Annotation

В сборник вошли три легендарных романа Пелама Г.Вудхауса: "Фамильная честь Вустеров", "Держим удар, Дживс!" и "Тысяча благодарностей, Дживс!".

Три истории из его прославленной саги о похождениях молодого аристократа Берти Вустера и его слуги, спасителя и ангела-хранителя — невозмутимого Дживса.

Снова и снова Берти Вустер попадает как кур в ощип в крупные неприятности. Ему грозят ужасы разорения, позора, скандала или женитьбы. Однако в последний момент незаменимому Дживсу всегда удается найти выход из самой безнадежной ситуации…

- Пелам Гренвилл Вудхаус

- Фамильная честь Вустеров

- Глава I

- Глава II

- Глава III

- Глава IV

- Глава V

- Глава VI

- Глава VII

- Глава VIII

- Глава IX

- Глава X

- Глава XI

- Глава XII

- Глава XIII

- Глава XIV

- Держим удар, Дживс!

- Глава 1

- Глава 2

- Глава 3

- Глава 4

- Глава 5

- Глава 6

- Глава 7

- Глава 8

- Глава 9

- Глава 10

- Глава 11

- Глава 12

- Глава 13

- Глава 14

- Глава 15

- Глава 16

- Глава 17

- Глава 18

- Глава 19

- Глава 20

- Глава 21

- Глава 22

- Глава 23

- Глава 24

- Тысяча благодарностей, Дживс!

- Глава 1

- Глава 2

- Глава 3

- Глава 4

- Глава 5

- Глава 6

- Глава 7

- Глава 8

- Глава 9

- Глава 10

- Глава 11

- Глава 12

- Глава 13

- Глава 14

- Глава 15

- Глава 16

- Глава 17

- notes

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- 10

- 11

- 12

- 13

- 14

- 15

- 16

- 17

- 18

- 19

- 20

- 21

- 22

- 23

- 24

- 25

- 26

- 27

- 28

- 29

- 30

- 31

- 32

- 33

- 34

- 35

- 36

- 37

- 38

- 39

- 40

- 41

- 42

- 43

- 44

- 45

- 46

- 47

- 48

- 49

- 50

- 51

- 52

- 53

- 54

- 55

- 56

- 57

- 58

- 59

- 60

- 61

- 62

- 63

- 64

- 65

- 66

- 67

- 68

- 69

- 70

- 71

- 72

- 73

- 74

- 75

- 76

Пелам Гренвилл Вудхаус

Фамильная честь Вустеров. Держим удар, Дживс! Тысяча благодарностей, Дживс!

Фамильная честь Вустеров

Глава I

Я выпростал руку из-под одеяла и позвонил Дживсу.

— Добрый вечер, Дживс.

— Доброе утро, сэр.

Я удивился.

— Разве сейчас утро?

— Да, сэр.

— Вы уверены? За окнами совсем темно.

— Это туман, сэр. На дворе осень — вы, конечно, помните: «Пора плодоношенья и туманов…»

— Пора чего?

— Плодоношенья, сэр, и туманов.

— А-а, ну да, конечно. Все это прекрасно, Дживс, однако сделайте любезность, приготовьте мне одну из ваших смесей для воскрешения из мертвых.

— Уже приготовил, сэр, она ждет в холодильнике.

Он выскользнул из спальни, а я сел в постели с не слишком приятным и таким знакомым ощущением, что вот сейчас-то я и отдам Богу душу. Накануне вечером я ужинал в «Трутнях» с Гасси Финк-Ноттлом, которому закатил мальчишник, чтобы он в кругу друзей простился с холостой жизнью перед предстоящим бракосочетанием с Мадлен Бассет, единственной дочерью сэра Уоткина Бассета, кавалера ордена Британской империи второй степени, а за подобное времяпрепровождение приходится жестоко расплачиваться, и пока я дожидался Дживса, мне представлялось, будто какая-то скотина вбивает мне в башку железный кол, но кол не простой и обыкновенный, каким Хеверова жена Иаиль пронзила череп Сисаре, а докрасна раскаленный.

Вернулся Дживс с эликсиром жизни. Я залпом осушил стакан и, пройдя полный курс крестных мук, который непременно следует за принятием изобретенных Дживсом животворных бальзамов, — например, мое темя взлетело к потолку, а глаза выпрыгнули из орбит и, ударившись о стену, отскочили, как теннисные мячи, — почувствовал себя лучше. Было бы преувеличением утверждать, что ваш покорный слуга Бертрам Вустер совсем ожил, однако толика сил вернулась, я даже обрел способность вести беседу.

— О-хо-хо! — произнес я, изловив свои глаза и водворяя их на место. — Ну как, Дживс, что новенького в мире? У вас ведь в руках газета?

— Нет, сэр. Это путеводители из туристического агентства. Я подумал, может быть, вам будет интересно полистать.

— В самом деле, Дживс? — спросил я. — Вы действительно так подумали?

Последовало непродолжительное и, как я бы определил, многозначительное молчание.

Когда два человека с железной волей живут в тесном контакте друг с другом, конфликты между ними просто неизбежны, и именно такой конфликт разгорелся сейчас в доме Берти Вустера. Дживс вознамерился выманить меня в кругосветное путешествие, а мне даже думать об этом тошно. Я решительно заявил, что никуда не поеду, и все равно Дживс чуть не каждый день приносит мне пачки иллюстрированных проспектов, при помощи которых разные бюро путешествий соблазняют нас сняться с насиженных мест и мчаться черт знает куда любоваться красотами природы. Глядя на Дживса, я каждый раз представляю себе хорошо натасканного охотничьего пса, который упорно приносит в гостиную дохлых крыс и кладет на ковер, как ему ни объясняй, что в подобных услугах здесь не нуждаются, более того, эти услуги обременительны.

— Дживс, выкиньте эту блажь из головы, — сказал я.

— Путешествия чрезвычайно обогащают новыми познаниями, сэр.

— Я в новых познаниях не нуждаюсь, сыт по горло тем, что напичкали в меня, пока учился. А вот что с вами происходит, я отлично знаю. В вас снова проснулась кровь ваших предков, викингов. Вы жаждете вдохнуть соленый запах моря. Вы мысленно разгуливаете по палубе в белой капитанской фуражке. Возможно, кто-то прожужжал вам уши о танцовщицах острова Бали. Что ж, я вас понимаю, я вам даже сочувствую. Но все это не для меня. Я не позволю погрузить себя на океанский лайнер, пропади они все пропадом, и волочь вокруг света.

— Как вам будет угодно, сэр.

В его голосе я уловил легкую иронию: разозлиться он не разозлился, но был явно разочарован, и я дипломатично переменил тему.

— Эх, Дживс, и кутнули мы вчера!

— Хорошо провели время, сэр?

— Да уж, повеселились на славу. Гасси просил передать вам привет.

— Я высоко ценю его любезность, сэр. Надеюсь, мистер Финк-Ноттл был в добром расположении духа?

— О, лучше некуда, особенно если вспомнить, что близится час, когда он станет зятем сэра Уоткина Бассета. Слава Богу, что он, а не я, Дживс, — могу лишь благодарить Всевышнего.

Произнес я это с большим жаром, сейчас объясню почему. Нынешней весной, когда мы праздновали победу в Гребных гонках, я попал в суровые лапы Закона за попытку освободить голову полицейского от его каски и, сладко проспав ночь на голой деревянной скамье в участке, был доставлен на Бошер-стрит и оштрафован на пять фунтов — на целых пять моих кровных фунтов. Мировой судья, который вынес этот возмутительно несправедливый приговор, — должен признаться, публика встретила его одобрительными возгласами, — был не кто иной, как старикан Бассет, папаша будущей невесты Гасси.

Как потом выяснилось, я оказался одной из его последних жертв, потому что буквально через полмесяца он получил от дальнего родственника очень неплохое наследство, оставил службу и перебрался жить в деревню. Так, во всяком случае, он сам представил дело, но лично я убежден, что это самое «наследство» он сколотил, прикарманивая штрафы. Хапнет у одного пятерку, хапнет у другого, третьего — глядишь, лет эдак через двадцать составился солидный капиталец.

— Вы ведь помните, Дживс, эту злобную тварь? Настоящий изверг.

— Возможно, сэр, в кругу своей семьи сэр Уоткин не столь суров?

— Сомневаюсь. Цепного пса в овечку не превратишь. Ну да черт с ним. Письма есть?

— Нет, сэр.

— Кто-нибудь звонил?

— Да, сэр. Звонила миссис Траверс.

— Тетушка Далия? Стало быть, она вернулась в Лондон?

— Именно так, сэр. Она выразила желание побеседовать с вами, как только вы сможете ей позвонить.

— Я сделаю лучше, — великодушно решил я. — Явлюсь к ней собственной персоной.

И спустя полчаса я поднялся по ступеням ее особняка. Старый теткин дворецкий Сеппингс распахнул передо мной дверь, и я вошел в дом, не подозревая, что всего через несколько минут буду втянут в передрягу, которая подвергнет фамильную честь Бустеров величайшему испытанию, какое только выпадало на долю представителей нашего славного рода. Я имею в виду эту кошмарную историю, в которой фигурировали Гасси Финк-Ноттл, Мадлен Бассет, папаша Бассет, Стиффи Бинг, преподобный Г.П. Линкер (Растяпа), серебряный сливочник в форме коровы работы восемнадцатого века, а также маленький блокнот в кожаном переплете.

Нет, я не почувствовал приближения рокового поворота судьбы, даже слабая тень тревоги не омрачила моей безмятежной радости. Мне не терпелось увидеть тетю Далию — наверно, я уже говорил, что обожаю ее, она вполне этого заслуживает, и, пожалуйста, не путайте ее с тетей Агатой, та настоящая ведьма — ничуть не удивлюсь, если узнаю, что она с хрустом жует бутылочные осколки и надевает сорочку из колючей проволоки прямо на голое тело. Манили меня в этот дом не одни только интеллектуальные наслаждения — всласть посплетничать с любимой теткой, я к тому же пламенно надеялся, что сумею напроситься к ней на обед. Кулинарные изыски ее повара, француза Анатоля, способны привести в восторг самого взыскательного гурмана.

Дверь в примыкающую к кухне малую столовую была открыта, и, проходя мимо, я увидел, что дядя Том колдует над своей коллекцией старинного серебра. Конечно, надо бы с ним поздороваться, спросить, как желудок, ведь старикан страдает несварением, но соображения здравого смысла одержали верх. Мой дядюшка из тех зануд, что, едва завидят племянника, хвать его за лацкан и ну просвещать по поводу серебряных подсвечников, античных лиственных узоров, венков, резьбы, чеканки, барельефов, горельефов, романского орнамента в виде цепи выпуклых овалов у края изделия, так что я счел за благо не провоцировать его. Прикусил язык и на цыпочках в библиотеку, где, как мне сообщили, расположилась тетушка Далия.

Старушенция по самый перманент зарылась в ворох гранок. Всему свету известно, что сия изысканная дама — знаменитый издатель еженедельника для юных отпрысков благородных семейств, называется он «Будуар элегантной дамы». Однажды я написал для него статью под заголовком «Что носит хорошо одетый мужчина».

При моем появлении тетушка вынырнула из бумаг и в знак приветствия издала громкое «у-лю-лю», как в былые времена на травле лис, когда она считалась самой заметной фигурой в «Куорне», «Пайчли» и других охотничьих обществах, из-за которых лисы стали чувствовать себя в Англии довольно неуютно.

— Здорово, чучело, — произнесла она. — Зачем пожаловал?

— Насколько я понял, дражайшая родственница, вы изъявили желание побеседовать со мной.

— Но это вовсе не значит, что ты должен вломиться ко мне и оторвать от работы. Можно было все решить за полминуты по телефону. Но, видно, чутье тебе подсказало, что у меня сегодня дел невпроворот.

— Если вы огорчились, что я не смогу пообедать с вами, спешу вас успокоить: останусь с величайшим удовольствием, как всегда. Чем нас порадует сегодня Анатоль?

— Тебя — ничем, мой юный жизнерадостный нахал. К обеду приглашена Помона Грайндл, она писательница.

— Буду счастлив познакомиться с Помоной Грайндл.

— Никаких знакомств. Мы обедаем вдвоем, только она и я. Я пытаюсь уговорить ее дать нам для «Будуара» роман с продолжением. А ты, пожалуйста, сходи в антикварную лавку на Бромптон-роуд — она прямо за католическим собором, ты сразу увидишь, — и облей корову презрением…

Я ничего не понял. Было полное впечатление, что тетушка бредит.

— Какую корову? И зачем ее надо обливать презрением?

— В лавке продается сливочник работы восемнадцатого века, в форме коровы. Том после обеда хочет его купить.

Я начал прозревать.

— А, так эта штука серебряная?

— Серебряная. Такой старинный кувшинчик. Придешь в лавку, попросишь показать его тебе и охаешь последними словами.

— Но зачем?

— Ну ты и олух. Чтобы сбить с продавцов спесь. Посеять в их душах сомнения, выбить почву из-под ног и заставить снизить цену. Чем дешевле Том купит корову, тем больше обрадуется, а мне нужно, чтобы он был на седьмом небе от счастья, потому что, если Помона Грайндл согласится отдать нам роман, придется мне основательно разорить Тома. Эти знаменитые писательницы настоящие грабители. Так что не трать времени попусту, беги в лавку и с отвращением потряси головой.

Я всегда готов услужить любимой тетке, но на сей раз был вынужден объявить nolle prosequi,[1] как выразился бы Дживс. Его послепохмельные эликсиры поистине чудодейственны, но, даже приняв их, вы не в состоянии трясти головой.

— Голову я даже повернуть не могу. Во всяком случае, сегодня.

Она с осуждением выгнула правую бровь.

— Ах вот, значит, как? Предположим, твоя гнусная невоздержанность лишила тебя способности владеть головой, но нос-то ты сморщить в состоянии?

— Это пожалуйста.

— Тогда действуй. И непременно фыркни. Громко и презрительно. Да, главное не забудь: скажи, что корова слишком молода.

— Зачем?

— Понятия не имею. Наверное, для серебряного изделия это большой изъян.

Она внимательно вгляделась в мое серое, как у покойника, лицо.

— Итак, мой птенчик вчера опять прожигал жизнь? Удивительное дело! Каждый раз, как я тебя вижу, ты страдаешь от жестокого похмелья. Неужели пьянствуешь беспробудно? Может быть, даже во сне пьешь?

Я возмутился:

— Обижаете, тетенька. Я напиваюсь только по особо торжественным случаям. Обычно я очень умерен: два-три коктейля, бокал вина за обедом, может быть, рюмка ликера с кофе — вот все, что позволяет себе ваш Бертрам Вустер. Но вчера вечером я устроил мальчишник для Гасси Финк-Ноттла.

— Ах вот оно что, мальчишник. — Она рассмеялась — несколько громче, чем хотелось бы, учитывая мое болезненное состояние; впрочем, тетушка моя дама своеобразная: от ее хохота штукатурка с потолка осыпается. — Да еще для Виски-Боттла! Кто бы мог подумать! Ну и как вел себя наш любитель тритонов?

— Разошелся — не остановить.

— Неужели даже спич произнес на этой вашей оргии?

— Произнес. Я сам удивился. Думал, будет краснеть, мямлить, отнекиваться, однако ничего подобного. Мы выпили за его здоровье, он поднимается, невозмутимый, как нашпигованный салом жареный фазан, — это сравнение Анатоля, — и буквально завораживает нас своим красноречием.

— Надо полагать, еле на ногах держался?

— Напротив, был возмутительно трезв.

— Приятно слышать о такой перемене.

Мы мысленно перенеслись в тот летний день в ее имении в Вустершире, когда Гасси, не упустивший случая нагрузиться выше ватерлинии, поздравлял юных питомцев средней школы из Маркет-Снодсбери на церемонии вручения им ежегодных наград.

Когда я хочу рассказать анекдот о человеке, который уже фигурировал в моих историях, я вечно затрудняюсь: что именно следует сообщить о нем, предваряя свое повествование. Этот вопрос требует всестороннего рассмотрения. Вот, например, сейчас: если я буду считать, что моим слушателям все известно о Гасси Финк-Ноттле, те, кого не было в нашей компании в первый раз, мало что поймут. С другой стороны, если я для начала попытаюсь изложить историю жизни моего героя томах эдак в десяти, слышавшие меня раньше начнут давиться зевотой и роптать, дескать, знаем, знаем, переходи к сути. По-моему, единственный выход — побыстрее оттараторить самое важное для непосвященных и с извиняющейся улыбкой развести руками перед остальными — вы уж, пожалуйста, потерпите минуту-другую, поболтайте о чем-нибудь забавном, я мигом закруглюсь.

Так вот, вышеупомянутый Гасси — мой приятель; достигнув зрелого возраста, он похоронил себя в деревенской глуши и посвятил все свое время изучению тритонов, держал этих тварей в аквариуме и буквально не сводил с них глаз, наблюдая за их повадками. Вы бы назвали его убежденным анахоретом — может быть, вам знакомо это слово — и попали бы в яблочко. Даже при самом буйном воображении невозможно себе представить, что этот чудак не от мира сего способен шептать нежные слова признания в розовое девичье ушко, дарить обручальные кольца и покупать разрешение на венчание в церкви. Но Любовь коварна. Увидев в один прекрасный день Мадлен Бассет, он втрескался в нее как последний идиот, послал уединенную жизнь к чертям, бросился ухаживать за Мадлен и после многочисленных злоключений добился взаимности, так что теперь ему в скором времени предстоит натянуть клетчатые брюки, воткнуть в петлицу гардению и предстать с этой мерзкой девицей пред алтарем.

Я называю эту девицу мерзкой, потому что она и вправду омерзительна. Бустеры славятся рыцарским отношением к женщине, но лицемерить мы не способны. Вздорная, кислая, сентиментальная дурочка, без конца томно закатывает глазки и сюсюкает, голова набита опилками, послушали бы вы, что она несет о зайцах и звездах. Помнится, уверяла меня как-то раз, что на самом деле зайцы — это гномы из свиты какой-то там феи, а звезды — ромашки, растущие на небе у Господа. Чушь собачья, конечно. Никакие зайцы не гномы, а звезды — не ромашки.

Тетя Далия снова раскатилась своим басовитым смехом — воспоминание о речи Гасси перед питомцами школы в Маркет-Снодсбери неизменно вызывало у нее приступ веселья.

— Ох уж этот наш Виски-Боттл! Кстати, где он сейчас?

— Гостит в поместье папаши Бассета, Тотли-Тауэрсе, это в Тотли, в графстве Глостершир. Вернулся туда сегодня утром. Венчание будет проходить в местной церкви.

— Ты поедешь?

— Сохрани Господь!

— Понимаю, тебе было бы тяжело. Ведь ты влюблен в эту барышню.

Я вытаращил глаза:

— Влюблен? В кретинку, которая убеждена, что всякий раз, как какая-нибудь волшебница высморкается, на свет рождается младенец?

— Ну, не знаю. Однако же ты был с ней помолвлен, это всем известно.

— Ровно пять минут, и то по недоразумению. — Я был страшно уязвлен. — Дражайшая тетушка, вам отлично известна подоплека этой гнусной истории.

Настроение у меня испортилось. Не люблю вспоминать этот эпизод. Изложу его буквально в двух словах. Не в силах оторваться от своего давнего увлечения — тритонов, Гасси стал ухаживать за Мадлен Бассет через пень-колоду и даже попросил меня временно оказывать ей знаки внимания вместо него. Не мог же я отказать другу, а эта полоумная решила, что я в нее влюбился. Кончилось тем, что после знаменитого выступления Гасси на церемонии вручения наград она отвергла его на какой-то срок и приблизила к своей особе меня, и мне осталось лишь смириться с приговором злой судьбы. Ну скажите, если девице вдруг втемяшилось, что вы сходите по ней с ума, и она является к вам с признанием, что дает своему жениху отставку и готова связать свою жизнь с вами, — так вот, спрашиваю я вас, разве есть у порядочного человека выбор?

К счастью, в последнюю минуту все уладилось, эти идиоты помирились, но меня до сих пор бросает в дрожь при мысли об опасности, которая нависла надо мной тогда. И если честно, я не буду чувствовать себя в безопасности, пока священник не спросит: «Согласен ли ты, Огастус?…» — и Гасси смущенно прошепчет: «Да».

— Если хочешь знать, я и сама не собираюсь быть на этой свадьбе. Терпеть не могу сэра Уоткина Бассета и не желаю оказывать ему ни малейшего внимания. Подлец, негодяй!

— Стало быть, вы знаете этого старого мошенника? — удивился я, получив в очередной раз подтверждение истины, которую люблю повторять: мир тесен.

— Конечно, знаю. Он приятель Тома. Они оба коллекционируют старинное серебро и по поводу каждого предмета сварятся друг с другом как собаки. Месяц назад он гостил у нас в Бринкли. И знаешь, как отплатил за все наше радушие и гостеприимство? Попытался тайком переманить Анатоля!

— Не может быть!

— Еще как может. К счастью, Анатоль остался нам верен — после того, как я удвоила его жалованье.

— Утройте его, тетенька, платите ему в пять, в десять раз больше! — с жаром воззвал к ней я. — Пусть этот король бифштексов и рагу купается в деньгах, лишь бы остался в вашем доме!

Я страшно разволновался. Наш несравненный кудесник Анатоль чуть было не покинул Бринкли-Корт, где я могу наслаждаться его кулинарными шедеврами, стоит мне напроситься к тетке в гости, чуть было не переметнулся к старому хрычу Бассету, уж он-то никогда не пригласит к себе за стол Бертрама Вустера. Да, это была бы катастрофа.

— Ты прав, — согласилась тетя Далия, и глаза ее запылали гневом при воспоминании о подколодном предательстве. — Сэр Уоткин Бассет просто разбойник с большой дороги. Ты предупреди своего приятеля, пусть Виски-Боттл в день свадьбы держит ухо востро, а то раскиснет от нежных чувств, тут старый жулик и украдет у него булавку из галстука прямо в церкви. Ну все, выкатывайся. — И она протянула руку к эссе, в котором содержались, как мне показалось, глубочайшие откровения касательно ухода за младенцами — как в болезни, так и в здравии. — Мне надо прочесть несколько тонн корректуры. Кстати, передай вот это при случае Дживсу. Очерк для «Уголка мужа», посвящен атласной ленте на брюках к вечернему костюму, мысли высказываются чрезвычайно смелые, я хочу знать мнение Дживса. Вполне возможно, что это красная пропаганда. Надеюсь, я могу на тебя положиться? Повтори, как будешь действовать.

— Пойду в антикварную лавку…

— …что на Бромптон-роуд…

— …да, как вы уточнили, что на Бромптон-роуд. Попрошу показать мне корову…

— …и презрительно фыркнешь. Великолепно. Ну, шпарь. Дверь у тебя за спиной.

В безоблачном настроении выбежал я на улицу и махнул проезжающему мимо такси. Знаю, многие на моем месте принялись бы ворчать, что им испортили утро, но я лишь радовался, что в моей власти совершить небольшое доброе дело. Я часто говорю: вглядитесь повнимательнее в Бертрама Вустера, и вы увидите озорного бойскаута.

Антикварная лавка на Бромптон-роуд оказалась именно такой, какой и положено быть антикварной лавке на Бромптон-роуд, да, кстати, и на любой другой улице, исключая роскошные магазины на Бонд-стрит и по соседству с ней, — то есть само здание донельзя обшарпанное, а внутри темно и затхло. Почему-то владельцы подобных заведений вечно тушат мясо в задней комнате.

— Могу я посмотреть… — произнес я, переступив порог, но сразу же умолк, увидев, что приказчик занят с двумя другими посетителями. Хотел было сказать: «Ничего, пустяки», — пусть думают, что я забрел сюда случайно, мимоходом, — да так и замер с открытым ртом.

Казалось, в лавку сползся весь туман упомянутой Дживсом поры плодоношенья и забил ее плотной массой, однако я умудрился разглядеть в этом киселе, что один из посетителей, тот, что пониже ростом и постарше, мне знаком, и даже очень. Старикашка Бассет собственной персоной. Он, и никто другой.

Характеру Бустеров свойственна несгибаемая твердость духа, об этом часто говорят в обществе. Именно это качество я и ощутил в себе сейчас. Человек со слабой волей, без сомнения, незаметно ускользнул бы с поля боя и задал стрекача, но я решил принять сражение. В конце концов, тот инцидент с полицейским не более чем прошлогодний снег. Выложив пять фунтов, я заплатил свой долг обществу, что мне теперь бояться этого старого сукина сына? Он же просто карлик, сморчок. И я принялся расхаживать по лавке, исподтишка на него посматривая.

При моем появлении папаша Бассет обернулся и бросил на меня беглый взгляд, а потом стал то и дело коситься в мою сторону. Я понимал: минута, другая — и из глубин памяти всплывет сцена в суде, он узнает стройного аристократа, который стоит неподалеку, опираясь на ручку зонта. Ага, узнал-таки. Приказчик скрылся в задней комнате, и старикашка Бассет двинулся в мою сторону, сверля меня взглядом сквозь очки.

— Здрасте, здрасте, молодой человек, — сказал он. — Я вас знаю. У меня отличная память на лица. Я судил вас за нарушение.

Я слегка поклонился.

— Судил, но всего один раз. Очень рад. Надеюсь, урок пошел вам на пользу и вы исправились. Превосходно! Кстати, что за проступок вы совершили? Не надо, не подсказывайте, я сам вспомню. Ну конечно! Вы украли сумочку!

— Нет, нет, я…

— Вот именно, украли дамскую сумочку, — непререкаемым тоном повторил он. — Я прекрасно помню. Но теперь с преступным прошлым покончено, верно? Мы начали новую жизнь, да? Великолепно! Родерик, подите сюда. Чрезвычайно интересный случай.

Спутник папаши Бассета поставил на стол поднос для визитных карточек, который рассматривал, и подгреб к нам.

Я уже обратил внимание, какой это диковиннейший экземпляр человеческой породы. Двухметрового роста, в широченном клетчатом пальто из шотландского пледа чуть не до пят, он казался поперек себя шире и невольно притягивал все взгляды. Природа словно бы решила сотворить гориллу, но в последнюю минуту передумала.

Впрочем, поражал этот субъект не только гигантскими размерами. Вблизи вы уже видели лишь его физиономию — квадратную, мясистую, с крошечными усиками где-то посередине. Глазки острые, так вас и буравят. Не знаю, доводилось ли вам видеть в газетах карикатуры диктаторов? Подбородок задран к небу, глаза сверкают, они произносят перед восторженной толпой пламенную речь по поводу открытия нового кегельбана. Так вот, этот субъект был вылитый диктатор с карикатуры.

— Родерик, я хочу познакомить вас с этим молодым человеком, — сказал папаша Бассет. — Его случай блестяще подтверждает мысль, которую я не устаю повторять: в тюрьме человек вовсе не деградирует, тюрьма никоим образом не калечит его душу, не мешает, ступив на прежнего себя, подняться в высшие пределы.

Этот номер про высшие пределы мне знаком, он из репертуара Дживса, но где старикан-то его подцепил? Интересно.

— Взгляните на этого молодого человека. Совсем недавно я приговорил его к трем месяцам лишения свободы за воровство сумочек на вокзалах, и вот вам пожалуйста: пребывание в тюрьме оказало на него самое благотворное воздействие. Он духовно возродился.

— Вы так думаете? — отозвался Диктатор. Не могу сказать, что он саркастически хмыкнул, но его тон мне все равно не понравился. Да и смотрел он на меня с гнусным надменным выражением. Помнится, в голове мелькнула мысль, что именно ему следует фыркать на серебряную корову, лучшей кандидатуры не найти.

— С чего вы взяли, что он духовно возродился?

— Да разве можно в этом сомневаться? Достаточно взглянуть на него. Хорошо одет, даже элегантен, вполне достойный член общества. Не знаю, каков его нынешний род деятельности, но сумочки он не крадет, это ясно как день. Чем вы сейчас занимаетесь, молодой человек?

— По всей видимости, крадет зонты, — ответил Диктатор. — Я вижу, он опирается на ваш зонт.

Да как он смеет! Нахал! Сейчас я ему докажу… и вдруг меня будто огрели по лицу носком, в который натолкали мокрого песку: я сообразил, что обвиняет он меня не без оснований.

Понимаете, я вспомнил, что выходил из дома без зонта, и вот поди ж ты — стою сейчас перед ними, опираясь на ручку зонта, всякий подтвердит, что это именно зонт, а не что-то другое. Не могу постичь, что побудило меня взять зонт, который был прислонен к стулу работы семнадцатого века, разве что первобытный инстинкт, влекущий человека без зонта к первому попавшемуся на глаза зонту: так цветок тянется к солнцу.

Следовало принести извинения, как подобает мужчине. И я их принес, возвращая этот окаянный предмет владельцу:

— Простите, сам не понимаю, как это произошло.

Папаша Бассет сказал, что он тоже не понимает, более того, он смертельно огорчен. После такого разочарования не хочется жить.

Диктатор счел своим долгом подлить масла в огонь: он предложил позвать полицию, и глаза у старикашки Бассета так и загорелись. Позвать полицию! Что может быть любезней сердцу мирового судьи? Он весь подобрался, как тигр, почуявший запах крови. И все же сокрушенно покачал головой:

— Нет, Родерик, не могу. Ведь сегодня самый счастливый день в моей жизни.

Диктатор скривил губы, явно желая сказать, что день станет еще счастливей, если арестуешь жулика.

— Да послушайте наконец, — пролепетал я, — это чистейшее недоразумение.

— Ха! — возгласил Диктатор.

— Я подумал, что это мой зонт.

— Вот в этом-то и состоит ваша беда, молодой человек, — изрек папаша Бассет. — Вы совершенно не способны уразуметь разницу между meum[2] и tuum.[3] Так и быть, на сей раз я отпущу вас с миром, но советую вести себя очень осмотрительно. Идемте, Родерик.

Они потопали прочь, но в дверях Диктатор еще раз смерил меня взглядом и снова издал свое «Ха!».

Можете себе представить, какое гнетущее впечатление произвел этот инцидент на человека с тонкой душевной организацией. Первым моим побуждением было плюнуть на теткину комиссию и поскорее домой, пропустить еще стаканчик живительного эликсира. Душа жаждала его, как та самая лань, которая желает к потокам воды, или как там еще сказано. Каким надо быть кретином, чтобы выйти из дому, приняв всего одну порцию! Я хотел уже слинять и со всех ног — к животворящему источнику, но тут из задней комнаты вышел хозяин, впустив в лавку густую волну мясных запахов и рыжего кота, и обратился ко мне с вопросом, чем может служить. Увы, он напомнил мне о цели моего визита, и я ответил, что, насколько мне известно, у них в лавке продается сливочник работы восемнадцатого века.

Хозяин отрицательно помотал головой. Унылый такой замшелый старичок, чуть не весь скрыт седыми космами бороды.

— Опоздали, сударь. У него уже есть покупатель.

— Не мистер ли Траверс?

— Угу.

— Тогда все в порядке. Узнай, о муж приветливый и величавый, — продекламировал я, желая его задобрить, — что упомянутый тобою Траверс — мне дядя. Он попросил меня взглянуть на сливочник. Так что извольте показать. Представляю, какая это немыслимая рухлядь.

— Корова очень красивая.

— Ха! — бросил я, подражая интонациям Диктатора. — Это вы считаете ее красивой. Важно, что скажу я.

Признаюсь честно, что в старинном серебре я ничего не смыслю, увлечение дядюшки всегда считал чудачеством, которому он зря потакает, эта страсть может завести его бог знает как далеко; впрочем, я щадил его чувства и своего мнения никогда не высказывал. Я, конечно, и не ждал, что означенная корова приведет меня в восторг, но когда брадатый старец вынырнул из тьмы, в которой скрылся минуту назад, и показал мне свой экспонат, я чуть не расхохотался. Потом мне захотелось плакать. И за такое уродство мой дядюшка готов выложить чертову прорву денег! Нет, это удар ниже пояса.

Передо мной была серебряная корова. Я назвал предмет коровой, но не спешите представить себе симпатичное, полное чувства собственного достоинства травоядное, вроде тех, что мирно пасутся неподалеку на лугу. Это вульгарное, хамское отродье принадлежало к темному уголовному миру, именно такие плебеи шляются по улицам и сплевывают себе под ноги. Высотой тварь была около четырех дюймов, дюймов шесть в длину. На спине откидная крышка, хвост загнут кверху и касается кончиком хребта — надо полагать, эта петля служила ручкой для любителей сливок. При виде ее я словно опустился на самое дно общества.

Поэтому мне не составило ни малейшего труда выполнить наставления тетушки Далии. Я скривил губы, презрительно сморщил нос и с отвращением фыркнул. Все это означало, что корова произвела в высшей степени отталкивающее впечатление, и замшелый старикан дернулся, будто ему нанесли удар в самое сердце.

— Нет, нет, нет и еще раз нет! Что за монстра вы мне принесли? Уберите с глаз долой, смотреть противно, — повелел я, кривясь и фыркая. — Вас надули. Корова…

— Надули?

— Вот именно — надули. Корова слишком молода.

— Слишком молода? — Кажется, у него даже пена показалась изо рта, впрочем, не уверен. Но все равно он был потрясен до глубины души, это несомненно. — Как это возможно — слишком молода? Мы современными подделками не торгуем. Вещь восемнадцатого века. Вот клеймо, смотрите!

— Не вижу никакого клейма.

— Вы что, слепой? Тогда выйдите на улицу, там светлее.

— Пожалуй, — согласился я и вальяжно двинулся к двери — ну просто величайший знаток старинного серебра, досадующий, что у него попусту отнимают время.

Вальяжно я сделал всего несколько шагов, потому что мне под ноги попался кот и я чуть не упал. С трудом удержавшись на ногах, вылетел из лавки, точно вор, за которым гонится полиция. Корова выскользнула из рук, а я, к счастью, столкнулся с прохожим, иначе грохнуться бы мне в канаву.

Ох, напрасно я сказал «к счастью», потому что прохожим оказался сэр Уоткин Бассет. Он столбом стоял в своем пенсне, с ужасом и негодованием выпучив глаза, я словно бы видел, как он загибает один за другим пальцы на руке. Так, сначала сумочки воровал, потом зонты, теперь антикварную лавку ограбил. Весь вид папаши Бассета выражал, что чаша его терпения переполнилась.

— Полиция! Родерик, зовите полицию! — завопил он и отпрыгнул в сторону.

Диктатор рад стараться.

— Полиция! — гаркнул он.

— Полиция! — верещал папаша Бассет козлетоном.

— Полиция! — рыкнул Диктатор чуть ли не в субконтр-октаве.

В тумане замаячило что-то огромное и вопросило:

— Что тут происходит?

Конечно, пожелай я задержаться и вступить в беседу, я все бы объяснил, но у меня не возникло желания задержаться и вступить в беседу. Боком, боком в сторону, потом со всех ног наутек — только меня и видели. «Стой!» — раздался крик, но так я и остановился, ждите. Тоже мне, нашли дурака. Я бежал улочками и переулками и наконец оказался неподалеку от Слоун-сквер. Там сел в такси, и оно повезло меня в цивилизованный мир.

