехала «Волга». Из нее вышли четверо, осмотрели погибшего водителя и разбитую вдребезги машину. Один из них вернулся к «Волге», достал фотоаппарат и сделал несколько снимков места аварии. Постовые милиционеры провели соответствующие замеры, после этого вытащили труп водителя. В карманах костюма нашли документы. Капитан милиции, русый человек громадного роста с широченными плечами, развернул служебное удостоверение со сломанными толстыми корочками.

– Капан Ахметов. Институт экспериментальной медицины. Заведующий лабораторией исследований биополя человека, – прочитал он и сказал одному из рядовых милиционеров: – Увезите труп.

Приехавшие простились с постовыми дежурными. «Волга» развернулась и направилась в город.

18

В этот день Наркес находился дома и работал над монографией с раннего утра. Уже вечером, решив сделать короткую передышку, он встал из-за стола и подошел к книгам. Он любил рыться в книгах, к тому же смена занятий была хорошим отдыхом. Взгляд его упал на литературно-философские тетради. Давно он не заглядывал в них. Взяв с полки одну из них, он незаметно для себя углубился в чтение. Труды почти всех величайших философов, трактаты по искусству, по медицине, по проблеме гениальности, литература о мозге… Как непостижимо много он работал в юности, несмотря даже на то, что был очень болен. Сейчас было даже страшно подумать об этом. Он рассуждал в те годы таким образом: «Если умру-умру, если не умру, то знания пригодятся мне». Это была слишком странная философия, о которой раньше не слышал и не знал никто. И потому перед лицом нечеловеческих трудностей он изредка и с гордостью про себя думал: «Несмотря на то, что я знаю биографии всех выдающихся людей, в анналах человеческого духа я знаю мало воль, равных моей». Достоевский как-то однажды в юности заметил: «Мой шанс выжить в этой жизни – один из миллиона». Его шансы были неизмеримо меньше – один из десяти миллионов. И тем не менее он выжил, благодаря своей вере, которая сама по себе была чудом. И этой верой была вера в свое предназначение. Как некогда хилый, подслеповатый Иоганн Кеплер, родившийся недоноском, шестилетним мальчиком брошенный родителями в бреду оспы и в тридцать лет умиравший в третий раз, не мог, не хотел уйти из мира, не совершив предначертанного ему, так и он, Наркес, не мог уйти из этого мира, не выполнив свою миссию. Как и Кеплер, всю жизнь он словно слышал шепот своей злой судьбы: «Исчезни, сдайся перед обстоятельствами, умри от болезни, сойди с ума, ляг здесь, в эту придорожную канаву, сгинь», но он шел, полз, иногда на карачках, продирался сквозь этот шепот, тянулся из мрака к свету своей ярчайшей звезды. И так же, как и Кеплер, после открытия своего третьего закона, он может теперь повторить его слова: «Жребий брошен. Я написал книгу, мне безразлично, прочитают ли ее современники или потомки, я подожду, ведь ожидала же природа тысячу лет созерцателя своих творений». Его, изучавшего проблему гениальности и совершившего открытие формулы гениальности, природа ожидала неизмеримо больше.

Наркес медленно листал страницы. «Политический трактат», «Об усовершенствовании разума» Спинозы, «Об уме» Гельвеция, «Мир как воля и представление» Шопенгауэра, «Так говорит Заратустра», «Происхождение Трагедии», «Воля к власти», «Рождение Трагедии из духа музыки» Ницше… Когда-то в отрочестве он увлекался его теорией сверхчеловека. Она казалась ему гордой, заманчивой, красивой. Прошло несколько лет, пока он духовно повзрослел, понял многие вещи и осудил ее и нашел более высокие истинные начала. Взгляд Наркеса скользил по отдельным строкам из Ницше. «… Эта книга написана для очень немногих. Может быть, из них еще нет никого на свете. Может быть, это те, которые понимают моего Заратустру, как я мог бы смешаться с теми, у которых уже сегодня выросли длинные уши!

Лишь послезавтрашний день принадлежит мне. Некоторые возрождаются впоследствии…» Наркес оторвал взгляд от тетради и задумался.

Он презирает гордость любого человека, который считает себя гигантом. Он превосходит любого такого «феномена» и по титанизму духа и по титанизму совершенного деяния. Но дело не в гордости и не в титанизме. Не в этом дело. А в том, чтобы ты любил людей и они любили тебя. Не боялись, не унижались перед грандиозностью твоей личности, не просто уважали тебя за гениальность, нет, а чтобы искренне любили тебя, как любят своих близких: отца, мать, сестер, братьев, родственников. Разве не убеждался он великое множество раз, как ничтожна мала вся гордыня мира в сравнении с одной каплей любви? Прав был Боссюэ, который говорил, что стакан воды, поданный бедному, ценнее, чем все победы завоевателей. Человек велик своей любовью к людям. Именно поэтому Жанна д'Арк останется в памяти человечества как явление неизмеримо более великое, чем все Чингисханы, Македонские и Наполеоны вселенной, для всех, кто сумеет это понять.

Любовь к людям – величайшая истина этого мира, первая и последняя цель его. Все движимо ею, все одухотворяется ею, перед нею раскрываются все двери. Нет для нее никаких преград и расстояний и нет для нее ничего на свете, чего бы она, великая любовь к людям, не смогла бы сделать для них. Сердцем чувствовал он, что это и есть та высшая истина, истина-абсолют. Главная истина, которую он всегда искал в жизни и которую познал такой дорогой ценой. Быть может, эта истина и не обладает особой значимостью в глазах других и не дает таких практических результатов, как научные открытия, но он твердо знал, что она – голова и сердце всех великих деяний.

Именно потому, что он постиг эту истину, он и осуждает Ницше. Осуждает за его теорию «сверхчеловека», ибо высочайшая цель каждой человеческой личности

– большой или малой – служить людям, служить человечеству, а не «превосходить человечество силой, высотой души, – презрением», как полагал Ницше. Искренне считая себя большим колоссом, чем все предшествовавшие ему гиганты мысли, он начал свой духовный путь с ложных предпосылок и в конце концов очутился от Истины гораздо дальше, чем в юности, когда он начинал искать ее. Нет, книги должны учить людей любви друг к другу, а не разъединять их, как книги Ницше и некоторых других философов. Чем все-таки объяснить, думал Наркес, высокомерное отношение Аристотеля, Канта, Шопенгауэра, Ницше и многих других философов к «толпе» и вообще к людям? Оно проистекало, видимо, не только из их духовного одиночества среди современников, но главным образом из-за их неверия в духовные силы других людей, в их способность понять и оценить деяния выдающихся личностей, совершенные для них. Когда-то в жесточайшие дни своей жизни он тоже потерял веру в людей и обрел ее потом снова. Разве не осталась в благодарной памяти человечества безмерно любимая им Жанна д'Арк? Разве не удалось ей, почти девочке, доказать всему миру, что все мудрствования многих философов не стоят одной капли ее великой любви к людям, как не стоят ее одной все величайшие завоеватели вместе взятые? Разве не показала она, что может сделать и какие чудеса может совершить человек, если он готов принести себя в жертву людям? И разве не эта бесконечная любовь к людям одна только и возвысила ее над всеми многомудрыми великими мужами и сделала ее имя символом подвига, совершенного человеком для людей? Нет, люди способны понять и оценить подвиг и твою любовь к ним, если только ты действительно любишь их. Как самый большой завет, он повторяет всегда про себя слова: «Люди, помогайте друг другу! Жизнь станет краше и богаче от этого!..»

Наркес поставил тетрадь на место и снова прошел к столу. Резко зазвонил телефон. Наркес снял трубку.

– Наркес Алданазарович, вас беспокоит капитан милиции Иванов. Сотрудник вашего Института Капан Ахметов пытался насильно увезти в машине Баяна Бупегалиева. В пути сбил девочку. Во время преследования потерпел аварию и разбился.

– Что с Баяном? – испугался Наркес.

– Он цел и невредим.

– А что с девочкой?

– У нее перелом ноги. Могло быть и хуже.

В трубке уже слышались редкие и длинные гудки, а Наркес все еще держал ее. Затем машинально положил ее на рычаг. Так вот кто его страшный и невидимый соперник! Человек, которого он считал несерьезным для своего возраста и который гениально сыграл роль задушевного приятеля. Человек, который чуть не сорвал уникальный эксперимент, едва не погубил Баяна и этим самым едва не убил главную идею его жизни в зародыше. Погубив Баяна, он погубил бы и Наркеса, ибо, скомпрометировав полностью открытие и его идею, он заставил бы Наркеса добровольно пойти в тюрьму. И этого человека он считал глупым и недалеким! Поистине жизнь преподнесла его обольщенному самомнению жестокий и беспощадный урок! Лютая ненависть, избравшая самые совершенные средства для своей цели… За что он так ненавидел его? За то, что он рано достиг всего: международного признания, открытий, положения в обществе, Нобелевской и Ленинской премий? Гениальность экстрасенса, которой обладал Капан, несомненно, явление более редкое в природе, чем гениальность научная. Правда, она не приносит ничего – ни положения в обществе, ни состояния, ни премий, хотя и встречается чрезвычайно редко. Может, это и было причиной его лютой ненависти к Наркесу: чувствуя себя более уникальным индивидуумом, находиться под началом менее уникального человека?.. Очевидно, он считал для себя унизительной и должность рядового заведующего одной из многих лабораторий Института и не без основания полагал, что он способен на гораздо большее. Вполне возможно, что эти мысли внушал ему и Сартаев. Старый пройдоха, прошедший через горнило самой жестокой и самой изощренной борьбы, он, несомненно, очень искусно поддерживал и направлял эту ненависть Капана к нему. Быть может, и что-то обещал ему, пользуясь своим служебным положением. Скорее всего, так оно и есть. Сопротивление этой коалиции ему было самым отчаянным и не раз ставило его на грань поражения. Но главной причины отношения Капана к нему теперь никогда не узнать. Он унес эту тайну с собой навсегда… Только вчера он просил увеличить штат в лаборатории на единицу, а сегодня… освободил и свою… Глупая и нелепая смерть. Ведь все могло быть совсем иначе. В этом удивительном мире, который дается каждому из нас только один раз, было много места и для него. Капана, с его выдающимися способностями… Наркеса вдруг охватило глубокое раскаяние, и он почувствовал себя виноватым в смерти Ахметова. Чудовищно жаль неповторимого чуда человеческой жизни, думал он. Жаль и Капана, хотя он и доставил ему немало тяжелых минут. Новый прилив раскаяния охватил Наркеса. Если бы он остался жив, я поговорил бы с ним как брат с братом, я нашел бы с ним общий язык… Разбился в лепешку, но нашел бы… и спас от этой бессмысленной смерти… Я смягчил бы его ожесточившееся сердце и нашел добрые, единственные слова для него…