Сначала я решил заехать в «Трутни» и перекусить, но очень скоро понял, что такое испытание сейчас не по мне. Я чрезвычайно высокого мнения о клубе «Трутни» — этот блеск остроумия, дух товарищества, атмосфера, впитавшая все самое лучшее и талантливое, чем может гордиться Лондон, — однако сидящие за столом, я знал, будут кидаться друг в друга хлебом, а мне в моем нынешнем состоянии летающий хлеб категорически противопоказан. И, мгновенно изменив планы, я велел шоферу везти себя в ближайшие турецкие бани.

В турецких банях я люблю нежиться подолгу, и потому воротился домой уже к вечеру. Мне удалось поспать часика три в моей кабинке, а после того, как с меня сошло семь потов в исцеляющей все недуги парной и я окунулся в ледяной бассейн, мое лицо заиграло прежними здоровыми красками. Весело напевая, я отпер дверь своей квартиры и вошел в гостиную.

И тут моя радость вмиг улетучилась: на столе лежала пачка телеграмм.

Глава II

Не знаю, слышали ли вы из моих уст о прежних похождениях вашего покорного слуги и Гасси Финк-Ноттла, а если слышали, хватило ли у вас терпения дослушать все до конца, но если вам все же знакома та история, вы, несомненно, помните, что неприятности тогда начались со шквального огня телеграмм, и, естественно, не удивитесь моему признанию, что я глядел на гору телеграфных бланков без всякого удовольствия. Вид телеграммы — много ли их или хотя бы одна — вызывает у меня предчувствие беды.

Сначала мне показалось, что этих окаянных вестников Судьбы десятка два, не меньше, но при внимательном рассмотрении насчитал три штуки. Все были отправлены из Тотли, и все подписаны одним именем.

Я прочел первую:

«ВустеруБеркли-МэншнсБеркли-скверЛондон Приезжай немедленно. Мы с Мадлен серьезно поссорились. Жду ответа. Гасси».

Потом вторую:

«Удивлен, что нет ответа на мою телеграмму, в которой прошу приехать немедленно. Мы с Мадлен серьезно поссорились. Жду ответа. Гасси».

И, наконец, третью:

«Берти, скотина, почему не отвечаешь на мои телеграммы? Послал тебе сегодня две с просьбой приехать немедленно, мы с Мадлен серьезно поссорились. Брось все и поскорей приезжай, постарайся помирить нас, иначе свадьба не состоится. Жду ответа. Гасси».

Я уже сказал, что пребывание в турецких банях отлично восстановило mens sana in corpore[4] — не помню, что там дальше. Эти отчаянные призывы свели все на нет. Увы, мои дурные предчувствия оправдались. Когда я увидел гнусные бланки, внутренний голос прошептал: «Ну вот, опять начинается свистопляска» — и угадал: свистопляска действительно началась.

Услышав знакомые шаги, из глубины квартиры возник Дживс. Один-единственный взгляд — и он понял: дела у его хозяина плохи.

— Вы заболели, сэр? — участливо спросил он.

Я рухнул на стул и в волнении потер лоб.

— Нет, Дживс, я не заболел, но настроение препакостное. Вот, прочтите.

Он пробежал глазами листки и вернул их мне; я почувствовал в его манере почтительную тревогу, вызванную угрозой разрушить мирное течение жизни его господина.

— В высшей степени неприятно, сэр, — задумчиво произнес Дживс. Конечно, он проник в самую суть. Он не хуже меня понимал, какие невзгоды сулят эти злополучные телеграммы.

Обсуждать положение дел мы, конечно, не стали, это бы значило упоминать имя женщины без должного уважения, но Дживсу известны все перипетии запутанной истории Бассет — Вустер, и он, как никто другой, видит, что добра от семейки Бассет не жди. Он и без слов знает, почему я сейчас нервно закурил и по-бульдожьи выдвинул вперед нижнюю челюсть.

— Как вы думаете, Дживс, что там у них стряслось?

— Не отважусь строить предположения, сэр.

— Он говорит, свадьба может сорваться. Почему? Я все время задаю себе этот вопрос.

— Именно, сэр.

— Не сомневаюсь, что и вы его себе задаете.

— Именно так, сэр.

— Тайна, покрытая мраком, Дживс.

— Глубочайшим мраком, сэр.

— С уверенностью можно утверждать лишь одно: Гасси снова угораздило ляпнуться в лужу; что именно он натворил — мы, надо полагать, вскорости узнаем.

Я погрузился в воспоминания об Огастусе Финк-Ноттле. Сколько я его помню, он бил рекорды по части тупости. Достойнейшие из судей давно вручили ему пальму первенства. Да что там, даже в закрытой школе, где я с ним познакомился, его иначе как Балдой не называли, хотя конкурентов было немало, например Бинго Литтл, Фредди Твистлтон, я.

— Дживс, что мне делать?

— Думаю, сэр, самое правильное — ехать в Тотли-Тауэрс.

— Да разве это мыслимо? Старик Бассет меня на порог не пустит.

— Может быть, сэр, стоит послать телеграмму мистеру Финк-Ноттлу и сообщить о вашем затруднении. Возможно, он найдет способ его разрешить.

Здравая мысль. Я поспешил на почту и отправил телеграмму следующего содержания:

«Финк-НоттлуТотли-ТауэрсТотли Хорошо тебе требовать «Приезжай немедленно», а как я приеду, черт вас всех побери?! Ты ведь не знаешь, какие у нас с папашей Бассетом отношения. Кого он меньше всего ждет к себе с визитом, так это Бертрама Вустера. При виде меня взбесится и спустит собак. Не предлагай мне наклеивать фальшивые усы и явиться под видом водопроводчика проверять канализацию — этот гад слишком хорошо меня помнит и сразу же разоблачит самозванца. Что делать? Что там у вас стряслось? Что значит «серьезно поссорились»? Из-за чего? Почему свадьба под угрозой? Как ты вел себя с барышней? И вообще, какого черта? Жду ответа. Берти».

Ответ пришел во время ужина.

«ВустеруБеркли-МэншнсБеркли-скверЛондон Дело непростое, но надеюсь уладить. Отношения с Мадлен натянутые, но пока мы разговариваем. Скажу ей, что получил от тебя важное письмо, в котором ты просишь позволения приехать. Жди в скором времени приглашения. Гасси».

Утром, проворочавшись всю ночь без сна, я получил не одно, а несколько этих самых приглашений.

Вот первое:

«Все удалось уладить. Приглашение отправлено. Пожалуйста, привези с собой книгу „Мои друзья тритоны“, автор Лоретта Пибоди, издательство „Попгуд и Грули“, можно купить в любом книжном магазине. Гасси».

Второе:

«Берти, дорогой, слышала, Вы едете сюда. Страшно рада, Вы можете оказать мне важную услугу. Стиффи».

Третье:

«Берти, пожалуйста, приезжайте, если Вам хочется, но мудро ли это? Боюсь, встреча со мной причинит Вам ненужную боль. Зачем сыпать соль на раны? Мадлен».

В эту минуту Дживс принес мне утренний чай, и я молча протянул ему послания. Он так же молча прочел их. Я успел выпить полчашки горячего, вселяющего бодрость напитка, прежде чем он наконец изрек:

— Мне кажется, сэр, надо ехать немедля.

— Да, Дживс, видно, придется.

— Я начну укладывать вещи. Прикажете позвонить миссис Траверс?

— Зачем?

— Она сегодня уже несколько раз звонила.

— Вот как? Тогда, пожалуй, стоит ей отзвонить.

— По-моему, сэр, эта необходимость отпала. Кажется, ваша тетушка явилась собственной персоной.

Раздался долгий пронзительный звонок, — видно, тетушка нажала кнопку у парадной двери и не желала ее отпускать. Дживс исчез, и минуту спустя я убедился, что чутье его не обмануло. Комнаты заполнил громоподобный голос, тот самый голос, при звуках которого члены охотничьих обществ «Куорн» и «Пайчли» некогда подскакивали в седлах и хватались за шапочки, ибо он возвещал, что неподалеку показалась лиса.

— Что, Дживс, этот гончий пес еще не проснулся?… Ага, вот ты где.

Тетя Далия ворвалась ко мне в спальню.

Лицо у нее и всегда пылало румянцем, ведь она страстная охотница и с младых ногтей не пропускает ни единой лисьей травли, самая клятая погода ей нипочем, но сейчас она была просто багровая. Дышала прерывисто, в горящих глазах детская обида. Человек куда менее проницательный, чем Бертрам Вустер, догадался бы, что тетушка в расстроенных чувствах.

Я видел, ее просто распирает обрушить на меня новости, с которыми она пришла, однако она сдержалась и начала распекать меня, что, мол, на дворе день, а я все еще валяюсь в постели. «Дрыхнешь, как свинья», — заключила она со свойственной ей резкой манерой выражаться.

— Я вовсе не дрыхну, — возразил я. — Давным-давно проснулся. И, кстати, собирался завтракать. Надеюсь, вы составите мне компанию? Яичница с ветчиной, само собой разумеется, но если пожелаете, вам подадут копченую селедку.

Она оглушительно фыркнула — вчера утром я от такого звука просто испустил бы дух. Сейчас я почти оправился после попойки, но все равно мне показалось, что прямо в спальне взорвался газ и погибло несколько человек.

— Яичница! Копченая селедка! Мне сейчас нужен бренди с содовой. Вели Дживсу принести. Если он забудет про содовую, я не рассержусь. Берти, произошла катастрофа.

— Идемте в столовую, моя дражайшая дрожащая осинка, — предложил я. — Там нам не помешают. А здесь Дживс будет складывать вещи.

— Ты уезжаешь?

— Да, в Тотли-Тауэрс. Я получил чрезвычайно неприятное…

— В Тотли-Тауэрс? Ну и чудеса! Именно туда я и хотела тебя немедленно послать, затем и приехала.

— Как так?

— Это вопрос жизни и смерти.

— Да о чем вы?

— Скоро поймешь, я тебе все объясню.

— Тогда немедля в столовую, мне не терпится узнать. Ну вот, рассказывайте, моя дражайшая таинственная родственница, — сказал я, когда Дживс поставил на стол завтрак и удалился. — Выкладывайте все без утайки.

С минуту в тишине раздавались одни только мелодичные звуки: тетушка пила свой бренди с содовой, а я кофе. Но вот она опустила руку со стаканом и глубоко вздохнула.

— Берти, для начала я коротко выскажу свое отношение к сэру Уоткину Бассету, кавалеру ордена Британской империи второй степени. Да нападет на его розы тля. Пусть в день званого обеда его повар напьется как сапожник. Пусть все его куры заболеют вертячкой.

— А что, он кур разводит? — поинтересовался я, решив взять эти сведения на заметку.

— Пусть бачок в его уборной вечно течет на его лысину, пусть термиты, если только они водятся в Англии, сгрызут фундамент Тотли-Тауэрса до последней крошки. А когда он поведет к алтарю свою дочь Мадлен, чтобы ее обвенчали с этим кретином Виски-Боттлом, пусть в церкви на него нападет неудержимый чих, а платка в кармане не окажется.

Она перевела дух, а я подумал, что все ее пламенные заклинания отнюдь не прояснили сути дела.

— Великолепно, — сказал я. — Присоединяюсь ко всем вашим пожеланиям. Однако чем старый хрыч перед вами провинился?

— Сейчас расскажу. Помнишь сливочник, ну, ту серебряную корову?

Я хотел подцепить на вилку кусок яичницы, но рука у меня задрожала.

Помню ли я корову? Да я ее до смертного часа не забуду.

— Вы не поверите, тетя Далия, но когда я появился в лавке, то встретил там этого самого Бассета, просто невероятное совпадение…

— Ничего невероятного в этом совпадении нет. Он пришел туда посмотреть сливочник, убедиться, что Том был прав, когда его расхваливал. Потому что этот кретин — я имею в виду твоего дядюшку — рассказал Бассету о корове. Уж ему-то следовало знать, что этот изверг измыслит какое-нибудь гнусное злодейство и погубит его. Так и случилось. Вчера Том обедал с сэром Уоткином Бассетом в его клубе. Среди закусок были холодные омары, и вероломный Макиавелли соблазнил Тома попробовать.

Я широко открыл глаза, отказываясь верить.

— Неужели вы хотите сказать, что дядя Том ел омаров? — с ужасом спросил я, зная, какой чувствительный у дядюшки желудок и как бурно он реагирует на недостаточно деликатную пищу. — И это после того, что случилось на Рождество?

— Том поддался уговорам негодяя и съел не только несколько фунтов омаров, но и целую грядку свежих огурцов. Судя по его рассказу — а рассказал он мне все лишь нынче утром, вчера, вернувшись домой, он только стонал, — сначала он отказывался. Решительно, наотрез. Но в конце концов не выдержал давления обстоятельств и уступил. В клубе Бассета, как и еще в нескольких других клубах, посреди обеденной залы стоит стол, уставленный закусками, и где бы вы ни расположились, они вам буквально мозолят глаза.

Я кивнул:

— В «Трутнях» то же самое. Однажды Китекэт Поттер-Перебрайт, сидя у окна в углу, шесть раз подряд попал булочками в пирог с дичью.

— И это погубило беднягу Тома. Перед змеиными уговорами Бассета он бы легко устоял, но вид омаров был слишком соблазнителен. И он не выдержал искушения, набросился на них, как голодный эскимос, а в шесть часов мне позвонил швейцар и попросил прислать машину, чтобы забрали несчастного, который корчился в библиотеке, забившись в угол, его там обнаружил мальчик-слуга. Через полчаса Том прибыл домой и жалобным голосом попросил соды. Нашел лекарство — соду! — Тетушка Далия саркастически расхохоталась. — Пришлось вызвать ему двух врачей, делали промывание желудка.

— А тем временем… — подсказал я, уже догадавшись, каково было дальнейшее развитие событий.

— Тем временем злодей Бассет со всех ног в лавку и купил корову. Хозяин обещал Тому не продавать ее до трех часов дня, но пробило три, а Том не появился, корову захотел приобрести другой покупатель, и он ее, конечно, продал. Вот так-то, племянничек дорогой. Владельцем коровы стал Бассет, вчера вечером он увез ее в Тотли.

Что и говорить, печальная история, к тому же подтверждает мое мнение о папаше Бассете: мировой судья, который оштрафовал молодого человека на пять фунтов за невиннейшую шалость, вместо того чтобы просто отечески пожурить, способен на все; однако я не представлял себе, каким образом тетушка хочет исправить положение. Я убежден, что в таких случаях остается лишь стиснуть зубы, молча возвести глаза к небу, постараться все забыть и начать новую жизнь. Так я ей и сказал, намазывая тост джемом.

Она вонзила в меня взгляд.

— Ах вот, значит, как ты относишься к этому возмутительному происшествию?

— Да, именно так я к нему отношусь.

— Надеюсь, ты не станешь отрицать, что, согласно всем человеческим законам, корова принадлежит Тому?

— Разумеется, не стану.

— И тем не менее спокойно примешь это вопиющее беззаконие? Позволишь, чтобы кража сошла мошеннику с рук? На твоих глазах произошло одно из самых гнусных преступлений, которые несмываемым позором ложатся на историю цивилизованных государств, а ты лишь разводишь руками и вздыхаешь — дескать, как досадно, не желаешь даже пальцем шевельнуть.

Я вдумался в ее слова.

— «Как досадно»? Нет, тут вы, пожалуй, не правы. Я признаю, что случившееся требует куда более энергичных комментариев. Но никаких действий я предпринимать не буду.

— Ну что ж, тогда действовать буду я. Я выкраду у него эту окаянную корову.

Я в изумлении вытаращил глаза. Упрекать тетушку я не стал, но мой взгляд ясно говорил: «Опомнитесь, тетенька!» Согласен, гнев ее был более чем праведен, но я не одобряю насильственных действий. Надо пробудить ее совесть, решил я, и только хотел деликатно осведомиться, а что подумают о таком поступке члены охотничьего общества «Куорн» — кстати, и о «Пайчли» тоже забывать не следует, — как вдруг она объявила:

— Нет, выкрадешь ее ты!

Я только что закурил сигарету и, если верить рекламе, должен был почувствовать блаженную беззаботность, но, видно, мне попался не тот сорт, потому что я вскочил со стула, будто кто-то воткнул снизу в сиденье шило.

— Я?!

— Именно ты. Смотри, как все удачно складывается. Ты едешь гостить в Тотли. Там тебе представится множество великолепных возможностей незаметно похитить сливочник…

— Ни за что!

— …и отдать его мне, иначе я не получу от Тома чек на публикацию романа Помоны Грайндл. Настроение у него сквернейшее, и он мне откажет. А я вчера подписала с ней договор, согласилась на баснословный гонорар, причем половина суммы должна быть выплачена в виде аванса ровно через неделю. Так что в бой, мой мальчик. Не понимаю, зачем делать из мухи слона. Не о такой уж великой услуге просит тебя любимая тетка.

— Такую услугу я не могу оказать даже любимой тетке. Я и в мыслях не допускаю…

— Допускаешь, мой птенчик, еще как допускаешь, а если нет — сам знаешь, что тебя ждет. — Она многозначительно помолчала. — Вы следите за развитием моей мысли, Ватсон?

Я был просто убит. Слишком прозрачным оказался ее намек. Не в первый раз она давала мне почувствовать, что под стальной перчаткой у нее бархатная рука — то есть именно наоборот.

Моя жестокосердная тетушка владеет могучим оружием, которое постоянно держит над моей головой, как меч над головой этого… как его? — черт, забыл имя того бедолаги, Дживс знает, — и вынуждает меня подчиняться своей воле: это оружие — угроза отлучить меня от своего стола и, соответственно, от деликатесов Анатоля. Нелегко забыть то время, когда она на целый месяц закрыла передо мной двери своего дома, да еще в самый разгар сезона охоты на фазанов, из которых этот чародей творит нечто волшебное.

Я предпринял еще одну попытку урезонить тетушку.

— Ради Бога, зачем дяде Тому эта кошмарная корова? На нее смотреть противно. Ему без нее будет гораздо лучше.

— Он так не считает. И довольно об этом. Сделай для меня это пустячное одолжение, иначе гости за моим столом начнут спрашивать: «А что это мы совсем перестали встречать у вас Берти Вустера?» Кстати, какой восхитительный обед приготовил вчера Анатоль! Ему поистине нет равных. Не удивляюсь, что ты такой поклонник его стряпни. «Она буквально тает во рту» — это твое выражение.

Я сурово посмотрел на нее:

— Тетя Далия, это что — шантаж?

— Конечно, ты разве сомневался? — И она унеслась прочь.

Я снова опустился на стул и принялся задумчиво жевать остывший бекон.

Вошел Дживс:

— Чемоданы уложены, сэр.

— Хорошо, Дживс, — вздохнул я. — Едем.

— Всю свою жизнь, Дживс, — сказал я, прервав молчание, которое длилось восемьдесят семь миль, — всю свою жизнь я попадаю в самые абсурдные передряги, но такого сумасшедшего дома, как нынче, я и представить себе не мог.

Мы катили в моем добром старом спортивном автомобиле, приближаясь к Тотли-Тауэрсу: я за рулем, Дживс рядом, чемоданы сзади на откидном сиденье. Мы тронулись в путь в половине двенадцатого, и сейчас солнце сияло особенно весело на ясном предвечернем небе. Был погожий благодатный денек, уже по-осеннему свежий и приятно бодрящий, при других обстоятельствахя бы без умолку болтал, приветственно махал встречным сельским жителям, может быть, даже напевал что-нибудь бравурное.

При других обстоятельствах… Если что и невозможно было изменить, так это обстоятельства, поэтому никакого бравурного пения с моих уст не срывалось.

— Да, такого я и представить себе не мог, — повторил я.

— Прошу прощения, сэр?

Я нахмурился. Дживс решил дипломатничать, но время для своих штучек выбрал на редкость неудачное.

— Перестаньте притворяться, Дживс, — сухо сказал я, — вам все отлично известно. Во время моего разговора с теткой вы были в соседней комнате, а ее реплики вполне можно было услышать на Пиккадилли.

Дживс оставил свои дипломатические уловки.

— Да, сэр, должен признать, суть беседы от меня не ускользнула.

— Давно бы так. Вы согласны, что положение аховое?

— Не исключаю, сэр, что обстоятельства, в которые вы попадете, могут оказаться весьма и весьма щекотливыми.

Меня одолевали мрачные предчувствия.

— Если бы начать жизнь заново, Дживс, я предпочел бы родиться сиротой и не иметь ни одной тетки. Это турки сажают своих теток в мешки и топят в Босфоре?

— Насколько я помню, сэр, топят они не теток, а одалисок.

— Странно, почему теток не топят? Сколько от них зла во всем мире! Каждый раз, как ни в чем не повинный страдалец попадает в безжалостные когти Судьбы, виновата в этом, если копнуть поглубже, его родная тетка, это говорю вам я, Дживс, можете кому угодно повторить со ссылкой на меня.

— Над этим стоит задуматься, сэр.

— Не пытайтесь убеждать меня, что есть тетки плохие, а есть хорошие. Все они, если приглядеться, одинаковы. Ведьминское нутро рано или поздно проявится. Возьмите нашу тетушку Далию, Дживс. Я всегда считал ее воплощением порядочности и благородства, и чего она требует от меня сейчас? Обществу известен Вустер, срывающий с полицейских каски. Потом Вустера обвинили в том, что он ворует сумочки. Но этого мало, тетке захотелось познакомить мир с Вустером, который приезжает погостить в дом мирового судьи и в благодарность за его хлеб-соль крадет у него серебряную корову. Какая гадость! — праведно негодовал я.

— Очень неприятное положение, сэр.

— А интересно, Дживс, как примет меня старикашка Бассет?

— Будет любопытно наблюдать за его поведением, сэр.

— Не выгонит же он меня, как вы думаете? Ведь я как-никак получил приглашение от мисс Бассет.

— Конечно, не выгонит, сэр.

— Однако вполне возможно, что он глянет на меня поверх пенсне и с презрением хмыкнет. Не слишком вдохновляющая перспектива.

— Да уж, сэр.

— Я что хочу сказать? Ведь и без этой коровы я попал бы в достаточно затруднительные обстоятельства.

— Вы правы, сэр. Осмелюсь поинтересоваться, в ваши намерения входит выполнить пожелание миссис Траверс?

Когда ведешь автомобиль со скоростью пятьдесят миль в час, ты лишен возможности в отчаянии воздеть руки к небу — только так я мог бы выразить обуревавшие меня чувства.

— Никак не могу решить, Дживс. Совсем измучился. Помните того деятеля, которого вы несколько раз цитировали? Ну, он еще чего-то там жаждал, потом про трусость — одним словом, из кошачьей пословицы.

— Вы имеете в виду Макбета, сэр, героя одноименной драмы покойного Уильяма Шекспира. О нем сказано: «В желаниях ты смел, а как дошло до дела — слаб. Но совместимо ль жаждать высшей власти и собственную трусость сознавать? И хочется, и колется, как кошка в пословице».

— Вот-вот, это про меня. Я сомневаюсь, колеблюсь, — Дживс, я правильно произнес это слово?

— Безупречно правильно, сэр.

— Когда я начинаю думать, что меня отлучат от кухни Анатоля, я говорю себе: была не была, рискну. Потом вспоминаю, что в Тотли-Тауэрсе мое имя и без того смешали с грязью, что старый хрыч Бассет считает меня последним проходимцем, отпетым жуликом, который тащит все, что под руку попадается, если оно только не приколочено гвоздями…

— Прошу прощения, сэр?

— Разве я вам не рассказывал? Мы с ним вчера снова столкнулись, да еще похлеще, чем в прошлый раз. Он меня теперь считает настоящим уголовником, врагом общества номер один, ну, в крайнем случае, номер два.

Я кратко пересказал Дживсу вчерашнее происшествие, и вообразите смятение моих чувств, когда я увидел, что он усмотрел в нем нечто юмористическое. Дживс редко улыбается, но сейчас его губы начала кривить несомненная усмешка.

— Забавное недоразумение, сэр.

— Вы сказали «забавное», Дживс?

Он понял, что его веселье неуместно, мгновенно стер усмешку и вернул на лицо выражение строгое и почтительное.

— Прошу прощения, сэр. Мне следовало сказать «досадное».

— Вот именно.

— Понимаю, каким испытанием оказалась для вас встреча с сэром Уоткином в подобных обстоятельствах.

— Да уж, а если он застукает меня, когда я буду красть его корову, испытание окажется еще более жестоким. Эта картина все время стоит у меня перед глазами.

— Очень хорошо понимаю вас, сэр. «Так малодушничает наша мысль и вянет, как цветок, решимость наша в бесплодье умственного тупика. Так погибают замыслы с размахом, вначале обещавшие успех, от долгих отлагательств».

— В самую точку, Дживс. Именно это я и хотел сказать.

Я погрузился в еще более глубокое уныние.

— Видите ли, Дживс, тут есть еще одно немаловажное обстоятельство. Если я решусь украсть корову, нужно правильно выбрать время. Не подойдешь же к ней у всех на виду и не положишь просто так в карман. Такие операции тщательно обдумывают, заранее планируют, стараются не упустить ни одну мелочь. А мне предстоит полностью сосредоточить умственные способности на примирении Гасси и мисс Бассет.

— Вы правы, сэр. Я понимаю, как все непросто.

— Мало мне с ними забот, так еще Стиффи от меня чего-то добивается. Вы, конечно, помните третью телеграмму из утренней почты. Она от мисс Стефани Бинг, это кузина мисс Бассет и тоже живет в Тотли-Тауэрсе. Вы ее знаете, Дживс. Она обедала у нас дома недели две назад. Небольшого росточка, водоизмещением с наперсток.

— Да, сэр. Я помню мисс Бинг. Очаровательная молодая особа.

— Вполне. Только что ей от меня надо? Вот в чем вопрос. Подозреваю, что-то уж совсем неудобоваримое. Еще и о ней изволь печься. Ну что за жизнь, а, Дживс?

— Понимаю, сэр.

— И все же не будем падать духом, верно, Дживс?

— Совершенно верно, сэр.

За разговором мы ехали с неплохой скоростью, и я не оставил без внимания указатель, на котором значилось «Тотли-Тауэрс, 8 миль». Впереди, окруженный деревьями, показался прекрасный дом.

Я притормозил.

— Ну что, Дживс, достигли цели?

— Хотелось бы надеяться, сэр.

Мы и в самом деле ее достигли. Въехав в ворота и подкатив к парадному крыльцу, мы услышали от дворецкого подтверждение, что перед нами действительно резиденция сэра Уоткина Бассета.

— «Рыцарь Роланд к Темной башне подъехал», — неведомо к чему произнес Дживс, вылезая из машины. Я издал неопределенное междометие и тут обратил внимание на дворецкого, который пытался мне что-то втолковать.

Наконец смысл его речей проник в мое сознание: если я желаю видеть обитателей поместья, я выбрал неудачное время для визита, внушал мне он. Сэр Уоткин ушел на прогулку.

— Думаю, он где-нибудь неподалеку с сэром Родериком Сподом.

Я вздрогнул. После злоключений в антикварной лавке это имя, как вы сами понимаете, навеки вгрызлось в мою печенку.

— С Родериком Сподом? Это такая необъятная глыба с крошечными усиками и глазками до того острыми, что открывают устрицы с пятидесяти шагов?

— Он самый, сэр. Он приехал вчера из Лондона вместе с сэром Уоткином. Кажется, мисс Мадлен в комнатах, но отыскать ее будет нелегко.

— А что мистер Финк-Ноттл?

— Видимо, пошел пройтись, сэр.

— Ясно. Ну и отлично. Успею перевести дух.

Удачно, что представилась возможность побыть хоть немного одному: хотелось хорошенько пораскинуть мозгами. И я стал неспешно прогуливаться по веранде.

Весть, что в доме гостит Родерик Спод, оказалась ударом под дых. Я-то думал, что он просто клубный знакомый папаши Бассета, что географически сфера его деятельности ограничивается исключительно Лондоном, и вот поди ж ты — он в Тотли-Тауэрсе. Имея в перспективе угрозу оказаться под неусыпным оком одного только сэра Уоткина, я и то пребывал в сомнениях относительно теткиной комиссии, которая, как и прочие авантюры этой дамы, способна привести в дрожь даже самых отважных, но теперь, узнав, что здесь гостит Диктатор, я откровенно струсил.

Да что говорить, вы и сами все понимаете. Представьте, как почувствовал бы себя герой преступного мира, который приехал в замок Грейндж убить жертву и встретил там не только Шерлока Холмса, решившего провести уикэнд на пленэре, но и Эркюля Пуаро.

Чем больше я размышлял о теткиной затее украсть корову, тем меньше она мне нравилась. Наверняка можно найти компромисс, надо только как следует постараться. Вот о чем я думал, расхаживая по веранде и глядя себе под ноги.

Старый хрыч Бассет, как я заметил, отлично распорядился своими денежками. Я считаю себя знатоком по части загородных домов и нашел, что эта усадьба отвечает самым строгим требованиям. Живописный фасад, большой парк, идеально подстриженные лужайки, мирный дух старины, как это принято называть. Вдали мычат коровы, блеют овцы, щебечут птицы, вот чуть ли не рядом раздался выстрел охотничьего ружья — кто-то пытается подстрелить зайца. Может быть, в Тотли-Тауэрсе живут злодеи, но все здесь радует глаз, куда ни посмотри.

Я стал прикидывать, сколько лет понадобилось старому грабителю, чтобы скопить деньги на это поместье, приговаривая каждый день к штрафу в пять фунтов, скажем, двадцать человек, и тут мое внимание привлек интерьер комнаты на первом этаже, куда можно заглянуть через открытую стеклянную дверь.

Это была малая гостиная, вам, конечно, доводилось видеть такие, только в этой что-то уж слишком много мебели. Действительно, комната битком набита стеклянными горками, а стеклянные горки битком набиты серебром. Несомненно, передо мной коллекция папаши Бассета.

Я остановился. Что-то неудержимо тянуло меня войти в гостиную. И я вошел и сразу же оказался нос к носу с моей старинной приятельницей — серебряной коровой. Она стояла в маленьком шкафчике прямо возле двери, и я уставился на нее, взволнованно дыша на стекло.

Тут я заметил, что шкафчик не заперт, и в душе у меня забушевала буря.

Я протянул руку и взял корову. Сам не знаю, что было у меня на уме, просто ли хотелось рассмотреть получше это чудище или украсть его. Помню только, что никаких планов и в помине не было. Я по-прежнему пребывал в нерешительности, как та несчастная кошка в пословице.

Судьба не дала мне возможности тщательно проанализировать свои намерения, как выразился бы Дживс, потому что сзади раздался крик: «Руки вверх!», и, обернувшись, я увидел в дверях Родерика Спода. В руках у него был дробовик, и этим дробовиком он нахально целился в третью пуговицу моего жилета. Из этого я заключил, что Родерик Спод относится к классу любителей стрелять с бедра.

Глава III

Я сказал дворецкому, что Родерик Спод способен взглядом открывать устрицы с пятидесяти шагов, и именно такой взгляд он сейчас вонзил в меня. Он был точь-в-точь диктатор, готовый начать расправу со своими политическими противниками, и я понял, что ошибся, когда определил его рост в два метра. Он был чуть не на полметра выше. Желваки на его скулах ходили ходуном.

Я надеялся, что он не оглушит меня своим «Ха!», но он оглушил. А поскольку я еще не вполне овладел своими голосовыми связками, ответной реплики в ожидаемом диалоге не последовало. Все так же сверля меня взглядом, Родерик Спод позвал:

— Сэр Уоткин!

— Да-да, я здесь, иду, что случилось? — донеслось издалека.

— Пожалуйста, поскорее. Я покажу вам нечто любопытное.

У двери возник старикашка Бассет, он поправлял пенсне.

Я видел этого субъекта только в Лондоне, одет он тогда был вполне пристойно, и сейчас признаюсь вам, что, даже попав в предельно дурацкое положение, я не мог не содрогнуться, когда увидел его деревенский наряд. Чем ниже человек ростом, тем крупнее и ярче будут клетки на его костюме, — это аксиома, как выражается Дживс; и действительно, величина клеток на одеянии Бассета была прямо пропорциональна недостающим дюймам роста. В своем твидовом кошмаре он казался изломанным отражением в треснутом зеркале, и, как ни странно, это зрелище успокоило мои нервы. «А плевать на все», — решил я.

— Смотрите! — повелел Спод. — Вы когда-нибудь ожидали подобной наглости?

Старый хрыч Бассет глазел на меня в тупом изумлении.

— Силы небесные! Да это вор, который крал сумочки!

— Именно так. Невероятно, правда?

— Глазам не верю. Он просто преследует меня, будь он трижды проклят! Привязался как репей, проходу от него нет. Как вы его поймали?

— Шел по дорожке к дому, вдруг вижу — кто-то крадется по веранде, потом проскользнул в дверь, ну, я бегом сюда и взял его на мушку. Как раз вовремя подоспел. Он уже начал грабить вашу гостиную.

— Родерик, я вам так признателен. И ведь каков наглец! Казалось бы, после вчерашнего позора на Бромптон-роуд он должен выкинуть из головы свои гнусные замыслы, ан ничуть не бывало — сегодня пройдоха является сюда. Ну, он у меня пожалеет, уж я постараюсь.

— Полагаю, случай слишком серьезный, чтобы вынести ему приговор в порядке упрощенного судопроизводства?

— Могу выписать ордер на его арест. Отведите его в библиотеку, я сейчас им займусь. Придется рассматривать дело на выездной сессии суда присяжных.

— Какой срок ему дадут, как вы полагаете?

— Затрудняюсь ответить, но уж, конечно, не меньше…

— Эй! — вырвалось у меня.

Я хотел поговорить с ними спокойно и вразумительно, объяснить, как только они придут в чувство, что меня в этот дом пригласили, я гость, но почему-то с моих уст сорвался звук, какой могла бы издать на охоте тетя Далия, пожелай она привлечь внимание коллеги из охотничьего клуба «Пайчли», который стоит на другом конце вспаханного поля, эдак в полумиле, и старикашка Бассет отпрянул, будто в глаз ему сунули горящую головешку.

— Чего вы орете? — так отозвался Спод о моем способе извлечения звуков из собственного горла.

— У меня чуть барабанные перепонки не лопнули, пожаловался Бассет.

— Да послушайте! — взмолился я. — Выслушайте меня наконец!

Началась полная неразбериха, все говорили разом, я пытался оправдаться, противная сторона обвиняла меня еще и в том, что я устроил скандал. И тут в самый разгар перепалки, когда мой голос по-настоящему окреп, открылась дверь и кто-то произнес:

— О Господи!

Я обернулся. Эти полураскрытые губы, эти огромные глаза… воздушный, гибкий стан…

Среди нас стояла Мадлен Бассет.

— О Господи! — повторила она.

Признайся я человеку, который видит ее в первый раз, что одна мысль о женитьбе на этой юной особе вызывает у меня непроходящую тошноту, он в изумлении вскинул бы брови к самой макушке и отказался что-либо понять. Возможно, сказал бы: «Берти, вы сами не понимаете своего счастья», потом добавил, что завидует мне. Ибо внешность у Мадлен Бассет чрезвычайно привлекательная, в этом ей не откажешь: стройная, изящная, как дрезденская статуэтка — вроде бы я не ошибся, именно дрезденская, роскошные золотые волосы, и вообще все, как говорится, при ней.