19

В понедельник Алиманов, Айтуганов и Сартаев вылетели в Москву для участия в сессии. Сессия проходила два дня. В первый день, на утреннем заседании, в переполненном до отказа конференц-зале Академии, ее открыл президент Академии наук СССР Александр Викторович Мстиславский. Коротко рассказав о выдающихся заслугах Алиманова в отечественной и мировой науке, он подробно остановился на его последнем открытии – открытии формулы гениальности, на его значении для мировой науки и цивилизации. Затем Александр Викторович предоставил слово для выступления Алиманову. Бурные аплодисменты заглушили его последние слова. Наркес не спеша поднялся со своего места за столом президиума и, стройный, высокий, широкими шагами медленно прошел к трибуне. Овации многократно усилились. Поднявшись на трибуну, Наркес так же неторопливо окинул взглядом переполненный зал, тысячи и тысячи людей, присутствовавших на заседании. Буря аплодисментов сотрясала своды гигантского конференц-зала. В этом зале присутствовали сейчас лучшие ученые страны, вся слава и гордость советской науки, творческая интеллигенция и общественность столицы. И все они, представители многонационального и многомиллионного советского народа, приветствовали сейчас его, Наркеса Алиманова. Мощными аплодисментами выражали свою любовь к нему, признание его научных заслуг и восхищение им. Глубокое волнение охватило Наркеса. Не зря он долгие годы не щадил своих сил и здоровья ради этого открытия, не зря долгие годы он был последним каторжанином на галере в океане науки. Все слезы и все страдания в его жизни оплатил этот краткий, единственный миг, который говорил о великой любви людей к нему, любви, к которой он шел всю жизнь. Впервые в жизни железный и несгибаемый Наркес столкнулся с редчайшим для себя явлением: чувства плохо повиновались ему. Не в силах скрыть своего волнения, он слабо поднял вверх худую правую руку, прося зал успокоиться. И этот беспомощный, беззащитный жест вызвал новую волну оваций. Наркес растерянно опустил руку. Александр Викторович, улыбаясь, больше для вида тряс перед собой колокольчиком, призывая всех присутствующих к спокойствию. И когда аплодисменты стали наконец утихать, Наркес, приблизив к себе микрофон, произнес:

– Товарищи! – голос его звучал от волнения приглушенно.

Овации сразу прекратились. В зале мгновенно наступила тишина. По ходу речи волнение Наркеса мало-помалу улеглось, и он обрел былую уверенность. Медленно, взвешивая каждое свое слово, он говорил о самом главном в своей жизни. Просто и доходчиво объяснял он суть проблемы гениальности и открытия формулы гениальности – универсального принципа усиления способностей человека вплоть до самых уникальных, прибегая к специальной терминологии лишь в крайних, необходимых случаях. Чувствуя все напряженное внимание зала, Наркес нарисовал перед присутствующими величественные картины будущего науки и будущего общества, взявшего на вооружение открытие формулы гения. Речь его лилась легко и свободно. Он забыл о своем докладе, который он впервые в жизни написал для выступления. Когда он окончил свою речь, в зале стояла мертвая тишина, словно все присутствующие – каждый в отдельности – пытались осмыслить и осознать ту гигантскую информацию, которой до предела была насыщена речь молодого ученого. Затем тишина взорвалась. Мощные аплодисменты потрясли своды конференц-зала. Люди вставали со своих мест и продолжали аплодировать стоя. Тысячи и тысячи людей нескончаемой бурей оваций выражали свою любовь к великому ученому. Наркес несколько раз поднимался с места за столом президиума и неумело, учтиво кланялся. Поняв, что этим не прекратить оваций, он не стал больше вставать. Александр Викторович сильно, на этот раз по-настоящему, тряс перед собой колокольчиком. Когда аплодисменты начали утихать, он предоставил слово президенту Академии медицинских наук СССР академику Алексею Павловичу Кутейщикову. Алексей Павлович подробно рассказал о научном пути Алиманова, о значении открытия формулы гениальности для науки и о тех перспективах, которые оно открывает для будущего развития собственно медицинской науки.

После А. П. Кутейщикова слово для выступления было предоставлено академику Сартаеву. Карим Мухамеджанович говорил долго и обстоятельно, как всегда, с прекрасным знанием дела. Вновь, теперь уже на сессии Президиума Академии наук СССР, он показал себя блестящим оратором, выдающимся мастером слова. Выступление его тоже было встречено бурными аплодисментами.

В перерыве после заседания Наркес подошел к Кариму Мухамеджановичу и крепко пожал ему руку.

– Ваш доклад сделан не только основательно, фундаментально, но и с большой любовью. Благодарю вас, Каке.

– Спасибо, Наркесжан. – Пожилой ученый радостно улыбнулся и в свою очередь тоже крепко пожал руку Алиманова.

После обеденного перерыва снова начались доклады. На этот раз их делали сотрудники биологического отделения Академии наук СССР. Все они говорили о том, что открытие Алиманова очень важно не только для всей науки и для медицины, но, в частности, и для биологической науки.

После заседаний первого дня работы сессии казахские ученые вернулись в гостиницу и разошлись по своим номерам для отдыха.

Оставшись в номере один, Наркес помимо воли вспоминал тот успех, с которым проходило обсуждение открытия. Он шел к этому признанию долгие годы. Не просто и не случайно он пришел к нему. Быть может, именно потому, что он поставил интеллектуальный поиск человека в совершенно невиданных ранее до него масштабах, быть может, именно поэтому вся его жизнь была одним сплошным грандиозным экспериментом, в котором были ни с чем не сравнимые величайшие потери и ни с чем не сравнимые величайшие победы.

Все было в его жизни. Он еще не забыл те страдания и лишения, через которые проходит в период становления в юности каждый великий человек, те неимоверные трудности, которые причиняют ему десятки околонаучных людей, обреченных всю жизнь пребывать в безвестности, и которые с тем большим рвением пытаются во что бы то ни стало опорочить фундаментальные идеи гения. По странному закону психологии, мы охотнее прощаем людям их слабости, чем их силу. И поэтому, чем ярче гений гиганта науки или искусства, тем более жестокой становится по отношению к нему бездарность. И все эти люди, отирающиеся в тени науки и искусства, казалось бы, только тем и занимаются, что пытаются разубедить феноменально одаренного молодого человека в истинности его призвания, данного ему судьбой. Взрослые люди с глуповатыми мальчишескими надеждами… Словно гений творит не по велению собственного сердца, а по чьим-то советам и рецептам. Словно величайшее счастье своей судьбы он видит не в жесточайшей борьбе за грандиозные научные или художественные открытия, а в подло-спокойном мещанском состоянии души, свойственном всем пигмеям духа, действующим, как и предначертано им от рождения, не открыто, ибо они беспомощно жалки в схватке с гением, а тихой сапой. Испокон веков известно, что человек, поставивший перед собой великую цель, рано или поздно одержит победу над всеми лжемудрецами и лжедеятелями в сфере своей деятельности. И тем не менее, в каждом отдельном случае приходится доказывать эту истину снова и снова.

Но все это теперь позади. Он пропел главную Песнь своей судьбы. После него придут другие и, быть может, лучше и искуснее его сделают то, чему он посвятил свою жизнь, но он навсегда останется пионером и основоположником новой, еще невиданной науки. Люди никогда не забудут, сколько труда и усилий он вложил в изучение проблемы гениальности и какой ценой он заплатил за открытие формулы гения. И их память о нем будет самым большим оправданием его жизни. …Правда, если. к ней стремиться всеми силами души, стремиться ради нее самой, забыв о всех своих корыстных побуждениях, обидах и поражениях, всегда побеждает. Побеждает трудно, мучительно, иногда трагически, но побеждает. И в этой ее победе – высший и сокровенный смысл бытия…

Наркес взглянул на часы. Было около восьми часов вечера. Пора было идти к Аскару Джубановичу, чтобы вместе сходить в ресторан. В номере у президента уже был Карим Мухамеджанович.

– Герой дня явился, – улыбнулся Аскар Джубанович.

– Да, батыр нашего времени, – радостно подхватил Карим Мухамеджанович.

Ученые еще немного поговорили о разном и спустились в ресторан.

На второй день сессии на заседаниях председательствовал вице-президент Академии наук СССР академик Анатолий Васильевич Боголюбов. На утреннем заседании он сообщил о том, что на имя президента Академии наук СССР Мстиславского Александра Викторовича пришла телеграмма от президента Международной организации по исследованию мозга (ИБРО) и зачитал ее текст. В телеграмме говорилось:

«Просим командировать действительного члена Академии наук СССР, Академии наук Казахской ССР, академика, доктора медицинских наук Наркеса Алданазаровича Алиманова в Италию в город Милан для проведения психологических опытов с целью стимулировать и усилить способности студента первого курса Миланской консерватории по классу композиции Марчело Феллини в феврале 2016 года.

Президент Международной организации по исследованию мозга (ИБРО) Густав Кориолис.

г. Женева, 22 октября 2015 г.»

Анатолий Васильевич сообщил и о том, что Президиум Академии наук СССР решил удовлетворить эту просьбу и направить академика Наркеса Алданазаровича Алиманова в командировку в Италию. Слова эти были встречены бурными аплодисментами.

Во второй половине дня начались прения. В них выступили лучшие ученые страны. Все они единодушно поддержали открытие Алиманова, вносили предложения, советы и замечания по поводу будущих исследований в этой области в масштабах Союза.

Заседание кончилось в четыре часа дня. Заключительное слово перед закрытием сессии произнес академик Мстиславский. Он выразил удовлетворение тем, что объединенная сессия Президиума Академии наук СССР и Президиума Академии медицинских наук СССР проделала большую работу, поблагодарил всех присутствующих за активное участие в работе сессии и пожелал им новых успехов в труде.

В гостиницу Айтуганов, Сартаев и Алиманов вернулись к шести часам вечера и, усталые после сессии, разошлись по своим номерам.

Наркес, придя в номер, облачился в турецкий халат. Самые разные мысли приходили к нему.

В юности, когда он болел и погибал от тяжелого недуга, он мучительно раздумывал о смысле своей жизни. Зачем он пришел в этот мир? Для чего, с какой целью? А ответ, между тем, был прост. Он пришел в этот мир, чтобы совершить открытие формулы гениальности, поведать людям об этом открытии, рассказать о нем. Больше от него ничего не требовалось. И не надо было долгие годы мучительно размышлять об этом. Он все равно совершил бы это открытие, даже если бы он очень хотел убежать куда-нибудь от него. Открытие это и есть основной смысл, основное содержание его судьбы, то, что уже сегодня и теперь навсегда будет принадлежать вечности. Все остальное – сиюминутное, сегодняшнее, преходящее.

Конечно, за величайшее открытие он заплатил величайшей ценой. Иначе и не могло быть. Только самой крайней ценой можно заплатить за самые сокровенные тайны природы. В этом он похож на Бетховена, о котором Антол Рубинштейн восклицал: «О глухота Бетховена! Какое страшное несчастье для него самого и какое счастье для искусства и человечества!» Судьба может заставить гения совершить уникальное деяние, только обуздав все интересы, свойственные каждой человеческой личности, самым жестоким образом. Человек совершает великое только под давлением железной руки необходимости. Не будь ее вовсе или будь ее давление слабее, мы не досчитались бы сегодня многих великих открытий. Ибо человеку свойственны не только титаническая вера в свое дело, но и сомнения. Чем тяжелее путь, тем сильнее сомнения. Разве не был он готов в трагических обстоятельствах своей жизни отречься несколько раз от борьбы и от своей миссии? Он не видит ничего зазорного в этих редких моментах слабодушия, ибо человек не состоит весь из одной только великой воли и великого героизма. Тот, кто утверждал бы обратное, был бы самым последним лицемером. Но он умел побеждать приступы отчаяния и малодушия и дойти до великой победы.