Откуда человеку, который видит ее в первый раз, знать о ее слезливой сентиментальности, о том, что она каждую минуту готова засюсюкать с вами, как младенец. А меня от этого тошнит. Не сомневаюсь, такая непременно подкрадется к мужу, когда он ползет к завтраку, у несчастного башка раскалывается после вчерашнего, а она зажмет ему ручками глаза и кокетливо спросит: «Угадай, кто?»

Однажды я гостил в доме одного моего приятеля-молодожена, так его супруга написала в гостиной над камином крупными буквами, не заметить надпись мог только слепой: «Это гнездышко свили двое влюбленных голубков», и я до сих пор не могу забыть немого отчаяния, которым наполнялись глаза ее дражайшей половины каждый раз, как он входил в гостиную. Не стану доказывать с пеной у рта, что, обретя статус замужней дамы, Мадлен Бассет дойдет до столь пугающих крайностей, однако и не исключаю подобной возможности.

Она смотрела на нас, хлопая своими большими глазами с кокетливым недоумением.

— Что за шум? — спросила она. — Берти, голубчик! Когда вы приехали?

— Привет. Приехал я только что.

— Приятная была поездка?

— Да, очень, спасибо. Я прикатил в автомобиле.

— Наверное, страшно устали.

— Нет, нет, благодарю вас, нисколько.

— Что же, скоро будет полдник. Я вижу, вы знакомы с папой.

— Да, я знаком с вашим папой.

— И с мистером Сподом тоже.

— И с мистером Сподом знаком.

— Не знаю, где сейчас Огастус, но к полднику он обязательно появится.

— Буду считать мгновенья.

Старик Бассет ошарашенно слушал наш светский обмен любезностями, только время от времени разевал рот, точно вытащенная из пруда рыбина, которая вдруг усомнилась, а стоило ли глотать наживку. Конечно, я понимал, какой мыслительный процесс происходит сейчас в его черепушке. Для него Бертрам Вустер — отребье общества, ворующее у приличных людей сумки и зонты, и что самое скверное — он ворует их бездарно. Какому отцу понравится, что его единственная дочь, его ненаглядное сокровище, якшается с преступником?

— Ты что же, знакома с этим субъектом? — спросил он.

Мадлен Бассет рассмеялась звонким серебристым смехом, из-за которого, в частности, ее не переносят представительницы прекрасного пола.

— Еще бы! Берти Вустер мой старый добрый друг. Я тебе говорила, что он сегодня приедет.

Старик Бассет, видимо, не врубился. Как не врубился, судя по всему, и Спод.

— Мистер Вустер твой друг?

— Конечно.

— Но он ворует сумочки.

— И зонты, — дополнил Спод с важным видом — ну прямо личный секретарь его величества короля.

— Да, и зонты, — подтвердил папаша Бассет.

— И к тому же средь бела дня грабит антикварные лавки.

Тут не врубилась Мадлен. Теперь соляными столбами стояли все трое.

— Папа, ну что ты такое говоришь!

Старик Бассет не желал сдаваться.

— Говорю тебе, он жулик. Я сам поймал его на месте преступления.

— Нет, это я поймал его на месте преступления, заспорил Спод.

— Мы оба поймали его на месте преступления, — великодушно уступил Бассет. — Он орудует по всему Лондону. Стоит там появиться, как сразу же наткнешься на этого негодяя: он у вас или сумочку украдет, или зонт. А теперь вот объявился в глостерширской глуши.

— Какая чепуха! — возмутилась Мадлен.

Нет, довольно, пора положить конец этому абсурду. Еще одно слово об украденных сумочках — и я за себя не отвечаю. Конечно, никому и в голову не придет, что мировой судья способен помнить в подробностях все дела, которые он рассматривал, и всех нарушителей, удивительно, что он вообще запоминает их лица, — однако это не повод проявлять по отношению к нему деликатность и спускать оскорбления безнаказанно.

— Конечно, чепуха! — закричал я. — Дурацкое, смехотворное недоразумение!

Я свято верил, что мои объяснения будут иметь куда больший успех. Всего несколько слов — и мгновенно все разъяснится, все все поймут, начнут весело хохотать, хлопать друг друга по плечу, приносить извинения. Но старого хрыча Бассета не так-то легко пронять, он недоверчив, как все мировые судьи при полицейских судах. Душа мирового судьи что кривое зеркало. Старик то и дело прерывал меня, задавал вопросы, хитро щурился. Вы, конечно, догадываетесь, что это были за вопросы, все они начинались с «Минуту, минуту…», «Вы утверждаете, что…», «И вы хотите, чтобы мы поверили…». Ужасно оскорбительно.

И все же после нескончаемых изнурительных препирательств мне удалось втолковать идиоту, как именно обстояло дело с зонтиком, и он согласился, что, возможно, был несправедлив ко мне.

— Ну а сумочки?

— Никаких сумочек никогда не было.

— Но я же приговорил вас за что-то на Бошер-стрит. Как сейчас помню эту сцену.

— Я стащил каску у полицейского.

— Это такое же тяжкое преступление, как кража сумочек.

Тут неожиданно вмешался Родерик Спод. Все время, пока происходило это судилище, — да, пропади оно пропадом, судилище столь же позорное, как суд над Мэри Дугган, — он стоял, задумчиво посасывая дуло своего дробовика, и лицо его яснее слов говорило: «Ври, ври больше, так мы тебе и поверили», но вдруг в его каменном лице мелькнуло что-то человеческое.

— Нет, — произнес он, — по-моему, вы перегибаете палку. Я сам, когда учился в Оксфорде, стащил однажды у полицейского каску.

Вот это номер! При тех отношениях, что сложились у меня с этим субъектом, я меньше всего мог предположить, что и он, так сказать, некогда жил в Аркадии счастливой. Это лишний раз подтверждает мысль, которую я люблю повторять: даже в самых худших из нас есть крупица добра.

Старик Бассет был явно обескуражен. Однако тут же снова ринулся в бой.

— Ладно, а как вы объясните эпизод в антикварной лавке? А? Разве мы не поймали его в ту самую минуту, когда он убегал с моей серебряной коровой? Что он на это скажет?

Спод, видимо, понял всю серьезность обвинения. Он снова отлепил губы от дула и кивнул.

— Приказчик дал мне ее, чтобы я получше рассмотрел, — коротко объяснил я. — Посоветовал вынести на улицу, там светлее.

— Вы неслись как ошпаренный.

— Я споткнулся. Наступил на кота.

— На какого кота?

— Видимо, среди обслуживающего персонала этого салона есть кот.

— Хм! Не видел никакого кота. А вы, Родерик, видели?

— Нет, котов там не было.

— Ха! Ладно, оставим кота в стороне…

— В стороне кот сам не пожелал остаться, — удачно ввернул я со свойственным мне блестящим чувством юмора.

— Кота оставим в стороне, — упрямо повторил Бассет, игнорируя мою шутку, будто и не слышал, — и перейдем к следующему пункту. Что вы делали с серебряной коровой? Вы утверждаете, что рассматривали ее. Хотите, чтобы мы поверили, будто вы любовались этим произведением искусства без всякой корыстной цели? Откуда этот интерес? Каковы были ваши мотивы? Чем может заинтересовать подобное изделие такого человека, как вы?

— Вот именно, — произнес Спод. — Именно этот вопрос хотел задать и я.

Ну зачем он подлил масла в огонь, старый хрыч Бассет только и ждал поддержки. Он до того взыграл, что и впрямь поверил, будто по-прежнему заседает в полицейском суде, провалиться бы ему в тартарары.

— Вы утверждаете, что корову дал вам владелец магазина. А я обвиняю вас в том, что вы украли корову и пытались с ней скрыться. И вот теперь мистер Спод застает вас здесь с коровой в руках. Как вы это объясните? Есть у вас на это ответ? А?

— Да что с тобой, папа? — сказала Мадлен Бассет.

Вероятно, вы удивились, что эта кукла не произнесла ни слова, пока меня форменным образом подвергали допросу. Объясняется все очень просто. Воскликнув «Какая чепуха!» на ранней стадии процедуры, бедняжка вдохнула вместе с воздухом какое-то насекомое и все остальное время прокашляла в уголке. А нам было не до кашляющих девиц, слишком уж накалилась обстановка, так что мы бросили Мадлен на произвол судьбы и сражались, пытаясь решить дело каждый в свою пользу. Наконец она приблизилась к нам, вытирая платочком слезы.

— Бог с тобой, папа, — повторила она, — естественно, первое, что захотел посмотреть Берти, попав к нам в дом, это твое серебро. Еще бы ему им не интересоваться. Ведь Берти — племянник мистера Траверса.

— Что?!

— А ты не знал? Берти, у вашего дяди потрясающая коллекция, правда? Не сомневаюсь, он много рассказывал вам о папиной.

Бассет не отозвался ни словом. Он тяжело дышал. Мне очень не понравилось выражение его лица. Он поглядел на меня, потом на корову, снова на меня и опять на корову, и даже человек куда менее проницательный, чем Берти Вустер, догадался бы, какие мысли ворочаются у него в голове. Попробуйте представить себе неандертальца, который пытается сложить два плюс два, — в точности такой вид был сейчас у сэра Уоткина Бассета.

— А! — вырвалось у него.

Одно лишь это «А!». Но и его было довольно.

— Скажите, могу я послать телеграмму? — спросил я.

— Пошлите по телефону из библиотеки, — предложила Мадлен. — Я провожу вас.

Она отвела меня к аппарату и ушла, сказав, что будет ждать в холле. Я схватил трубку, попросил соединить меня с почтовым отделением и после непродолжительной беседы с местным деревенским дурачком продиктовал телеграмму следующего содержания:

«Миссис Траверс47, Чарлз-стритБеркли-скверЛондон».

На миг задумался, собираясь с мыслями, потом продолжал:

«Глубоко сожалею, но выполнить Ваше поручение Вы сами знаете какое — невозможно. Ко мне относятся с нескрываемым подозрением, и любое мое действие может привести к роковым последствиям. Знали бы Вы, каким зверем поглядел на меня только что Бассет, когда узнал, что мы с дядей Томом — родня. Напомнил мне дипломата, который увидел, как к сейфу с секретными документами крадется дама под густой вуалью. Я, конечно, очень огорчен и все такое прочее, но дело швах. Ваш любящий племянник Берти».

И я направился в холл к Мадлен Бассет.

Она стояла возле барометра, который должен бы показывать не «Ясно», а «Ненастье», имей он хоть каплю соображения; услышав мои шаги, Мадлен устремила на меня такой нежный взгляд, что я похолодел от ужаса. Мысль, что это создание поссорилось с Гасси и не сегодня-завтра вернет ему обручальное кольцо, ввергала меня в панику.

И я решил, что, если несколько мудрых слов, сказанных человеком, который хорошо знает жизнь, способны примирить враждующих, я произнесу эти слова.

— Ах, Берти, — прошептала она, и мне представилась шапка пены, поднимающаяся над пивной кружкой, — ах, Берти, зачем вы только приехали!

Встреча со старикашкой Бассетом и Родериком Сподом произвела на меня столь тягостное впечатление, что я и сам задавал себе этот вопрос. Но я не успел объяснить ей, что это отнюдь не светский визит праздного прожигателя жизни, что Гасси буквально терроризировал меня сигналами бедствия, иначе я бы и на сто миль не приблизился к этому притону злодеев. А она продолжала ворковать, глядя на меня так, будто я тот самый заяц, который вот-вот превратится в гнома.

— Не надо вам было приезжать. Я знаю, знаю, что вы мне ответите. Вам хотелось увидеть меня еще хоть раз, и будь что будет. Вы не могли противиться порыву присоединить к своим воспоминаниям последнее сокровище, чтобы лелеять его в душе всю свою одинокую жизнь. Ах, Берти, вы напомнили мне Рюделя.

Имя было незнакомое.

— Рюделя?

— Сеньора Жоффрея Рюделя, властелина Блейи-анСентонж.

Я покачал головой:

— Боюсь, мы не знакомы. Это ваш приятель?

— Он жил в средние века. Был великий поэт. И влюбился в жену короля Триполи.

Я заерзал от нетерпения. Господи, ну зачем она напускает весь этот туман?

— Он любил ее издали много лет и наконец почувствовал, что не может более противиться Судьбе. Приплыл на своем судне в Триполи, и слуги снесли его на носилках на берег.

— Морская болезнь? — предположил я. — Его так сильно укачало?

— Он умирал. От любви.

— А-а.

— Его отнесли в покои леди Мелисанды, он собрал последние силы, протянул руку и коснулся ее руки. И испустил дух.

Она вздохнула глубоко-глубоко, ну прямо от самого подола, и замолчала.

— Потрясающе, — сказал я, понимая, что надо чтото сказать, хотя лично мне эта история понравилась гораздо меньше, чем анекдот про коммивояжера и дочь фермера. Но если знаешь людей лично, тогда, конечно, другое дело.

Она снова вздохнула.

— Теперь вы понимаете, почему я сказала, что вы напомнили мне Рюделя. Как и он, вы приехали, чтобы в последний раз взглянуть на возлюбленную. Как это прекрасно, Берти, я никогда не забуду. Ваш приезд вечно будет жить в моей душе, как благоуханное воспоминание, как цветок, засушенный между страницами старинного альбома. Но мудро ли вы поступили? Может, стоило проявить твердость духа? Почему не оставили все как есть, ведь мы простились в тот день навсегда в Бринкли-Корте, зачем бередить рану? Да, мы встретились, вы полюбили меня, но я призналась вам, что мое сердце принадлежит другому. Это означало разлуку навек.

— Ну да, само собой разумеется. — До чего здравые речи, любо-дорого слушать. Ее сердце принадлежит другому — расчудесно! Никто не мог обрадоваться этому признанию больше, чем Бертрам Вустер. Суть заключалась в том, что… погодите, а может, вовсе и не в том? Видите ли, я получил телеграмму от Гасси, из которой более или менее явствовало, что вы с ним поссорились.

Она посмотрела на меня с таким выражением, будто только что решила сложнейший кроссворд, где в правом верхнем углу стоит слово «эму».

— Так вот почему вы примчались! Вы подумали, что у вас все еще есть надежда? Ах, Берти, Берти, как это печально… как безумно тяжело. — Ее глаза затуманились от слез и стали размером с глубокую тарелку. — Не сердитесь на меня, Берти, но у вас нет ни малейшей надежды. Не стройте воздушные замки. Вы лишь надорвете себе сердце. Я люблю Огастуса. Он мой избранник.

— Значит, вы не разорвали помолвку?

— Конечно, нет.

— Тогда зачем он мне писал «Мы с Мадлен серьезно поссорились»?

— Ах вот он о чем! — И снова раскатились серебряные колокольчики. — Пустяки. Не стоящая внимания глупость, можно только посмеяться. Малюсенькое, крохотулечное недоразуменьице. Мне показалось, что он флиртует с кузиной Стефани, и я устроила глупейшую сцену ревности. Но сегодня утром все разъяснилось. Он вынимал у нее из глаза мошку.

У меня было полное законное право разозлиться, ведь меня попусту заставили тащиться черт знает в какую даль, но я не разозлился. Наоборот, у меня от радости крылья выросли. Я уже признавался вам, что телеграммы Гасси потрясли меня до глубины души, я опасался худшего. И вот теперь прозвучал сигнал «Отбой!», я наконец-то получил точные правдивые сведения из первоисточника: у Гасси с этой кисляйкой опять все в ажуре.

— Значит, конфликт улажен?

— О, совершенно. Сейчас я люблю Огастуса еще сильнее, чем раньше.

— Вот это да!

— С каждой минутой, что мы проводим вместе, его удивительная душа раскрывается передо мной все полнее, точно редкостный цветок!

— Надо же!

— Каждый день я обнаруживаю в характере этого необыкновенного человека все новые и новые грани… Вы ведь не так давно с ним виделись?

— Да, можно сказать, совсем недавно. Всего лишь позавчера вечером я устроил в его честь ужин в «Трутнях».

— Интересно, вы заметили в нем какую-нибудь перемену?

Я стал припоминать позавчерашнюю попойку. Ничего особенного в Гасси не появилось, все тот же кретин с рыбьей физиономией, что и всегда.

— Перемену? Нет, вроде бы не заметил. Конечно, во время этого ужина у меня не было возможности внимательно наблюдать за ним да еще подвергать все его действия всестороннему анализу, как это принято называть. Сидел он рядом со мной, мы болтали о разных разностях, но ведь вы понимаете, когда выступаешь в роли хозяина, приходится без конца отвлекаться: следишь, чтобы официанты вовремя подавали и наливали, чтобы все гости участвовали в разговоре… чтобы Китекэт Поттер-Перебрайт не передразнивал Беатрис Лилли… словом, сотня обязанностей. Так что я не углядел в нашем друге ничего необычного. Собственно, о какой перемене вы говорили?

— О перемене к лучшему, если только совершенство может стать еще совершенней. Вам никогда не казалось, Берти, что если у Огастуса и есть крошечный недостаток, так это некоторая застенчивость?

Я понял, о чем она.

— А, да, конечно, вы, безусловно, правы. — Мне вспомнилось, как однажды обозвал его Дживс. — Мимоза стыдливая, верно?

— Именно. Берти, а вы, оказывается, знаете Шелли.

— Вы так думаете?

— Гасси всегда представлялся мне нежным цветком, которому не выдержать суровых бурь жизни. Но с недавнего времени — это началось неделю назад, если быть точной, — он начал проявлять, наряду со свойственной ему восхитительной романтической мечтательностью, силу характера, о которой я и не подозревала. Мне кажется, он совершенно утратил свою робость.

— Да, черт возьми, вы правы, — подтвердил я, наконец вспомнив. — На этом ужине он произнес спич, да еще какой! И главное…

Я прикусил язык. А ведь чуть не ляпнул, что Гасси пил только апельсиновый сок и был трезв как стеклышко, не то что тогда в Снодсбери, где он вручал призы школьникам пьяный в стельку: к счастью, я вовремя смекнул, что эти подробности сейчас неуместны. Естественно, ей хочется забыть, как опозорился ее возлюбленный на церемонии.

— А нынче утром, — продолжала она, — он очень резко ответил Родерику Споду.

— Неужто?

— Серьезно. Они о чем-то заспорили, и Огастус посоветовал ему спустить свою голову в унитаз.

— Кто бы мог подумать!

Ну конечно, я ей не поверил. Ха, сказать такое Родерику Споду! Да в его присутствии, будь он тих как ягненок, даже боксер, допускающий любые приемы, оробеет и не сможет отлепить языка от гортани. Нет, она все выдумала.

Разумеется, я понимал, в чем дело. Она пытается оказать моральную поддержку своему жениху и, как все женщины, перегибает палку. Точно так поступают и молодые жены — они пытаются убедить вас, что в душе их Герберта, Джорджа, или как там их мужа зовут, таятся неисповедимые глубины, которых не заметит человек поверхностный и равнодушный. Увы, женщины не знают чувства меры.

Помню, вскоре после свадьбы миссис Бинго Литтл рассказывала, как поэтично ее муж описывает закаты — уж нам-то, самым близким его друзьям, известно, что эта дубина никогда в жизни не любовался закатом, а если ему и случилось по чистейшему недоразумению обратить внимание на вечернее небо, он наверняка сказал, что оно напоминает ему кусок хорошо прожаренного мяса, другого сравнения он бы просто не нашел.

Однако нельзя же упрекнуть барышню в глаза, что она врет, поэтому я и произнес:

— Кто бы мог подумать!

— Робость была его единственным недостатком, теперь он просто совершенство. Знаете, Берти, порой я себя спрашиваю, достойна ли я столь возвышенной души?

— И напрасно спрашиваете, — искренне заверил ее я. — Конечно, достойны.

— Как вы добры.

— Ничуть. Вы просто созданы друг для друга. Спросите кого угодно, и вам ответят: вы с Гасси — идеальная пара. Я знаю его с детства, и хорошо бы мне получить по шиллингу за все разы, когда я думал, что его избранница должна быть в точности такой, как вы.

— Правда?

— Клянусь. И когда я познакомился с вами, я мысленно воскликнул: «Вижу! Вижу фонтаны! Там стая китов!» Когда свадьба?

— Двадцать третьего.

— Зачем ждать так долго?

— Вы думаете, это слишком долго?

— Конечно. Женитесь прямо завтра, и дело с концом. Если избранник хоть отдаленно похож на Гасси, не стоит терять ни одного дня. Редкий человек. Необыкновенный. Я им восхищаюсь. А уж уважаю! Другого такого просто нет. Талантище.

Она взяла мою руку и сжала. Меня передернуло, но делать нечего, пришлось стерпеть.

— Ах, Берти! Вы само великодушие!

— Нет, нет, ничуть. Я искренне говорю то, что думаю.

— Я так счастлива… так счастлива, что эта история не повлияла на ваше отношение к Огастусу.

— Ни в коей мере.

— Многие мужчины в вашем положении затаили бы обиду.

— Очень глупо с их стороны.

— Но вы — вы слишком благородны. Вы по-прежнему восхищаетесь им.

— Всей душой.

— Милый, милый Берти!

С этим радостным восклицанием мы расстались, она ушла заниматься домашними делами, а я направился в столовую полдничать. Сама она, как выяснилось, не полдничает — соблюдает диету.

Подойдя к порогу, я протянул руку распахнуть приоткрытую дверь и вдруг услышал голос, который говорил:

— Так что сделайте одолжение, Спод, перестаньте молоть чепуху.

Ошибиться я не мог. С самого детства у Гасси был совершенно особенный, неповторимый тембр голоса: в нем присутствует шипенье газа, вытекающего из трубы, и блеянье овцы, призывающей своих ягнят.

Нельзя было также не понять смысла сказанных слов — никакого иного в них просто не содержалось, и потому признаться, что я удивился, значит ничего не сказать. Хм, вполне возможно, что вздорная история, которую я слышал от Мадлен, не такая уж и выдумка. Если Огастус Финк-Ноттл приказал Родерику Споду перестать молоть чепуху, он вполне мог посоветовать ему спустить свою голову в унитаз.

Я в задумчивости вступил в гостиную.

Не считая довольно невыразительной особы женского пола, которая разливала чай и была то ли золовкой, то ли снохой, в гостиной находились только сэр Уоткин Бассет, Родерик Спод и Гасси. Гасси стоял на коврике перед камином, широко расставив ноги, и нежился у огня, который должен был бы согревать зад хозяину дома, и я сразу понял, почему Мадлен Бассет сказала, что он расстался со своей робостью. Даже от двери чувствовалось, что самоуверенность из него так и прет. Муссолини впору проситься к нему на заочные курсы обучения.

Гасси заметил меня и помахал рукой — как мне показалось, что-то слишком уж покровительственно. Ну прямо почтенный деревенский сквайр, милостиво принимающий депутацию арендаторов.

— А, Берти, это ты.

— Я.

— Входи, тут такие булочки.

— Спасибо.

— Книгу привез? Я тебя просил.

— Прости, пожалуйста, запамятовал.

— Ну, знаешь, такого раззяву, такого осла я в жизни не встречал. Но так и быть, дарую тебе жизнь — меня ждут великие свершения.

И, отпустив меня утомленным движением руки, он велел подать себе еще один бутерброд с мясом.

Первое чаепитие в Тотли-Тауэрсе я не включил в число приятных воспоминаний. Приехав в загородный дом, я обычно пью чай с особым удовольствием. Потрескивают дрова в камине, полумрак, запах намазанных сливочным маслом тостов, чувство покоя, уют — вот это жизнь! Я всеми глубинами своего существа отзываюсь на ласковую улыбку хозяйки дома, на заговорщический шепот хозяина, когда он, тронув меня за рукав, приглашает посидеть с ним в охотничьей гостиной и выпить виски с содовой. Тут в Бертраме Вустере просыпается все самое доброе.

Странная манера Гасси разрушила это ощущение bien-кtre,[5] почему-то казалось, он хочет внушить нам, что хозяин дома — он. Наконец все разбрелись, оставив нас вдвоем, и мне стало легче. Здесь все кишмя кишит тайнами, попробую их разведать.

Однако для начала следует установить, на какой стадии находятся отношения Мадлен и Гасси, причем узнать из его собственных уст. Она уверяла меня, что все прекрасно, но в таких делах не грех лишний раз удостовериться.

— Я только что видел Мадлен, — заметил я. — Она мне сказала, что вы по-прежнему жених и невеста. Это верно?

— Конечно. Был небольшой период временного охлаждения из-за того, что я вынимал мушку из глаза Стефани Бинг, ну, я слегка запаниковал и попросил тебя приехать. Надеялся, ты нас помиришь. Но сейчас такая необходимость отпала. Я занял твердую позицию, и теперь все уладилось. Но уж раз ты приехал, можешь остаться на денекдругой.

— Большое спасибо.

— Надеюсь, ты будешь рад встретить здесь свою тетушку. Кажется, она приезжает нынче вечером.

Ничего не понимаю. Тетка Агата в больнице, у нее желтуха. Я навещал ее третьего дня, принес цветы. О тетушке Далии и говорить нечего, она бы известила меня, что планирует высадку в Тотли-Тауэрсе.

— Ты что-то перепутал.

— Ничего я не перепутал. Мадлен показала мне телеграмму, которая пришла сегодня утром: миссис Траверс просит приютить ее дня на два-три. Отправлена из Лондона, я обратил внимание, так что сейчас она, надо думать, уже проехала Бринкли.

Я все никак не мог взять в толк, что он такое плетет.

— Ты что же, говоришь о моей тетке Далии?

— Ну конечно, я говорю о твоей тетке Далии.

— То есть она приедет сюда нынче вечером?

— Именно так.

Час от часу не легче! Я закусил губы, не пытаясь скрыть, как сильно я встревожен. Неожиданное решение тетки последовать за мной в Тотли-Тауэрс может означать только одно: хорошенько все обдумав, тетя Далия усомнилась, что у меня хватит воли дойти до победного конца, и сочла необходимым явиться сюда лично, дабы не позволить мне уклониться от выполнения возложенной ею миссии. А поскольку я твердо решил всенепременно уклониться, не избежать мне крупных неприятностей. Боюсь, она поступит с ослушником племянником примерно так, как поступала в былые дни на травле, когда гончей не удавалось выгнать лисицу из норы.

— А скажи, — продолжал Гасси, — громко ли она сейчас говорит? Я почему спрашиваю: если она станет кричать на меня, как на охоте, придется ее круто осадить. Довольно я натерпелся в Бринкли, больше не желаю.

Надо бы как следует обмозговать сквернейшее положение, в котором я оказался и которое приезд тетки еще больше осложняет, но тут я сообразил, что сам Бог велит мне попробовать разгадать одну из бесчисленных загадок.

— Послушай, Гасси, что с тобой произошло? — спросил я.

— А?

— Когда случилась эта перемена?

— Какая перемена?

— Ну вот, например, ты сказал, что придется круто осадить тетю Далию. А в Бринкли ты перед ней как осиновый лист дрожал. Еще один пример: ты велел Споду не молоть чепухи. Кстати, о чем именно он молол чепуху?

— Не помню. Он столько всякой чепухи мелет.

— У меня бы не хватило смелости сказать Споду: «Перестаньте молоть чепуху», — честно признался я.

Моя искренность тут же принесла добрые плоды.

— Ну что ж, Берти, если начистоту, — ответил Гасси, сбрасывая маску, — то неделю назад и у меня бы не хватило смелости.

— А что случилось неделю назад?

— Я пережил духовное возрождение. Благодаря Дживсу. Настоящий гений!

— Вот оно что!

— Мы все словно маленькие дети, которые боятся темноты, а Дживс — мудрый учитель, он берет нас за руку и…

— Зажигает свет?

— Именно. Хочешь послушать, как все было?

Я заверил его, что весь внимание. Устроился поудобнее в кресле, закурил сигарету и приготовился слушать исповедь Гасси.

Гасси сосредоточенно задумался. Я понимал, что он выстраивает в уме факты. Вот он снял очки, протер их.

— Неделю назад, Берти, — наконец заговорил он, я оказался в полнейшем тупике. Мне предстояло испытание, при одной мысли о котором чернело в глазах. До моего сознания дошло, что после венчания я должен буду произнести во время завтрака спич.

— Как же иначе.

— Знаю, но почему-то я об этом не задумывался, а когда задумался, мне будто кирпич на голову свалился. И знаешь, почему мысль об этом спиче повергла меня в такой кромешный ужас? Потому что среди гостей на завтраке будут Родерик Спод и сэр Уоткин Бассет. Ты хорошо знаешь сэра Уоткина?

— Не очень. Он меня однажды оштрафовал на пять фунтов в полицейском суде.

— Можешь мне поверить: упрям как осел, к тому же нипочем не хочет, чтобы я женился на Мадлен. Во-первых, он спит и видит ее замужем за Сподом, который, должен заметить, любит ее с пеленок.

— В самом деле? — вежливо отозвался я, пытаясь скрыть изумление по поводу того, что кто-то иной, кроме дипломированного идиота вроде Гасси, способен по доброй воле влюбиться в сию барышню.

— Да. Только она-то хочет выйти замуж за меня, но это еще не все: Спод отказывается на ней жениться. Он, видите ли, возомнил себя Избранником Судьбы и считает, что брак помешает ему выполнить его великое предназначение. В Наполеоны метит.

Тьфу, совсем он меня запутал, надо сначала со Сподом разобраться. Нечего примешивать сюда Наполеона.

— О каком предназначении ты толкуешь? Он что, какая-нибудь важная шишка?

— Ты газет совсем не читаешь, да? Родерик Спод глава и основатель «Спасителей Англии», это фашистская организация, ее чаще называют «Черные трусы». Спод задался целью сделаться диктатором, — если только его сподвижники не раскроят ему череп бутылкой, у них чуть не каждый вечер попойка.

— Вот это фокус!

До чего же я проницателен, сам себе удивляюсь. Как только я увидел Спода, я подумал, вы, надеюсь, помните: «Черт подери, Диктатор!», и он действительно оказался диктатором. Я попал в самую точку, не хуже знаменитых сыщиков, которые увидят идущего по улице человека и методом дедукции определяют, что он удалившийся от дел фабрикант, его предприятия изготовляют тарельчатые клапаны, зовут этого прохожего Робинсон, он страдает от ревматических болей в правой руке, живет в Клапеме.

— Провалиться мне на этом месте! Так я и думал. Бульдожья челюсть… Сверлящие глазки… И конечно же, усики. Кстати, ты оговорился: не «трусы», а «рубашки».

— Не оговорился. К тому времени, как Спод создал свою организацию, рубашек уже не осталось, он и его приспешники носят черные трусы.

— Наподобие тех, в каких играют футболисты?

— Ага.

— Какая гадость!

— Чего уж гаже.

— Выше колен?

— Выше колен.

— Ну, знаешь!

— Согласен.

Мне закралось в душу подозрение столь ужасное, что я чуть не уронил сигарету.

— Старикашка Бассет тоже носит черные трусы?

— Нет. Он не член «Спасителей Англии».

— Почему же он тогда якшается со Сподом? Когда я встретил их в Лондоне, они были похожи на двух матросов, получивших увольнение на берег.

— Сэр Уоткин помолвлен с его теткой, некоей миссис Уинтергрин, вдовой полковника Г. Г. Уинтергрина, проживает на Понт-стрит.

Я задумался, восстанавливая в памяти сцену в антикварной лавке.

Когда вы сидите на скамье подсудимых, а мировой судья глядит на вас поверх пенсне и именует «заключенным Вустером», у вас времени хоть отбавляй изучить его, и в тот день на Бошер-стрит мне прежде всего бросилось в глаза, какое брюзгливое выражение было на физиономии сэра Уоткина Бассета. А в антикварной лавке это был счастливец, поймавший Синюю птицу. Он вился вьюном вокруг Спода, показывая ему безделушки, и только что не ворковал: «Надеюсь, вашей тетушке это понравится? А как, на ваш взгляд, эта вещица?» Теперь мне стала ясна причина его радостного трепыханья.

— А знаешь, Гасси, — заметил я, — сдается мне, старикашка ей вчера угодил подарком.

— Возможно. Но Бог с ними, не о том речь.

— Конечно. И все-таки забавно.

— Не вижу ничего забавного.

— Нет так нет.

— Не будем отвлекаться, — решил Гасси, призывая собрание к порядку. — На чем я остановился?

— Не помню.

— А, вспомнил. Я рассказал тебе, что сэр Уоткин нипочем не желает, чтобы Мадлен вышла за меня замуж. Спод тоже против этого брака и никогда не пытался этого скрыть. Он выскакивал на меня из-за каждого угла и сквозь зубы бормотал угрозы.

— Н-да, не думаю, чтобы ты был в восторге.

— Какой уж там восторг.

— А зачем он бормотал угрозы?

— Видишь ли, хотя он отказывается жениться на Мадлен, даже если бы она сама согласилась, он все равно считает себя чем-то вроде рыцаря, который служит своей даме. Он все время талдычит, что счастье Мадлен для него превыше всего и что, если я когда-нибудь огорчу ее, он мне шею свернет. Вот какого рода угрозы он мне бормотал и вот почему я слегка занервничал, когда Мадлен стала вести себя со мной холодно после того, как застала меня со Стефани Бинг.

— Давай начистоту, Гасси, чем вы занимались со Стиффи?

— Я доставал у нее из глаза мошку.

Я кивнул. Что ж, если он решил настаивать на этой версии, он, безусловно, прав.

— Ладно, хватит о Споде. Перейдем к сэру Уоткину Бассету. Когда мы с ним только знакомились, я понял, что он не слишком высокого мнения о моей особе.

— Со мной случилось то же самое.

— Как тебе известно, мы с Мадлен обручились в Бринкли-Корте. Поэтому о помолвке папенька узнал из письма, и представляю, в каких восторженных выражениях описала меня моя дорогая невеста, старик наверняка ожидал увидеть красавца вроде Роберта Тейлора, к тому же гениального, как Эйнштейн. Во всяком случае, когда ему меня представили как жениха его дочери, у него глаза чуть не выскочили из орбит и он только пролепетал: «Как, этот?…» С таким видом, будто его разыгрывают, а настоящий жених спрятался за стулом, сейчас выскочит и крикнет: «У-у!» Наконец папаша убедился, что никакого обмана нет, и тут он забился в угол, сел и стиснул голову руками. А потом начал глядеть на меня поверх пенсне. Мне от этих взглядов жутко неуютно.

Кто-кто, а я Гасси понимаю. Я уже рассказывал вам, какое действие оказывает на меня старикашкин взгляд поверх пенсне, а если так посмотреть на Гасси, у бедняги земля уплывет из-под ног.

— И к тому же фыркал. А когда узнал от Мадлен, что я держу в спальне тритонов, то высказался по этому поводу в высшей степени оскорбительно — говорил он тихо, но я все равно расслышал.

— Ты что же, всю труппу привез с собой?

— Ну да. Я провожу очень тонкий эксперимент. Один американский профессор подметил, что полнолуние оказывает влияние на брачные игры некоторых обитателей подводного мира, к ним относятся: рыбы — один вид, два подвида морских звезд, восемь разновидностей червей, а также ленточная морская водоросль Diktyota. Через два или три дня наступает полнолуние, и я хочу установить, влияет ли оно также и на тритонов.

— Изъясняйся, ради Бога, человеческим языком и объясни, что такое брачные игры тритонов. Не ты ли мне говорил, что в период спаривания они просто машут друг на друга хвостами?

— Совершенно верно.

Я пожал плечами:

— Ну и пусть машут, если им нравится. Лично я представляю себе испепеляющую страсть иначе. Значит, старому хрычу Бассету не по нутру эти твои бессловесные создания?

— Не по нутру. Я и сам ему не по нутру. Обстановка в доме сложилась крайне напряженная и неприятная. А тут еще Спод, и ты сам понимаешь, почему я был совершенно обескуражен. И плюс ко всему гром средь ясного неба: мне напоминают, что после венчания я должен за завтраком произнести спич, а среди присутствующих, как я тебе уже говорил, будут оба этих субъекта, то бишь Родерик Спод и сэр Уоткин Бассет.

Он умолк, потом сделал судорожное глотательное движение, и мне представился китайский мопс, которого заставили принять таблетку.

— Берти, я ведь ужасно застенчив. Робость — это цена, которой я расплачиваюсь за слишком чувствительную натуру. Ты-то знаешь, какой для меня кошмар публичные выступления. У меня от одной мысли руки-ноги холодеют. Когда ты втянул меня в эту историю с раздачей наград питомцам из Маркет-Снодсбери и я появился на трибуне перед скопищем прыщавых подростков, меня охватила паника. Эта сцена потом долго снилась мне по ночам в кошмарах. А уж о свадебном завтраке и говорить нечего. Поразглагольствовать среди стаи теток и кузин у меня, наверное, хватило бы духу. Не стану уверять, что для меня это легко, но худо-бедно я все же как-нибудь бы выкрутился. Но когда по одну руку у тебя Спод, а по другую — сэр Уоткин Бассет… нет, такого мне не выдержать. И вдруг среди чернейшей ночи, что саваном закрыла мир от полюса до полюса, мелькнул мне слабый луч надежды. Я подумал о Дживсе.

Гасси поднял руку — мне показалось, он хочет почтительно обнажить голову. Однако ввиду отсутствия на голове шляпы рука так и застыла в воздухе.

— Я подумал о Дживсе, — повторил он, — поехал первым же поездом в Лондон и изложил ему мое затруднение. Мне повезло: еще немного, и я бы его не застал.

— Как это — не застал?

— Ну, он еще был в Англии.

— А где же ему еще быть, как не в Англии?

— Он мне сказал, что вы не сегодня-завтра отплываете в кругосветное путешествие.

— Нет, нет, я передумал. Мне не понравился маршрут.

— Дживс тоже передумал?

— Нет, он не передумал, зато передумал я.

— Ты это серьезно?

Он как-то странно глянул на меня, вроде бы хотел еще что-то сказать, но лишь хмыкнул и продолжал свое повествование:

— Ну вот, стало быть, пришел я к Дживсу и выложил все как есть. Стал умолять его найти выход из этой жути, в которой я по уши завяз. Клялся, что, если у меня ничего не выйдет, я ни в коем случае не стану его упрекать, потому что я уже несколько дней размышляю о предстоящем и вижу, что помочь мне — за пределами человеческих возможностей. Поверишь ли, Берти, не успел я выпить и полстакана апельсинового сока, который Дживс мне подал, как он уже нашел решение. Невероятно! Интересно бы узнать, сколько весит его мозг.

— Думаю, немало. Он ест много рыбы. Значит, его осенила удачная идея?

— Удачная? Да просто гениальная! Он подошел к проблеме с точки зрения психолога. В конечном итоге, заключил он, нежелание выступать перед публикой объясняется страхом аудитории.

— Ну, это-то тебе и я бы объяснил.

— Да, но он предложил способ победить страх. Ведь мы не боимся тех, кого презираем, сказал он. Поэтому нужно культивировать в себе высокомерное презрение к тем, кто будет вас слушать.

— Культивировать презрение… но как?

— Очень просто. Вы собираете все самое скверное, что только знаете об этих людях, и внушаете себе: «Думай о прыще на носу Смита…», «Не забывай, что у Джонса большие торчащие уши…», «Помнишь, как Робинса судили, когда он по билету третьего класса ехал в первом…», «Брауна в детстве вырвало на детском празднике, не забывай…», ну и так далее. И когда вы встаете, чтобы произнести спич перед Смитом, Робинсом и Брауном, страха как не бывало. Вы смотрите на них свысока. Они в вашей власти.

Я вдумался в его слова.

— Понятно. Что ж, Гасси, в теории все прекрасно, но выйдет ли на деле?

— Действует безотказно. Я уже испробовал этот метод. Помнишь мой спич на ужине, который ты устроил в мою честь?

Я вздрогнул.

— Неужели ты в этот миг презирал нас?

— Естественно. До глубины души.

— Как, и меня?

— И тебя, и Фредди Уиджена, и Бинго Литтла, и Китекэта Поттера-Перебрайта, и Барми Фозерингея-Фиппса — всех без исключения. «Жалкие козявки, — мысленно говорил я себе. — Взять хотя бы этого недоумка Берти — он же просто ходячий анекдот». Вы для меня были словно музыкальные инструменты, я играл на всех, и мне рукоплескали.

Признаюсь, я разозлился. Какова наглость! Эта дубина Гасси обжирался за мой счет, наливался апельсиновым соком — и в то же самое время презирал меня.

Впрочем, я быстро остыл. Ведь что здесь главное, в конце-то концов? Самое главное, самое важное, в сравнении с чем все остальное просто тьфу, — так вот, повторяю, самое главное — это затащить Финк-Ноттла под венец и благополучно отправить в свадебное путешествие. И если б не совет Дживса, то угрозы Родерика Спода вкупе с фырканьем сэра Уоткина Бассета и его взглядами поверх пенсне наверняка полностью деморализовали бы жениха и вынудили его отменить приготовления к свадьбе, после чего он сбежал бы в Африку ловить тритонов.

— Черт с тобой, — сказал я, — мне все ясно. Ладно, я допускаю, что ты можешь презирать Барми Фозерингея-Фиппса, Китекэта Поттера-Перебрайта, положим, даже меня — тут я, правда, делаю большую натяжку, — но не можешь же ты выказать презрение к Споду?

— Не могу? — Он громко расхохотался. — Еще как могу. И сэру Уоткину Бассету могу. Поверь, Берти, я думаю о свадебном завтраке без тени тревоги. Я весел, жизнерадостен, уверен в себе, галантен. Ты не увидишь за праздничным столом краснеющего дурачка, который заикается, теребит дрожащими пальцами скатерть и готов сквозь землю провалиться, как любой заурядный жених. Нет, я посмотрю этим бандитам прямо в глаза, и они у меня вмиг присмиреют. Что касается тетушек и кузин, они животики надорвут от смеха. Когда придет время держать речь, я буду думать обо всех гнусностях, которые совершили Родерик Спод и сэр Уоткин Бассет и за это заслужили величайшее презрение своих сограждан. Я про одного только сэра Уоткина такого могу порассказать, анекдотов пятьдесят, не меньше, знаю; ты удивишься, почему Англия так долго терпит этого морального и физического урода. Я все анекдоты записал в блокнот.

— Записал в блокнот, говоришь?

— Да, в маленький такой блокнот, в кожаном переплете. В деревне его купил.

Не скрою, я слегка занервничал. Даже если он хранит этот свой блокнот под замком, от одной мысли, что он вообще существует, можно потерять сон и покой. А уж если, не приведи Бог, блокнот попадет не в те руки… Это же бомба, начиненная динамитом.

— Где ты его хранишь?

— В нагрудном кармане. Вот он… Нет, его здесь нет. Странно, — сказал Гасси. — Наверное, где-нибудь обронил.

Глава IV

Не знаю, как вы, а я уже давно установил, что в нашей жизни порой происходят события, которые резко меняют все ее течение, я такие эпизоды распознаю мгновенно и невооруженным глазом. Чутье подсказывает мне, что они навеки запечатлеются в нашей памяти (кажется, я нашел правильное слово — запечатлеются) и будут долгие годы преследовать нас: ляжет человек вечером спать, начнет погружаться в приятную дремоту и вдруг подскочит как ужаленный — вспомнил.

Один из таких достопамятных случаев приключился со мной еще в моей первой закрытой школе: я пробрался глубокой ночью в кабинет директора, где, как мне донесли мои шпионы, он держит в шкафу под книжными полками коробку печенья, достал пригоршню и неожиданно обнаружил, что улизнуть тихо и незаметно мне не удастся: за столом сидел старый хрыч директор и по необъяснимой игре случая составлял отчет о моих успехах за полугодие — можете себе представить, как блистательно он меня аттестовал.

Я покривил бы душой, если бы стал убеждать вас, что в той ситуации сохранил свойственный мне sangfroid.[6] Но даже в тот миг леденящего ужаса, когда я увидел преподобного Обри Апджона, я не побледнел до такой пепельной синевы, какая разлилась на моей физиономии после слов Гасси.

— Обронил где-нибудь? — с дрожью в голосе переспросил я.

— Да, но это пустяки.

— Пустяки?

— Конечно, пустяки: я все наизусть помню.

— Понятно. Что ж, молодец.

— Стараемся.

— И много у тебя там написано?

— Да уж хватает.

— И всё первоклассные гадости?

— Я бы сказал, высшего класса.

— Поздравляю.

Мое изумление перешло все границы. Казалось бы, даже этот не имеющий себе равных по тупости кретин должен почувствовать, какая гроза собирается над его головой, так нет, ничего подобного. Очки в черепаховой оправе весело блестят, он весь полон elan[7] и espieglerie,[8] — словом, сама беззаботность. Все это сияет на лице, а в башке — непрошибаемый железобетон: таков наш Огастус Финк-Ноттл.

— Не сомневайся, — заверил он меня, — я заучил все слово в слово и страшно собой доволен. Всю эту неделю я подвергал репутацию Родерика Спода и сэра Уоткина Бассета самому безжалостному анализу. Я исследовал эти язвы на теле человечества буквально под микроскопом. Просто удивительно, какой огромный материал можно собрать, стоит только начать глубоко изучать людей. Ты когда-нибудь слышал, какие звуки издает сэр Уоткин Бассет, когда ест суп? Очень похоже на вой шотландского экспресса, несущегося сквозь тоннель. А видел, как Спод ест спаржу?

— Нет.

— Омерзительное зрелище. Перестаешь считать человека венцом творения.

— Это ты тоже записал в блокноте?

— Заняло всего полстраницы. Но это так, мелкие, чисто внешние недостатки. Основная часть моих наблюдений касается настоящих, серьезных пороков.

— Ясно. Ты, конечно, здорово старался?

— Всю душу вложил.

— Хлестко получилось, остроумно?

— Блеск.

— Поздравляю. Стало быть, старый хрыч Бассет не соскучится, когда станет читать твои заметки?

— С какой стати он будет читать мои заметки?

— Согласись, у него столько же шансов найти их, сколько и у всех остальных.

Помню, Дживс как-то заметил в разговоре со мной по поводу переменчивости английской погоды, что он наблюдал, как солнечный восход ласкает горы взором благосклонным, а после обеда по небу начали слоняться тучи. Нечто похожее произошло сейчас и с Гасси. Только что он сиял, как мощный прожектор, но едва я заикнулся о возможном развитии событий, как свет погас, точно рубильник выключили.

У Гасси отвалилась челюсть, совсем как у меня при виде преподобного О. Апджона в вышеизложенном эпизоде из моего детства. Лицо стало точь-в-точь как у рыбы, которую я видел в королевском аквариуме в Монако, не помню, как она называется.

— Об этом я как-то не подумал.

— Самое время начать думать.

— О, черт меня возьми!

— Удачная мысль.

— Чтоб мне сквозь землю провалиться!

— Тоже неплохо.

— Какой же я идиот!

— В самую точку.

Он двинулся к столу, как сомнамбула, и принялся жевать холодную ватрушку, пытаясь поймать мой взгляд своими выпученными глазищами.

— Предположим, блокнот нашел старикашка Бассет; как ты думаешь, что он сделает?

Тут и думать нечего, все как Божий день ясно.

— Завопит: «Не бывать свадьбе!»

— Неужели? Ты уверен?

— Совершенно.

Гасси подавился куском ватрушки.

— Еще бы ему не завопить. Ты сам говоришь, что никогда не импонировал ему в роли зятя. А прочтя записи в блокноте, он вряд ли воспылает к тебе любовью. Сунет в него нос и сразу же отменит все приготовления к свадьбе, а дочери заявит, что не выдаст ее за тебя… только через его труп. Барышня, как тебе известно, родителю перечить не станет, в строгости воспитана.

— О ужас, о несчастье!

— Знаешь, дружище, я бы на твоем месте не стал так убиваться, — заметил я, желая его утешить, — до этого дело не дойдет, Спод еще раньше успеет свернуть тебе шею.

Он слабой рукой взял еще одну ватрушку.

— Берти, это катастрофа.

— Да уж, хорошего мало.

— Я пропал.

— Вконец.

— Что делать?

— Понятия не имею.

— Придумай что-нибудь.

— Не могу. Остается лишь вверить свою судьбу высшим силам.

— Ты хочешь сказать, посоветоваться с Дживсом?

Я покачал головой:

— Тут даже Дживс не поможет. Все проще простого: нужно отыскать и спрятать блокнот, пока он не попал в лапы Бассета. Черт, почему ты не держал его под замком?

— Как это — под замком? Я в него все время вписывал что-нибудь свеженькое. Откуда мне знать, когда именно меня посетит вдохновение. Вот я и держал его все время под рукой.

— А ты уверен, что он был в нагрудном кармане?

— На все сто.

— А не мог ты его случайно оставить в спальне?

— Исключено. Я всегда держал его при себе — так надежнее.

— Надежнее, значит. Ясно.

— А также потому, что я то и дело что-то вписывал, я тебе уже говорил. Надо вспомнить, где я его видел в последний раз. Погоди, погоди… вроде бы… да, так оно и есть. Возле колонки.

— Какой колонки?

— Той, что во дворе конюшни, из нее берут воду поить лошадей. Да, именно там я видел блокнот в последний раз, а было это вчера перед обедом. Я вынул его, чтобы описать, как мерзко чавкал за завтраком сэр Уоткин, когда трескал овсянку, и только я завершил свое эссе, как появилась Стефани Бинг и я стал вынимать у нее из глаза мошку. Берти! — вдруг закричал он, прервав свое повествование. Стекла его очков блеснули странным светом. Он как хватит кулаком по столу! Осел, мог бы сообразить, что молоко прольется. — Берти, я вспомнил очень важную вещь. Будто подняли занавес, и мне открылась вся сцена, я восстановил в памяти все действия шаг за шагом, в точнейшей последовательности. Итак, я вынул из кармана блокнот и записал про овсянку. Потом снова положил в карман, а в кармане у меня всегда лежит носовой платок…

— Ну, ну?

— У меня там всегда лежит носовой платок, — повторил он. — Ты что, еще не понял? Пошевели извилинами. Какое движение делает человек, когда видит, что барышне попала в глаз мошка?

— Выхватывает из кармана платок! — воскликнул я.

— Совершенно верно. Выхватывает платок, складывает его и достает кончиком мошку. А если рядом с платком лежит небольшой блокнот в кожаном коричневом переплете…

— Он вылетает из кармана…

— И падает на землю…

— …неведомо куда.

— Нет, я знаю — куда. В том-то и дело, что знаю. И отведу тебя к тому самому месту.

Я было воспрянул духом, но тут же снова скис.

— Говоришь, вчера перед обедом? Его уже давно кто-нибудь подобрал.

— Ты меня не дослушал. Я вспомнил кое-что еще. Когда я справился с мошкой, Стефани сказала: «Ой, а это что?», наклонилась и что-то подняла с земли. Я тогда на это не обратил внимания, потому что как раз в эту минуту увидел Мадлен. Она стояла у входа в конюшенный двор и смотрела на меня ледяным взглядом. Должен заметить, что, когда я извлекал из глаза Стефани мошку, я был вынужден взять ее рукой за подбородок, чтобы она головой не вертела.

— Понимаю.

— В таких случаях это очень важно.

— Несомненно.

— Голова должна быть совершенно неподвижной, иначе ничего не получится. Я пытался объяснить это Мадлен, но она и слушать не стала. Повернулась и пошла прочь, я за ней. Только сегодня утром мне удалось уговорить ее выслушать меня, и она наконец поверила, что именно так все оно и было. Конечно, у меня из головы вон, что Стефани наклонялась и что-то поднимала. Ясно как день, что блокнот сейчас находится у этой самой барышни Бинг.

— Вполне возможно.

— Тогда волноваться не о чем. Мы сейчас найдем ее и попросим блокнот, она его тут же отдаст. Надеюсь, она от души повеселилась.

— А где она?

— Помнится, она говорила, что собирается в деревню. По-моему, у них со священником роман. У тебя сейчас нет никаких неотложных дел? Тогда, может, ты прогуляешься и встретишь ее?

— Могу прогуляться.

— Только ее пса берегись. Она наверняка взяла его с собой.

— А, хорошо, спасибо.

Я вспомнил, как он рассказывал мне об этой зверюге во время ужина в клубе. Именно в ту минуту, когда гостей обносили sole meuniиre,[9] он стал показывать мне рану у себя на ноге, и я так и не попробовал рыбу.

— Кусается, сволочь.

— Ладно, буду остерегаться. Пожалуй, прямо сейчас и пойду.

Вот и ворота, возле них я остановился. Наверно, лучше всего дождаться Стиффи здесь. Я закурил сигарету и погрузился в размышления.

На душе было немного легче, но все же тревога не улеглась. Не знать Бертраму Вустеру покоя, пока блокнот не вернется к своему владельцу и не окажется под замком. Надо как можно скорее его отыскать, слишком многое от этого зависит. Как я говорил Гасси, если старик Бассет выступит в роли разгневанного отца и рявкнет «Нет!», Мадлен не поступит как современная девушка, не плюнет на родительское благословение, на это и надеяться нечего. Довольно взглянуть на нее, и всем ясно: она принадлежит к редкой ныне породе дочерей, которые считаются с мнением отца, а в сложившихся обстоятельствах, готов поклясться, она будет лишь молча лить слезы, и когда скандал утихнет, Гасси окажется свободен как птица.

Я все глубже погружался в тягостные раздумья, но вдруг их прервали весьма драматические события, которые разыгрывались на дороге.

Начало смеркаться, но было еще довольно светло, и я увидел, что к воротам приближается на велосипеде высокий грузный полицейский с круглой физиономией. Даже издали было понятно, что он сейчас в ладу со всем миром. Может быть, он уже выполнил весь круг своих дневных обязанностей, или еще нет, но, несомненно, он в эту минуту был не на дежурстве, и, судя по виду, ничто не обременяло его головы, кроме каски. Ну а если добавить еще одну деталь — он крутил педали, не держась руками за руль, — вы представите себе, какой безмятежный покой царил в душе у этого незлобивого стража порядка.

Элемент драмы состоял в том, что он и не догадывался о преследовании, а его молча, упорно, не отклоняясь от цели, догонял породистый скотч-терьер. Полицейский крутит себе неторопливо педали, с наслаждением вдыхая свежий вечерний воздух, а к нему мощными прыжками приближается взъерошенный пес. Когда я потом описал этот эпизод Дживсу, он сказал, что ему по аналогии вспомнилась знаменитая сцена в какой-то древнегреческой трагедии: герой шествует торжественно, победно, величаво и не подозревает, что по пятам за ним крадется Немезида; возможно, Дживс правильно подметил сходство.

Как я уже сказал, полицейский не держался за руль, и если бы не это обстоятельство, разразившаяся катастрофа не была бы столь ужасной. В детстве я сам увлекался велосипедом и, помнится, даже рассказывал вам, как пришел первым на деревенских соревнованиях мальчиков-певчих, — так вот, можете мне поверить: если вы едете без рук, дорога должна быть совершенно свободной, никто не должен вам мешать. Стоит в это время подумать, что невесть откуда взявшийся скотч-терьер вцепится вам сейчас в икру, и вы начинаете неудержимо вилять. А всем известно, что в таких случаях надо крепко держать руль, иначе не миновать вам грянуться на землю.

Так оно и случилось. Столь живописного падения, какое произошло сейчас на моих глазах, мне еще не доводилось наблюдать. Только что страж порядка катил по дороге, довольный жизнью и веселый, и вдруг кубарем в канаву, не разобрать, где руки, где ноги, где колеса, а на краю канавы этот малявка скотч-терьер глядит на несчастного с тем возмутительным выражением добродетельного самодовольства, какое я часто подмечал на физиономиях скотч-терьеров, когда они нападают на представителей рода человеческого.

Пока полицейский барахтался в канаве, выпутываясь из велосипеда, из-за угла появилась девушка — хорошенькое юное создание в серовато-розовом твидовом костюме, и, вглядевшись, я узнал Стефани Бинг.

После всего рассказанного Гасси мне, естественно, следовало ожидать встречи со Стиффи, а увидев скотч-терьера, я должен был сообразить, что это и есть ее пес. Должен был напомнить себе: «Пришел терьер, зато мисс Бинг в пути!»

Стиффи была жутко зла на полицейского, это всякий бы увидел невооруженным глазом. Зацепив пса за ошейник изогнутым концом трости, она оттащила его в сторону и потребовала ответа у стража порядка, который поднимался из канавы, как Афродита из пены морской:

— Что вы себе позволяете, черт вас подери?

Конечно, меня это ни в коей мере не касается, но я невольно подумал, что вряд ли стоит начинать на столь высоких нотах разговор, когда он грозит принять достаточно неприятный и даже опасный характер. Я видел, что и полицейский того же мнения. Его физиономия была вся в глине, но и глина не могла скрыть, как сильно он обижен.

— Носитесь как оглашенный, до смерти моего песика испугали. Бедненький, любименький, хороший мой Бартоломью, этот мерзкий старый урод чуть не раздавил тебя.

И снова я отметил отсутствие уважительной интонации в ее голосе. Конечно, объективно она была права, назвав вышеупомянутое должностное лицо мерзким уродом. Титул «самый красивый мужчина» он имел шанс получить разве что в конкурсе, где с ним стали бы состязаться сэр Уоткин Бассет, Жаба Проссер из «Трутней» и другие столь же привлекательные претенденты. Но внешность не принято обсуждать, это дело деликатное. И вообще деликатность — великая сила.

Полицейский уже вылез из бездны сам и вытащил свой велосипед, теперь он осматривал его, пытаясь определить масштаб нанесенных повреждений. Убедившись, что транспортное средство почти не пострадало, страж порядка устремил на Стиффи такой же испепеляющий взгляд, каким уничтожал меня старый хрыч Бассет, когда я сидел на скамье подсудимых в полицейском суде на Бошер-стрит.

— Еду я себе по муниципальной дороге, — эпически начал он, будто в суде показания давал, — и вдруг кидается на меня бешеная собака. Я падаю с велосипеда…

Стиффи уцепилась за эту деталь, как заядлый, матерый судейский крючок.

— Нечего вам разъезжать на велосипеде. Бартоломью ненавидит велосипеды.

— Я езжу на велосипеде, мисс, потому что иначе мне пришлось бы целыми днями ходить пешком.

— Очень полезно. Жир бы свой порастрясли.

— Это к делу не относится, — парировал полицейский, достойный соперник Стиффи в искусстве пререкаться, достал из складок своего мундира блокнот и сдул с него жука. — К делу относится то, что, во-первых, эта собака совершила физическое насилие, направленное против моей персоны, при отягчающих обстоятельствах, и, во-вторых, вы, мисс, держите у себя дикое животное и позволяете ему разгуливать на свободе, подвергая опасности жизнь людей, за что и будете привлечены к суду.

Удар был жестокий, но Стиффи мгновенно нанесла ответный:

— Оутс, вы осел. Ну разве есть хоть одна собака в мире, которая пропустит полицейского на велосипеде? Так уж собаки устроены. И потом я уверена: вы сами виноваты. Наверняка дразнили Бартоломью, словом, спровоцировали нападение, и я этого так не оставлю, до палаты лордов дойду, зарубите себе на носу. А этого джентльмена я прошу выступить в роли свидетеля. — Она повернулась ко мне и только тут заметила, что я не просто джентльмен, а старый друг. — А, Берти, привет.

— Привет, Стиффи.

— Вы когда здесь появились?

— Недавно.

— Видели, что произошло?

— Еще бы. Я, можно сказать, наблюдал весь бой на ринге из первого ряда партера.

— В таком случае ждите повестки с вызовом в суд.

— Рад услужить вам.

Полицейский тем временем произвел осмотр, занес его данные в блокнот и принялся вслух подводить итоги:

— На правой коленке ссадина. Разбит левый локоть. Оцарапан нос. Одежда испачкана в глине, придется отдавать в чистку. К тому же сильнейший шок. Очень скоро, мисс, вы предстанете перед судом.

Он сел на велосипед и поехал прочь, а Бартоломью так яростно рванулся за ним вслед, что Стиффи едва удержала в руках трость. Она проводила полицейского откровенно кровожадным взглядом, явно жалея, что под рукой нет булыжника. Потом вернулась ко мне, и я сразу же приступил к делу:

— Стиффи, я, конечно, страшно рад вас видеть, вы, конечно, потрясающе выглядите, но не будем задерживаться на светских реверансах. Скажите, у вас находится маленький блокнот в кожаном коричневом переплете, который Гасси Финк-Ноттл выронил вчера из кармана возле конюшен?

Она молчала, поглощенная своими собственными мыслями — явно о только что отбывшем Оутсе. Я повторил вопрос, и она вышла из транса.

— Блокнот?

— Да, маленький такой, в коричневом кожаном переплете.

— В нем еще полно оскорбительного зубоскальства?

— Именно!

— Да, он у меня.

Я издал ликующий вопль и вскинул руки к небесам. Скотч-терьер Бартоломью неприязненно покосился на меня и проворчал что-то по-шотландски, однако я не удостоил его вниманием. Пусть хоть целая свора скотч-терьеров скалит на меня зубы и рычит — им не омрачить этот счастливый миг.

— Слава Богу, гора с плеч!

— А что, блокнот принадлежит Гасси Финк-Ноттлу?

— Ему.

— Как, неужели эти великолепные портреты Родерика Спода и дядюшки Уоткина написал Гасси? Никогда не думала, что у него такой талант.

— Никто не думал. Это очень интересная история. Вот послушайте…

— Только я не понимаю, зачем тратить время на Спода и дядюшку Уоткина, когда на свете существует Оутс, его сам Бог велит осмеивать. Жуткий тип, доводит меня до умопомрачения. Красуется вечно на своем дурацком велосипеде, сам же на неприятности нарывается, а как только нарвался — все, видите ли, кругом виноваты. Спрашивается, почему он не дает проходу несчастному Бартоломью? Все до единой собаки в деревне норовят вцепиться ему в брюки, пусть не отпирается.

— Стиффи, где блокнот? — спросил я, возвращая ее к нашим баранам.

— Бог с ним, с блокнотом. Меня больше интересует Юстас Оутс. Как вы думаете, он в самом деле подаст на меня в суд?

Я сказал, что да, подаст, именно такое впечатление у меня сложилось, если читать между строк, фигурально говоря, и Стиффи сделала moue,[10] кажется, так это называется… или не так?… словом, надула губки и нахмурилась.

— Я тоже думаю, что он всерьез. Юстас Оутс — форменный людоед, точнее про него не скажешь. Рыщет по округе и выискивает, кого бы сожрать. Что ж, значит, дядюшке Уоткину прибавится работы.

— О чем вы?

— Он будет рассматривать иск против меня.

— Он что же, продолжает работать, хоть и ушел в отставку? — спросил я, вспомнив с легким беспокойством разговор, который состоялся между экс-судьей и Родериком Сподом в гостиной, где была выставлена коллекция старинного серебра.

— Он ушел в отставку только с Бошер-стрит. Если человек родился на свет с судейской жилкой, ее ничем не вытравишь. Сейчас он у нас добровольный мировой судья. Проводит в библиотеке что-то вроде заседаний Звездной палаты. Туда-то меня и вызывают. Чем бы я ни занималась — гуляю ли, ухаживаю за цветами, сижу у себя в комнате и с увлечением читаю книгу, — дворецкий меня всюду отыщет и сообщит, что я приглашаюсь в библиотеку. А там восседает за столом с важным видом дядюшка Уоткин, и Оутс тут как тут — готовится давать показания.

Я представил себе картину. Н-да, приятного мало. Не позавидуешь девушке, у которой в доме такое творится.

— И каждый раз одно и то же. Он надевает свою черную судейскую шапочку и объявляет, что на меня налагается штраф. Говори я, не говори — он никогда не слушает. По-моему, он не знает самых азов судопроизводства.

— К такому же выводу пришел и я, когда он меня судил.

— И ведь что самое гнусное: ему в точности известно, сколько я получаю на карманные расходы, и он всегда может высчитать, на какую именно сумму ограбить меня. В этом году два раза оставлял меня без гроша, и все по наущению этого подонка Оутса: за превышение скорости в населенном пункте и за то, что Бартоломью слегка, ну просто почти совсем незаметно куснул его за ногу.

Я повздыхал сочувственно, однако мне не терпелось вернуть разговор к блокноту. Увы, барышни не в состоянии долго удерживать внимание на действительно важных предметах.

— Оутс так бесновался, можно было подумать, Бартоломью выгрыз у него фунт мяса. Сейчас он тоже рвет и мечет. Я больше не в силах терпеть это полицейское преследование. Можно подумать, мы живем в России. Берти, надеюсь, вы тоже ненавидите полицейских?

Я не готов идти столь далеко в своем отношении к этой превосходной в целом категории людей.

— Пожалуй, но, так сказать, не en masse,[11] надеюсь, вы меня понимаете. Они все разные, как и представители других слоев общества. Есть спокойные и добродушные индивиды, у кого-то этих качеств не хватает. Я знаю очень достойных полицейских. С тем, что дежурит возле «Трутней», мы просто приятели. Что касается этого Оутса, мне трудно судить, я ведь его почти не знаю.

— Можете поверить мне на слово: редкостный негодяй. И этот негодяй будет жестоко наказан. Помните, я не так давно обедала у вас? Вы еще рассказывали о том, как пытались сорвать каску с полицейского на Лестер-сквер.

— Да, тогда-то я и познакомился с вашим дядюшкой. Именно этот инцидент свел нас.

— В тот день ваш рассказ не произвел на меня особого впечатления, но на днях он мне вдруг вспомнился, и я подумала: «Поистине из уст младенцев и грудных детей!» Я так давно искала способ отомстить Оутсу, и вот пожалуйста — вы мне его подсказали.

Я вздрогнул. В значении ее слов нельзя было ошибиться.

— Неужели вы решились украсть его каску?

— Ну что вы, конечно, нет.

— Очень мудро с вашей стороны.

— Я отлично понимаю: это должен сделать мужчина. И потому попросила Гарольда. Он, святая душа, постоянно твердит, что готов ради меня на все.

Обычно на лице у Стиффи задумчивое, мечтательное выражение, кажется, что мысли ее витают в высоких и прекрасных далях. Упаси вас Боже поверить этому лицедейству. Она не узнает прекрасную, возвышенную мысль, даже если ей подать ее на вертеле под соусом «тартар». Как и Дживс, она редко улыбается, но сейчас на ее лице сияла экстатическая — проверю потом это слово у Дживса — улыбка, а глаза ярко горели.

— Ах, он такой необыкновенный, удивительный, — пропела она. — Знаете, мы с ним помолвлены.

— В самом деле?

— Да, только никому ни слова. Это великая тайна. Дядя Уоткин ничего не должен знать, пока мы его не умаслим.

— А кто такой этот ваш Гарольд?

— Наш деревенский священник. — И она обратилась к Бартоломью: — Правда ведь, наш прекрасный, добрый священник украдет для твоей мамочки каску у этого противного, злого полицейского и твоя ненаглядная мамочка станет самой счастливой женщиной на свете?

И так далее в том же духе, но меня от сюсюканья тошнит. А вот представления этой юной преступницы о нравственности — если только слово «нравственность» здесь вообще уместно — привели меня в полное смятение. Знаете, чем больше я провожу времени с женщинами, тем крепче убеждаюсь: необходим закон. Нужно что-то делать, иначе здание общества рухнет до основания, а мы будем только хлопать ушами, как ослы.

— Священник? — повторил я. — Господь с вами, Стиффи, не станете же вы просить священника похитить у полицейского каску.

— Не стану? А почему?

— Очень странная просьба. Из-за вас беднягу могут лишить сана.

— Что, лишить сана?

— Так наказывают духовных лиц, которые совершают неподобающие поступки. И, несомненно, именно так закончится для праведного Гарольда позорная авантюра, на которую вы его подбиваете.

— Не вижу в ней ничего позорного.

— Вы считаете, подобные эскапады для священника в порядке вещей?

— Да, считаю. Во всяком случае, у Гарольда они получаются виртуозно. Когда он учился в колледже Магдалины, он невесть что вытворял, пока на него не снизошло духовное прозрение. А так он просто удержу не знал.

В колледже Магдалины? Интересно. Я и сам в нем учился.

— Стало быть, выпускник Магдалины? А в каком году он ее кончил? Может быть, я его знаю.

— Еще бы не знать! Он часто вас вспоминает. А когда я ему сказала, что вы едете к нам, страшно обрадовался. Это Гарольд Линкер.

Я чуть дар речи не потерял.

— Гарольд Линкер! Растяпа Линкер, старый дружище! С ума сойти! Один из моих лучших друзей. Я часто думал, куда он подевался? А он, оказывается, втихаря заделался священником. Лишний раз подтверждает истину, что половина людей не знает, как живут остальные три четверти. Это надо же — Растяпа Линкер! И он сейчас спасает души, вы меня не разыгрываете?

— Спасает, да еще как. Начальство о нем самого высокого мнения. Не сегодня-завтра он получит приход, и тогда уж за ним никто не угонится. Он непременно станет епископом, вот увидите.

Радость от того, что нашелся потерянный друг, начала гаснуть. Мысли обратились к делам практическим. Под ложечкой тоскливо засосало.

Сейчас объясню почему. Стиффи может сколько угодно восхищаться, какой виртуоз наш Гарольд по части разных каверз и проделок, но она-то его не знает, а я знаю. Я был рядом с Гарольдом Линкером в те годы, когда формируется характер человека, и мне отлично известно, что он собой представляет — эдакий здоровенный увалень, напоминает щенка ньюфаундленда: энтузиазм бьет через край, за все берется с величайшим рвением, душу вкладывает без остатка, и никогда ничего путного из его стараний не выходит, потому что, если есть хоть малейший шанс погубить дело и сесть в лужу, он его ни за что не упустит. А если ему поручить такое тонкое и деликатное задание, как кража каски у полицейского Оутса… Кровь застыла у меня в жилах. Крах, всему конец, неминуемая катастрофа!

Мне вспомнился Линкер в студенческие времена. Сложен почти как Родерик Спод, играл в команде регби не только Кембриджского университета, но и в сборной Англии, и что касается искусства швырнуть противника в грязную лужу и сплясать у него на плечах в подбитых железом бутсах, — тут он не знал себе равных. Напади на меня разъяренный бык, я сразу же вспомнил бы о нем — лучшего спасителя просто не найти. Окажись я по воле злой случайности в одной из подземных камер службы безопасности, я стал бы молиться, чтобы ко мне на помощь спустился по трубе его преподобие Гарольд Линкер, только он, и никто другой.