Разве в изнурительной борьбе за высший чемпионский титул в науке, в борьбе не за крохотное место на служебной лестнице, а за величайшее в истории человечества открытие, разве не показал он себя великим стратегом и редчайшим бойцом, который, несмотря на чудовищную свою усталость и болезнь, победил самых мощных, тренированных, физически великолепных бойцов? Разве не нес он в себе всю жизнь осознание непревзойденной своей мощи, ту ни с чем не сравнимую уверенность в себе, которая делает отдельных представителей человеческого рода Аристотелями, Фараби, Гомерами, Данте, Фирдоуси, Авиценнами, Кеплерами, Ньютонами и Эйнштейнами? Разве не питала его долгие годы одна лишь вера в то, что он способен преодолеть недоброжелательность любых гигантов и преодолеть любое сопротивление, в каких бы масштабах оно не было ему оказано? Но он победил не потому, что обладал уникальной силой. Он победил только потому, что думал о людях, а не о себе, хотел совершить чудо для них и сотворил его. «Через все страдания и слезы, через всю трагедию личной жизни я пришел к вам, люди… И теперь навсегда останусь с вами… И никто никогда не сможет разлучить нас…» – думал Наркес.

Размышления его прервал телефонный звонок. Звонил Карим Мухамеджанович. Он деликатно осведомился, отдохнул ли немного Наркес и выразил свое желание прийти к нему в номер.

– Приходите Каке, – ответил Наркес и, опустив трубку, взглянул на часы. Было без пятнадцати минут восемь. Он отдыхал почти полтора часа. Через несколько минут пришел и Карим Мухамеджанович. Еще утром он выглядел почему-то усталым и утомленным. Сидя в президиуме рядом с Аскаром Джубановичем и Наркесом, он время от времени незаметно для всех зевал. «Плохо спал, наверное, – подумал тогда Наркес. – Может быть, нездоровилось или даже приболел». Но спросить пожилого ученого о чем-либо счел неудобным. Целый день Сартаев был молчаливым и задумчивым. Куда-то девались свойственные ему обычно чрезмерная вежливость и предупредительность.

Вот и сейчас, войдя в номер, он выглядел более сдержанным, чем обычно. Сев на предложенный стул, Карим Мухамеджанович обменялся с Наркесом несколькими, ничего не значащими традиционными вопросами, затем умолк и некоторое время сидел молча, что-то обдумывая. Наркес видел, что пожилой человек пришел к нему неспроста, но молчал, чувствуя, что заговорить в этой ситуации первым будет неудобно.

– Наркесжан, – после некоторого, довольно затянувшегося молчания сказал пожилой ученый, глядя на сидящего напротив него Наркеса красными и усталыми глазами, – чувствую я: возраст сказывается. Не так уже делаю что-то, как надо. Отстаю в чем-то от молодых… Хочу на пенсию уйти. Как ты считаешь, правильно я решил, нет?

Наркес взглянул на усталое, в глубоких и резких складках лицо пожилого ученого, на его белые виски и не вчера поседевшие волосы и немного задумался.

– Каке, рано вам еще уходить на пенсию и думать о ней, – через некоторое время произнес он.

– Никто из идущих следом за вами не может заменить вас и не скоро наберет такой опыт. Никто не знает вашу работу лучше вас. А почему вы вдруг подумали об этом?

Пожилой ученый опустил глаза и не ответил. Плечи его сутулились, как крылья у старого, ослабевшего уже беркута. Лицо было тусклым и усталым. Под глазами набрякли тяжелые, большие мешки. Очевидно, он провел накануне трудную, может быть, бессонную ночь.

– Я…очень виноват перед тобой, Наркесжан… – с большим внутренним усилием произнес наконец Карим Мухамеджанович.

– Прошлое теперь не вернешь… – просто и немного грустно сказал Наркес. – Вы сами выдумали эту борьбу, сами питали ее, сами боролись с воображаемым врагом… Вы знаете, что я никогда и ничего не боялся. По своему характеру я обладал всегда не безрассудной, нет, а патологической, если будет позволительно так выразиться, смелостью. Одному богу известно, каких немыслимых усилий мне стоило не отвечать на борьбу, навязанную мне разными людьми в разные годы, при такой смелости. Психологически легче было бы бороться, чем мучительно размышлять и придерживаться не нужных никому и непонятных, кроме тебя, каких-то нравственных принципов. Вы знаете, что я никогда и ничего не предпринимал против вас, впрочем, как и против других. Я думаю, что этого тоже немало. Это тоже было нелегко для меня…

– Я понимаю тебя, Наркесжан… Я очень виноват перед тобой. И поздно теперь уже оправдываться, – устало проговорил Карим Мухамеджанович.

– Но вы не отчаивайтесь, Каке, – потеплевшим вдруг голосом сказал Наркес и, взглянув на Сартаева, улыбнулся широко и открыто. – У нас еще есть время изменить прошлое… У нас еще все впереди, – серьезно добавил он.

Пожилой ученый неожиданно опустил голову и долго не поднимал ее.

– Аскар Джубанович уже заждался, наверное, нас, – несколько поспешно сказал Наркес.

Он встал с дивана, легкой походкой подошел к креслу у журнального столика и, удобно устроившись в нем, позвонил по телефону.

– Аскар Джубанович, вы уже, наверное, заждались нас? Мы сейчас придем.

Они вышли из номера. Зайдя за Аскаром Джубановичем, вместе спустились на лифте на первый этаж, в ресторан. Ужин затянулся. За неторопливой беседой незаметно пролетело время. В начале одиннадцатого ученые вышли из ресторана и поднялись на свой этаж. Проводив старших коллег, Наркес вернулся в номер и через некоторое время лег спать. Перед сном его мысли снова вернулись к Кариму Мухамеджановичу. Много зла сделал он ему, Наркесу, за двенадцать, лет со времени их первого знакомства. Даже когда он вышел сперва на всесоюзную, а потом на мировую арену, Карим Мухамеджанович продолжал тайно бороться с ним. Видимо, он считал, что слава Алиманова каким-то образом наносит урон его авторитету первого ученого в биологической науке Казахстана, каким он считал себя. Наркес не отвечал на эту борьбу. Он считал подобные поступки неблаговидными и ненужными. Ибо он знал, что на этом свете нет ровным счетом ничего, за что не пришлось бы держать ответ перед другими людьми или перед самим собой. Он был глубоко убежден, что нет человека, который не был бы побежден постоянно добрым отношением к нему. И вот теперь он стал свидетелем истинности своих убеждений. Он воочию убедился в том, что даже самый заклятый, теперь уже в прошлом, враг сам явился к нему с повинной, покоренный силой его великой доброты, его, Наркеса, который по возрасту был равен сыну Карима Мухамеджановича. И еще знал Наркес, что победа над душой хотя бы одного человека в нравственном плане, отречение последнего от всех своих прошлых пороков и заблуждений, возвышающее и очищающее его самого, – есть самая великая победа, которую когда-либо можно одержать в этом подлунном мире, ибо победа добра безмерно больше победы насилия. Так и только так толковал Наркес все явления нравственного мира.

В эту ночь он заснул с чувством редкого удовлетворения.

Утром следующего дня казахские ученые вылетели в Алма-Ату.

20

После ноябрьских праздников в квартире Алиманова раздался долгий и настойчивый телефонный звонок, свойственный всем междугородным переговорам. Не успел Наркес, оторвавшись от работы над монографией, поднять трубку, как услышал в ней голос Шолпан, отвечавшей кому-то по-английски по смежному телефону из коридора. Корректный мужской голос учтиво справлялся о том, дома ли профессор Алиманов.

– Да, он дома. Сейчас я подсоединю его к вам, – по-английски ответила Шолпан и, снизив голос, быстро по-казахски добавила мужу: – Это из Стокгольма.

Наркес, держа в руке трубку, не спеша представился. Звонил представитель Шведской Академии наук. Он зачитал по телефону текст официального сообщения Шведской Академии наук Алиманову:

«Профессору Наркесу Алданазаровичу Алиманову, проживающему в Алма-Ате, за открытие универсального принципа стимуляции и усиления способностей человека с ординарным генотипом решением Каролинского медико-хирургического института присуждается Нобелевская премия в области медицины и физиологии 2015 года.

Секретарь комиссии по присуждению Нобелевской премии в области медицины и физиологии, секретарь Каролинского медико-хирургического института Эрланд фон Хофстен.

Швеция, г. Стокгольм, 9 ноября 2015 года»

Он сообщил дату вручения премии комиссиями Нобелевского фонда и королем Швеции, пожелал здоровья и счастья в личной жизни.

– Благодарю вас, господин Хофстен, – ответил Наркес и опустил трубку.

Через полчаса пришли самые близкие друзья Алимановых, чтобы поздравить Наркеса с высшей международной премией.

Шолпан предупредительно позвонила Баяну и его родителям. Без юноши не проходило ни одно семейное торжество в доме Алимановых. Он давно стал для них самым близким человеком, одним из членов семьи. Баян пришел один: по какой-то причине родители не смогли выбраться из дома. Приход юноши друзья Наркеса встретили бурно и восторженно. За празднично и торжественно накрытым столом было много шуток, смех не умолкал ни на минуту. К двенадцати часам гости уже не слушали тамаду. Разделившись на несколько групп, они беседовали между собой, то и дело перебивая и дополняя друг друга. Баян, проявлявший интерес к происходящему вокруг, пока разговор шел на общие для всех темы, сейчас, когда гости оживленно обсуждали свои семейные дела и заботы, скучал в одиночестве. Юноша ничего не пил, не пригубил даже сухого вина, держался несколько робко, скованно и поэтому ни для кого из сидевших навеселе гостей не представлял интереса. Наркес незаметно кивнул ему, и они вышли на длинную и просторную лоджию.

– Ну, как дела? – спросил он у юного друга, когда они, облокотившись на высокие перила балкона, стали рассматривать весь в разноцветных огнях ночной город.

– Да, так… вроде ничего… – немного помедлив, ответил Баян.

– Дома все в порядке? – спросил Наркес, мгновенно почувствовав, что юноша о чем-то умалчивает.

– Все в порядке…

– А с учебой?

– И с учебой тоже…

– Ну, а в чем дело? Говори, не стесняйся.

– Да, как сказать об этом?.. Понимаете, во время сельхозработ в Чилике я встретил ту девушку, которая работала у вас в Институте…

– Какую девушку?

– Динару.

– Динару?! А где она учится?..

– В КазГУ, на биофаке, на первом курсе. Хорошая, красивая девушка, но очень замкнутая. С ней говоришь, а она все молчит, только улыбнется иногда и опять молчит.

– Ну это хорошо, если улыбается…

– Нет, не мне и не моим словам улыбается, а каким-то своим мыслям. Постоянно думает о чем-то о своем. Странная немного…

Разговор оборвался. Оба долго молчали, стоя рядом и думая об одном и том же человеке.

Первым нарушил молчание Наркес.

– Ты очень любишь ее? – Он обнял за плечи Баяна с особой нежностью и лаской и заглянул ему в глаза.

– Да, Наркес-ага, – чистосердечно признался юноша.

– Ну, если любишь, – Наркес задумчиво взглянул куда-то в сторону, – то надо добиватъся…

Он хлопнул юношу по плечу.

– Пойдем, а то гости засиделись одни.

Гости разошлись далеко за полночь. Вызвав по телефону такси, они, семья за семьей, уехали На следующий день стали прибывать ученые, актеры, писатели, художники и другие представители художественной и научной интеллигенции столицы – все друзья и знакомые Алимановых. Гости приходили и несколько следующих дней. Вместе со всеми пришли поздравить Наркеса и Шолпан их давние большие друзья Петр Михайлович Артоболевский, Амантай Есенович Коккозов и Исатай Куанович Сарсенбаев.

Сотрудники Института экспериментальной медицины и преподавательский состав института иностранных языков, в котором работала Шолпан, тоже пришли поздравить ученого.

На пятый день вечером у Наркеса, наконец, снова появилась возможность сесть за монографию. Четыре часа писалось легко и с подъемом, но уже в двенадцатом часу ночи работа почему-то застопорилась и рукопись, несмотря ни на какие усилия, не продвигалась ни на йоту. Последний абзац написанного текста заканчивался фразой: «Таким образом, законы гениальности будут постигнуты так же, как и законы всемирного тяготения».

Наркес задумался над новым абзацем, но мысли никак не ложились на бумагу. Видимо, он устал. Стоило немного отвлечься и работоспособность моментально восстановилась бы. Но Наркес не хотел прерывать работу. Он поднялся из-за стола и стал медленно ходить по комнате, стараясь сосредоточить свои мысли на изложении предмета, затем снова сел.

Через несколько часов, почувствовав усталость, поднял голову и взглянул на ручные часы, лежавшие на столе. Было три часа ночи. Чтобы немного размяться и снять с себя напряжение многочасовой работы, Наркес встал из-за стола и подошел к окну. При ярком свете ночных фонарей за окном медленно кружились легкие пушистые снежинки. Земля была покрыта тонким покрывалом необыкновенной белизны. Падал первый в этом году снег. Весь город спал, только один Наркес был свидетелем белого рождавшегося чуда. Легкий и – пушистый, ослепительной белизны, первый снег всегда производил на него необыкновенное, ни с чем не сравнимое впечатление. Он словно напоминал о светлых, удивительно чистых порывах и побуждениях юношеской поры, будил воспоминания, притаившиеся где-то глубоко в сердце, бередил память. С тихой грустью и в то же время взволнованно смотрел Наркес на белое чудо, словно видел его впервые. И совершенно непроизвольно, помимо воли, в его памяти возник один удивительный зимний вечер.

Это было в прошлом году, в декабре. Его положили на десять дней в больницу для удаления аппендицита. Точно так же, как и сейчас, медленно падал белый пушистый снег. Он шел рядом с девушкой по тихим заснеженным аллеям большого больничного сквера и, забыв о своем послеоперационном шве, наслаждался белым медленным чудом. Он много говорил в тот вечер, был радостным, возбужденным и непосредственным, словно мальчишка. Девушка молча шла рядом с ним. Она подставляла под медленно кружившиеся и падавшие снежинки прекрасное, словно изваянное из мрамора резцом величайшего скульптора, лицо и тихо, радостно улыбалась чему-то. И этой девушкой была Динара. Что привело ее тогда в больницу к нему? Чувство уважения и простого человеческого участия, как и многих других его сотрудников? Но почему она была в тот вечер необыкновенно кроткой и послушной, и почему так мягко и удивительно лучились ее огромные прекрасные глаза? Человек не может забыть самые счастливые мгновения своей жизни и не может запретить себе вспоминать их, с кем бы они ни были связаны. И печально, когда эти самые счастливые воспоминания связаны не с единственным, самым близким, как и должно быть, тебе человеком – женой, а с кем-то другим. Но жизнь не изменишь, не переиначишь одним только своим желанием, одной только своей волей. И с нею нельзя не считаться…

С грустными мыслями Наркес задвинул занавески, разложил постель на тахте и, выключив свет, лег спать тут же, в кабинете.

21

За многими праздничными и торжественными для Наркеса и Шолпан событиями быстро летели дни. Супруги готовились к поездке в Стокгольм. Вручение Нобелевских премий королем Швеции происходит ежегодно десятого декабря, поэтому было решено вылететь восьмого. Особенно с нетерпением ждала этой поездки Шолпан. Все свободное от лекций и домашних дел время она посвящала заботам о платьях и нарядах, в которых хотела предстать во время более чем десятидневного пребывания в аристократическом мире Стокгольма. Некоторое время уделил этой проблеме и Наркес. Лучшими портными Алма-Аты был сшит традиционный черный фрак. Найден был и цилиндр, необходимый во время всех ритуалов. На этом, собственно, и закончились все приготовления Наркеса к поездке. Его непрерывно отвлекали многочисленные и важные дела.

В эти дни, когда выпали первые снега, Шолпан все чаще и чаще вспоминала о леопардовой шубе, которую она еще весной заказала знакомым.

Однажды она встретила Наркеса после работы очень радостно. Не дав ему возможность отдохнуть и поужинать, она сразу взяла его за руку и с сияющим видом, ничего не объясняя ему, повела в свою комнату. Когда они вошли в нее, Шолпан обратилась к мужу – Отвернись, – попросила она.

Наркес отвернулся. Шолпан открыла шифоньер, что-то достала из него и через некоторое время радостно произнесла:

– А теперь повернись.

Наркес повернулся. Шолпан стояла перед ним в необыкновенно красивой леопардовой шубе. Шуба действительно была роскошной: светло-желтая, с искрящимся золотистым оттенком и большими, слегка раздвоенными темно-коричневыми пятнами. Внимательно окинув жену взглядом, Наркес не мог скрыть своего удовлетворения.

– Да… ничего… Хорошая шуба. Поздравляю с обновой.

– Вот удивятся все подружки – Начнут расспрашивать, где и как я ее достала, – заранее предвкушая успех, радовалась Шолпан.

Поворачиваясь перед трюмо в разных позах и внимательно рассматривая себя с разных сторон, она мечтательно произнесла:

– Звезда мирового экрана Шолпан Алиманова. Имя мое повторяют неоновые лампы реклам в Нью-Йорке, Париже, Лондоне и других столицах мира.

– Идолом хочешь стать? – не выдержав, мягко улыбнулся Наркес.

– А почему бы и не стать, если бы смогла? – вопросом на вопрос ответила Шолпан.

– А ты помнишь, что сказала недавно Кози Латтуада, которую ты боготворишь?

– Наркес взглянул на жену. – «Я не хочу быть больше идолом. Я хочу быть просто человеком».

– Легко ей говорить, – снимая шубу, возразила Шолпан, – после блестящей головокружительной карьеры. Конечно, по-человечески я понимаю ее. Но карьера ее все равно недоступна для многих. – Она задумалась и грустно произнесла;

– Конечно, никакая я не звезда. А просто рядовая преподавательница и просто рядовая жена. Мечтаю иногда о несбыточном, но это так, потому что очень скучно живем. Ничего ты не знаешь на свете, кроме работы. За десять лет, которые мы живем с тобой, мы почти ни разу не сходили ни в кино, ни в театр. Даже людям сказать стыдно. То гости, то бесконечные домашние дела, то родственники, то еще что-нибудь. Так и проходит наша молодость. Давай сходим сегодня в театр. Мне безразлично на какую постановку. Только сходим, а? – жалобно попросила она.

– Не могу, – немного подумав, сказал Наркес. – Ты же видишь. Работать надо над монографией.

– Сперва ты говорил, что тебе надо подготовиться к эксперименту, потом ты говорил, что надо дождаться результатов, дождался и результатов, теперь говоришь, что надо закончить монографию. Будет конец этой твоей работе когда-нибудь или нет? – раздраженно спросила Шолпан. – Время идет, мы прожили с тобой полжизни, но по существу так еще ничего и не видели.

– Да, это верно, – невесело согласился Наркес. – Ты думаешь, мне легко вот так вот постоянно работать и никуда не выходить из дома? Иногда я и сам проклинаю свою судьбу, эту обреченность на вечную работу. Я словно раб, которого постоянно и беспощадно подгоняет какой-то невидимый погонщик… Послушай, – вдруг остановился он, – сходи в театр с какой-нибудь подругой, а я побуду дома, поработаю.

– Я бы пошла, да людей стыдно, – резко сказала она. – Скажут, без мужа ходит в театр. Лучше уж дома сидеть. Что мне – привыкать к этому?

Она помолчала и зло добавила:

– Все подруги завидуют мне и говорят: «Ты жена самого Наркеса Алиманова!» Если б они знали, как трудно быть твоей женой. Никто бы тогда и не завидовал. Даже, наоборот, сразу бы сбежали, будь они на моем месте.

Наркес стоял, молча слушая упреки жены. Он понимал, что она была права и тем не менее ему не хотелось подтверждать это вслух, чтобы не расстраивать ее еще больше.

– Да еще часто превратно судят о женах великих людей, – все больше раздражаясь, продолжала Шолпан. – Вот, например, в разладе семейной жизни Льва Толстого все винят Софью Андреевну. А почему винят? Потому что преклоняются перед гением Толстого. А подумал ли кто-нибудь о том, как невероятно трудно жить рядом с таким ненормально большим человеком? Сколько раз она переписала от руки «Войну и мир», «Воскресение», «Анну Каренину», воспитала множество детей и она же плоха. Вряд ли сейчас можно найти такую же мужественную и работящую женщину. А я, сколько труда я вложила, чтобы ты стал на ноги, в те годы, когда ты болел? Работала одна, одна содержала семью и одна воспитывала ребенка. Ты помог ему хоть в чем-нибудь, вспомни? Сколько я ни читала о великих людях, чтобы хоть немного понять тебя, но и среди них я не встретила ни одного такого человека, как ты. Ты был самым ненормальным из них. Потомки подтвердят это. Даже погибая от болезни, ты исступленно твердил: «проблема гениальности, проблема гениальности. Только бы совершить для людей открытие, потом можно и умереть». Ну разве это не ненормальность, разве это не болезнь, а? Разве нормальные люди так рассуждают, а? Скажи сам по-божески… – Шолпан была очень взволнованна. Воспоминания о прошлом разбередили ее душу.