Однако чтобы умыкнуть у полицейского каску, одних только стальных мускулов мало. Здесь требуется ловкость рук.

— Епископом станет, говорите? — хмыкнул я. — Если он попадется на краже касок у собственной паствы, не видать ему епископского сана как своих ушей.

— Он не попадется.

— Попадется, еще как попадется. В alma mater[12] он всегда попадался. Действовать продуманно и осторожно он не способен. Так что, Стиффи, выкиньте вашу затею из головы и забудьте о ней навсегда.

— Ни за что!

— Стиффи!

— И не спорьте: я не отступлюсь.

Отступился я. Зачем попусту тратить время, отговаривая ее от ребяческой глупости. Судя по всему, она такая же упрямая, как Роберта Уикем — та однажды вынудила меня войти с ней ночью в спальню к одному джентльмену, который гостил вместе с нами в загородном доме у друзей, и проткнуть его грелку шилом, насаженным на конец трости.

— Делайте что хотите, — махнул рукой я. — Только, пожалуйста, втолкуйте ему, что, когда хочешь сорвать с полицейского каску, ее сначала нужно столкнуть со лба на физиономию, а потом дернуть вниз, это очень важно, иначе ремень зацепится за подбородок. Я в свое время упустил из виду эту тонкость и потому так опозорился на Лестер-сквер. Ремешок зацепился, полицейский извернулся и хвать меня в охапку, не успел я и глазом моргнуть, как сижу на скамье подсудимых и говорю вашему дядюшке: «Да, ваша честь», «Нет, ваша честь».

И я погрузился в задумчивость, представляя картины печального будущего, которое ждет моего друга и однокашника. Я не малодушен, нет, но сейчас подумал, что зря, пожалуй, так резко отвергал попытки Дживса увезти меня в кругосветное плавание. Как ни ругают подобные путешествия — и теснотища-то на теплоходе, и рискуешь оказаться в обществе непрошибаемых зануд, и тоска-то смертная: изволь тащиться глядеть на Тадж-Махал, — но там вы по крайней мере избавлены от душевных терзаний, вам не приходится смотреть, как доверчивые священники попадают в руки правосудия, воруя головные уборы у своих прихожан, и тем самым губят свою карьеру и лишаются надежды занять место среди высших иерархов церкви, которое должно принадлежать им по достоинству.

Я вздохнул и обратился к Стиффи:

— Стало быть, вы с Линкером помолвлены. Почему вы мне не сказали, когда обедали у меня?

— Тогда мы еще не были помолвлены. Ах, Берти, я так счастлива, так счастлива! Вернее, буду счастлива, если нам удастся уговорить дядюшку Уоткина благословить нас.

— Ах да, вы вроде говорили, что его надо умаслить. Что вы имели в виду?

— Именно это и я хочу обсудить с вами. Помните, я написала в телеграмме, что рассчитываю на вашу помощь?

Я отшатнулся. В душе зашевелилось очень неприятное подозрение. Я-то ведь о ее телеграмме и думать забыл.

— Знаете, это совершенный пустяк.

Так я и поверил. Если эта особа считает, что священнику пристало красть у полицейских каски, то какое же непотребство она измыслила для меня? Нет, надо пресечь ее преступные поползновения в самом зародыше.

— Пустяк, говорите? Однако на мое участие в этом «пустяке» не рассчитывайте, мой отказ окончателен и обжалованию не подлежит.

— Струсили!

— Считайте, что струсил, мне плевать.

— Но вы даже не знаете, в чем суть.

— И знать не желаю.

— А я вам все равно расскажу.

— А я слушать не буду.

— Будете, или, может быть, мне стоит спустить с поводка Бартоломью? Он уже давно как-то странно на вас косится. Наверно, вы ему не понравились. Он у меня такой: уж если кого невзлюбил…

Вустеры храбры, но не до безрассудства же. Я поплелся за ней к тому месту каменной ограды, где она примыкает к веранде, и мы сели. Помню, вечер был на редкость ясен и тих, вокруг мир и покой. А мне до того муторно, что и не описать.

— Я вас долго не задержу, — сообщила мне Стиффи. — Все легче легкого и проще простого. Но сначала объясню, почему мы держим свою помолвку в такой тайне. Во всем виноват Гасси.

— Гасси? Что он такого натворил?

— Ему и вытворять ничего не надо, просто Гасси есть Гасси. Молчит, будто воды в рот набрал, пялится без всякого смысла через свои очки, держит в спальне тритонов. Можно понять дядю Уоткина. Дочь говорит ему, что выходит замуж. «Ах вот как, замуж? Ну что ж, посмотрим, с чем твоего жениха едят», — отвечает дядюшка. И жених является. Папенька чуть Богу душу не отдал, еле откачали.

— Да уж, воображаю.

— Ну посудите сами: дядюшка никак не оправится от удара, который нанесла ему Мадлен, а тут являюсь я и наношу второй: объявляю, что собралась замуж за священника, — разве такое выдержишь?

Теперь понятно. Помнится, Фредди Трипвуд как-то рассказывал мне, какой переполох поднялся в Бландинге, когда его кузина решила выйти замуж за священника. Все уладилось, лишь когда стало известно, что жених — наследник богатого ливерпульского судовладельца, кажется, миллионера. Но вообще родители не любят выдавать дочерей за священников, и, судя по всему, ту же неприязнь к священникам испытывают дядюшки, когда дело касается их племянниц.

— Надо смотреть правде в глаза: священники в роли претендентов на руку и сердце почти всегда не ко двору. Поэтому раскрывать тайну сейчас и думать нечего, надо сначала хорошенько разрекламировать Гарольда дядюшке Уоткину. Если мы правильно рассчитаем все ходы в игре, старик даст ему приход, это в его власти. Отсюда мы уже сможем начать плясать.

Мне не понравилось это местоимение «мы» в ее устах, однако я понял, куда она клонит, и, хоть жаль было разрушать ее надежды, пришлось дать ей отпор.

— Вы хотите, чтобы я замолвил словечко за Гарольда? Отвел дядюшку в сторону и расписал яркими красками, какой он необыкновенный, талантливый, замечательный? Я бы с радостью, дорогая Стиффи, но увы — старик и слушать меня не станет.

— Нет, нет, я совсем не о том.

— Не знаю, что еще я могу для вас сделать.

— Сейчас расскажу, — возразила она, и меня снова кольнуло недоброе предчувствие. Я внушал себе, что должен проявить твердость, но из головы не шла Роберта Уикем и злосчастная грелка. Мужчина может сколько угодно тешить себя иллюзией, что у него стальная воля, что он непреклонен, если вам больше нравится это словечко, но вдруг туман рассеивается: он видит, что позволил девице с опилками вместо мозгов вовлечь себя в безумную авантюру. Нечто подобное сотворила в свое время Далила с Самсоном.

— Так что же? — настороженно спросил я.

Она почесала своего пса Бартоломью за ухом.

— Расхваливать Гарольда дяде Уоткину бесполезно. Нужно действовать куда более тонко. Придумать какой-нибудь хитрый план, чтобы сразить его наповал. Вы читаете «Будуар элегантной дамы»?

— Написал как-то для него статью «Что носит хорошо одетый мужчина», но вообще редко беру в руки. А что?

— В прошлом номере там был рассказ: один герцог не позволяет дочери выйти замуж за своего секретаря, очень красивого молодого человека, и тогда секретарь просит своего друга пригласить герцога покататься на лодке, лодка вроде бы случайно переворачивается, секретарь прыгает в озеро, спасает герцога, и тот благословляет влюбленных.

Ну уж дудки, надо немедленно выбить эту дурь из ее головы.

— Если вы задумали отправить меня кататься на лодке с сэром Бассетом, да чтобы я потом эту лодку опрокинул, забудьте про этот бред, и чем скорей, тем лучше. Кстати, он бы никогда не поплыл со мной.

— Верно, не поплыл бы. Да у нас и озера нет. А о деревенском пруде Гарольд мне и думать запретил, там вода слишком холодная, нырять в такое время года он не станет. Все-таки он со странностями.

— Восхищаюсь его здравым смыслом.

— Потом я прочла другой рассказ, он мне тоже понравился. Один влюбленный молодой человек уговаривает своего друга переодеться бродягой и напасть на отца девушки, а сам бросается на него и «спасает» отца.

Я легонько потрепал ее по руке.

— Во всех ваших планах я отмечаю один и тот же изъян, — пояснил я. — У героя имеется полоумный друг, готовый ради него вляпаться в самую дурацкую историю. У Линкера такого друга нет. Я очень хорошо отношусь к Гарольду, можно сказать, люблю его как родного брата, но есть границы, которых я не преступлю даже ради его счастья и блага.

— Никто вас и не заставляет ничего преступать, потому что он и на второй план наложил вето. Его тревожит, как к этому отнесется викарий, если вдруг все обнаружится. Зато третий ему понравился.

— Так у вас в запасе есть еще и третий?

— Есть, и совершенно гениальный. Самое лучшее в нем то, что Гарольд не подвергается никакому риску. Ни один викарий в мире не сможет его ни в чем упрекнуть. Единственная загвоздка в том, что кто-то должен ему помочь, и я не представляла, кого можно попросить об этой услуге, но тут стало известно, что приезжаете вы. И вот вы, слава Богу, здесь, все наконец устроилось.

— Вы так думаете? Я уже говорил вам и могу повторить: никакими силами вы не втянете меня в свои гнусные интриги.

— Ах, Берти, ну зачем вы так. Мы на вас рассчитываем. Это такой пустяк, и говорить не о чем. Вы должны украсть серебряную корову дяди Уоткина, только и всего.

Интересно, что бы вы стали делать, если бы на вас дважды, не дав передыху, обрушилась такая фантасмагория — утром, за завтраком, и перед самым ужином? У вас бы, наверное, ум за разум зашел. Думаю, почти у всех бы ум за разум зашел. Лично меня это бредовое требование не ужаснуло, а наоборот — позабавило. Если мне не изменяет память, я даже расхохотался. И правильно сделал, потому что потом мне было долго не до смеха.

— Только и всего? Расскажите подробнее, — попросил я, желая развлечься выдумкой этой гнусной интриганки. — Значит, я краду его серебряную корову, да?

— Именно! Он привез ее вчера из Лондона для своей коллекции. Морда у коровы такая, будто она в стельку пьяная. Дядя от нее в диком восторге. Поставил перед своим прибором за ужином и без умолку расхваливал. Тут мне и пришла в голову эта мысль. Гарольд ее украдет, а потом принесет обратно, дядя Уоткин обрадуется и в благодарность начнет раздавать приходы направо и налево. Но потом я сообразила, что мой план не вполне совершенен.

— Не вполне совершенен? Быть того не может.

— Увы. Неужели вы сами не видите? Ну скажите, каким образом вещица оказалась у Гарольда? Если в чьей-то коллекции имеется серебряный сливочник в форме коровы и вдруг он исчезает, а назавтра местный священник приносит вещь владельцу, он должен толково и вразумительно объяснить, как она к нему попала. Ведь очевидно же, что все должны поверить, будто корову украл кто-то посторонний.

— Ясно. И вы хотите, чтобы я надел черную маску, проник в гостиную через окно, похитил этот objet d’art[13] и передал в руки Линкеру? Ну, ну. Потрясающе.

Произнес я свою реплику ехидно и с издевкой, казалось бы, даже глухой это услышит, но девица была непрошибаема: на ее лице расцвела счастливая улыбка.

— Ах, Берти, какой у вас проницательный ум. Вы словно прочли мои мысли. Только маску надевать не обязательно.

— Ну почему же, она поможет мне войти в роль, вам не кажется? — спросил я все так же ядовито.

— Может быть. Если хотите в маске — пожалуйста. Главное — влезть в окно. Обязательно наденьте перчатки, а то останутся отпечатки пальцев.

— Как же-с, всенепременно надену.

— А Гарольд будет ждать рядом, вы ему и передадите корову.

— И сразу же сяду в Дартмурскую тюрьму отбывать срок за совершенное преступление.

— Нет, нет! Вы вступите с ним в схватку и, конечно, убежите.

— В схватку?

— А Гарольд вбежит в дом, весь покрытый кровью…

— Позвольте полюбопытствовать, чьей кровью?

— Ну, я считаю, что кровь должна быть ваша, а Гарольд настаивает, что его. Для пущего эффекта все должны увидеть следы борьбы, и я придумала, что он разобьет вам нос. Но он считает, что впечатление усилится, если кровь будет литься буквально ручьями. Поэтому мы решили, что вы оба разобьете друг другу носы, Гарольд с криком вбегает в дом, протягивает корову дяде Уоткину, рассказывает, как он ее отнял у грабителя, и все устраивается наилучшим образом. Не может же дядя Уоткин просто сказать «спасибо» и этим ограничиться. Если у него есть хоть капля совести, он должен будет расщедриться на приход. Правда, гениально?

Я встал. Лицо у меня было каменное.

— Гениально — это даже слабо сказано. Но, к сожалению…

— Как, неужели вы отказываетесь? Ведь ясно как день, что вам участие в этом плане не причинит решительно никаких неудобств. Ну, пожертвуете десятью минутами…

— Поймите наконец: я в ваших интригах не участвую.

— В таком случае вы просто свинья.

— Свинья так свинья, но по крайней мере не безмозглая. Мне о ваших кознях думать тошно. Слишком хорошо я знаю Растяпу Линкера. Как именно он все испортит и упечет нас обоих в каталажку — не берусь предсказывать, но уж он этот шанс не упустит. А теперь будьте любезны отдать мне блокнот.

— Какой блокнот? Ах, вы о блокноте Гасси.

— О нем.

— А зачем он вам?

— Нужен, — сурово ответил я, — потому что Гасси его нельзя доверять. Вдруг он его опять потеряет, а найдет ваш дядюшка, и тогда прости-прощай свадьба, никогда не быть Мадлен и Гасси супругами, а для меня это равнозначно самоубийству.

— Для вас?

— Вот именно.

— Да вы-то тут при чем?

— Могу рассказать.

И я кратко обрисовал ей события в Бринкли-Корте, осложнения, которые возникли после них, и грозную опасность, которая нависнет надо мной, если Гасси сгонят со двора.

— Вы, конечно, понимаете, я не могу сказать ни единого дурного слова о вашей кузине Мадлен, хотя боюсь как чумы священных уз брака с нею. Поймите, она ни сном ни духом не виновата. Я испытывал бы тот же ужас при мысли о женитьбе на самой достойной женщине мира. Просто есть такой тип женщин — их уважаешь, ими восхищаешься, перед ними благоговеешь, но издали. Если они делают попытку приблизиться, от них надо отбиваться дубинкой. Ваша кузина Мадлен принадлежит именно к таким женщинам. Красавица, само обаяние, идеальная подруга для Огастуса Финк-Ноттла, но Бертрам Вустер не выдержит ее общества и дня.

Стиффи даже дыхание затаила.

— Понимаю. Да, наверное, из Мадлен получится такая жена, от которой мужчине хочется сбежать на край света.

— Лично я никогда бы не решился употребить столь сильное выражение, есть грань, за которую благородный человек не должен заходить. Но раз уж вы сами произнесли эти слова, не могу не согласиться, что вы на редкость точно определили суть.

— Ну кто бы мог подумать! Теперь я понимаю, почему вы так стараетесь заполучить этот блокнот.

— Ну разумеется.

— А знаете, в связи с этим открытием мне пришла в голову интересная мысль.

На ее лице опять появилось отрешенное, мечтательное выражение. Она рассеянно гладила Бартоломью ногой по спине.

— Что же вы, давайте блокнот. — Я начал терять терпение.

— Погодите, сейчас я додумаю все до конца… Знаете, Берти, я должна отдать этот блокнот дяде Уоткину.

— Что?!

— Так повелевает мне совесть. Он столько для меня сделал. Много лет заменял отца. Согласитесь, он должен знать, как относится к нему Гасси. Конечно, старику будет тяжело, он-то считает, что его будущий зять — безобидный любитель тритонов, а на самом деле пригрел на груди змею, и эта змея издевается над тем, как он ест суп. Но поскольку вы так любезно согласились помочь нам с Гарольдом и украсть корову, я, так и быть, постараюсь заглушить угрызения совести.

У нас, Бустеров, необыкновенно острый ум. Не прошло и трех минут, как меня осенило, куда она клонит. Это же надо измыслить такое! Меня дрожь пробрала.

Она назначила цену блокнота. Как вам это нравится: утром меня шантажировала собственная любимая тетка, сейчас шантажирует добрая приятельница. Нет, это уж слишком даже для нашего послевоенного времени, когда чуть ли не все считается дозволенным.

— Стиффи! — вырвалось у меня.

— Можете сколько угодно повторять мое имя. Или вы соглашаетесь выполнить мою просьбу, или завтра за кофе и яичницей дядя будет читать весьма пикантный опус. Так что думайте, Берти, думайте.

Она притянула эту шавку Бартоломью к ноге и заструилась к дому. Перед тем как скрыться за дверью, метнула в меня через плечо многозначительный взгляд, который пронзил меня будто ножом.

Я бессильно опустился на ограду. Не знаю, сколько я так просидел в тупом оцепенении, уткнувшись головой в колени, но, надо полагать, долго. Крылатые ночные твари то и дело ударялись об меня, но я их даже не замечал. Вдруг рядом раздался голос, и только тут я вынырнул из небытия.

— Добрый вечер, Вустер, — произнес голос.

Я поднял голову. Нависшая надо мной громада была Родерик Спод.

Наверное, даже диктаторы в редкие минуты проявляют дружелюбие — например, в обществе своих прихлебателей, когда выпивают с ними, задрав ноги на стол, но с Родериком Сподом было изначально ясно, что, если в его душе и есть что-то доброе, проявлять эти качества он не намерен. Тон резкий, грубый, ни намека на добродушие.

— На пару слов, Вустер.

— Да?

— Я беседовал с сэром Уоткином Бассетом, и он рассказал мне историю с коровой от начала и до конца.

— Да?

— Так что нам известно, зачем вы здесь.

— Да?

— Перестаньте «дакать», жалкая вы козявка, и слушайте, что буду говорить я.

Знаю, многих возмутил бы его тон. Я и сам возмутился. Но всем известно: кто-то мгновенно дает отпор, когда его назовут жалкой козявкой, у другого реакция не такая быстрая.

— Да, да, да, — пролаял этот гад, провалиться бы ему в тартарары, — мы совершенно точно знаем, зачем вы явились сюда. Вас послал ваш дядюшка с заданием украсть для него корову. Не пытайтесь отрицать — бесполезно. Сегодня я застал вас на месте преступления: вы держали корову в руках. А теперь нам стало известно, что к тому же приезжает ваша тетка. Стая стервятников слетается. Ха!

Он помолчал, потом снова изрек: «Стая стервятников слетается», — будто это было невесть как остроумно. Я лично ничего остроумного в его словах не нашел.

— Хотите знать, Вустер, зачем я пришел к вам? Скажу: за вами следят, за каждым вашим шагом. И если вы попытаетесь украсть корову и вас поймают — сядете в тюрьму как миленький, уж вы мне поверьте. Не надейтесь, что сэр Уоткин побоится скандала. Он выполнит свой долг и как гражданин, и как мировой судья.

Спод положил мне на плечо руку — в жизни не испытывал ничего противнее. Не говоря уж о символичности жеста, как выразился бы Дживс, он жутко больно стиснул плечо, как будто лошадь укусила.

— Вы опять изволили сказать «да»? — спросил он.

— Нет, нет, — заверил его я.

— Очень хорошо. Уверен, вы сейчас думаете: «Никто меня не поймает». Воображаете, будто вдвоем с вашей драгоценнейшей тетушкой перехитрите всех и украдете-таки корову. И не мечтайте, Вустер. Если вещь пропадет, как бы искусно вы с вашей сообщницей ни заметали следы, я ее непременно найду и превращу вас в отбивную. Именно в отбивную, — повторил он с наслаждением, будто дегустировал марочное вино. — Уяснили?

— Вполне.

— Уверены, что все правильно поняли?

— Вне всякого сомнения.

— Великолепно.

На веранде появилась тень, и куда девался хамский тон Спода, он заворковал с тошнотворной сердечностью:

— Дивный вечер, правда? Необыкновенно тепло для середины сентября. Ну, не буду больше отнимать у вас время. Вы, вероятно, пойдете переодеваться к ужину. Всего лишь черный галстук. Мы здесь не слишком чопорны. Да?

Вопрос был обращен к приблизившейся тени. Услышав знакомое покашливание, я сразу понял, кто это.

— Я хотел поговорить с мистером Вустером, сэр. Я к нему по поручению миссис Траверс. Миссис Траверс шлет свои наилучшие пожелания и просит передать вам, что она сейчас в голубой гостиной и будет рада видеть вас, если вы сочтете возможным поспешить к ней туда. Она желала бы обсудить с вами нечто важное.

Спод фыркнул в темноте.

— Стало быть, миссис Траверс уже прибыла?

— Да, сэр.

— И желает обсудить с мистером Вустером нечто важное.

— Да, сэр.

— Ха! — издал Спод и удалился с резким, отрывистым смехом.

Я встал.

— Дживс, — сказал я, — вы должны выслушать меня и дать совет. Интрига запутывается.

Глава V

Я надел рубашку и трусы до колен.

— Ну как, Дживс, — спросил я, — что посоветуете?

Пока мы шли к дому, я посвятил его в перипетии последних событий, потом оставил его размышлять над ними в поисках выхода и быстро принял ванну. Теперь я с надеждой глядел на Дживса, как тюлень, ожидающий, что ему кинут кусок рыбы.

— Придумали что-нибудь?

— Увы, сэр, пока нет.

— Вообще ничего?

— Боюсь, что так, сэр.

Я издал жалобный стон и стал натягивать брюки. Этот блестящий ум мгновенно находит идеальное решение для сложнейших головоломок, я так к этому привык, что и представить себе не мог возможной неудачи, особенно в нынешних обстоятельствах. Удар оказался слишком болезненным, и, когда я надевал носки, у меня дрожали руки. Было странное ощущение, будто я весь окоченел, и ход мыслей, и движения тела замедлились; казалось, кто-то положил мои мозги, а заодно с мозгами и меня в холодильник и забыл там на несколько дней.

— Может быть, Дживс, вы недостаточно ясно представляете себе картину в целом? — предположил я. — Я слишком коротко пересказал вам, что произошло, — торопился погрузиться в ванну. Мне кажется, стоит сделать как в детективах. Вы читаете детективы?

— Не слишком часто, сэр.

— Во всех детективах сыщик в какой-то момент обязательно начинает систематизировать данные и для этого составляет список подозреваемых, записывает мотивы преступления, где кто когда был, у кого есть алиби, улики и прочее. Давайте попробуем и мы. Возьмите бумагу и карандаш, Дживс, будем сводить все воедино. Назовем документ «Вустер Б. Положение дел». Написали?

— Да, сэр.

— Хорошо. Едем дальше. Пункт первый: тетя Далия грозит, что, если я не украду корову и не передам ей, она отлучит меня от своего стола — прощай кулинарные шедевры Анатоля.

— Да, сэр.

— Пункт второй: если я украду корову и передам ей, Спод превратит меня в отбивную.

— Да, сэр.

— Самое ужасное — это пункт третий: если я украду корову и передам тетке или не украду ее и не передам Гарольду Линкеру, я не только подвергнусь вышеупомянутой процедуре превращения в отбивную, но Стиффи к тому же отдаст блокнот Финк-Ноттла сэру Уоткину Бассету. И вам, и мне известно, чем это кончится. Так что вот. Таковы мои дела. Вникли?

— Да, сэр. Без сомнения, обстоятельства сложились не слишком благоприятно.

Я выразительно посмотрел на него:

— Дживс, не надо испытывать мое терпение, особенно сейчас. Не слишком благоприятно — это же надо такое придумать! Кого это вы на днях поминали, на чью голову обрушились все невзгоды мира?

— Мону Лизу.

— Знаете, если бы я сейчас встретил эту вашу Мону Лизу, я пожал бы ей руку и сказал, что очень хорошо ее понимаю. Дживс, перед вами лягушка, раздавленная бороной.

— Да, сэр. Пожалуйста, чуть выше брюки, сэр, на четверть дюйма. В просвете между ботинком и манжетой должен с небрежной элегантностью мелькать носок. Эта тонкость чрезвычайно важна.

— Так?

— Безупречно, сэр.

Я вздохнул.

— Бывают минуты в жизни, Дживс, когда человек задает себе вопрос: «А стоят ли брюки такого внимания?»

— Это настроение пройдет, сэр.

— Не с чего ему проходить. Если вы не распутаете этот клубок, всему конец. Конечно, у вас просто не было времени как следует пораскинуть мозгами, — сказал я с некоторой надеждой. — Пока я ужинаю, проанализируйте все еще раз со всех возможных точек зрения. Вдруг на вас снизойдет вдохновение. Такое ведь случается, правда? Вроде как озарит, да?

— Да, сэр. Считается, что древнегреческий ученый Архимед открыл свой знаменитый закон о поддерживающей силе жидкостей и газов совершенно неожиданно для самого себя, когда садился утром в ванну.

— Ну вот видите! И ведь не такой уж был гений. По сравнению с вами, Дживс.

— Необычайно одаренный человек, сэр. Его убил рядовой солдат, и мир до сих пор скорбит о потере.

— Надо же, какая незадача. Но что поделаешь, всякая плоть — трава, так, кажется?

— Истинно так, сэр.

Я в задумчивости закурил сигарету и, выкинув из головы Архимеда — сейчас не до него, — снова стал размышлять о жуткой передряге, в которую попал по милости вероломной Стиффи.

— Знаете, Дживс, — сказал я, — если основательно задуматься, то невольно поразишься, как сильно старается прекрасный пол напакостить мне. Помните мисс Уикем и историю с грелкой?

— Помню, сэр.

— А Гледис — забыл фамилию, — которая уложила в постель своего приятеля со сломанной ногой в моей квартире?

— Да, сэр.

— А Полину Стоукер, которая ворвалась посреди ночи в мой деревенский домик в купальном костюме?

— Помню, сэр.

— Что за странные существа эти женщины, Дживс, что за странные создания! Насколько коварнее и злее мужчин, насколько более жестоки. Но по части жестокости Стиффи их всех переплюнет. Чье это имя ангел вписал в золотые скрижали первым?

— Праведника Абу Бен-Адема, сэр.

— Вот-вот, в точности как Стиффи. Ее никто не перещеголяет. Что, Дживс?

— Я просто хотел спросить, сэр, когда мисс Бинг грозила передать блокнот мистера Финк-Ноттла сэру Уоткину, ее глаза не поблескивали, — может быть, вы случайно заметили?

— Вы имеете в виду лукавый блеск, то есть думаете, она попросту дурачила меня? Нет, Дживс, ни намека на блеск. Поверьте, видел я холодные глаза, много раз видел, но чтобы вместо глаз кусочки льда — до нынешнего дня не доводилось. Она не шутила, она диктовала условия сделки на полном серьезе. И притом вполне отдавала себе отчет в том, что совершает низкий поступок — даже по меркам женщин, но ей было на это чихать. А корень зла — эмансипация, современные женщины возомнили себя пупом земли и считают, что им все позволено. Разве во времена королевы Виктории такое было мыслимо? Принц-консорт сурово осудил бы девушку, которая ведет себя как Стиффи, что скажете, Дживс?

— Вполне допускаю, что его королевское высочество мог не одобрить поведение мисс Бинг.

— Она бы и пикнуть не успела, как он согнул бы ее пополам и отшлепал по попке лакированной штиблетой. А я бы посоветовал ему подвергнуть той же процедуре и тетю Далию. Кстати, уж раз я ее вспомнил, надо, пожалуй, пойти засвидетельствовать почтение престарелой родственнице.

— Она с большим нетерпением ожидает вас, сэр, хочет побеседовать.

— Признаюсь вам как на духу, Дживс: я отнюдь не разделяю этого ее желания и без всякого удовольствия думаю о seance.[14]

— В самом деле, сэр?

— Скорей наоборот. Видите ли, я перед полдником послал ей телеграмму, в которой сообщил, что отказываюсь красть серебряную корову, а она телеграмму не получила, потому что еще раньше уехала из Лондона. Иными словами, она уверена, что племянник чуть ли не рвется с поводка, желая выполнить ее команду, а племянник будет вынужден признаться, что план лопнул. Ей это ох как не понравится, и я не стыжусь вам признаться, Дживс, что чем больше я думаю о предстоящей беседе с ней, тем ощутимее у меня холодеют ноги.

— Позвольте вам предложить, сэр, — конечно, это всего лишь полумера, но замечено, что в минуты растерянности и уныния полный вечерний костюм часто помогает обрести душевное равновесие.

— Думаете, мне следует надеть фрак и белую бабочку? Спод говорил — черную и смокинг.

— Считаю, что чрезвычайные обстоятельства оправдывают это небольшое отклонение от этикета.

— Может быть, вы правы.

И конечно, он оказался прав. По части психологических тонкостей он настоящий дока. Я облачился в полный парадный костюм и сразу же почувствовал себя увереннее. Ноги потеплели, в глазах появился блеск, душа расправилась, будто кто-то накачивал ее велосипедным насосом. Я обозревал в зеркале произведенный эффект, легчайшими движениями пальцев поправляя бабочку и мысленно повторяя в уме слова, которые готовился сказать тете Далии, если она вспылит, и тут открылась дверь и вошел Гасси.

При виде его очкастой физиономии у меня сердце сжалось от сочувствия, потому что с первого взгляда было ясно: он не в курсе последних событий. Человек, которого Стиффи посвятила в свои планы, вел бы себя совсем не так. Гасси же просто лучился благодушием. Мы с Дживсом обменялись понимающими взглядами. «Если бы он только знал!» — сказал мой взгляд, и в его глазах я прочел те же слова.

— Здорово! — воскликнул Гасси. — Ну ты и вырядился! Здравствуйте, Дживс.

— Добрый вечер, сэр.

— Ну что, Берти, есть новости? Видел ее?

Теперь мое сердце просто разрывалось от сострадания. Я подавил горестный вздох. Какой тяжкий долг мне предстоит выполнить! Я должен нанести старому другу удар прямо в солнечное сплетение. Ну почему, почему я? Однако долг есть долг. Буду действовать как хирург — скальпелем.

— Да, — ответил я, — видел. Еще как видел. Дживс, у нас есть бренди?

— Нет, сэр.

— А вы можете принести рюмку?

— Разумеется, сэр.

— Тогда принесите лучше бутылку.

— Хорошо, сэр.

Он исчез, как дух, а Гасси с наивным изумлением уставился на меня:

— Что все это значит? Зачем ты хочешь нахлестаться бренди еще до ужина?

— И в мыслях такого нет. Я попросил принести его для тебя, дружище, несчастный ты страдалец, распятый на кресте мученик.

— Я не пью бренди.

— На сей раз выпьешь, клянусь, и потребуешь еще. Располагайся, Гасси, поболтаем.

Усадил его в кресло и принялся молоть какую-то чушь о погоде и о видах на урожай. Мне не хотелось обрушивать на него жуткое известие, пока под рукой нет воскрешающего напитка. Я что-то плел с похоронным видом в надежде подготовить его к худшему и вдруг заметил, что он смотрит на меня как-то подозрительно.

— Берти, по-моему, ты пьян.

— Ни в одном глазу.

— Тогда почему ты несешь весь этот бред?

— Заполняю паузу в ожидании Дживса с бренди. Ну вот, Дживс, спасибо.

Я принял из его рук полную до краев рюмку и осторожно зажал пальцы Гасси вокруг ножки.

— Дживс, сходили бы вы к тете Далии и сказали, что я не могу встретиться с ней сейчас. Мне понадобится сколько-то времени.

— Хорошо, сэр.

Гасси вдруг стал похож на озадаченного палтуса.

— Гасси, — сказал я, — выпей бренди и приготовься слушать. У меня дурные новости. По поводу блокнота.

— По поводу блокнота?

— Да.

— Ты хочешь сказать, он не у нее?

— Вот в том-то и загвоздка. Блокнот у нее, и она собирается отдать его папаше Бассету.

Я ожидал взрыва чувств, и взрыв последовал. Глаза Гасси вылезли из орбит и показались над оправой стекол, он вскочил с кресла, содержимое рюмки выплеснулось, и в комнате запахло, как субботним вечером в баре.

— Что???

— Увы, именно так обстоят дела.

— Вот это фокус!

— Да.

— Надеюсь, ты шутишь?

— К сожалению, нет.

— Но почему?!

— У нее есть на то свои причины.

— Она просто не понимает, что за этим последует.

— Все она понимает.

— Но это конец!

— Это уж точно.

— О ужас, ужас!

Многие говорят, что в минуты трагических потрясений проявляется лучшее, что есть в характере Бустеров. На меня снизошло странное спокойствие. Я похлопал его по плечу:

— Мужайся, Гасси! Вспомни Архимеда.

— На кой черт?

— Его убил рядовой солдат.

— Ну и что?

— Конечно, приятного мало, но я не сомневаюсь, что умер он с улыбкой.

Моя бестрепетность произвела должное воздействие. Он слегка притих. Не стану утверждать, что нас можно было принять за французских аристократов, которых везут в телеге под нож гильотины, но некое отдаленное сходство все же наблюдалось.

— Когда она тебе сказала?

— Не так давно, на террасе.

— Она не разыгрывала тебя?

— Какое там.

— А не было…

— Озорного блеска в ее глазах? Не было. Никакого блеска не было и в помине.

— Слушай, может быть, есть способ ее остановить?

Я знал, что он заведет об этом разговор, но уж лучше бы не заводил. Нам предстояли долгие бессмысленные препирательства.

— Способ есть, — сказал я. — Она обещала, что откажется от своего кошмарного намерения, если я украду у папаши Бассета серебряную корову.

— Это тот сливочник, который он показывал нам вчера за ужином?

— Тот самый.

— Но зачем его красть?

Я объяснил ему положение дел. Он выслушал меня с большим вниманием, и его лицо посветлело.

— Ах вот оно что! Теперь я все понял. А раньше в толк не мог взять, почему она так себя ведет. Казалось — полная бессмыслица. Ну что ж, отлично. Выход найден.

До чего же тяжко убивать воскресшую надежду! Но что делать, придется.

— Не сказал бы, потому что я к этой проклятой корове и близко не подойду.

— Как? Почему?

— Потому что тогда Родерик Спод превратит меня в отбивную, он мне поклялся.

— Господи, при чем тут Родерик Спод?

— В деле серебряной коровы он выступает ее защитником. Несомненно, из уважения к старикашке Бассету.

— Хм! Не боишься же ты Родерика Спода?

— Представь себе, боюсь.

— Чушь собачья! Не может этого быть, уж я-то тебя знаю.

— Ничего ты не знаешь.

Он заметался по комнате.

— Берти, ну почему надо бояться Спода? Здоровенная туша, пока он повернется, тебя и след простыл.

— Не имею ни малейшего желания состязаться с ним в беге.