– Ты сильно изменился в последнее время. Ты, наверное, все еще не можешь забыть мои симпатии в институте. В те годы ты был неприметный и болезненно стеснительный – А они… они умели хорошо танцевать и красиво говорить. Я думала, что они и есть настоящие и редкие джигиты, красивые лебеди из сказки Андерсена. А лебедем оказался ты. Не сразу я поняла это. Не сразу поняла и то, что это были никчемные и маленькие люди. Они даже стареют быстро, а ты все цветешь и становишься сильнее физически день ото дня. Твоя воля пугает и меня, хотя я и вижу тебя каждый день… Ну. скажи, ты не сердишься на меня за прошлое? Это же были совсем безобидные увлечения. Я так давно и сполна искупила свою вину перед тобой. Ну, скажи, ты не сердишься?

Наркес молчал. От воспоминаний юности на душе у него заскребли кошки. Былая неудовлетворенность своими отношениями в семье, от которой он страдал долгие годы, снова поднималась в нем. Вместе с ней рождалось и чувство тихой грусти.

– Ну, что ты молчишь? – с отчаянием воскликнула Шолпан. – Ты – страшный человек! Я знаю, что ты никогда и ничего не забываешь. Ты можешь помнить об этом и двадцать, и сорок лет, и всю жизнь. Я знаю, что ты никогда не простишь мне даже такой чепухи, – заплакала она, – Уж лучше бы я вышла за простого человека, не знала бы всех этих страданий… жила спокойно…

Наркес подошел к жене, притянул ее к себе и стал медленно гладить ее плечи.

– Не расстраивайся… Успокойся… Все тяжелое уже позади, Хочешь, сходим сейчас в театр?

Почувствовав ласковое прикосновение рук мужа, Шолпан расплакалась еще больше:

– Трудно мне с тобой очень, Наркес… и всю жизнь… Сложный ты очень и непонятный. Я часто не понимаю тебя… Не любишь ты меня… а любишь кого-то другого…

– Что ты говоришь? – испугался Наркес. – С чего это ты взяла? Разве не приезжаю я вовремя с работы каждый день? А в субботние и воскресные дни вообще не выхожу из дома, работаю с утра до ночи.

– Работаешь… – сквозь слезы проговорила Шолпан, – чтобы заглушить что-то… Боишься чего-то… разве я не вижу?..

Она сильнее прижалась к мужу и, заглядывая ему в глаза, пытаясь найти в них ответ на мучивший ее вопрос: любима она или нет, все так же сквозь слезы произнесла:

– Глупый ты… Не знаешь, что мною меня в тебе и тебя во мне… и мечешься все…

– Что ты выдумала? Ну, успокойся. Перестань плакать… – Наркес ладонями вытирал слезы Шолпан.

В этот вечер ему не удалось поработать над монографией.

22

Настало восьмое декабря, день отлета в Швецию. Друзья и знакомые Алимановых проводили их в аэропорту и стояли у металлического барьера, отделявшего взлетное поле от территории аэровокзала, до тех пор, пока лайнер международного класса, курсирующий на линии Алма-Ата – Стокгольм, не поднялся в воздух и не исчез из виду. Полет продолжался около трех часов.

Лайнер приземлился в аэропорту Стокгольма на полчаса раньше, чем предполагалось. Супругов никто не встречал. Стюардесса проводила их в небольшую уединенную комнату и, взяв паспорта, любезно предложила располагаться и отдыхать.

Вскоре она вернулась, торжественно неся паспорта и букет цветов.

– Все в порядке, – сказала она с очаровательной улыбкой, – вы можете ехать в Гранд-отель.

Супруги получили свой багаж, сели в такси и покинули аэропорт. Они были даже довольны, что их никто не встречал. Торжественные встречи всегда утомительны.

Подъезжая к городу со стороны аэропорта, Шолпан и Наркес внимательно рассматривали его из окон машины. Стокгольм расположен на островах и обоих берегах пролива, соединяющего озеро Меларен с заливом Сальтшен. Это сообщало ему некоторое сходство с Ленинградом и Венецией. Скорее с Ленинградом, решили супруги. Тем более, что с Ленинградом его роднило Балтийское море и северное небо. Правда, скалистые берега придавали суровое своеобразие облику Стокгольма и этим он отличался от расположенной на низменных островах Северной Пальмиры.

Дорога промелькнула быстро, и вскоре перед ними выросло величественное старинное здание. Это и был Гранд-отель. В холле их уже ждали несколько представительного вида господ. Последовали приветствия, вопросы и наконец пожелания спокойного отдыха.

Супруги устроились в отведенном им пятикомнатном номере, но отдохнуть не удалось. Раздался телефонный звонок. Звонил посол Советского Союза в Швеции Сергей Тимофеевич Кондратьев. Он просил Наркеса и Шолпан подготовиться к встрече, ибо его уже осаждала армия аккредитованных в Швеции иностранных и местных журналистов. Через полчаса на супругов обрушилась первая пресс-конференция.

– Дамы и господа, – представил их посол, – перед вами прибывший в Стокгольм для получения второй Нобелевской премии советский ученый, академик Наркес Алданазарович Алиманов. С ним его жена Шолпан Садыковна Алиманова. Они готовы ответить на ваши вопросы.

Репортеры задавали их поочередно.

– Вы уже второй раз в Швеции?

– Да.

– Вы из Казахстана?

– Да.

– Казахстан, говорят, большая страна?

– Немалая. На его территории могут уместиться Англия, Франция, Испания, Австрия, Бельгия, Голландия и Дания вместе взятые.

– Кто из ученых прошлого больше привлекает ваше внимание?

– Кеплер.

– Кого из писателей вы больше любите?

– Бальзака.

– Имели ли вы связи и знакомства в Шведской Академии наук?

– Никаких.

– Вы ожидали, что вам присудят Нобелевскую премию во второй раз?

– Кроме тех отзывов скандинавских ученых о моих трудах, которые я встречал до этого года, в этом году я читал отзывы таких известных ученых, как Пальмер, Делбсу, Олссон. Зная об их причастности к Шведской Академии, полагал, что они расположены в мою пользу. Но, конечно, точно ничего не знал.

– Вы были до первого приезда в Швецию в Скандинавских странах?

– Нет, не был. Я совершал путешествия по Западу, Востоку и Югу, но на Севере быть не приходилось…

Журналисты откланялись.

Вечер закончился в теплом кругу сотрудников Советского посольства и их семей. Гости рассказывали последние новости. Хозяева знакомили Шолпан с предстоящей церемонией.

Знакомить было с чем. Ритуал вручения Нобелевских премий, имеющий более чем столетнюю историю, оброс множеством деталей, знание которых для лауреатов обязательно.

Церемония вручения Нобелевских премий с годами превратилась в десятидневный праздник, веселый, остроумный, но движимый жесткими традициями и строгой режиссурой. В нем принимают участие Академия наук и королевский двор, студенты и вся столица. Весь период пребывания в Стокгольме лауреаты и их жены, не включая их родственников или других лиц, приглашенных лауреатами на Нобелевское торжество, живут по заранее составленному расписанию. Их время, одежда, место за столами бесконечных банкетов – все рассчитано заранее до миллиметра, до крапинки на галстуке. Тут не допускается ни грана импровизации и самодеятельности.

Хозяева подробно рассказали Шолпан о бесчисленных подробностях приемов и банкетов, знание которых в высшем свете Стокгольма считается обязательным.

Гости расстались с хозяевами поздно ночью. На машине Советского посольства, уставших от впечатлений дня, их доставили в Гранд-отель.

Второй день пребывания в Стокгольме был посвящен знакомству с городом. Вместе с друзьями из Советского посольства и на их машине Шолпан и Наркес ознакомились с некоторыми достопримечательными местами шведской столицы. В отель вернулись вечером. В вестибюле супругов ожидала толпа репортеров и фотокорреспондентов. Пришлось дать импровизированную пресс-конференцию. Супругов не оставили в покое и в номере.

Проводив поздно вечером последних посетителей, Наркес некоторое время спустя позвонил дежурной по этажу и попросил ее разбудить их завтра в восемь утра. Было около десяти часов ночи. Шолпан уже легла спать. Разобрав свою постель и выключив свет в номере, Наркес тоже лег. Уснул он почти моментально.

Утром его разбудил звонок дежурной – Еще не совсем проснувшись, взглянул на ручные часы: было ровно восемь. В комнате было сумеречно. Наркес встал, зажег свет и подошел к окну. Шолпан еще спала. Северное утро едва брезжило, еще горели фонари на набережной канала, видной из окон номера, и та часть Стокгольма, что за нею, со всеми башнями, церквами и дворцами в этот сумеречный рассветный час была так сказочно красива. Отойдя от окна, Наркес начал одеваться. Потом разбудил Шолпан. Сегодня предстояло много дел. С утра надо в цилиндре ехать за город, на кладбище, возложить венки на могилу Альфреда Нобеля, его племянника Эммануила Нобеля и других родственников. Вечером одно из главных событий его жизни: вручение Нобелевской премии.

Через некоторое время супруги спустились в ресторан позавтракать.

Кортеж автомобилей подъехал к отелю в половине десятого. Лауреаты с женами по парам, с родственниками сели в свои машины, после чего кортеж направился на кладбище, где гости вместе с другими лицами из Шведской Академии возложили венки на могилу Альфреда Нобеля и его родственников. Затем их доставили в отель. До половины пятого они были свободны.

После обеда Наркес снова взглянул на официальное приглашение на торжество. Супруги получили его еще вчера. Оно было составлено на французском языке, в полном соответствии с той точностью, которой отличаются все шведские ритуалы:

«Господа лауреаты приглашаются прибыть в Концертный зал для получения Нобелевских премий 10 декабря 2015 г. не позднее 4 ч. 50 мин. дня. Его Величество, в сопровождении королевского дома и всего двора, пожалует в зал, дабы присутствовать на торжестве и лично вручить каждому из них надлежащую премию, ровно в 5 ч. после чего двери зала будут закрыты и начнется само торжество».

Ни опоздать хотя бы на одну минуту, ни прибыть хотя бы на две минуты раньше назначенного срока на какое-нибудь шведское приглашение совершенно недопустимо. Наркес знал об этом, поэтому начал одеваться раньше положенного времени во избежание всяких непредвиденных проволочек. В двадцать пять минут пятого, во фраке и в цилиндре, Наркес вместе с Шолпан спустился в вестибюль гостиницы. Три других лауреата с женами и многочисленными родственниками были уже в сборе. В половине пятого лауреаты сели в машины и поехали на торжество.

Город в этот вечер особенно блистал огнями, – и в честь лауреатов, и в ознаменование близости Рождества и Нового-года. К громадному «Музыкальному Дому», где всегда происходит торжество вручения премий, продвигался настолько густой и бесконечный поток автомобилей, что шофер машины, в которой ехали Наркес и Шолпан, молодой гигант в мохнатой меховой шапке, с великим трудом пробирался в нем. Спасало только то, что полиция при виде кортежа лауреатов, которые всегда едут в таких случаях друг за другом, задерживала все прочие автомобили.

Лауреаты вошли в «Музыкальный Дом» вместе со всеми приглашенными на торжество, но в вестибюле их тотчас же отделили от всех и повели куда-то по особым ходам, так что то, что происходило в парадном зале до их появления на эстраде, лауреаты знали только с чужих слов. Жен лауреатов провели на заранее приготовленные места в первом ряду зала.

Зал этот поражал своей высотой, простором. Теперь он был весь декорирован цветами и переполнен народом: сотни вечерних дамских нарядов в жемчугах и бриллиантах, сотни фраков, звезд, орденов, разноцветных лент и всех прочих торжественных отличий. В пять без десяти минут весь кабинет шведских министров, дипломатический корпус, Шведская Академия, члены Нобелевского комитета и все приглашенные были уже на местах и хранили глубокое молчание. Ровно в пять герольды с эстрады возвестили фанфарами появление монарха.

Фанфары уступили место прекрасным звукам национального гимна, льющимся откуда-то сверху, и монарх в сопровождении наследного принца и всех других членов королевского дома вошел в зал. За ним следовали свита и двор. Лауреаты, среди них и Наркес, находились в это время еще в маленьком зале, примыкавшем к заднему входу на эстраду. И вот наступил выход виновников торжества. С эстрады снова раздались фанфары, и лауреаты в сопровождении шведских академиков, которые должны были представить их и прочитать о них рефераты, один за другим выходят на эстраду. Наркес, которому предстояло произнести свою речь на банкете после раздачи премий первым, вышел на эстраду, по ритуалу, последним. Его сопровождал Уилфред Шуберг, непременный секретарь Академии. Выйдя на эстраду, Наркес, как и семь лет тому назад при вручении ему первой Нобелевской премии, поразился нарядности, многолюдству зала и тому, что при появлении с поклоном входящих лауреатов, встал не только весь зал, но и сам монарх со всем своим двором и домом.

Эстрада тоже громадная. Правую сторону ее занимали кресла академиков. Четыре кресла первого ряда налево были предназначены для лауреатов. Надо всем этим торжественно неподвижно свисали со стен полотнища шведского национального флага. Кроме этого, эстраду украшали флаги тех стран, к которым принадлежали лауреаты. Был среди них и красный флаг с серпом и молотом – флаг страны, к которой принадлежал Наркес.

Открыл торжество председатель Нобелевского фонда академик Андерс Такман. Он начал с приветствия короля и лауреатов и предоставил слово докладчику – Тот целиком посвятил это первое слово памяти Альфреда Нобеля. Затем шли доклады, посвященные каждому из лауреатов. После каждого доклада лауреат приглашался докладчиком спуститься с эстрады и принять из рук короля папку с Нобелевским дипломом и футляр с Большой золотой медалью, на одной стороне которой выбито изображение Альфреда Нобеля, а на другой имя лауреата. В антрактах играли Бетховена и Грига.

После исполнения сонаты Бетховена было объявлено о выступлении академика Уилфреда Шуберга, которому предстояло сделать доклад об Алиманове. Наркес внутренне сосредоточился. На трибуну поднялся высокий и сухощавый пожилой человек с гладко причесанными назад седыми волосами.

– Ваше высочество, милостивые государыни, милостивые государи, уважаемые дамы и господа! – начал свой доклад Уилфред Шуберг. – Мне выпала высокая честь выступить с докладом о нашем самом молодом лауреате, советском ученом-физиологе господине Алиманове.

Господин Алиманов удостаивается премии имени Альфреда Нобеля второй раз. В первый раз он был удостоен ее в 2008 году, будучи двадцатипятилетним молодым человеком, за свой труд «Биохимическая индивидуальность гения». В этот раз Нобелевская премия присуждена ему за открытие в области мозга.

В середине этого года весь мир потрясло открытие, совершенное господином Алимановым. В Советском Союзе, в далеком от нас Казахстане и в далекой от нас Алма-Ате, самый молодой из всех известных физиологов мира господин Алиманов совершил эксперимент с целью резко усилить интеллект человека, сделать его способности выдающимися. С тех пор слово «Алма-Ата» навсегда вошло в историю науки и в историю всего мира. С этим словом теперь связано открытие, которое, по единодушному мнению мировой научной общественности, названо самым большим открытием за всю историю науки.

Несмотря на всю сенсационность открытия универсального принципа усиления способностей человека, заложенных в нем природой, вплоть до гениальности, надо сказать, что сама по себе идея улучшения и совершенствования природы человека, его нравственных, интеллектуальных и физических свойств, стара, как мир. Величайшие мыслители разных времен размышляли над этой проблемой и предлагали всевозможные утопические пути изменения физической природы человека как биологического вида, так и условий грядущего его бытия на планете. Еще 2.350 лет тому назад Платон создал проект улучшения состава человечества подбором сильных и здоровых производителей. На более позднем этапе развития человечества эту же идею выдвинул Френсис Гальтон. Несмотря на более чем наивную его мечту «произвести высокодаровитую расу людей посредством соответствующих браков в течение нескольких поколений», его учение о классах одаренности от А до Х явилось новым словом в науке. Согласно его учению, представители класса А встречаются как 1 из каждых 4 людей, представители класса В – как 1 из 6, класса С – как 1 из 16, пока мы не доходим до класса X, к которому относятся наиболее одаренные люди, встречающиеся примерно как 1 на 1000000 других, менее одаренных людей. Это была первая известная науке классификация способностей человека. Но наибольший научный интерес представляла собой биометрия, предложенная английским ученым – математический метод разработки вопросов наследственности таланта, в частности, закон взаимосвязи гениального человека с его талантливыми родственниками, закон повышения даровитости в поколениях, свидетелями действия которого мы постоянно являемся, закон распределения даровитости в семействах и другие выводы выдающегося антрополога.

Немалый вклад в исследование проблемы гениальности внесли также такие выдающиеся ученые, как Нордау, Гаген, Мейер, Ломброзо, а также Гельвеций и Шопенгауэр своими трактатами «О гении» и некоторые другие ученые.

Интенсивное развитие естествознания в последнее столетие привело к появлению новых наук, всесторонне разрабатывающих проблемы человеческих способностей, – эвристики – науки о творческих возможностях человека, позитивной и негативной евгеники, а также бурно развивающейся в последнее время генной инженерии. Все эти науки ставят перед собой цель как улучшить уже существующий генетический материал человека (в том числе и тот, с которым связан интеллект), и тем самым улучшить жизнь человеческого общества, так и улучшить физическую природу человека, что с поразительным научным ясновидением в свое время предсказывали, например, Бюффон и Фурье.

Открытие господина Алиманова – его универсальный принцип резкого усиления способностей человека, заложенных в нем природой, существенным образом отличается от достижений всех выше названных наук. Оно совершенствует в максимальной степени безграничные возможности психо-физической организации человека и полностью исключает механическое вторжение в его генетический фонд.

Благодаря открытию господина Алиманова, стало возможным влиять на развитие способностей человека вплоть до гениальности. Счастье человечества, несомненно, в том, что гений – это «гениальное» сочетание очень многих генетических признаков. Поэтому число этих сочетаний и их разнообразие избавят человечество от «ничейной смерти», как говорят шахматисты, – от ситуации, когда люди будут гениальны в одинаковой степени. Человечество повысит свою интеллектуальную мощь, но и на этом новом фоне будут появляться новые гении…

Наркес, испытывая большой интерес и внутреннее удовлетворение от глубины суждений докладчика, слегка шевельнулся на месте.

– Не боясь впасть в преувеличение, – продолжал Уилфред Шуберг, – можно сказать, что в открытии господина Алиманова, как в гигантском фокусе, сконцентрировались чаяния, мечты и лучшие надежды многих поколений философов земли. В связи с этим небезынтересно вспомнить глубоко гуманистические слова Спинозы, который говорил: «Я хочу направить все науки к одной цели, а именно – к тому, чтобы мы пришли к высшему человеческому совершенству…» Об этом, несомненно, мечтали и лучшие умы человечества.

Один из величайших энциклопедистов древности Абу Наср аль-Фараби, родившийся в городе Фарабе, находившемся на территории современного Казахстана, и прозванный всеми светилами науки «вторым Аристотелем», считал, что только посредством пробудившегося разума человек уподобляется божеству и достигает блаженства в постижении высших целей бытия и высшего своего предназначения. Он видел единственно возможный путь к цивилизованному обществу будущего в науке и знании. Спустя более тысячи лет после смерти легендарного старца, другой ученый, тоже родившийся на земле Казахстана, один из духовных наследников Фараби, господин Алиманов нашел новые пути для дальнейшего развития науки и человеческого познания. В научных трудах господина Алиманова, так же, как в философских и этических трактатах Фараби, постоянно прослеживается одна замечательная и глубоко гуманистическая мысль о том, что только при помощи разума человек может достичь высшего совершенства, полностью освободиться от своих нравственных недостатков и низменных свойств и что наука, несмотря на ее отдельные негативные стороны, все-таки служит для достижения всеобщего счастья, благоденствия народов и развития цивилизации. С этим нельзя не согласиться.

Наркес вместе с другими лауреатами слушал докладчика и хранил торжественное молчание.

– Господин Алиманов внес выдающийся вклад в изучение международной программы исследований деятельности мозга «Интермозг» и естествознание. В связи с этим мне хотелось бы сказать следующее.

Человеческое общество, по подсчетам ученых, существует около шестисот тысячелетий. За всю эту удивительно долгую историю человечества появилось немало титанов познания, которые обессмертили себя и навсегда вошли в пантеон героев духа. Аристотель и аль-Фараби, Платон и Сократ, Птолемей и Ибн-Сина, Галилей и Кеплер, Коперник и Бируни, Ньютон и Эйнштейн – десятки и сотни величайших мастеров познания, гигантов мысли, вошли навсегда в историю человечества, остались в его благодарной памяти. Великие люди всех времен и народов создали, если можно так выразиться, интеллектуальную элиту человечества: Но как это ни удивительно, как это ни непостижимо, самое большое открытие выпало на долю и на участь тридцатидвухлетнего ученого из Алма-Аты. Ибо что может быть большим, чем открытие своеобразной формулы гениальности, возможности усиливать способности любого человека с ординарным генотипом вплоть до гениальных. Открытие формулы гения, безусловно, великая победа человеческого разума, быть может, самая великая победа, которая когда-либо одержана человеком на его долгом и трудном пути познания. Всех возможных последствий этого открытия, на мой взгляд, не оценить с точки зрения сегодняшнего дня.

Несмотря на свою молодость, господин Алиманов тремя своими трудами «Проблема гениальности и современное естествознание», «Опыты по усилению доязыкового мышления у низших животных» и «Биохимическая индивидуальность гения» выдвинулся в число самых больших ученых современности и на сегодняшний день является единственным мировым авторитетом по проблеме гениальности. Последнее же открытие обнаружило всю силу научного гения господина Алиманова, всю мощь его научных идей…

Наркес сидел в первом ряду, слегка наклонив вперед голову и внимательно слушая доклад.

– …Без сомнения, – продолжал Уилфред Шуберг, – господин Алиманов в своей новой научной монографии подробно опишет все принципы своего открытия, теоретически обоснует все предпосылки, выводы и следствия, проистекающие из него, и это будет книга, которая переделает мир.