— И главное — тебе вовсе не обязательно потом здесь оставаться. Сделал дело — и тут же смывайся. Пошли священнику записку после ужина, вели в полночь быть в условленном месте, и с Богом. Рассчитаем время. От двенадцати пятнадцати до двенадцати тридцати ты крадешь корову. Нет, накинем еще десять минут — мало ли что, — это будет без двадцати час. Без четверти ты уже в конюшне и заводишь автомобиль. Без десяти — мчишься как ветер по дороге в Лондон, все прошло без сучка и задоринки. Не понимаю, чего ты боишься? Мне кажется, все так просто, маленький ребенок справится.

— И все равно…

— Ты отказываешься?

— Отказываюсь.

Он подошел к каминной полке и принялся вертеть в руках статуэтку — кажется, это была пастушка.

— И это говорит Берти Вустер?

— Да.

— Тот самый Берти Вустер, которым я так восхищался в школе, которого все звали Сорвиголова Берти?

— Да, тот самый.

— В таком случае говорить нам больше не о чем.

— Ты прав, не о чем.

— Единственное, что нам остается, это изъять блокнот у интриганки Бинг.

— Как ты предполагаешь это осуществить?

Он нахмурился и стал думать. Клетки серого вещества пришли в движение.

— Придумал! Слушай. Этот блокнот для нее сейчас большая ценность, так ведь?

— Так.

— А раз так, она будет носить его с собой, как я носил.

— Скорее всего.

— Возможно, в чулке. Вот и великолепно.

— Что же тут великолепного?

— А ты не догадываешься, куда клонится ход моих мыслей?

— Нет.

— Тогда слушай. Ты затеешь с ней шутливую возню, вы станете носиться друг за другом, увертываться, и ты сможешь очень естественно… ну, как бы в шутку схватить за ногу…

Я резко оборвал его. Есть границы, которые нельзя переходить, и мы, Вустеры, свято их чтим.

— Гасси, ты предлагаешь мне схватить Стиффи за ногу?!

— Ну да.

— Ни за что.

— Но почему?

— Не будем углубляться в причины, — ледяным тоном отрезал я. — Несомненно, ты принял меня за кого-то другого.

Он с укором посмотрел на меня своими выпученными глазами — наверно, так глядел на него умирающий тритон, которому он забыл вовремя поменять воду. Потом вроде как шмыгнул носом.

— До чего же ты изменился, — сказал он, — совсем не тот, что был в школе. Вконец деградировал. Ни прежнего задора, ни лихости, ни страсти к авантюрам. Спился, надо полагать.

Он вздохнул и шваркнул пастушку об пол. Мы подошли к двери, я открыл ее, и тут он снова оглядел меня:

— Ты это что, к ужину так разоделся? Галстук-то белый зачем нацепил?

— Дживс посоветовал, для бодрости духа.

— Будешь чувствовать себя идиотом. Старый хрыч Бассет ужинает в вельветовой домашней куртке, весь перед в пятнах от супа. Так что лучше переоденься.

Пожалуй, он прав. Зачем выделяться, это дурной тон. Рискуя потерять твердость духа, я принялся стаскивать фрак. И тут внизу в гостиной раздалось пение, звонкий молодой голос исполнял под аккомпанемент фортепьяно старинную английскую народную песню. Так мне показалось, и показалось правильно, если судить по внешним симптомам. Певица то и дело выкрикивала «Эх, нанни, нанни!» и прочие «тра-ля-ля!».

У Гасси от этих оглушительных звуков глаза за стеклами очков начали дымиться. Чувствовалось, что эта последняя капля переполнила чашу его терпения.

— Стефани Бинг! — с горечью произнес он. — И она еще поет!

Он фыркнул и убежал. Я надел черный галстук, и тут появился Дживс.

— Миссис Траверс, — официально доложил он.

— О, черт! — невольно вырвалось у меня. Я и раньше знал, что она придет, еще до того, как Дживс о ней возвестил, но ведь и несчастный прохожий, попавший под бомбежку, знает, что его убьют, однако, когда бомба на него падает, ему от этого ничуть не легче.

Тетка была чрезвычайно возбуждена — вернее сказать, просто не в себе, и я поспешил со всей любезностью усадить ее в кресло и начал извиняться:

— Простите меня, дражайшая старушенция, ради Бога, простите: я просто не мог прийти к вам. Мы с Гасси Финк-Ноттлом обсуждали дела, которые кровно затрагивают и его, и мои интересы. С тех пор как мы с вами расстались, произошло немало событий, и положение мое еще больше осложнилось — печально, но должен в этом признаться. Образно говоря, передо мной разверзлась адская бездна. И это не преувеличение, вы согласны, Дживс?

— О да, сэр.

Она лишь отмахнулась от моих излияний.

— Стало быть, у тебя тоже неприятности? Не знаю, что стряслось у вас здесь, но на меня обрушилась трагедия, иначе не назовешь. Поэтому я сразу же примчалась сюда. Нужно действовать немедленно, мой дом в опасности.

Наверное, даже на Мону Лизу не сваливалось столько несчастий разом. Да уж, поистине пришла беда — отворяй ворота.

— Почему? Что случилось?

У нее перехватило горло. Наконец она с трудом выговорила одно-единственное слово:

— Анатоль!

— Анатоль? — Я сжал ее руку, стараясь успокоить. — Не надо так волноваться, вы не в себе, дорогая тетушка, по-моему, бредите, но рассказывайте, рассказывайте, я совсем сбит с толку. При чем тут Анатоль?

— Надо срочно принимать меры, иначе я его потеряю.

Словно чья-то ледяная рука сдавила мне сердце.

— Потеряете?!

— Да.

— Ведь вы же удвоили ему жалованье?

— Удвоила, и тем не менее. Выслушай меня, Берти. Перед тем как мне уехать сегодня днем из дому, Том получил письмо от сэра Уоткина Бассета. Я сказала «перед тем как мне уехать из дому», но на самом деле я и уехала-то из-за этого письма. Знаешь, что в нем было написано?

— Что?

— В нем содержалось предложение обменять серебряную корову на Анатоля, и Том сейчас серьезно обдумывает это предложение!

— Что?! Помышлить невозможно!

— Помыслить, сэр.

— Благодарю вас, Дживс. Помыслить невозможно. Не верю. Чтобы дядя Том хоть на миг всерьез отнесся к такой несусветной наглости? Никогда.

— Говоришь, никогда? Плохо ты его знаешь. Помнишь дворецкого, который служил у нас до Сеппингса? Помроя?

— Еще бы мне его не помнить. Настоящий аристократ.

— Сокровище.

— Ему цены нет. До сих пор не понимаю, зачем вы его отпустили.

— Том уступил его Бессингтон-Копам в обмен на шоколадницу в форме яйца на трех изогнутых ножках.

Я пытался справиться с захлестнувшим меня отчаянием.

— Неужели этот старый маразматик, этот осел — простите, дядя Том — пожертвует Анатолем ради такой мерзости?

— Нет ни малейших сомнений: пожертвует.

Она поднялась и нервно подошла к каминной полке. Я видел, она ищет, что бы такое разбить: надо дать выход накопившимся чувствам — Дживс назвал бы такое действие суррогатным, — и я галантно указал ей на терракотовую статуэтку молящегося отрока Самуила. Она деловито поблагодарила меня и запустила пророком в противоположную стену.

— Поверь мне, Берти, настоящий коллекционер — одержимый, он пойдет на все, лишь бы заполучить вожделенный экземпляр. Знаешь, что сказал мне Том, когда попросил прочесть письмо сэра Уоткина? Он сказал, что с наслаждением содрал бы со старого хрена Бассета шкуру живьем и собственноручно сварил его в кипящем котле, однако альтернативы не видит, придется уступить. Он бы тут же и написал ему, что согласен на сделку, да я помешала: заверила его, что ты поехал в Тотли-Тауэрс специально для того, чтобы украсть корову, и что с минуты на минуту она будет в его руках. Расскажи, Берти, как твои успехи? Ты разработал план? Продумал каждую деталь? Нам нельзя терять времени. Дорога каждая минута.

Ноги у меня стали ватные. Но надо открыть ей все, а там будь что будет. Моя тетка грозная старуха, не дай Бог вывести ее из себя, вон как она расправилась с отроком Самуилом.

— Я как раз собирался поговорить с вами об этом, — сказал я. — Дживс, у вас документ, который мы составили?

— Вот он, сэр.

— Благодарю вас, Дживс. По-моему, будет очень кстати, если вы принесете еще одну рюмку бренди.

— Слушаю, сэр.

Он исчез, а я подал ей лист бумаги и попросил внимательно прочесть. Она быстро пробежала глазами написанное.

— Что за чепуха?

— Сейчас поймете. Обратите внимание на заголовок: «Вустер Б. Положение дел». В этих словах заключена вся суть. Здесь объясняется, — сказал я, отступая назад, чтобы в случае необходимости легче было дать деру, — почему я решительно отказываюсь красть корову.

— Отказываешься?!

— Сегодня днем я послал вам телеграмму и сообщил об этом, но вы и телеграмма, конечно, разминулись.

Она глядела на меня с мольбой, как трепетно обожающая мать глядит на своего слабоумного сына, который отмочил нечто выдающееся по степени идиотизма.

— Берти, голубчик, ты что же, пропустил мой рассказ мимо ушей? Не понял, что речь идет об Анатоле?

— Все я понял, не сомневайтесь.

— Берти, у тебя помрачение рассудка? Я говорю «помрачение», потому что…

Я поднял руку, прося внимания.

— Позвольте мне объяснить вам, дражайшая тетушка. Как вы, несомненно, помните, я говорил вам, что за последние несколько часов произошло немало важных событий и расстановка сил изменилась. Первое: сэр Уоткин Бассет знает о вашем замысле украсть корову и следит за каждым моим шагом. Второе: он поделился своими подозрениями с приятелем — этого приятеля зовут Спод. Может быть, вас с ним познакомили, когда вы приехали?

— Это такая квадратная туша?

— Верно, туша, хотя гора было бы точнее. Так вот, сэр Уоткин Бассет, как я уже сказал, поделился своими подозрениями со Сподом, и Спод пригрозил мне лично, что, если корова исчезнет, он собственными руками сделает из меня отбивную. Вот почему нам не на что надеяться.

Наступило довольно продолжительное молчание. Я видел, что она обдумывает услышанное и неохотно соглашается, что Бертрам Вустер отказывается помочь ей в трудную минуту не из пустого каприза. Она поняла, в какую опасную ловушку я угодил, и содрогнулась от ужаса, — а может, мне только так показалось. В детстве я частенько получал от этой дамы по шее, если она считала, что я провинился, и в последнее время я постоянно чувствовал, что ее подмывает обойтись со мной как в старину. Но хоть она и не скупилась на подзатыльники, в груди ее, я знаю, бьется доброе сердце, а своего племянника Бертрама она любит глубоко и нежно и ни за что не пожелает, чтобы ему подбили глаз и расквасили его красивый породистый нос.

— Понятно, — наконец произнесла она. — Да, это, конечно, сильно осложняет дело.

— Безумно осложняет. Если вы назовете положение impasse,[15] я тотчас соглашусь с вами.

— Говоришь, грозился сделать из тебя отбивную?

— Именно так и сказал. Да еще повторил — чтобы я лучше усвоил.

— Нет, я ни за что на свете не допущу, чтобы этот хулиган тебя избил. Тебе с таким громилой не тягаться. Ты и охнуть не успеешь — он из тебя дух вышибет. Разорвет на части, потом их не собрать.

Мне стало слегка не по себе.

— Зачем же в таких красочных подробностях?

— Он серьезно говорил, ты уверен?

— Еще бы.

— Может быть, он из тех, кто просто любит хорохориться…

Я печально улыбнулся.

— Вижу, вижу, тетя Далия, куда вы клоните. Сейчас еще спросите, а не заметил ли я в его глазах лукавого блеска. Нет, никакого блеска не заметил. Поверьте, Родерик Спод будет неукоснительно следовать тактике, о которой информировал меня во время нашей последней встречи, и все свои угрозы выполнит.

— Тогда плохи наши дела. Если только Дживс нас не спасет. — Это она адресовала моему дворецкому, который как раз появился с рюмкой бренди — не очень-то он спешил. Я уже начал удивляться, что это его так долго нет? — Дживс, мы говорим о мистере Споде.

— Да, мадам?

— Мы с Дживсом уже обсудили, какой сильный и опасный враг Спод, — горестно вздохнул я, — и он признался, что не находит решения. Впервые этот выдающийся ум спасовал. Дживс обдумал положение всесторонне, но выхода не видит.

Тетя Далия с благодарностью выпила бренди, и ее лицо слегка оживилось.

— А знаешь, что мне сейчас пришло в голову? — спросила она.

— Поделитесь со мной, кровная моя родственница, — ответил я все так же безнадежно. — Уверен, ваша идея гроша ломаного не стоит.

— А вот и ошибаешься, племянничек. Может быть, я нашла ключ. Я подумала: а вдруг у этого негодяя Спода есть какая-нибудь позорная тайна? Дживс, вы о нем что-нибудь знаете?

— Нет, мадам.

— При чем тут тайны?

— Найти бы его уязвимое место и нацелить в него удар, он тут же присмиреет. Помню, когда я была девочкой, я нечаянно увидела, как твой дядя Джордж целует мою гувернантку, и ты не представляешь, какая у меня после этого началась райская жизнь: только ей вздумается оставить меня после уроков выписывать основные статьи импорта и экспорта Великобритании, как я тут же… Словом, вы меня понимаете. Предположим, мы узнали, что Спод застрелил лису из ружья, вместо того чтобы забить хлыстом. По-твоему, на этом нельзя сыграть? — спросила она, потому что я в сомнении скривил физиономию.

— Умозрительно я это приветствую. Но существует одно непреодолимое препятствие: нам ничего не известно.

— Да, ты прав. — Она поднялась. — Впрочем, я просто так сказала. Чего только не придет в голову. Пойду-ка я к себе в комнату, смочу виски одеколоном. Голова раскалывается — боюсь, разлетится на тысячу осколков.

Дверь закрылась. Я опустился в кресло, в котором она сидела, и вытер лоб.

— Уф, пронесло, — сказал я с облегчением. — Она перенесла удар лучше, чем я думал. «Куорн» отлично дрессирует своих дочерей. Держалась она великолепно, но все равно чувствовалось, что она ранена в самое сердце, и бренди пришелся очень кстати. Между прочим, где это вы столько времени пропадали? Собака-поводырь принесла бы в десять раз быстрее.

— Вы правы, сэр. Прошу прощения. Я задержался, потому что беседовал с мистером Финк-Ноттлом.

Я посидел, подумал.

— А знаете, Дживс, тетя Далия высказала неплохую мысль: узнать о Споде что-то компрометирующее. По-моему, мысль на редкость здравая. Если Споду есть что скрывать и мы его уличим, враг будет в тот же миг устранен. Но вы говорите, что ничего о нем не знаете.

— Нет, сэр, не знаю.

— Да я и сомневаюсь, что он что-то скрывает. Есть типы до того правильные, что просто тошнит, сроду ни на шаг от дозволенного, их с первого взгляда узнаёшь, так вот, подозреваю, даже среди них Родерик Спод — пример для подражания и восхищения. Боюсь, самые скрупулезные расследования всего, что касается этой персоны, не выявят ничего более криминального, чем эти его усики, а он, естественно, не против, чтобы весь мир сосредоточил на них внимание, иначе не вырастил бы на лице такую мерзость.

— Вы совершенно правы, сэр. Однако дознание все же провести стоит.

— Да, но где?

— Я подумал о «Ганимеде», сэр. Это клуб для камердинеров на Керзон-стрит, я уже довольно давно в нем состою. Не сомневаюсь, что слуга джентльмена, занимающего столь заметное положение в обществе, как мистер Спод, тоже в него входит и, уж конечно, сообщил секретарю немало сведений о своем хозяине, которые и занесены в клубную книгу.

— Как вы сказали?

— Согласно параграфу одиннадцатому устава заведения, каждый вступающий в клуб обязан открыть клубу все, что он знает о своем хозяине. Из этих сведений составляется увлекательное чтение, к тому же книга наталкивает на размышления тех членов клуба, кто задумал перейти на службу к джентльменам, чью репутацию не назовешь безупречной.

Меня пронзила некая мысль, и я вздрогнул. Чуть ли не подпрыгнул.

— А что было, когда вы вступали?

— Простите, сэр?

— Вы рассказали им все обо мне?

— Да, конечно, сэр.

— Как, все?! Даже тот случай, когда я удирал с яхты Стоукера и мне пришлось для маскировки намазать физиономию гуталином?

— Да, сэр.

— И о том вечере, когда я вернулся домой после дня рождения Понго Твистлтона и принял торшер за грабителя?

— Да, сэр. Дождливыми вечерами члены клуба с удовольствием читают подобные истории.

— Ах вот как, с удовольствием? А если однажды дождливым вечером их прочтет тетушка Агата? Вам это не приходило в голову?

— Вероятность того, что миссис Спенсер Грегсон получит доступ к клубной книге, чрезвычайно мала.

— Надеюсь. Однако события, произошедшие под крышей этого дома не далее как вчера, несомненно, продемонстрировали вам, каким способом женщины получают доступ к книгам.

Я погрузился в молчание, дивясь открывшейся мне картине жизни заведений, подобных «Ганимеду», о которых я до сих пор и понятия не имел. Конечно, я знал, что после скромного ужина Дживс надевает свой добрый старый котелок и исчезает за углом, но мне почему-то казалось, что направляется он в бар какого-нибудь ресторанчика по соседству. О существовании клубов на Керзон-стрит я и не предполагал.

Еще меньше я мог предположить, что в клубной книге записаны самые скандальные из всех курьезных проделок Бертрама Вустера. Вспомнились Абу Бен-Адем и ангелы со скрижалями, на душе было погано, я даже нахмурился.

Но изменить что-либо было не в моей власти, и потому я вернулся к тому, что относится к делу, как определил бы полицейский Оутс.

— Что вы задумали? Обратиться к секретарю за сведениями о Споде?

— Да, сэр.

— Вы думаете, он раскроет их вам?

— Конечно, сэр.

— То есть как, он готов раздавать эти сведения, чрезвычайно интимные и важные, сведения, которые могут погубить человека, если попадут в руки врага, — он готов раздавать их направо и налево?!

— Только членам клуба, сэр.

— Когда вы можете с ним связаться?

— Могу позвонить ему прямо сейчас, сэр.

— Так звоните, Дживс, и постарайтесь записать разговор на счет сэра Уоткина Бассета. Пусть телефонистка хоть сто раз предупреждает вас: «Три минуты истекли», — не обращайте внимания, говорите хоть час, плевать на расходы. Ваш секретарь должен понять — обязательно должен, — что сейчас все, кто способен испытывать сострадание, просто обязаны кинуться нам на помощь.

— Надеюсь, я сумею убедить его, что это случай чрезвычайной важности, сэр.

— Если вам не удастся, свяжите с ним меня.

— Хорошо, сэр.

И он пошел выполнять благородную миссию спасения.

— Кстати, Дживс, — сказал я, когда он уже открыл дверь, — вы, кажется, сказали, что говорили с Гасси?

— Да, сэр.

— У него есть какие-нибудь новости?

— Да, сэр. Судя по всему, мисс Бассет порвала с ним отношения. Помолвка расторгнута.

Он выплыл из комнаты, а я чуть не к потолку подскочил. Это довольно трудно из положения «сидя», но я умудрился.

— Дживс!!! — завопил я.

Но его уже и след простыл.

Внизу неожиданно раздался звук гонга, сзывавшего к ужину.

Глава VI

Я до сих пор жалею, вспоминая тот ужин, что душевные терзания помешали мне по достоинству оценить трапезу, которая при других обстоятельствах доставила бы мне истинное удовольствие. Конечно, сэр Уоткин Бассет — гнуснейшая личность, но закатывает своим гостям настоящие пиры, и как я ни был погружен в свои заботы, очень скоро понял, что у его поварихи талант от Бога. После великолепного супа подали рыбу — пальчики оближешь, потом рагу из дичи в вине и с острым соусом, которого не постыдился бы и Анатоль. Добавьте к этому спаржу, омлет с джемом, восхитительные сардины на ломтиках хлеба, и вы меня поймете.

Конечно, я почти ни к чему не прикоснулся. Как справедливо заметил мудрец, лучше блюдо зелени и при нем никто никого не подсиживает, чем обжираловка и все зверем глядят друг на друга, так что, когда я глядел на Гасси и Мадлен Бассет, которые сидели рядом напротив меня, мне казалось, что я жую вату. Мне было их очень жалко.

Вы ведь знаете, как обычно ведут себя в обществе обрученные. Вечно шепчутся, склонив друг к другу головы, играют в ладушки и заливаются смехом, шутливо поддразнивают друг друга, ловят, увертываются. Однажды я даже видел, как женская половина обрученной парочки кормила мужскую с вилки. Ничего подобного не происходило между Мадлен Бассет и Гасси. Он был бледен как мертвец, она держалась холодно, надменно и отчужденно. Оба катали хлебные шарики и, насколько я мог заметить, за все время не перебросились и словом. Хотя нет, он попросил ее передать соль, и она подала ему перец, он сказал: «Я просил соль», а она процедила: «В самом деле?» — и сунула ему горчицу.

Дживс сказал правду, нет никаких сомнений. Они больше не жених и невеста, это трагедия, но за этой трагедией кроется тайна. Я ничего не понимал, как ни бейся, и с нетерпением ждал конца ужина, когда дамы удалятся и я наконец узнаю у Гасси за портвейном, что стряслось.

Однако, к моему изумлению, едва последняя представительница слабого пола вышла в дверь, которую держал перед дамами Гасси, как сам он пулей вылетел вслед и не вернулся, оставив меня в обществе хозяина дома и Родерика Спода. Они сидели рядышком на противоположном конце стола, тихо разговаривали и бросали на меня такие взгляды, будто я — досрочно освобожденный из тюрьмы уголовник, который вломился к ним без приглашения и за которым надо неусыпно следить, иначе прикарманит ложку-другую, и потому довольно скоро я тоже встал из-за стола. Пробормотал, что-де забыл свой портсигар, поскорей из столовой и к себе в комнату. Я надеялся, что рано или поздно сюда обязательно заглянут Гасси и Дживс.

В камине весело горел огонь, и, чтобы скоротать время, я пододвинул к нему кресло и открыл детективный роман, который привез с собой из Лондона. Роман был отличный — я в такого рода литературе собаку съел, — полный головоломных улик и загадочных убийств, и я с наслаждением погрузился в перипетии интриги, забыв обо всем на свете, но вскоре дверная ручка повернулась — и кто бы, вы думали, возник передо мной? Родерик Спод собственной персоной.

Ну и ну! Вот кого я меньше всего ждал, а он возьми и ворвись в мою спальню. И вовсе не для того, чтобы извиниться за свое недопустимое поведение на веранде, где он не только угрожал мне, но еще и обозвал жалкой козявкой, и за оскорбительные взгляды во время ужина. Какие там извинения! Когда человек хочет извиниться, на лице у него дружелюбная улыбка, а тут улыбкой и не пахло.

Наоборот, таким свирепым я его еще не видел, и мне это так не понравилось, что я сам изобразил на своем лице дружелюбную улыбку. Конечно, я не надеялся умиротворить грубияна, но ни одной мелочью не стоит пренебрегать.

— А, Спод, привет, — доброжелательно сказал я. — Входите. Чем могу быть полезен?

Будто не слыша моих слов, он ринулся к стенному шкафу, бесцеремонно распахнул дверцу и сунул туда голову. Потом так же злобно уставился на меня.

— Я думал, Финк-Ноттл там.

— Как видите, нет.

— Вижу.

— Вы предполагали найти его в платяном шкафу?

— Да.

— В самом деле?

Он промолчал.

— Что-нибудь передать ему, если я увижу его?

— Передать. Скажите, что я сверну ему шею.

— Свернете шею?

— Да. Вы что, глухой? Сверну шею.

Я умиротворяюще кивнул:

— Понятно. Свернете ему шею. Так и передам. А если он спросит: «Почему?»

— Он знает — почему. Потому что он мотылек, который порхает по женским сердцам, а потом бросает их, как грязные перчатки.

— Вот как. — Я и понятия не имел, что мотыльки поступают подобным образом. Интересное открытие. — Ну что ж, поставлю его в известность, если случайно встречу.

— Спасибо.

Он ушел, хлопнув дверью, а я стал размышлять. Странно, как все в жизни повторяется. Всего несколько месяцев назад в Бринкли произошел точно такой же эпизод: ко мне в комнату вбежал Таппи Глоссоп и выразил аналогичное намерение. Правда, Таппи, если я не перепутал, хотел вывернуть Гасси наизнанку и заставить его проглотить самого себя, в то время как Спод грозился свернуть ему шею, но суть от этого не меняется.

Я, конечно, сразу понял, что случилось. Именно такого развития событий я и ожидал. Во время полдника Гасси мне рассказывал, что Спод известил его о своем намерении свернуть ему шею, если тот причинит Мадлен Бассет хоть малейшее зло. Несомненно, за кофе Спод что-то узнал от нее и теперь жаждет выполнить угрозу.

А вот что именно произошло — я не имел ни малейшего представления. Судя по воинственному настроению Спода, поступок Гасси не делает моему другу чести. Видно, он здорово опозорился.

Да, скверно, что и говорить; если бы я мог хоть как-нибудь помочь беде, я бы без колебаний бросился на выручку. Однако не видел, куда можно приложить силы, и решил, что кривая вывезет. Вздохнул и снова взялся за свое щекочущее нервы чтение, проглотил несколько страниц, как вдруг загробный голос произнес: «Послушай, Берти». Я задрожал всем телом. Казалось, привидение этого дома подкралось ко мне и дохнуло в затылок.

Я оглянулся и увидел, что из-под кровати вылезает Огастус Финк-Ноттл.

От потрясения язык у меня прилип к гортани, дыхание перехватило, я лишился дара речи. И лишь таращился на Гасси, хотя сразу догадался, что он слышал мой диалог со Сподом от первого до последнего слова. Вид у него был такой, будто за ним гонится Родерик Спод и вот-вот схватит. Волосы всклокочены, глаза безумные, ноздри подергиваются — точь-в-точь заяц, убегающий от волка, только, конечно, на зайце не было бы очков в черепаховой оправе.

— Берти, ведь я на волоске висел, — проговорил он срывающимся голосом. Прошелся по комнате на полусогнутых ногах. Лицо было цвета молодой весенней зелени. — Пожалуй, стоит запереть дверь, если ты не против. Он может вернуться. Ума не приложу, почему он не заглянул под кровать. Я всегда считал, что диктаторы очень дотошные субъекты.

Я наконец отлепил язык от гортани.

— Плевать на кровати и на диктаторов. Что произошло у вас с Мадлен Бассет?

Он вздрогнул всем телом.

— Прошу тебя, не будем говорить об этом.

— И не проси, будем. Только это меня и интересует. Почему, черт возьми, она разорвала помолвку? Что ты ей сделал?

Он снова вздрогнул. Я видел, что дотрагиваюсь до обнаженного нерва.

— Ей я ничего не сделал, не в том беда, беда в том, что я сделал Стефани Бинг.

— Стиффи?

— Да.

— А что ты сделал Стиффи?

Весь вид его выразил смущение.

— Я… э… Понимаешь, я… Поверь, теперь я сознаю, как сильно ошибался, но тогда мне показалось, что это очень удачная мысль… Видишь ли, дело в том…

— Перестань мямлить.

Он сделал усилие и взял себя в руки.

— Так вот, Берти, надеюсь, ты помнишь, о чем мы говорили с тобой перед ужином… Ну, о том, что она, возможно, носит блокнот с собой… Я предположил, если ты помнишь, что он может быть у нее за чулком… И я хотел, если ты напряжешь память, попытаться…

Я похолодел — до меня дошло.

— Неужели ты?…

— Да.

— Когда?

Его лицо снова выразило нестерпимую боль.

— Перед самым ужином. Помнишь, мы услышали, как она поет народные песни в гостиной? Я спустился туда, она сидела за фортепьяно, совершенно одна… Так мне, во всяком случае, показалось, что она одна… И вдруг меня озарило: вот отличная возможность осуществить… Откуда мне было знать, что Мадлен тоже там, хоть ее и не видно. Она была за ширмами в углу, хотела взять еще несколько народных песен с полки, где у них лежат ноты… и… ну, словом, в ту самую минуту, когда я… короче, в тот самый… миг… Ну, как бы это выразить?… Когда я, так сказать, приступил к делу, она появилась из-за ширм… и… Ну, ты, конечно, понимаешь… все это случилось так быстро после того, как я в конюшенном дворе вынимал у этой девицы мошку из глаза, что обратить все в шутку было не так-то просто. Мне, во всяком случае, не удалось. Вот и вся история. Берти, ты умеешь связывать простыни?

Столь резкий переход с одной темы на другую ошарашил меня.

— Связывать простыни?

— Я все обдумал под кроватью, пока вы со Сподом беседовали, и пришел к заключению, что выход один: мы должны снять простыни с твоей постели, скрутить и связать их, ты спустишь меня на них из окна. Я читал о таком способе в романах и, помнится, видел в кино.

Как только выберусь из дома, возьму твой автомобиль и в Лондон. Что потом, я еще не решил. Может быть, уеду в Калифорнию.

— В Калифорнию?!

— До нее семь тысяч миль. Спод вряд ли кинется за мной в Калифорнию.

Я похолодел от ужаса.

— Ты что же, хочешь бежать?

— Конечно, я хочу бежать. Не теряя ни минуты. Ты разве не слышал, что говорил Спод?

— Но ведь ты его не боишься.

— Еще как боюсь.

— Но ты же сам говорил, что это просто здоровенная туша, пока он повернется, тебя и след простыл.

— Помню, говорил. Но тогда я думал, что он за тобой охотится. Взгляды меняются.

— Послушай, Гасси, возьми себя в руки. Ты не имеешь права бросить все и убежать.

— А что мне еще остается?

— Как что? Непременно помириться с Мадлен. Пока что ты для этого палец о палец не стукнул.

— Стукнул, и еще как. За ужином, когда подали рыбу. Никакого толку. Облила меня ледяным взглядом и принялась катать хлебные шарики.

Я стал лихорадочно соображать. Выход есть, я в этом уверен, надо только его найти, и через минуту меня осенило.

— Знаешь, что ты должен сделать? Раздобыть этот злосчастный блокнот. Если ты его отыщешь и дашь прочесть Мадлен, его содержание убедит ее, что она заблуждалась относительно мотивов твоего поведения со Стиффи, и увидит, что они чисты, как слеза ребенка. Она поймет, что твои поступки… как это там, сейчас вспомню… вот: твоим советником было отчаяние. Она поймет и простит.

Слабый проблеск надежды вроде бы промелькнул на его искаженном лице.

— Да, может быть, — подтвердил он. — Неплохая мысль, Берти. Кажется, ты прав.

— Успех обеспечен. Tout comprendre, c’est tout pardonner[16] — в этом вся суть.

Надежда на его лице погасла.

— Только как раздобыть блокнот? Где он?

— У нее с собой его не было?

— По-моему, нет. Хотя при сложившихся обстоятельствах мое обследование было, как ты понимаешь, весьма поверхностным.

— Тогда он, наверное, в ее комнате.

— Час от часу не легче. Не могу же я обыскивать комнату молодой девушки.

— Почему не можешь? Когда ты появился, я читал вот эту книгу. Конечно, случайное совпадение — я говорю «случайное», но, может быть, в нем нет ничего случайного, — там как раз была именно такая сцена. Гасси, иди прямо сейчас. Она наверняка просидит в гостиной часа полтора-два.

— Между прочим, она ушла в деревню. Священник рассказывает местным прихожанкам в рабочем клубе о Святой земле и показывает цветные слайды, а она сопровождает его рассказ игрой на пианино. Но все равно… Нет, Берти, не могу. Может быть, так и надо сделать… я и сам понимаю, что надо, но духу не хватает. Вдруг забредет Спод и увидит там меня.

— Что Споду делать в комнате молодой девушки?

— Мало ли какая глупость взбредет ему в голову. От него чего угодно жди. По-моему, он всюду так и рыщет, так и рыщет. Нет. Сердце мое разбито, будущее покрыто мраком, и ничего исправить нельзя, остается смириться с судьбой и начать связывать простыни. Давай, Берти, приступим.

— Никаких простыней я тебе связывать не позволю.

— Черт возьми, ведь речь идет о моей жизни.

— Плевал я. Не желаю быть соучастником в этом трусливом бегстве.

— И это говорит Берти Вустер?

— Ты уже задавал этот вопрос.

— И снова его задаю. В последний раз спрашиваю тебя, Берти, ты дашь мне две простыни и поможешь связать их в жгуты?

— Нет.

— Тогда я уйду, спрячусь где-нибудь и буду ждать первого пригородного поезда. Прощай, Берти. Ты разочаровал меня.

— А ты меня. Я думал, ты мужчина.

— И не ошибся. Только не хочу, чтобы Родерик Спод вышиб из этого мужчины мозги.

Он опять посмотрел на меня как издыхающий тритон и осторожно приоткрыл дверь. Выглянул в коридор и, убедившись, что Спода поблизости нет, выскользнул из комнаты и испарился. А я снова взялся за детективное чтение. Это был единственный доступный мне способ избавиться от невыносимых терзаний и душераздирающих предчувствий.

Немного погодя я почувствовал, что в комнате появился Дживс. Я не слышал, как он вошел, но ведь он почти всегда возникает незаметно. Он беззвучно перемещается из пункта А в пункт Б, как облако газа.

Глава VII

Не могу сказать, что Дживс самодовольно ухмылялся, однако его спокойное лицо явно выражало удовлетворение, и я вдруг вспомнил то, что отвратительная сцена с Гасси напрочь вышибла у меня из памяти, а именно: в последний раз я видел Дживса, когда он направлялся звонить по телефону секретарю клуба «Ганимед». Я в волнении вскочил с кресла. Если я правильно интерпретировал его выражение, ему было что сказать.

— Дживс, вы связались с вашим секретарем?

— Да, сэр. Я только что закончил беседу с ним.

— Перемыли косточки?

— Разговор был в высшей степени содержательный, сэр.

— Есть у Спода позорная тайна?

— Да, сэр.

Я радостно дрыгнул ногой, расправляя брючину.

— Какой же я балда — не верил тете Далии. Тетки всегда все знают. У них интуиция. Расскажите мне все, Дживс.

— Боюсь, это невозможно, сэр. Правила клуба, касающиеся распространения сведений, которые записаны в книге, чрезвычайно строги.

— Вы хотите сказать, что должны молчать?

— Да, сэр.

— В таком случае зачем было звонить?

— Мне запрещено разглашать подробности, сэр. Но я имею полное право сообщить вам, что возможность мистера Спода творить зло значительно уменьшится, если вы намекнете ему, сэр, что вам все известно о Юлейлии.

— О Юлейлии?

— Да, сэр, о Юлейлии.

— И он действительно присмиреет?

— Да, сэр.

Я задумался. Как-то это все не очень убедительно.

— Может быть, вы посвятите меня в тему поглубже?

— Увы, сэр. Если я исполню вашу просьбу, вполне возможно, что клуб не пожелает больше видеть меня своим членом.

— Я ни в коем случае не допущу ничего подобного. — Какая ужасная картина — взвод дворецких выстроился ровным каре, а внутри его члены клубного комитета срезают пуговицы с форменного пиджака Дживса. — Но вы уверены, что, если я насмешливо посмотрю Споду в глаза и произнесу эту абракадабру, он в самом деле испугается? Давайте поставим точки над i. Вообразим, что вы — Спод. Я подхожу к вам и говорю: «Спод, мне все известно о Юлейлии», — и вы сразу чувствуете желание провалиться сквозь землю?