Некогда выдающийся физик XX века Нильс Бор сказал: «Наше проникновение в мир атомов, до сих пор скрытый от глаз человека, несомненно, является смелым предприятием, которое можно сравнить с великими, полными открытий кругосветными путешествиями и дерзкими исследованиями астрономов, проникших в глубины мирового пространства». Открытие же формулы гениальности – закона усиления способностей и интеллекта человека, наиболее фундаментального закона духовного мира, можно сравнить только с открытием новой, еще неведомой человечеству гигантской планеты, все материки и океаны которой еще предстоит исследовать.

Господин Алиманов положил начало новой науке, у которой еще нет названия, но которая, бесспорно, в ближайшем будущем явится величайшей из всех известных ныне областей знания. Благодаря открытию универсального принципа усиления человеческих способностей вплоть до гениальности и до самых высших ее классов стало возможным появление новых титанов художественной и научной мысли, таких, как Микеланджело, Леонардо да Винчи, Бетховен, Ньютон, Кеплер, Эйнштейн и другие. Не надо обладать особым историческим мышлением, чтобы понять, что господину Алиманову предстоит оставить в человечестве след неизмеримо более глубокий, чем многим известным нам историческим личностям и, я бы сказал, чем многим известным нам большим державам.

В заключение разрешите мне сказать, что я глубоко счастлив от всей души поздравить нашего лауреата, выдающегося ученого современности господина Алиманова.

Кончив доклад, Шуберг сердечно обратился к Наркесу по-английски:

– Господин Алиманов, прошу вас сойти в зал и принять из рук Его Величества Нобелевскую премию 2015 года в области медицины и физиологии, присужденную вам Шведской Академией наук. В наступившем вслед за тем глубоком молчании Наркес медленно сошел по ступеням эстрады к королю, вставшему ему навстречу. Поднялся в это время весь зал, затаив дыхание, чтобы слышать, что скажет король ученому и что ученый ответит ему. Монарх приветствовал Наркеса и в его лице всю советскую науку особенно радушным и крепким рукопожатием. С учтивым и легким наклоном головы Наркес ответил по-английски:

– Ваше Величество, я прошу принять выражение моей глубокой и искренней благодарности.

Слова его потонули в рукоплесканиях.

Тотчас же после окончания торжества лауреатов повезли на банкет, который им давал Нобелевский комитет. Наркес знал, что на банкете будет председательствовать кронпринц.

Когда лауреаты приехали, там уже были в сборе все члены Академии, весь королевский дом и двор, дипломатический корпус, художественный мир Стокгольма и другие приглашенные.

К столу идут в первой паре кронпринц и Шолпан, которая сядет потом рядом с ним в центре стола.

Место Наркеса рядом с принцессой Маргарет, напротив брата короля, принца Вильгельма.

Кронпринц открыл застольные речи. Он произнес блестящую короткую речь, посвященную памяти Альфреда Нобеля.

Затем наступил черед говорить лауреатам. Принц говорил со своего места. Лауреаты же с особой трибуны, которая была устроена в глубине банкетного зала, тоже необыкновенно огромной, построенной в старинном шведском стиле.

Радиоприемник разносил слова лауреатов с этой эстрады по всему миру.

Когда настал черед произносить речь Наркесу, он неторопливо прошел на эстраду. Встав за трибуной и окинув взглядом безмолвствующий в ожидании его слов зал, он так же неторопливо начал:

– Уважаемые члены Шведской Академии! Дамы и господа!

Поскольку по роду своих занятий я ученый, то разрешите мне свою краткую речь посвятить науке.

Науку часто сравнивают с ящиком Пандоры, который, однажды открывшись, уже не может больше закрыться. Немало для подобных утверждений дали трагические последствия открытия атомного оружия в середине прошлого двадцатого века. С тех пор не прошло и столетия, но каких неизмеримо огромных успехов достигла вся современная наука. Наше видение мира, без сомнения, также несовершенно, но мы, по крайней мере, сознаем, что принимаем участие в игре, гораздо более грандиозной, чем считали в древние времена. И тем не менее мы не можем забыть, что величайшие успехи сегодняшней науки подготовлены самоотверженным трудом бесчисленных поколений ученых земли, начиная от египетских жрецов и ученых древности – Вавилона, Индии, Китая, Греции – и кончая ее современными представителями. Если мы видим дальше других, то только потому, что стоим на плечах гигантов, как хорошо сказал Ньютон.

Здесь я хочу высказать одну несколько парадоксальную мысль. Как известно, разный уровень знаний человека влечет за собой и разный уровень его нравственности. Я глубоко убежден в том, что только разум, достигший высочайшего, т е. всестороннего своего развития и могущества, – а не только развития способностей в одном направлении, – способен привести человека к высочайшей нравственности. Все орудия массового уничтожения во все века создавались учеными, достигшими больших познаний только в одной узко специализированной области, но лишенными энциклопедических знаний величайших гуманистов. В этом объеме знаний состоит коренная разница между ученым-специалистом в одной области и энциклопедистом. Этот же объем знаний, я повторяю, является решающим условием различия между обычной и высочайшей нравственностью. У нас нет выбора. Если мы не хотим погибнуть как биологический вид, то единственный путь для нас состоит в стремлении к высочайшему расцвету знаний и интеллекта, а через него и к высочайшей нравственности, исключающей всякие войны между народами. Высшая нравственность неизбежно является следствием высших знаний – таков наиболее фундаментальный закон этого удивительного мира.

Будущее принесет человечеству более великие победы. Оно принесет нам более фундаментальные знания и более великие идеи. Шире будет область господства разума, совершеннее будет понимание функции человеческого мозга, выше честолюбие людей, принимающих участие в самых великих явлениях природы – явлениях космических масштабов. Но ив те самые отдаленные от нас времена, как бы далеко не ушло вперед развитие науки, какими бы гигантскими шагами оно не продвигалось и каких бы фантастически грандиозных успехов оно не достигло, будущие поколения земли никогда не забудут о том, что величайшее открытие человеческого познания совершено в нашем веке, что именно мы, жители XXI века, дали им ключи к познанию всех сокровенных тайн природы. Будущие титаны духа, в какой бы сфере труда по преобразованию земли и других космических планет они не были заняты, никогда не забудут о том, что они обязаны своим рождением открытию формулы гениальности, открытию нашего века, который, быть может, станет для них началом новой истории человеческого разума, началом новой жизни человечества в космических масштабах. Именно благодаря открытию формулы гениальности, повторяя известные слова Перикла, можно сказать: «Мы будем предметом удивления и для современников, и для потомков». И ради этого открытия, дамы и господа, – Наркес слегка остановился и продолжал, – ради этого открытия стоило работать и жить!..

Окончив речь и слегка кивнув в знак благодарности за внимание к его речи, Наркес спустился с трибуны.

Бурные аплодисменты долго не смолкали под сводами банкетного зала.

Наркес прошел к столу и занял свое место. Принцесса Маргарет, сидевшая рядом с ним, слегка наклонившись и мягко улыбаясь, выразила свое восхищение его речью. Наркес так же сердечно ответил ей по-английски.

Банкет продолжался до одиннадцати часов ночи.

На следующее утро в крупнейшей газете Швеции «Дагенс нюхетер» были опубликованы речи лауреатов и доклады шведских академиков о них. Среди них был и доклад Уилфреда Шуберга.

В тот же день лауреаты присутствовали во дворце на обеде, данном в их честь королем.

В следующем номере «Дагенс нюхетер» были опубликованы материалы о жизни и научной деятельности Наркеса Алиманова. Подобные материалы появились и в вечернем издании этой газеты «Экспрессен», а также в других крупнейших газетах страны «Моргенбладет», «Стокгольмс-тиднинген», «Афтонбладет», «Свенска догбладет», «Морген-тидненген» и «Нюдаг».

На пятые и шестые сутки количество обязательных ритуалов уменьшилось, и у супругов появилось больше времени, которое они могли проводить по своему усмотрению. В один из этих дней они отдыхали у себя в номере и занимались каждый своим делом. Шолпан, сидя в кресле, читала последний одиннадцатый номер журнала «Жулдыз», привезенного ею из Алма-Аты. Удобно расположившись на диване, углубился в чтение какой-то книги и Наркес. Шолпан сразу узнала ее по обложке. Это была «Книга открытий» писателя Аяна Кудайбергенова, которую Наркес очень любил. В свое время ее читала и Шолпан. В книгу вошел цикл произведений писателя, посвященных проблеме гениальности и будущим открытиям науки в области мозга. Он состоял из восьми самостоятельных художественных произведений.

Наркес читал книгу в том месте, где описывался церемониал вручения Нобелевских премий лауреатам, многодневный ритуал их пребывания в Стокгольме. Он взял с собой эту книгу в Швецию потому, что именно ей был обязан своим становлением как ученого, потому, что двадцать два года тому назад, когда он был десятилетним мальчиком, она впервые натолкнула его на мысль о возможности открытия «формулы гения». Феноменальнейшая, ни с чем не сравнимая вера Аяна в то, что открытие, о котором он писал, будет совершено в будущем, передалась и ему, Наркесу. И с тех пор «Книга открытий» сопровождала его всю жизнь. Позже, уже став взрослым, он узнал, какой ценой дались писателю предсказания открытий в области проблемы гениальности, узнал о его судьбе, похожей на дивную и трагическую сказку со счастливым концом.

Через некоторое время Шолпан отложила журнал. Она думала о том, как быстро и незаметно пролетел год. Словно вчера он начался, словно вчера Наркес провел эксперимент и побывал в Вене и вот сегодня они уже в Стокгольме. Это значит, что год уже кончился, Шолпан с улыбкой взглянула на мужа,

– Я думаю, как быстро летит время. Вроде бы вчера мы встречали Новый год и вот уже опять пришел Новый.

– Да, время летит быстро, – охотно согласился Наркес. Он встал с дивана и прошелся по комнате, чтобы немного размяться. – Особенно резко это бросается в глаза, когда видишь детей родственников и знакомых. Кажется, вчера они были совсем маленькими девчонками и мальчишками, а сегодня уже стали взрослыми девушками и юношами. Время идет. Глохнет в нас чувство красоты и все слабее и слабее реагируем мы на истинные, честные побуждения своего сердца. Стареют наши чувства, стареем мы сами…

– Вот и хорошо, – засмеялась Шолпан, – меньше будешь заглядываться на девушек.

– Мне вот иногда кажется, – продолжал Наркес, не обращая внимания на шутку, – что я прожил уже много-много жизней и каждая из них наполнена изнурительной борьбой и изнурительным трудом. Я чувствую себя так, словно я вобрал в себя знания и опыт всех поколений и очень тяжело нести этот груз… Есть какое-то несчастье в слишком большой цели…

Шолпан внимательно взглянула на мужа, словно впервые увидела его. Наркес задумчиво смотрел перед собой. Даже в годы жесточайшей его борьбы она не слышала от него таких слов, такого признанья, как сейчас, в момент наивысшего его могущества. Не проглядела ли она его за бесчисленными домашними заботами, за всеми своими лекциями и нарядами? «Не слишком ли дорогой ценой пришла эта победа?» – невольно промелькнула мысль.