— Да, сэр. Я убежден: джентльмен, занимающий в обществе такое положение, как мистер Спод, сделает все, чтобы это роковое имя не произносилось в его присутствии.

Я начал репетировать. Подошел вразвалочку к комоду, руки в карманах, и объявил: «Спод, мне все известно о Юлейлии». Повторил, на сей раз грозя пальцем. Потом сложил руки на груди, и все равно, как мне казалось, получалось не слишком внушительно.

Однако я напомнил себе, что Дживс всегда знает, что делает.

— Ну что ж, Дживс, раз вы так считаете, значит, так оно и есть. Пойду-ка я поскорей к Гасси и обрадую известием, что его жизнь вне опасности.

— Простите, сэр?

— Ах да, вы ведь ничего не знаете. Должен признаться вам, Дживс, что за то время, пока вас не было, опять произошло множество событий. Вы знали, что Спод давным-давно влюблен в мисс Бассет?

— Нет, сэр.

— И тем не менее это так. Счастье мисс Бассет для него превыше всего, а теперь вот она порвала с женихом по причинам, отнюдь не делающим ему чести, и Спод жаждет свернуть Гасси шею.

— В самом деле, сэр?

— Уж поверьте мне. Он недавно был здесь и объявил о своем намерении, а Гасси, который лежал в это время под кроватью, все слышал. Теперь он только и твердит, что надо спуститься на связанных простынях из окна и бежать в Калифорнию. И тогда разразится катастрофа. Надо, чтобы он непременно остался и добился примирения.

— Да, сэр.

— Если он уедет в Калифорнию, никакого примирения ему не добиться.

— Не добиться, сэр.

— Поэтому мне надо попытаться разыскать его. Хотя, как вы сами понимаете, я сомневаюсь, что в подобных обстоятельствах это будет легко. Наверно, он на крыше, размышляет, как бы ему незаметно улизнуть.

Мои опасения, увы, оправдались. Я обошел весь дом, и нигде ни следа. Конечно, Огастус Финк-Ноттл затаился в каком-то укромном уголке усадьбы Тотли-Тауэрс, и этот уголок надежно его укрыл. В конце концов я сдался и пошел к себе, и как вы думаете, кого я увидел, открыв дверь? Гасси Финк-Ноттла, разрази меня гром.

Он стоял возле кровати и связывал скрученные жгутом простыни.

Стоял он спиной к двери, а ковер был толстый, поэтому он не слышал, как я вошел, и лишь когда я крикнул «Эй!» — нужно сказать, очень сердито, потому что взбеленился, увидев, как безобразно разворошена моя постель, — он пошатнулся и обернул ко мне лицо, бледное до синевы.

— Уф, слава Богу! — воскликнул он. — Я думал, это Спод.

Паника сменилась негодованием. Он вонзил в меня взгляд. Глаза за стеклами очков были ледяные. Он был похож на обозленного палтуса.

— Какой же ты гнусный тип, Вустер! Незаметно подкрался и крикнул в самое ухо «Эй!». Да как ты посмел! Я чуть не умер от разрыва сердца.

— А ты, Финк-Ноттл, ты — омерзительный тип! Как ты посмел превратить мою постель в воронье гнездо? Ведь я запретил тебе прикасаться к ней! У тебя есть свои простыни, возьми их и связывай.

— Не могу. На моей кровати сидит Спод.

— Да что ты?

— В том-то и дело. Меня ждет. После тебя я пошел к себе, а он там. Хорошо, он кашлянул, а то бы я влип.

Я понял, что пора наконец успокоить эту исстрадавшуюся душу.

— Гасси, тебе больше не надо бояться Спода.

— Что значит — не надо бояться Спода? Объясни толком.

— Все очень просто. Спод qua[17] угроза — надеюсь, именно qua, я не перепутал — канул в Лету. Благодаря доведенной до совершенства тайной разведке Дживса я узнал о нем нечто такое, что он предпочитает скрывать от всего мира.

— И что же это?

— Тут я пас. Я сказал, что это я узнал, но на самом деле узнал Дживс, и, к сожалению, Дживс не имеет права раскрыть секрет. Однако мне разрешено недвусмысленно намекнуть Споду, что этот секрет мне известен. Если он позволит себе какую-нибудь неподобающую выходку, я тут же укрощу его. — Я умолк, прислушиваясь к шагам в коридоре. — Ага! Кто-то сейчас пожалует. Очень может быть, что сам бандит.

Гасси крикнул, как раненый зверь:

— Запри дверь!

Я пренебрежительно махнул рукой:

— В этом нет нужды. Пусть входит. Я всячески приветствую этот визит. Поглядишь, как я с ним разделаюсь. Тебя это позабавит, Гасси.

Я угадал — конечно, это был Спод. Ему явно надоело сидеть на кровати Гасси, и он решил развеять скуку, еще раз потолковав с Бертрамом. Как и в прошлый раз, он вошел без стука и, увидев Гасси, издал торжествующий клич победителя. Потом остановился, шумно дыша и раздувая ноздри.

Кажется, за то время, что мы не виделись, он стал еще выше и еще шире, и, получи я совет, как сбить с него спесь, из менее авторитетного источника, душа бы у меня сейчас юркнула глубоко в пятки. Но я уже много лет слепо доверяю всему, что ни скажет Дживс, и сейчас бестрепетно встретил взгляд Спода.

С сожалением вынужден признать, что Гасси не разделял моей беззаботной уверенности. Может быть, я недостаточно полно разъяснил ему суть дела или же он просто потерял последние остатки мужества, увидев перед собой Спода во плоти. Так или иначе, он отступил к стене и, насколько я могу судить, хотел пройти сквозь нее. Это ему не удалось, и он замер — очень похожий на отлично сделанное чучело, а я повернулся к нахалу и вперил в него спокойный взгляд, в котором присутствовали в должной пропорции удивление и высокомерие.

— Ну что, Спод, — сказал я, — зачем на сей раз пожаловали?

В моем голосе звучало величайшее неудовольствие, но нахал его не заметил. Он и моего вопроса не слышал, как тот глухой аспид из Писания; он медленно двинулся к Гасси, сверля его взглядом. Я заметил, что желваки на его скулах ходят в точности как давеча, когда он застал меня за рассматриванием экспонатов коллекции старинного серебра, которую собирает сэр Уоткин Бассет, и вообще что-то в его манере навело меня на мысль, что он вот-вот начнет громко и гулко колотить себя кулаком в грудь, как разъяренная горилла.

— Ха! — издал он.

Нет, больше такого хамства я терпеть не намерен. Надо отучить его от хулиганской привычки расхаживать по дому и пугать всех своим «Ха!», отучить немедленно.

— Спод! — рявкнул я и, как мне кажется, стукнул кулаком по столу.

Только тут он наконец заметил меня. Остановился на миг и бросил злобный взгляд.

— Вам-то чего надо?

Я поиграл бровями.

— Нет, как вам это нравится: что мне надо? Ничего себе вопрос! Но уж коль вы его задали, Спод, скажу: какого черта вы то и дело врываетесь в мои личные апартаменты, заполняете своей тушей все пространство, так что не остается воздуха дышать, и прерываете мои беседы с близкими друзьями? Что за дом, никакого уважения к людям, настоящий притон! У вас, надо полагать, есть своя комната. Вот и убирайтесь к себе, жирный идиот, и не высовывайтесь.

Я не удержался и взглянул на Гасси, ведь интересно же, какое впечатление произвел на него мой выпад, и с удовольствием заметил, что на его лице расцвело благоговейное восхищение, так могла бы смотреть в средние века обреченная на смерть девица, которая завидела рыцаря, спешащего сразиться с драконом и освободить ее. Я понял, что снова стал для него Сорвиголовой Вустером, каким был в детстве, и он, несомненно, умирает от стыда и раскаяния за глумливые насмешки надо мной.

Спод тоже здорово удивился, хотя далеко не столь приятно. Он вытаращился, вроде бы не веря своим глазам, как будто его укусил кролик. Казалось, он спрашивает себя, неужели перед ним та нежная фиалка, с которой он беседовал на веранде?

Наконец справился, правильно ли он понял, что я назвал его идиотом, и я подтвердил, что да, он все правильно понял.

— Жирным идиотом?

— Именно: жирным идиотом. Должен же в конце концов найтись мужественный человек, — продолжал я, — и указать вам ваше место. Ваша беда в том, Спод, что вам удалось собрать вокруг себя десяток слабоумных и обезобразить Лондон, расхаживая по его улицам в черных трусах, и вы в результате возомнили себя невесть какой важной персоной. Ваши прихвостни вопят: «Хайль, Спод!», и вы принимаете эти вопли за глас народа. Вы совершаете роковую ошибку, Спод. Если вас интересует глас народа, прислушайтесь повнимательней, и вы услышите: «Вы только гляньте на этого кретина Спода в футбольных трусах — чучело, форменное чучело! Такое уродство разве что в кошмаре приснится!»

Он безуспешно силился что-то произнести.

— А! — наконец вырвалось у него. — Ха! Ну что ж, я займусь вами позже.

— А я займусь вами сейчас, — молниеносно парировал я и стал закуривать сигарету. — Спод, — сказал я, снимая маскировку со своих батарей, — мне известна ваша позорная тайна!

— А?

— Я все знаю о…

— О чем вы знаете?

Я умолк именно для того, чтобы задать этот вопрос самому себе. Можете верить мне, можете не верить, надо же было случиться такой незадаче, чтобы в этот решающий миг я напрочь забыл имя, которое назвал мне Дживс и которое должно было служить магическим заклинанием против этого бандита. Я даже не помнил, с какой буквы оно начинается.

Вообще с именами дело обстоит очень странно, вы наверняка и сами заметили. Вам кажется, что вы их помните, а они взяли и куда-то испарились. Я часто думаю, хорошо бы кто-нибудь давал мне по фунту стерлингов каждый раз, как я встречаю знакомого, он кидается навстречу — «А, Вустер, привет!», а я только мычу, потому что забыл его имя. В таких случаях всегда теряешься, но никогда еще я не чувствовал себя таким дураком, как сейчас.

— Так о чем вы знаете? — повторил Спод.

— Ну, если честно, — признался я, — то я забыл.

Услышав за спиной судорожный всхлип, я снова перенес внимание на Гасси и увидел, что он полностью осознал значение моей последней реплики. Он еще раз попытался отступить, и когда понял, что отступать больше некуда, в его глазах вспыхнуло отчаяние. Спод надвигался на него, и вдруг вместо отчаяния я увидел твердую, непоколебимую решимость.

Я люблю вспоминать Огастуса Финк-Ноттла в этот миг. Он оказался на высоте. До сих пор, вынужден признать, я никогда всерьез не считал его человеком действия, скорее относил к разряду мечтателей. Но сейчас он ринулся в бой с таким азартом, будто всю жизнь, начиная с нежного детства, дрался в притонах Сан-Франциско, где в ходу все недозволенные приемы.

Над его головой висело солидных размеров полотно маслом, где был изображен джентльмен в панталонах до икр и в треугольной шляпе, он устремил взгляд на даму, а дама щебетала с какой-то птичкой — то ли с горлинкой, то ли с голубем, если я только не ошибаюсь. С тех пор как мне отвели эту комнату, я раза два мельком взглядывал на картину и, помнится, даже хотел подсунуть ее тете Далии вместо младенца Самуила, возносящего молитву, когда у нее возникла потребность что-нибудь разбить. К счастью, под рукой тогда оказался пророк, а теперь Гасси сорвал картину со стены и мощным ударом обрушил на голову Спода.

Я не просто так говорю «к счастью»: если и есть на свете человек, которого надо шарахнуть по башке картиной, так это Родерик Спод. С той самой минуты, как я его в первый раз увидел, все сказанное и сделанное им красноречиво доказывало необходимость подобной акции. Но все благородные поступки надо совершать с тонким знанием дела, и я сразу понял, что вдохновенный подвиг Гасси в плане практическом почти ничего не дал. Ему бы, конечно, занести картину сбоку и шандарахнуть по черепушке массивной рамой. А он шмякнул полотном, и голова Спода выскочила наружу, прорвав его, как цирковой наездник пробивает бумагу, затягивающую обручи. Иными словами, вместо сокрушающего удара получился символический жест, как выразился бы Дживс.

Однако он на короткое время отвлек Спода от его цели. Спод стоял как истукан и хлопал глазами, картина вокруг шеи напоминала огромный старинный крахмальный воротник. Этой небольшой передышки оказалось довольно, чтобы я обрел способность действовать.

Пусть кто-то зажжет нас, Бустеров, собственным примером, убедит, что готов идти до конца, не пренебрегая никакими средствами, и мы станем его верными соратниками. На кровати лежала простыня, которую бросил Гасси, когда я ему помешал свить ее в жгут и завязать узел, — схватить ее и обмотать вокруг Спода оказалось для меня секундным делом. Прошло немало времени с тех пор, как я изучал историю, и потому не стану утверждать с уверенностью, надо сначала справиться у Дживса, однако мне кажется, что гладиаторы в Древнем Риме выходили на арену именно в таком виде, чем вызывали всеобщее восхищение.

По-моему, трудно ожидать, чтобы человек, которого стукнули по голове полотном картины, где юная девица щебечет с голубем, а потом замотали с головой в простыню, сохранил достоинство и способность здраво мыслить. Любой приятель Спода, которому небезразлична его судьба, посоветовал бы ему проявить в сложившихся обстоятельствах спокойствие и не двигаться с места, пока его не освободят от пут, иначе не миновать ему растянуться на полу, ведь помещение буквально заставлено стульями, креслами и прочей мебелью.

Но никто ему этого совета не дал. Услышав, что Гасси распахнул дверь, Спод рванулся и, как и следовало ожидать, не удержался на ногах. Гасси проворно выскочил из комнаты, а Спод принялся беспомощно барахтаться и лишь окончательно запутался между ножками кресел.

Если бы мои друзья стали давать мне советы, они сказали бы: «Немедленно смывайся!», и теперь, вспоминая эту сцену, я вижу, когда именно совершил ошибку: я задержался, чтобы разбить фарфоровую вазу, которая стояла на каминной полке неподалеку от уже не существующего отрока Самуила, о выпуклость, в которой опознал голову Спода, — мне помогли крепкие выражения, которые неслись из-под простыни. Я совершил стратегический просчет. Конечно, я попал в цель и ваза разлетелась на мелкие осколки, и это прекрасно, потому что чем больше будет уничтожено вещей, принадлежащих такой гнусной свинье, как сэр Уоткин Бассет, тем лучше, однако, замахиваясь вазой, я поскользнулся, и в этот миг из-под простыни высунулась рука и схватила меня за пиджак.

Конечно, положение у меня было — не позавидуешь, и человек малодушный, пожалуй, решил бы, что сопротивляться бесполезно, он погиб. Но в том-то и дело, что Бустеров, как я уже не раз говорил, в малодушии не упрекнешь. Они никогда не теряют голову. Ум молниеносно выдает решение, за решением молниеносно следует действие. Таков был и Наполеон. Если помните, в ту минуту, когда я готовился объявить Споду, что знаю его тайну, я закурил сигарету, и сейчас эта сигарета все еще была у меня во рту. Я выхватил ее из мундштука и прижал тлеющий конец к похожей на окорок руке, которая не давала мне уйти.

Эффект превзошел все мои ожидания. Казалось бы, весь ход последних событий должен изменить психологию Родерика Спода, вселить в него опасение, что в любую минуту может случиться самое невероятное и потому надо быть ко всему готовым, но этот простейший маневр застал его врасплох. Он взревел от боли, выпустил мой пиджак, и я, естественно, не стал медлить. Бертрам Вустер знает, когда следует уйти, а когда нужно остаться. Если Бертрам Вустер видит, что навстречу ему идет лев, он сворачивает с дороги на тропинку. Я со всех ног рванул к двери и вылетел бы за порог еще быстрее Гасси, не произойди у меня лобового столкновения с какой-то корпулентной особой, которая в этот самый миг входила в комнату. Помню, когда мы обхватили друг друга руками, я подумал, что Тотли-Тауэрс — форменный сумасшедший дом.

Я определил, что эта корпулентная особа есть не кто иной, как моя тетушка Далия, по запаху одеколона, которым были смочены ее виски, хотя не растерялся бы и без одеколона: колоритные охотничьи ругательства, которые сорвались с ее уст, сразу вывели меня на верный путь. Мы полетели кубарем на пол и даже, наверно, покатились, ибо я вдруг обнаружил, что столкнулся с Родериком Сподом в простыне, а он, когда я его в последний раз видел, находился в другом конце комнаты. Без сомнения, объяснить это нетрудно: мы катились в направлении норд-норд-ост, а он — в направлении зюйд-зюйд-вест, потому и встретились примерно на середине диагонали.

Опомнившись, я заметил, что Спод держит тетю Далию за левую ногу, а ей это, видимо, совершенно не нравится. Она задохнулась, когда налетевший на нее племянник врезал ей под дых, но сейчас начала приходить в себя и обрела способность негодовать. Ну и досталось всем от этой пламенной натуры!

— Что это за притон? Что за дом умалишенных? — полыхала она. — Здесь все с ума посходили? Сначала навстречу мне по коридору несется Виски-Боттл, как ошалевший мустанг. Потом ты норовишь пройти сквозь меня, будто меня и не существует. А теперь этот джентльмен в бурнусе щекочет мне щиколотку — в последний раз такое случилось со мной на охотничьем балу в двадцать первом году.

Видимо, ее недовольство каким-то образом пробило путь к ушам Спода, в нем проснулось что-то доброе, потому что он отпустил теткину ногу, она встала и принялась отряхивать свое платье.

— А теперь будьте любезны объясниться, — велела она чуть более спокойно, — я требую. Что здесь происходит? Что все это значит? Кто этот идиот под балахоном?

Я представил их друг другу.

— Разве вы не знакомы со Сподом? Мистер Родерик Спод, миссис Траверс.

Спод наконец-то стянул с себя простыню, но картина по-прежнему была на месте, и тетя Далия с изумлением на нее уставилась.

— Ради всего святого, зачем вы надели себе на шею картину? — спросила она. Потом добавила, слегка смягчившись: — Впрочем, носите на здоровье, только она вам не идет.

Спод ничего не ответил. Он шумно дышал. Я не винил его, заметьте, — на его месте я бы тоже шумно дышал, — однако мне было от этого не слишком уютно и хотелось, чтобы он перестал так дышать. Он также буравил меня взглядом — хорошо бы и буравить перестал. Красный как рак, глаза выпучились, а волосы — странно, но почему-то казалось, что они стоят дыбом, ну в точности иголки у озлившегося хамелеона, как однажды сказал Дживс про Барми Фозерингея-Фиппса, когда тот поставил огромную сумму на лошадь, которая, как его уверили, должна победить, а она пришла шестой на весенних скачках в Ньюмаркете.

Помню, во время непродолжительного конфликта с Дживсом я нанял на его место человека в агентстве по найму прислуги, и через несколько дней он надрался как сапожник, поджег дом и пытался изрезать меня на куски мясницким ножом. Ему, видите ли, хотелось посмотреть, какого цвета у меня внутренности, ни больше ни меньше. До сих пор я считал этот эпизод самым страшным из всего, что мне довелось пережить. Теперь я понял, что он передвинулся на второе место.

Слуга, который мне вспомнился, был дикий, необразованный парень, а Спод получил хорошее воспитание и образование, но, несомненно, в одном отношении у них наблюдалось родство душ. Во всем остальном это были земля и небо, и тем не менее обоим страстно хотелось узнать, какого цвета у меня внутренности. Разница лишь в том, что слуга хотел удовлетворить свое любопытство с помощью мясницкого ножа, а Спод готов был выполнить операцию голыми руками.

— Мадам, я вынужден просить вас оставить нас наедине, — сказал он.

— Но я же только пришла, — возразила тетя Далия.

— Сейчас я вышибу дух из этого негодяя.

С моей тетушкой нельзя разговаривать в таком тоне. В ней чрезвычайно сильны родственные чувства, а своего племянника Бертрама, как я вам уже говорил, она просто обожает. Она грозно нахмурилась.

— Вы и пальцем не тронете моего племянника.

— Я переломаю ему все кости до единой…

— И не мечтайте. Какая неслыханная наглость!.. Эй вы, стойте! У-лю-лю!

Последние слова она уже выкрикнула, и выкрикнула потому, что Спод в этот миг вдруг сделал шаг в мою сторону.

Глаза его горели, усишки злобно топорщились, он скрипел зубами и кровожадно сжимал и разжимал пальцы, и можно было бы предположить, что я сделаю прыжок в сторону, как балетный танцор. Чуть раньше так бы и случилось, но сейчас я и с места не двинулся, стоял спокойно и неколебимо, как скала. Не помню, сложил я руки на груди или нет, но на губах у меня играла легкая ехидная усмешка, в этом я клянусь.

Вырвавшийся из уст тетки боевой охотничий клич помог сделать то, над чем я впустую бился четверть часа: провал в памяти наконец-то исчез! Я ясно услышал голос Дживса, произнесший магическое заклинание. Такое часто случается — казалось бы, все, никогда тебе не вспомнить, и вдруг слово выскакивает из тайника, где пряталось: привет, вот оно я!

— Минутку, Спод, — безмятежно сказал я. — Всего одну минутку. Пока вы еще хоть что-то соображаете, может быть, вам будет интересно узнать, что мне известно все о Юлейлии.

Фантастика! Я почувствовал себя героем-летчиком, который нажимает кнопку — и бомбы начинают рваться. Если б не моя слепая вера в Дживса и если бы я не ожидал, что мои слова произведут на Спода сильное впечатление, я был бы потрясен, до какой степени они его ошарашили. Было ясно, что я попал точно в яблочко, он вмиг скис как молоко. Отпрянул от меня, будто наступил на горящий уголь, лицо исказилось от ужаса, сквозь злобу проступил страх. Все это удивительно напоминало случай, который произошел со мной в Оксфорде в нежной моей юности. Была «неделя восьмерок», и я прогуливался по набережной с барышней, — не помню ее имени, — как вдруг сзади раздался лай и к нам подбежал здоровенный пес, он ошалело прыгал и скакал вокруг нас, явно желая свалить с ног. Я уже вверил свою душу Господу, подумав мельком, что вместе со мной будут изорваны в клочья любимые фланелевые брюки, стоившие больше тридцати фунтов, и тут барышня, увидев, что пес совсем зашелся, с необыкновенным присутствием духа быстро раскрыла свой цветной японский зонтик прямо перед мордой животного. Пес сделал три сальто-мортале в сторону и вернулся к своим собачьим делишкам.

Родерик Спод не сделал трех сальто-мортале в сторону, но в остальном повел себя в точности как тот дурной кабысдох. Сначала он долго стоял с разинутым ртом. Потом сказал: «А?» Потом его губы искривились, пытаясь изобразить умиротворяющую — по его представлениям — улыбку. Потом сделал несколько глотательных движений, будто подавился рыбьей костью. Наконец, заговорил, и, честное слово, мне показалось, что я слышу воркованье голубки, и, кстати, чрезвычайно кроткой голубки.

— Стало быть, вы знаете? — спросил он.

— Знаю, — подтвердил я. Спроси он меня, что именно я знаю о Юлейлии, он загнал бы меня в угол, но он не спросил.

— Э-э… и как же вы узнали?

— У меня свои источники.

— Вот как?

— Вот так-то, — отозвался я, и снова наступило молчание.

Я никогда бы не поверил, что такое хамло способно так раболепно пресмыкаться, но он готов был пасть передо мной на брюхо. Глаза глядели на меня с мольбой.

— Вустер, надеюсь, вы никому не расскажете? Вустер, пожалуйста, сохраните эту тайну, прошу вас.

— Я сохраню ее…

— О, Вустер, благодарю вас!

— …если вы никогда больше не позволите себе столь отвратительных проявлений… э-э… как это называется?

Он робко сделал еще один крошечный шажок в мою сторону.

— Разумеется, разумеется. Боюсь, я проявил неоправданную поспешность. — Он протянул руки и попытался разгладить мой рукав. — Кажется, я смял ваш пиджак. Простите меня, Вустер. Я забылся. Такое никогда больше не повторится.

— Надеюсь. Это же надо — хватает людей за пиджаки и грозится переломать им все кости. В жизни не слышал подобной наглости.

— Вы правы, вы правы. Я ошибался.

— Ошибались — не то слово. В будущем я этого не потерплю, Спод, зарубите себе на носу.

— Да, да, я все понял.

— Все время, что я нахожусь в этом доме, ваше поведение возмущает меня. Как вы смотрели на меня за обедом? Может быть, вам кажется, что люди ничего не замечают, но люди замечают все.

— О, конечно, конечно.

— Назвали меня жалкой козявкой.

— Простите, Вустер, я так сожалею, что назвал вас жалкой козявкой. Я просто не подумал.

— Думайте, Спод. Прежде чем что-то сказать, всегда сначала подумайте. А теперь можете идти, это все.

— Спокойной ночи, Вустер.

— Спокойной ночи, Спод.

Склонив голову, он быстро просеменил в коридор, а я повернулся к тете Далии, которая издавала звуки, похожие на фырканье мотоцикла. Вид у нее был такой, будто она увидела привидение. Думаю, сцена, которую она наблюдала, должна была произвести на непосвященного зрителя ошеломляющее впечатление.

— Ну, скажу я тебе…

Она умолкла, и хорошо сделала, ведь эта дама в минуты сильного душевного волнения способна забыть, что она не на охоте, и ввернуть слишком крепкое словечко, которое может смутить общество, состоящее не из одних мужчин.

— Берти! Что произошло?

Я небрежно махнул рукой:

— Ничего особенного, просто поставил нахала на место. Пусть знает, кто он, а кто — я. Таким, как Спод, надо время от времени вправлять мозги.

— Кто такая эта Юлейлия?

— Понятия не имею. За разъяснениями по этому поводу надо обращаться к Дживсу. Но все равно он ничего не скажет, потому что правила клубного устава суровы и членам позволено только назвать имя. Дживс пришел ко мне не так давно, — продолжал я, ибо каждому всегда надо воздавать по заслугам, таково мое убеждение, — и посоветовал сказать Споду, что мне известно все о Юлейлии, и от него останется мокрое место. И как вы видели собственными глазами, от него именно осталось мокрое место. Что касается вышеупомянутой особы, я в полном тумане. Можно лишь предположить, что это кто-то из его прошлого — подозреваю, достаточно позорного.

Я вздохнул, потому что слегка разволновался.

— Мне кажется, тетя Далия, историю легко восстановить. Доверчивая девушка слишком поздно узнала, что мужчины способны на предательство… маленький сверток… последний скорбный путь к реке… всплеск воды… захлебывающийся крик… Вот что я себе представил, а вы? Какой мужчина не побледнеет под загаром при мысли, что миру станет известна подобная тайна.

Тетя Далия с облегчением вздохнула. Лицо оживилось, душа воскресла.

— Шантаж! Старое доброе испытанное средство! Ничто с ним не сравнится. Я всегда так считала и буду считать. В любом самом трудном случае шантаж творит чудеса. Берти, ты понимаешь, что это значит?

— А что это может значить, дражайшая моя старушенция?

— Теперь Спод у тебя в руках, и единственное препятствие, мешавшее тебе украсть корову, устранено. Ты можешь просто пойти туда сегодня же и, никого не опасаясь, взять ее.

Я с сожалением покачал головой. Так я и знал, что ее мысли устремятся по этому руслу. Придется выбить из ее рук чашу с напитком радости, которую она поднесла к губам, — легко ли поступить так с тетушкой, которая качала тебя на руках младенцем.

— Нет, — сказал я. — Тут вы ошибаетесь. Простите меня, но вы рассуждаете как тупица. Может быть, Спод и перестал быть препятствием на нашем пути, но блокнот по-прежнему у Стиффи, здесь-то ничего не изменилось. И пока он не окажется в моих руках, я шага не сделаю по направлению к корове.

— Но почему? Ах да, ты еще, наверно, не знаешь. Мадлен Бассет разорвала помолвку с Виски-Боттлом. Она только что рассказала мне об этом под величайшим секретом. Так что вот. Раньше загвоздка была в том, что Стефани могла расстроить помолвку, показав старикашке Бассету блокнот. Но теперь помолвка уже расстроена…

Я снова покачал головой.

— Дорогая моя кровная родственница, в ваших рассуждениях ошибка на ошибке. Вы все время попадаете пальцем в небо. Пока блокнот у Стиффи, его нельзя показать Мадлен Бассет. А Гасси непременно должен показать его Мадлен Бассет, чтобы убедить ее, как сильно она ошибается относительно причин поведения Гасси со Стиффи, которую он хватал за ноги. Только убедив ее, что им руководили совсем не те мотивы, в которых она его обвиняет, он сможет оправдать себя в ее глазах и добиться примирения. А если он сможет оправдать себя в ее глазах и добиться примирения, тогда, и только тогда, я избегну кошмарной участи быть вынужденным самому жениться на этой беспросветной дурехе Бассет. Нет, нет и нет. Я ничего не буду делать, пока не раздобуду блокнот.

Мой беспощадный анализ положения принес желанные плоды. Судя по теткиному виду, она была не сломлена. Она молча сидела, кусая губы и хмурясь, — именно так ведет себя человек, испивший горькую чашу разочарования.

— Ну и как ты собираешься раздобыть блокнот?

— Хочу обыскать ее комнату.

— Какой смысл?

— Дражайшая престарелая родственница, изыскания Гасси показали, что с собой она его не носит. Рассуждая логически, мы пришли к заключению, что он в ее комнате.

— Да, в ее комнате, но где ты его будешь искать, бедный мой, несчастный дурачок? Она могла положить его куда угодно. Но куда бы ни положила, ты можешь быть совершенно уверен, что она его искусно замаскировала… Боюсь, ты об этом не подумал.

Честно говоря, и вправду не подумал, мой громкий возглас удивления наверняка это подтвердил, потому что она фыркнула, как бизон на водопое.

— Ты, конечно, вообразил, что он будет лежать у нее на туалетном столике. Ну что ж, обыщи ее комнату, если хочешь. Вреда особого не принесет. Ты будешь при деле и не пойдешь по кабакам. А я удалюсь к себе и постараюсь придумать что-нибудь толковое. Давно пора одному из нас хорошенько поработать мозгами.

Проходя мимо камина, она взяла с полки фарфорового коня, ахнула об пол и растоптала осколки, потом проследовала в коридор. А я сел и принялся раскидывать мозгами. Я был обескуражен, ведь мне казалось, я все так хорошо спланировал, и вот пожалуйста — сел в лужу.

Чем дольше я размышлял, тем яснее мне становилось, что тетка права. Оглядывая собственную комнату, я без труда находил десятки мест, куда бы я сам легко спрятал небольшой предмет вроде блокнота в кожаном переплете, в котором содержится масса нелестных описаний хрыча Бассета, например, как он пьет бульон, и никто бы этот предмет никогда не обнаружил. Полагаю, то же самое можно сделать и в логове этой хищницы Стиффи. Поэтому, появившись там, я должен вести поиски так, чтобы мне позавидовала ищейка с самым острым нюхом, — что уж говорить о разине, который с детства ни разу не выиграл в «спрячь туфлю».

Пожалуй, надо дать отдых мозгам, а потом снова на штурм, вот я и взялся опять за детективный роман. Ей-богу, не прочел я и страницы, как издал радостный возглас. Я наткнулся на очень важную мысль.

— Дживс, я наткнулся на очень важную мысль, — сообщил я своему верному слуге, который как раз в эту минуту вошел.

— Сэр?

Я понял, что слишком резко обрушился на него, нужны сноски и комментарии.

— В этом детективе, который я сейчас читаю, — пояснил я. — Но подождите. Я сейчас вам покажу, но сначала позвольте выразить величайшее восхищение по поводу ваших удивительно точных сведений re[18] Спод. Огромное спасибо, Дживс. Вы сказали, что, услышав имя «Юлейлия», он провалится сквозь землю, и он провалился. Отныне Спод qua… qua — правильно?

— Да, сэр. Совершенно правильно.

— Я был уверен. Так вот, Спод qua препятствие — прошлогодний снег. У змеи вырвали жало, она никому не страшна.

— Как приятно это слышать, сэр.

— Да уж. Но все еще существует опасность со стороны этой ехидны — Стиффи Бинг: блокнот по-прежнему у нее. Надо обнаружить, где он спрятан, Дживс, и выкрасть, до тех пор у нас связаны руки. Тетя Далия только что ушла к себе в довольно мрачном настроении, она уверена, что окаянный блокнот в спальне этой мерзкой девчонки, но нам его не найти. Говорит, она могла положить его куда угодно и искусно замаскировать.

— В этом главная трудность, сэр.

— Именно. Но тут может оказаться очень кстати высказанная в книге мысль. Она дает направление, указывает верный путь. Я вам сейчас прочту. Детектив беседует со своим приятелем, «они» — пока еще неведомые мошенники, которые перерыли комнату некоей дамы в надежде найти пропавшие драгоценности. Итак, Дживс, слушайте внимательно. «Они обшарили все, дорогой Послтуэйт, пропустили только единственное место, где могли что-то найти. Дилетанты, Послтуэйт, жалкие дилетанты. Им и в голову не пришло заглянуть на шкаф — первое, что делают мало-мальски опытные воры, потому что знают…» — не пропустите, Дживс, это особенно важно, — «потому что знают: любая женщина, если ей надо что-то спрятать, положит вещь именно туда».

Я с нетерпением ждал, что он скажет.

— Дживс, вы понимаете глубочайшую важность этого открытия?

— Если я правильно истолковал смысл сказанного, сэр, вы предполагаете, что блокнот мистера Финк-Ноттла спрятан в комнате мисс Бинг на шкафу.

— Не предполагаю, Дживс, а уверен. Ну подумайте, где еще его можно спрятать? Этот следователь не дурак. Если он что-то говорит, именно так все и оказывается. Я ему совершенно доверяю и готов идти в указанном им направлении, не ведая сомнений.

— Простите, сэр, но вы, конечно, не собираетесь…

— Собираюсь, и немедленно. Стиффи ушла в рабочий клуб и вернется бог весть когда. Неужели полный зал деревенских прихожанок, которым показывают цветные слайды с достопримечательностями Святой земли, да еще под аккомпанемент игры на фортепьяно, способен разойтись раньше чем через два часа? Даже подумать дико. Так что сейчас самое время действовать — путь свободен. Препояшьте чресла, Дживс, и следуйте за мной.

— Но, право же, сэр…

— И никаких «но, право же, сэр». Я уже высказывал вам недовольство по поводу вашей привычки произносить елейным голосом «но, право же, сэр» всякий раз, как я составлю стратегический план действий. Мне нужны от вас не сомнения, а поддержка боевого духа. Подумайте о традициях вассальной верности, Дживс. Вы знаете, где комната Стиффи?

— Да, сэр.

— Тогда вперед!