– Тебе надо отдохнуть, – мягко сказала она вслух. – Ведь ты никогда толком не отдыхал. В этом году тоже не удалось: был рядом с матерью. Поедем мы с тобой летом на берег Черного моря» Расула возьмем с собой, чтобы не беспокоиться о нем. Отдохнешь, забудешь про монографию, про Институт, про работу… Представь себе, – мечтательно продолжала она, – берег моря… песок… тысячи отдыхающих на песке… Все лежат разморенные, ленивые, словно первобытные существа. И мы среди них…

– Это было бы здорово, – ответил Наркес. – Даже сказочно здорово… – задумчиво повторил он.

Они сидели, предаваясь радужным мечтам о летнем отпуске, когда раздался звонок у двери номера. Шолпан встала с места и открыла ее. Это были новые посетители-иностранцы с переводчиками.

Вечером десятого дня супруги находились в номере одни. Мысли о доме и о Расуле беспокоили их. Чтобы немного отвлечься от них, Наркес подошел к телевизору и, меняя каналы, стал искать интересную передачу. На экране мелькали столицы стран мира, исступленно играли на инструментах бородачи из джазового оркестра, страстно выступали политические лидеры, болгарские и индийские певицы сменяли друг друга.

– Поставь на Алма-Ату. Узнаем, что происходит дома, – сказала Шолпан.

Наркес переключил телевизор на Алма-Ату. В многоярусном переполненном слушателями зале Большого театра шел праздничный концерт. На сцене выступала певица. Изображение ее понемногу стало приближаться. Удивительно чистые и нежные звуки заполнили вдруг комнату. Они то стремительно взлетали вверх, то рассыпались соловьиной трелью, то после самых замысловатых переливов долго трепетали в воздухе, словно вот-вот готовы были оборваться и неожиданно снова переходили в мелодию.

– Айша! – одновременно воскликнули Наркес и Шолпан и припали к экрану. Это был казахский соловей, великая певица Айша Метенова. Редкая красота ее невольно привлекала к себе внимание. И пела она песню «Соловей». Голос ее трепетал на недоступных высотах, стремительно падал вниз и снова с величайшей виртуозностью и быстротой ликовал в сложнейших перепадах и переливах мелодии, словно певица упивалась могуществом своего уникального искусства. В последний раз голос ее рассыпался чарующей соловьиной трелью, взлетел с молниеносной быстротой вверх и, дрожа на высоких нотах, замер. В наступившей тишине взорвалась буря аплодисментов. Потрясенные, Наркес и Шолпан долго не могли ничего произнести. Сюда, в далекий Стокгольм, Родина и казахский народ посылали весть о себе и словно поздравляли их своей пламенной песней. На глазах у Шолпан блестели слезы. Было видно, что она вот-вот готова заплакать. Беззвучно что-то шептал и Наркес, чувствуя огромный комок, подступивший к горлу. Когда аплодисменты стали понемногу утихать, на сцену вышел конферансье и торжественно объявил:

– Народный артист СССР Юстас Банионис исполнит песню «Высокое небо над нами!».

Зал снова зааплодировал. Супруги радостно переглянулись.

По всем центральным каналам радио и телевидения Москва передавала концерт заслуженных мастеров искусств всех республик. До поздней ночи слушали Наркес и Шолпан в их исполнении песни Родины. Когда концерт окончился, острое чувство тоски по Родине охватило их. Чувство это появилось внезапно, оно летело к ним на незримых крыльях мелодий родной земли, затем, многократно усиленное ими, стало довлеть над ними. И точно так же, как пожилая Шаглан-апа, выросшая на берегу озера Саралжин, часто пела песню «Белый Яик» и всю жизнь тосковала по родной земле, точно так же ее дети, выросшие и повидавшие другие страны, тосковали сейчас по великой и необъятной своей Родине. Супруги долго сидели молча. Наконец Наркес прервал молчание.

– Я думаю, – тихо и раздумчиво, словно самому себе, произнес он, – что дома у себя мы не всегда задумываемся о том, чем является для нас Родина. За будничными делами и заботами, при виде отдельных крохотных недостатков, от нашей собственной близорукости не всегда полностью осознаем мы это великое священное чувство. И только за рубежом начинаешь понимать, чем является для тебя Родина… – Наркес замолчал и через некоторое время снова проникновенно продолжал: – Придут еще бесчисленные поколения, будут среди них самые разные люди, разные по интеллекту, образованию, жизненным и другим воззрениям, но вечно великой будет Родина…

…Знаешь, никто и никогда не сможет сказать об этом лучше, чем Тургенев: «Родина без каждого из нас обойтись может, но каждый из нас не может без Родины обойтись». Удивительно сказано, не правда ли?

Шолпан молча глотала слезы.

Супруги сейчас думали только об одном – о скором возвращении домой.

В эту ночь не спалось…

23

Б день отлета Алимановы снова встретились с президентом Шведской Академии наук, со многими шведскими учеными.

После не очень долгой беседы, сердечно попрощавшись со шведскими товарищами и поблагодарив их за радушие и гостеприимство, супруги приехали в отель и через полтора часа выехали в аэропорт. В аэропорту их уже ждала группа шведских ученых, которые пришли проводить Алиманова.

Через полчаса, в последний раз простившись с шведскими коллегами, супруги поднялись на борт гигантского серебристого лайнера, курсирующего на линии Стокгольм – Алма-Ата. Девушка-стюардесса на родном шведском и чистом русском языках объявила о начале полета. Через несколько минут город под крылом самолета стал стремительно уменьшаться и вскоре исчез совсем.

Откинувшись на спинку мягкого кресла в салоне лайнера международного класса, Наркес задумался о самом близком, самом сокровенном.

Уже три месяца как он не видел Динару. Как страшно, до боли он хочет видеть ее, Динару, его… Динару.

Он уже не может этого выдержать. Со всей страстностью своей незаурядной и необузданной натуры он стремился к счастью, к такому, Как он понимал его. Всю жизнь он стремился к совершенно невозможным целям и вещам. Он и сам не мог понять, было ли это свойство непомерно разросшимся в силу его интеллекта или чем-то другим. Долгие годы он неистребимо стремился к идеальному счастью и всегда боялся признаться себе в этом, и тем более скрывал от других. Это было самым слабым и самым уязвимым местом его натуры, наделенной патологической волей и фанатическим трудолюбием – О, как он хотел быть счастливым! И чем больше с годами ускользала возможность большого семейного счастья, тем отчаяннее и безрассуднее он стремился к нему. Это было глупо и противоречило всем доводам разума, но это было и неподвластно рассудку. Иногда у него бывали моменты, когда, оставшись наедине, он хотел кричать от боли, так сильно он хотел любить и быть любимым. Это был уже даже не зов, а крик души. Голод сердца принимал угрожающие размеры. Его избирательность в любви была причиной многих его тайных мук и страданий. Ничто из бездны познанного им, даже мысли и глубочайшие нравственные принципы любимого его Сократа, – ничто на свете не могло противостоять сейчас отчаянному зову его сердца и зову его любви.

Наркес нажал кнопку на подлокотнике сиденья, еще больше откинул назад спинку кресла и закрыл глаза рукой.

Дни и ночи его проходили в трудах. Он получил широчайшее международное признание, не раз награжден высшими премиями современного научного мира. Но жизнь в главном своем направлении и главной своей сущности – в любви и желаемой семейной жизни – неумолимо проходила мимо. Даже великим стать легче, чем счастливым, думал Наркес. В тридцать два года, пройдя ровно половину отмеренного ему бытия, он снова, как когда-то в далекой уже, казалось, юности, стоит на перепутье своей судьбы. В какую сторону надо пойти в своей личной семейной жизни, чтобы не ошибиться снова? Наркес раздумывал над этим долгие годы, а годы шли. Прошло уже много лет, но и они не внесли ясность в главную проблему его жизни, которая, как оказалось впоследствии, посложнее любой проблемы гениальности и теперь важнее для него любого нового открытия. Поистине, как справедливо заметил кто-то, мы вступаем в различные возрасты нашей жизни точно новорожденные, не имея за плечами никакого опыта, сколько бы нам ни было лет. Как быть и куда идти теперь, о великий, дважды лауреат Нобелевской премии, многомудрый Наркес?

Не знал Наркес, что в эту трудную и лихую годину его судьбы, в год смерти отца и окончательного, как теперь уже выяснилось, отъезда матери в родной аул к младшему сыну, в год титанического по духовному напряжению, сомнениям, надеждам и поискам открытия, величайшего открытия в его жизни, нежданно-негаданно встретит он позднюю и мучительную любовь свою, которая, как некогда в далекой юности, обретет над ним неотвратимую власть, подобную року. И имя этой любви было – Динара. Он прилетит домой и сразу найдет Динару… Он представил ее прекрасные большие глаза, светящиеся радостью и почти детской доверчивостью. Как она обрадуется ему и как он обрадуется ей! Это будет невыносимое мгновение. Мгновение, о котором он мечтал всю жизнь, мгновение, которое он так дорого выстрадал…

Ему придется оставить пост директора Института и стать одним из многих рядовых сотрудников, скорее всего, в другом учреждении. Сколько он помнит себя, он никогда не придавал значения этим реалиям. Многие осудят его. Многие обрадуются его понижению. И много еще будет других неприятностей. Но зато он будет с Динарой, навеки и навсегда… Сильная боль внезапно сжала сердце. Расул! Как отнесется к его уходу Расул? Сможет ли он пережить его отсутствие? Или днем и ночью будет звать его и искать его, как ищет верблюжонок свою мать, навсегда потеряв ее…

Детям всегда непонятны трагедии взрослых. Со временем все образуется. Он будет приходить к отцу и видеть его, когда захочет. Но поймет ли он его, даже став взрослым? И простит ли? И можно ли вообще простить безотцовское детство?

Расул и Динара… Динара и Расул… В душе Наркеса боролись два великих противоречивых чувства. Из-под руки его, прикрывавшей глаза, медленно покатились слезы.

– Что с тобой? – удивилась Шолпан, взглянув в его сторону, и шутливо добавила: – От радости, что ли, плачешь?

– Вспомнил Расула… Как он там без нас? Мы ведь не были дома уже двенадцать дней…

– Да, я тоже соскучилась по нему…

Наркес, откинувшись в кресле, с закрытыми глазами, думал о своем.

Мысли его, опережая полет сверхзвукового лайнера и оставляя его далеко позади, уносились к родной земле. Их ждали друзья, родственники, знакомые, коллеги – весь советский народ. Впереди была Алма-Ата. Впереди был Казахстан.

Впереди была Родина.

Table of Contents

Шокан Алимбаев Формула гениальности

ПОЯСНЕНИЯ НЕКОТОРЫХ КАЗАХСКИХ СЛОВ, ВСТРЕЧАЮЩИХСЯ В ТЕКСТЕ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23