Хоть в моих последних репликах звучала бесшабашная отвага, не могу сказать, что она переполняла меня, когда мы двигались к цели. Если честно, чем ближе мы подходили, тем менее уверенно я себя чувствовал. Именно в таком состоянии я позволил Роберте Уикем уговорить себя проткнуть эту злосчастную грелку. Ненавижу тайные вылазки. Бертрам Вустер предпочитает ходить по земле с гордо поднятой головой, ни от кого не прячась, ему невыносимо красться по дому на цыпочках, да еще завязываясь в морские узлы.

Я предчувствовал, что меня может охватить подобное настроение, и потому непременно хотел, чтобы Дживс сопровождал меня и оказывал моральную поддержку, а теперь обнаружил, что он не слишком-то старается. Я надеялся, что он проявит искреннюю готовность помочь мне и бескорыстно сотрудничать, но ничего подобного. Всем своим видом он с самого начала выражал отчужденность и неодобрение. Казалось, происходящее его совершенно не касается, и меня это возмущало до глубины души.

Он не одобряет меня, я возмущен — естественно, мы проделали весь путь молча и так же молча вошли в комнату и зажгли свет.

Бегло оглядев помещение, я подумал, что у этого юного ничтожества, лишенного нравственных устоев, слишком роскошная спальня. Тотли-Тауэрс — один из тех загородных домов, которые были построены во времена, когда люди, проектируя маленькое уютное гнездышко, считали, что спальню только в том случае позволено назвать спальней, если в ней можно устроить небольшой бал, где будет танцевать не меньше пятидесяти пар, так что в этом храме свободно могли разместиться с десяток Стиффи. В свете неяркой электрической лампочки под потолком это безобразие, казалось, тянется на много миль во все стороны, и я похолодел при мысли, что, не укажи детектив точного места, где спрятан блокнот Гасси, искать бы мне его в этих просторах не одно столетие.

Я был полон радужных надежд, но мои размышления вдруг прервал странный звук, что-то вроде рыканья и бульканья, напоминало радиопомехи и одновременно далекие раскаты грома. Не буду морочить вам голову, скажу сразу: звуки исходили из пасти любимца Стиффи Бартоломью.

Пес стоял на кровати, точа когти передних лап о покрывало, глаза ясно выражали его намерения в отношении нас, и мы поступили так, будто у нас на двоих один ум и в этом уме одна-единственная мысль. Я как орел вознесся на комод, а Дживс в тот же самый миг ласточкой вспорхнул на шкаф. Животное спрыгнуло с кровати, вышло на середину комнаты и уселось; оно почему-то дышало со свистом и глядело на нас сквозь космы, точно шотландский старейшина, обличающий с церковной кафедры грешников.

В этой живой картине мы застыли надолго.

Глава VIII

Дживс первым прервал довольно напряженное молчание.

— Насколько можно судить, сэр, блокнота здесь нет.

— М-м?

— Я осмотрел весь верх шкафа, сэр, но блокнота не нашел.

Возможно, я ответил более резко, чем следовало. Едва спасшись от этих слюнявых челюстей, я, конечно, еще не успел прийти в себя.

— К черту блокнот, Дживс! Как быть с собакой?

— Да, сэр.

— Что значит — «да, сэр»?

— Я пытался дать вам понять, сэр, что совершенно с вами согласен: вы вовремя подняли эту тему. Несомненно, неожиданное появление животного представляет серьезную проблему. Если оно останется сидеть там, где сидит, нам будет нелегко продолжать поиски блокнота мистера Финк-Ноттла. Очевидно, что наша свобода действий окажется весьма ограниченной.

— И что нам теперь делать?

— Затрудняюсь сказать, сэр.

— Вам ничего не приходит в голову?

— Нет, сэр.

На это я мог ответить ему ядовито и колко — не знаю, что именно я бы сказал, но уж сказал бы, — однако удержался. Я понимал, что даже самому одаренному человеку трудно всегда, в любых обстоятельствах выдавать правильное решение. Несомненно, его блестящий, вдохновенный ход, который дал мне возможность одержать окончательную победу над силами зла в лице Р. Спода, отнял у него много душевных сил, сейчас его мозг нуждается в отдыхе. Оставалось только ждать и надеяться, что скоро он снова включится в работу и сможет достичь еще больших высот.

Чем скорее это произойдет, тем лучше, решил я, мысленно рассматривая создавшееся положение, потому что мне было ясно: этот косматый сукин сын не тронется с места, надо начать массированную атаку, разработать дерзкий план и искусно его выполнить. Мне кажется, я никогда еще не видел собаку, которая бы всем своим видом выражала, что она приросла к месту и не сдвинется с него, пока не придет хозяйка. А я еще не продумал во всех деталях, что именно я скажу Стиффи, когда она вернется и увидит меня на своем комоде, я сижу там как курица на насесте.

Наблюдая за животным, которое торчало как шишка на ровном месте, я начал злиться. Вспомнил Фредди Уиджена, которого во время визита к друзьям в их загородный дом немецкая овчарка загнала на гардероб, и он потом рассказывал мне, что ужасно страдал от унижения, это было самое скверное во всей истории, такой удар для гордого духа, надеюсь, вы понимаете, — и он, чей род ведет начало от сотворения времен, как вполне справедливо можно выразиться, по прихоти гнусной шавки вынужден гнездиться на платяном шкафу.

В точности как я. Конечно, хвастаться своими предками дурной тон, но, черт возьми, Вустеры и в самом деле пришли в Англию вместе с Вильгельмом Завоевателем и, между прочим, были с ним большие друзья; но что толку от дружбы с Вильгельмом Завоевателем, если отпрыску древнего рода суждено погибнуть от зубов паршивого скотч-терьера.

От этих мыслей я совсем раскис и стал глядеть на пса с ненавистью.

— По-моему, это чудовищно, Дживс, — сказал я, выразив вслух свои мысли. — Как можно держать такого пса в спальне? От него одна грязь.

— Да, сэр.

— Скотч-терьеры пахнут, даже самые породистые. Вы, конечно, помните, какой ужасный запах шел от Макинтоша моей тети Агаты, когда она гостила у меня. Я часто вам жаловался.

— Да, сэр.

— А этот просто смердит. Его давно следует переселить в конюшню. Что за порядки в Тотли-Тауэрсе? У Стиффи в спальне живет скотч-терьер, Гасси держит стаи тритонов, — не дом, а настоящий зверинец.

— Да, сэр.

— Взгляните на все с другой точки зрения, — продолжал я, разгорячась. — Я говорю об опасности, которую представляет собой пес такого нрава, когда вы держите его в спальне: ведь он может броситься на кого угодно и растерзать. Нам с вами удалось спастись, когда мы оказались в опасности, а если бы вместо нас вошла пугливая горничная?

— Да, сэр.

— Я так ясно вижу, как она идет сюда, чтобы постелить постель. Это хрупкая девушка с большими голубыми глазами и робким взглядом. Она открывает дверь, переступает порог и направляется к кровати. А на нее прыгает этот людоед. О том, что произойдет, даже думать не хочется.

— Нет, сэр.

Я нахмурился.

— Вместо того чтобы сидеть на шкафу и повторять «Да, сэр», «Нет, сэр», вы бы, Дживс, лучше бы что-нибудь сделали.

— А что я могу сделать, сэр?

— Начать действовать, Дживс. Смелое, решительное действие — вот что нам сейчас нужно. Может быть, вы помните, как мы однажды гостили у тети Агаты в Вуллем-Черси в графстве Гертфордшир? Там еще был достопочтенный А. Б. Филмер, член кабинета министров, а от меня все не отставал разъярившийся лебедь, и я влез на крышу домика, который стоял на островке посреди озера.

— Я очень хорошо помню этот эпизод, сэр.

— И я тоже. Картина так ярко запечатлелась на сетчатке моего воображения — это действительно сетчатка, да?

— Да, сэр.

— Так вот, вы бесстрашно встаете перед лебедем — а ну кыш отсюда, глупая птица, — и набрасываете ему на голову свой плащ, лебедь в полной растерянности, я свободен, а он вынужден продумывать весь план военных действий заново. Великолепная сцена укрощения. В жизни не видел ничего удачнее.

— Благодарю вас, сэр. Я рад, что оказался полезен.

— Еще как, Дживс, не знаю, что бы я без вас делал. И вот сейчас мне пришло в голову, что можно повторить тот маневр, пес будет совершенно сбит с толку.

— Несомненно, сэр. Но у меня нет плаща.

— Тогда я советую вам обдумать, как заменить его простыней. А если вы сомневаетесь, что простыня сослужит службу не хуже плаща, могу рассказать, что как раз перед тем, как вы вошли в комнату, я испытал ее на Споде с отличным результатом. Он никак не мог из-под нее выпутаться.

— В самом деле, сэр?

— Можете не сомневаться, Дживс. Лучшего оружия, чем простыня, и желать не приходится. На кровати есть простыни.

— Да, сэр. На кровати.

Молчание… Я не люблю обижать людей, но если это не nolle prosequi, значит, мне не понятен смысл этой процедуры. Замкнутое хмурое лицо Дживса подтверждало, что я не ошибся, и я решил сыграть на его гордости, как Гасси во время наших pourparlers[19] относительно Спода пытался сыграть на моей.

— Дживс, вы боитесь крошечную плюгавую собачонку?

Он почтительно поправил меня, выразив мнение, что животное, о котором идет речь, вовсе не крошечная плюгавая собачонка, а собака средней величины с прекрасно развитой мускулатурой. Он особенно советовал мне обратить внимание на челюсти и зубы Бартоломью.

Я принялся уговаривать его:

— Вот увидите, Дживс, если вы неожиданно прыгнете, его зубы не вонзятся в тело. Вы можете подскочить к кровати, сорвать простыню и замотать в нее пса, он не сообразит, что случилось, а мы окажемся на свободе.

— Да, сэр.

— Ну так что, будете прыгать?

— Нет, сэр.

Наступило довольно тягостное молчание. Пес Бартоломью все так же не мигая смотрел на меня, и опять я заметил на его морде высокомерно-добродетельное ханжеское выражение, которое мне еще больше не понравилось. Кому приятно сидеть на комоде, куда вас загнал скотч-терьер, но мне казалось, что в таком случае животное должно хотя бы проявить понимание и не сыпать соль на раны, не спрашивать взглядом: «Ну что, спасли тебя?»

Я решил прогнать с его морды это выражение. В шандале, стоявшем возле меня, был огарок свечи, я вынул его и бросил в мерзкую тварь. Бартоломью с жадностью сожрал свечу, через минуту его вырвало, и он, дав мне короткую передышку, как ни в чем не бывало снова уставился на меня. Тут дверь открылась, и в комнату вошла Стиффи. А я-то ждал ее часа через два, не раньше.

Мне сразу бросилось в глаза, что ее обычной жизнерадостности как не бывало. Ведь Стиффи минуты не посидит на месте, вечно куда-то несется — молодые силы играют, так, кажется, говорят, но сейчас она двигалась медленно, нога за ногу, как бурлаки на Волге. Она равнодушно посмотрела на нас, бросила: «Привет, Берти. Привет, Дживс» — и, казалось, забыла о нас. Приблизилась к туалетному столику, сняла шляпку и, опустившись на стул, мрачно посмотрела на себя в зеркало. Видно, ее душа была как проколотая шина, из которой вышел воздух, и я понял, что, если не заговорю, она тоже не заговорит, а молчать сейчас и вовсе неловко. Поэтому я сказал:

— Привет, Стиффи.

— Привет.

— Приятный вечер. Вашего пса только что вырвало на ковер.

Это, конечно, была прелюдия к главной теме, которую я и начал развивать.

— Вы, наверно, удивились, Стиффи, застав нас здесь?

— Нет, ничуть. Вы искали блокнот?

— Ну конечно. Именно блокнот. Хотя, если честно, мы не успели приступить к поискам. Ваш песик был против. — Я все это с юмором представил, обратите внимание. В таких случаях только юмор и спасает. — Он неправильно истолковал наш визит.

— В самом деле?

— Да. Я очень затрудню вас, если попрошу пристегнуть к его ошейнику надежный ремень и отвести угрозу, нависшую над демократией во всем мире?

— Да, очень затрудните.

— Неужели вы не хотите спасти жизнь двум вашим ближним?

— Не хочу. Я не хочу спасать жизнь мужчинам. Ненавижу мужчин, всех до одного. Надеюсь, Бартоломью искусает вас до костей.

Призывами к человечности ее не проймешь, это ясно. Попробуем другой подход.

— Я не ждал вас так скоро, — сказал я. — Думал, вы пошли в рабочий клуб бренчать на фортепьяно, пока Растяпа Линкер показывает цветные картинки и читает лекцию о Святой земле.

— Я и пошла.

— Но вернулись что-то слишком уж рано.

— Да. Лекцию отменили. Гарольд разбил слайды.

— Не может быть. — Ну конечно, разве мог он их не переколотить, у него ведь руки не тем концом вставлены. — Как же это случилось?

Она вяло погладила по голове пса Бартоломью, который подошел к ней, чтобы с ним поиграли.

— Уронил их.

— Почему?

— Он был в шоке, потому что я разорвала нашу помолвку.

— Что???

— Что слышали. — Глаза ее заблестели, казалось, она заново переживает эту тяжелую сцену, в голосе зазвучал металл — ну прямо голос тети Агаты, когда она разговаривает со мной. Куда девалась вялая манера, в первый раз я увидел, как эта юная особа полыхает от ярости. — Пришла я к Гарольду в коттедж, мы поговорили о разных разностях, потом я спрашиваю: «Милый, когда ты стащишь каску у Юстаса Оутса?» Вы не поверите, но он посмотрел на меня таким ужасно робким, испуганным взглядом и сказал, что долго боролся со своей совестью, надеясь получить ее согласие, но совесть не сдалась, она и слышать не хочет о краже каски у Юстаса Оутса, поэтому все отменяется. «Ах так? — сказала я и выпрямилась во весь рост. — Значит, отменяется? Ну, тогда и помолвка наша тоже отменяется». Он и уронил все слайды Святой земли, которые держал в обеих руках, а я ушла.

— Ушли? Неужели?

— Да, ушла. И считаю, что правильно сделала. Если он будет говорить мне «нет» каждый раз, как я попрошу его о каком-нибудь пустяке, лучше уж узнать об этом заранее. Все сложилось как нельзя лучше, я просто счастлива.

И, шмыгнув носом, да так громко, будто рядом разорвали кусок полотна, она закрыла лицо руками и разразилась безудержными рыданиями, как принято говорить.

Конечно, душераздирающее зрелище, и вы не слишком ошибетесь, если выскажете предположение, что меня переполнило сочувствие к ее горю. Уверен, во всем Уэст-Энде не найти другого мужчины, который бы так живо откликался на женские страдания. Будь я поближе, я бы безо всякого погладил ее по голове. Но несмотря на доброе сердце, у Бустеров довольно земного здравого смысла, и я очень скоро сообразил, что в этой истории есть свои плюсы.

— Ужасно, — сказал я, — сердце кровью обливается. Верно, Дживс?

— Безусловно, сэр.

— Да, черт возьми, оно просто истекает кровью, и ничего тут не скажешь, можно только выразить надежду, что великий целитель Время залечит рану. И поскольку в сложившихся обстоятельствах блокнот вам, конечно, больше не нужен, может быть, вы вернете его мне?

— Что?

— Я сказал, что, поскольку ваш предполагаемый союз с Линкером распался, вы, естественно, не пожелаете хранить среди своих вещей блокнот Гасси…

— Ах, не морочьте мне сейчас голову вашими дурацкими блокнотами.

— Ну конечно, конечно, у меня и в мыслях не было. Просто я хотел сказать, что, если когда-нибудь у вас найдется время… выдастся лишняя минута… вы не сочтете за труд…

— Ладно. Но сейчас я не могу отдать его вам. Блокнота здесь нет.

— Нет?

— Нет. Я положила его… Что это?

Она остановилась на самом интересном месте, потому что все мы вдруг услышали стук. Стук доносился со стороны балкона.

Должен упомянуть, что в комнате Стиффи, кроме кровати под балдахином, ценных картин, обитых богатой тканью мягких кресел и прочей дорогой мебели, которых совершенно не заслуживала эта наглая девчонка, кусавшая руку, которая кормила ее, устроив в своей квартире в ее честь обед, а теперь испытывала по ее милости жуткое отчаяние и тревогу, — так вот, в этой комнате был еще и балкон. Стучали в балконную дверь, из чего можно было заключить, что за ней кто-то стоял.

Бартоломью мгновенно понял это, потому что с необыкновенным проворством подскочил к балконной двери и стал выгрызаться наружу. До сих пор пес вел себя в высшей степени сдержанно, казалось, он готов сидеть и гипнотизировать вас взглядом вечно, а тут вдруг оказалось, что это хулиган и сквернослов. Наблюдая, как он бесчинствует, грызя дверь и исходя площадной бранью, я благодарил Бога, что мне удалось так быстро вскочить на комод. Дикий кровожадный зверь — вот кем оказался этот Бартоломью Бинг. Конечно, не нам, смертным, осуждать замыслы мудрого Провидения, но, черт меня возьми, не понимаю я, зачем собаке не слишком большого размера оно дало челюсти и зубы крокодила. Впрочем, что толку удивляться, теперь все равно ничего не изменишь.

Стиффи от неожиданности замерла, что вполне естественно, когда девушка слышит стук в балконную дверь, но через минуту опомнилась и пошла узнать, что все это значит. С комода, где я сидел, мне было ничего не углядеть, но туалетный столик был явно расположен более удачно. Вот она откинула занавеску и вдруг прижала руку к груди, как актриса на сцене, с ее губ сорвался громкий крик, я услышал его, несмотря на оглушительный лай и хрип вконец осатаневшего терьера.

— Гарольд! — воскликнула она, и, следуя простейшей логике, я заключил, что на балконе стоит мой старый добрый друг Растяпа Линкер, ныне священник.

В голосе юной авантюристки была та самая радость, с которой женщина встречает рокового любовника, однако, поразмыслив, эта особа сочла, что подобный тон не слишком уместен после сцены, только что происшедшей между ней и служителем Бога. И заговорила холодно и враждебно, я все слышал, потому что она взяла на руки эту злобную тварь Бартоломью и зажала ему пасть рукой — я бы такого в жизни не сделал, осыпь меня золотом.

— Что вам угодно?

Бартоломью молчал, слышимость была великолепная. Голос Линкера звучал слегка приглушенно за стеклянной дверью, но все равно можно было разобрать каждое слово.

— Стиффи!

— В чем дело?

— Можно войти?

— Нет, нельзя.

— Я кое-что принес.

Юная шантажистка в восторге взвизгнула.

— Гарольд! Ты ангел! Неужели ты все-таки раздобыл ее?

— Да.

— Ах, Гарольд, какое счастье, какая радость!

Она в волнении открыла балкон, в комнату ворвался холодный ветер, коленкам под брюками стало холодно. Ветер ворвался, но Линкер почему-то не вошел. Он мялся на балконе, и через минуту я понял причину его нерешительности.

— Скажи, Стиффи, а твой пес не бросится?

— Нет, нет. Подожди минуту.

Она отнесла животное к чулану, где висела одежда, бросила его туда и закрыла дверь. Никаких сообщений из-за двери не последовало, поэтому надо полагать, что тварь улеглась на полу и заснула.

Скотч-терьеры — философы, они легко приспосабливаются к переменам жизни. Тяпнут слабого, от сильного убегут.

— Путь свободен, мой ангел, — сказала она, возвращаясь к балкону, и переступивший порог Линкер заключил ее в объятия.

Они закружились, и сначала было трудно разобрать, кто из них где, но вот он разжал руки, и я наконец увидел его отдельно от нее и с ног до головы. Он здорово раздобрел за время, что мы не виделись. Деревенское сливочное масло и несуетливая жизнь, которую ведут священники, прибавили еще несколько фунтов веса к его и без того внушительной комплекции. Тощий, долговязый спортсмен Линкер остался в нашей ранней юности, на Великопостных гребных гонках.

Однако я скоро понял, что изменился он только внешне. Он чуть не упал на ровном месте, споткнувшись о ковер, налетел на оказавшийся поблизости столик и, как ни трудно это было, умудрился его опрокинуть, — нет, передо мной все тот же нескладеха Линкер, у которого обе ноги — левые, и если его отправить в переход через великую пустыню Гоби, он в силу особенностей своей физической конституции непременно собьет кого-нибудь с ног по дороге.

В былые времена в колледже физиономия Линкера вечно сияла здоровьем и радостью. Здоровье осталось — он напоминал одетый священником бурак, однако с весельем дело обстояло не столь благополучно. Лицо было встревоженное, мрачное, наверно, совесть совсем искогтила беднягу. И не наверно, а точно, потому что в руке он держал ту самую каску, которую я видел на голове полицейского Юстаса Оутса. Он резко и поспешно сунул ее Стиффи, будто каска жгла его, а Стиффи в восторге издала вопль, полный неги и ласки.

— Вот, принес, — тупо сказал он.

— Ах, Гарольд!

— И перчатки твои тоже принес. Ты их забыла. Я одну только принес. Другой не нашел.

— Спасибо, любимый. Бог с ними, с перчатками. Ты у меня настоящее чудо. Расскажи мне все в подробностях.

Он открыл было рот, чтобы рассказывать, да так и застыл, — я увидел, что он в ужасе глядит на меня. Потом перевел взгляд на Дживса. Нетрудно догадаться, какие мысли проносятся в его мозгу. Он спрашивал себя, кто мы — живые люди, или из-за нервного напряжения, в котором он живет, у него начались галлюцинации.

— Стиффи, — прошептал он, — ты, пожалуйста, сейчас не смотри на комод, но скажи, там кто-то сидит?

— Что? А, да, это Берти Вустер.

— Правда он? — Его лицо посветлело. — Я был не вполне уверен. А на гардеробе тоже кто-то есть?

— Там камердинер Берти, Дживс.

— Приятно познакомиться, — сказал Линкер.

— Очень приятно, сэр, — отозвался Дживс.

Мы с Дживсом спустились на пол, и я шагнул к старому другу, протянув руку:

— Ну, здорово, Линкер.

— Привет, Берти.

— Сколько лет, сколько зим.

— Да уж, давненько не виделись.

— Ты, говорят, священником стал.

— Верно.

— Как прихожане?

— Отлично, спасибо.

Наступила пауза, и я подумал, хорошо бы расспросить его об однокашниках — кого он видел в последнее время, о ком что слышал, — словом, как обычно при встрече двух друзей после долгой разлуки, когда говорить особенно не о чем, но мне помешала Стиффи. Она ворковала над каской, как мать у колыбели спящего младенца, но тут вдруг возьми да и надень каску на себя, и при этом громко рассмеялась, а Линкеру это было как нож в сердце, он снова ужаснулся тому, что содеял. Вы наверняка слышали выражение: «Несчастный слишком хорошо знал, что его ждет». Так вот, это сейчас в полной мере относилось к Гарольду Линкеру. Он прянул, как испуганный конь, налетел на еще один столик, шагнул заплетающимися ногами к креслу, опрокинул его, потом поднял, поставил, сел в него и закрыл лицо руками.

— Если об этом узнает младший класс воскресной школы! — простонал он, дрожа всем телом.

Я хорошо понимал друга. Человек в его положении должен вести себя очень осмотрительно. Прихожане ожидают от священника ревностного исполнения своих обязанностей. Они представляют его себе пастырем, который читает проповеди о разных там хеттеях, аморреях и как они еще называются, возвращает мудрым словом на путь истинный грешника, кормит супом болящих, поправляет им подушки, ну и все прочее. Когда же они обнаружат, что он стащил у полицейского каску, они изумленно посмотрят друг на друга с осуждением в глазах и спросят, достоин ли этот человек выполнять столь высокую миссию. Вот что тревожило Линкера и не позволяло быть прежним жизнерадостным священником, который так весело смеялся на последнем празднике в воскресной школе, что все до сих пор не могут его забыть.

Стиффи захотела приободрить возлюбленного.

— Прости меня, милый. Если ее вид тебя расстраивает, лучше я ее уберу. — Она подошла к комоду и засунула каску в ящик. — Только я не понимаю, почему ты расстраиваешься. Мне кажется, ты должен радоваться и гордиться. А теперь расскажи мне все.

— Пожалуйста, — поддержал ее я. — Хочется узнать из первых рук.

— Ты крался за ним, как тигр? — спросила Стиффи.

— Конечно, крался, — с укоризной подтвердил я. До чего глупая девица! — Неужели вы допускаете мысль, что он мог подбежать открыто, ни от кого не таясь? Нет, он неотступно полз за ним, как змея, и когда тот сел отдохнуть возле перелаза у изгороди или где-нибудь еще и, ни о чем не подозревая, закурил трубочку, Линкер и осуществил свой план, так ведь?

Гарольд Линкер сидел, уставясь в пустоту, и на его лице было все то же мрачное, тревожное выражение.

— Не садился он отдыхать у перелаза. Он стоял, опершись о перила. Когда ты ушла от меня, Стиффи, я решил прогуляться и все обдумать, прошел по полю Планкетта и хотел перейти на соседнее, как вдруг увидел впереди какую-то темную фигуру, это был он.

Я кивнул. Как ясно я представлял себе эту сцену!

— Надеюсь, — сказал я, — ты вспомнил, что сначала надо сбить каску на лицо, а потом рвануть вверх?

— Ничего этого не понадобилось. Каска была не на голове. Он снял ее и положил на траву. Я подкрался и схватил ее.

Я строго посмотрел на него:

— Как же так, Линкер, ты нарушил правила игры.

— Ничего он не нарушал, — пылко возразила Стиффи. — Я считаю, он проявил величайшую ловкость.

Я не мог отступить со своих позиций. У нас в «Трутнях» очень строгие взгляды на этот счет.

— Разработаны специальные приемы, чтобы похищать у полицейских каски. Ты их не применял, — решительно стоял на своем я.

— Это совершеннейшая чепуха, — отмахнулась от меня Стиффи. — Любимый, ты был изумителен.

Я пожал плечами.

— Что вы скажете по этому поводу, Дживс?

— Думаю, мне не стоит высказывать свое мнение, сэр.

— Правильно, не стоит, — подхватила Стиффи. — И вам, Берти Вустер, не стоит, никого ваше мнение не интересует. И вообще, что вы о себе воображаете? — Она все больше распалялась. — Никто вас не звал, а вы заявились в спальню к девушке и поучаете, как можно похищать каски, а как нельзя. Вы сами не скажешь чтоб проявили чудеса ловкости в этом искусстве, иначе бы вас не арестовали и не привели утром на Бошер-стрит, где вам пришлось пресмыкаться перед дядей Уоткином в надежде отделаться всего лишь штрафом.

— Я вовсе не пресмыкался перед старым бандитом, — возмутился я. — Я держался спокойно и с большим достоинством, как вождь краснокожих на костре. Что до моей надежды отделаться штрафом…

Стиффи не желала ничего слушать.

— Я просто хотел сказать, что приговор ошарашил меня. Я был убежден, что довольно простого замечания. Но все это к делу не относится, важно другое: Линкер в эпизоде с полицейским действовал вопреки правилам. Это так же безнравственно, как стрелять в сидящую птицу. И я не могу изменить своего мнения.

— Я тоже не могу изменить своего мнения, что вам нечего делать в моей спальне. Зачем вы здесь торчите?

— Да, я тоже удивился, — сказал Линкер, впервые затронув эту тему. Конечно, я понимал, что у него есть все основания недоумевать, почему он застал такое сборище в спальне, где обитает одна только его возлюбленная.

Я сурово посмотрел на нее:

— Вы отлично знаете, почему я здесь. Я вам объяснил. Я пришел сюда, чтобы…

— Ах да, конечно. Дорогой, Берти пришел ко мне за книгой. Но боюсь… — тут она вонзила в мои глаза холодный зловещий взгляд, — боюсь, я пока не могу дать ему ее. Я еще сама не дочитала. Кстати, дорогой, — продолжала она, не выпуская из меня цепкого хищного взгляда, — Берти сказал, что будет счастлив помочь нам в нашем плане с серебряной коровой.

— Дружище, неужели ты согласен? — радостно встрепенулся Линкер.

— Конечно, согласен, — сказала Стиффи. — Он только сейчас говорил мне, какое удовольствие это ему доставит.

— Ты не против, если я расквашу тебе нос?

— Конечно, он не против.

— Понимаешь, я должен быть в крови. Кровь — это главное.

— Ну конечно же, конечно, — нетерпеливо подхватила Стиффи. Казалось, она торопится завершить сцену. — Он все понимает.

— Берти, а когда ты сочтешь возможным провести операцию?

— Он сочтет возможным провести ее сегодня, — ответила за меня Стиффи. — Нет никакого смысла откладывать. Жди ровно в полночь на веранде, мой любимый. К тому времени все уже будут спать. Берти, вам удобно в полночь? Да, Берти говорит, что это идеальное время. А теперь, ненаглядный, тебе пора. Если кто-нибудь случайно зайдет и увидит тебя здесь, он может удивиться. Спокойной ночи, любимый.

— Спокойной ночи, любимая.

— Спокойной тебе ночи, любимый.

— И тебе спокойной ночи, любимая.

— Подожди! — крикнул я, оборвав их тошнотворные нежности и пытаясь в последний раз воззвать к чести и благородству Гарольда.

— Не может он ждать, он спешит. Помни же, ангел мой. На веранде, в полной боевой готовности, в двенадцать ноль-ноль. Спокойной ночи, любимый.

— Спокойной ночи, любимая.

— Спокойной ночи, мой ненаглядный.

— Спокойной ночи, ненаглядная.

Они отошли к балкону, омерзительное воркованье не так сильно било в уши, и тут я обратил к Дживсу свое суровое, непреклонное лицо.

— Тьфу!

— Простите, сэр?

— Я сказал «тьфу», Дживс. Я человек достаточно широких взглядов, но я потрясен, потрясен до глубины души. Поведение Стиффи отвратительно, но не в нем суть. Она женщина, и всем давно известно, что женщины не способны отличить добро от зла. Но чтобы на такое пошел Гарольд Линкер, носитель духовного сана, человек, застегивающий свой воротничок сзади на шее!

Это меня ужасает. Он знает, что блокнот у нее. Знает, что она держит меня на крючке. Но разве он потребовал, чтобы она вернула его мне? И не подумал. Он с нескрываемой радостью идет на грязное дело. Что ждет с таким пастырем прихожан Тотли, которые жаждут идти по прямой и ровной стезе добродетели? Какой пример подает он младенцам, посещающим воскресную школу, о которых он говорил? Если они несколько лет посидят возле Гарольда Линкера и проникнутся его по меньшей мере странными идеями касательно нравственности и чести, все до единого кончат жизнь в тюрьме, осужденные за шантаж.

Я умолк, глубоко взволнованный. Я даже тяжело дышал.

— По-моему, вы несправедливы к джентльмену, сэр.

— М-м?

— Я убежден, у него сложилось впечатление, будто вы согласились принять участие в их плане исключительно по доброте душевной, вам просто хочется помочь старому другу.

— Думаете, она не рассказала ему о блокноте?

— Уверен, сэр. Я понял это по поведению барышни.

— Я не заметил в ее поведении ничего особенного.

— Когда вы пытались завести разговор о блокноте, сэр, она смутилась. Боялась, что мистер Линкер начнет расспрашивать и, узнав правду, заставит ее вернуть блокнот законному владельцу.

— Черт возьми, Дживс, а ведь вы правы.

Я стал вспоминать во всех подробностях разыгравшуюся здесь сцену — да, конечно, он совершенно прав. Стиффи в равной мере свойственны непрошибаемое упрямство мула и insouciance[20] рыбы на прилавке, обложенной кусками льда, но когда я хотел объяснить Линкеру, почему оказался в ее спальне, она явно забеспокоилась. И очень нервничала, выпроваживая его, — между прочим, она была похожа на крошечного вышибалу, выводящего из кабака очень крупного посетителя.

— Дживс, вы гений, — с чувством сказал я.

Со стороны балкона раздался приглушенный треск. Через минуту вернулась Стиффи.

— Гарольд свалился с лестницы, — объяснила она, заливаясь веселым смехом. — Ну, Берти, всем все ясно, весь план действий? Итак, сегодня в полночь!

Я достал сигареты и закурил.

— Постойте, куда такая спешка, — произнес я. — Уж очень вы расскакались, барышня.

Мой спокойный властный тон обескуражил ее. Она заморгала, вопросительно глядя на меня, а я, глубоко затянувшись, с беспечным видом медленно выпустил дым через ноздри.

— Угомонитесь, Стиффи, — посоветовал я. Повествуя ранее о событиях в Бринкли-Корте, в которых принимали участие мы с Огастусом Финк-Ноттлом, — не знаю, знакомы вы с ними или нет, — так вот, повествуя о них, я упомянул, что прочел как-то один исторический роман, так в нем некий светский лев, когда хотел поставить кого-то на место, презрительно смеялся, лениво полуприкрыв веками глаза, и стряхивал воображаемую пылинку с бесценных брабантских кружевных манжет. По-моему, я признавался, что, подражая этому законодателю мод, я добился блестящих результатов.

Именно так я поступил и сейчас.

— Стиффи, — сказал я, глядя на нее сверху вниз из-под лениво опущенных век и стряхивая пепел со своей безупречно накрахмаленной манжеты, — потрудитесь отдать мне блокнот.

Теперь после вопросительного знака в ее глазах следовало поставить восклицательный. Она пришла в замешательство, это несомненно. Вообразила себе, что Бертрам Вустер придавлен ее железной пятой, а он, оказывается, свободен как ветер и готов сражаться до последнего.

— Я вас не понимаю.

Я снова презрительно засмеялся.

— А мне казалось, — тут я снова стряхнул пепел с манжеты, — что вы прекрасно все понимаете. Мне нужен блокнот Гасси, нужен сию минуту, и никаких отговорок.

Она поджала губы.

— Вы получите его завтра — если Гарольд скажет, что все сошло удачно.

— Нет, я получу его сейчас.

— Черта с два!

— Это вы, шантажистка, черта с два получите корову, — парировал я спокойно и с достоинством. — Повторяю, мне нужен блокнот сейчас, иначе я иду к Гарольду и все ему рассказываю.

— О чем вы ему все рассказываете?

— Обо всем. Сейчас он по недоразумению думает, будто я согласился участвовать в ваших интригах по доброте душевной и из желания помочь старому другу. Вы ничего не сказали ему о блокноте, я уверен. Достаточно вспомнить, как вы себя вели. Когда я хотел заговорить о блокноте, вы смутились. Вы боялись, что Линкер начнет расспрашивать и, узнав правду, заставит вас вернуть блокнот законному владельцу.

Ее глаза забегали. Еще одно подтверждение тому, как прав оказался Дживс в своих выводах.

— Вы несете совершеннейшую чепуху, — сказала она дрогнувшим голосом.

— Чепуху? Ну что ж, позвольте откланяться. Пойду к Линкеру.

Я быстро шагнул в сторону двери, и, как я и ожидал, она взмолилась:

— Нет, нет, Берти, не ходите! Это невозможно!

Я повернулся к ней:

— Ну как, признаётесь, что Линкер ничего не знает о ваших… — мне вспомнилось яркое выражение, которое употребила тетя Далия, характеризуя поступки сэра Уоткина Бассета, — о ваших непристойных махинациях под покровом тайны?

— Не понимаю, почему вы называете мои поступки непристойными махинациями.

— Я называю их непристойными махинациями под покровом тайны, потому что таковыми их считаю. И точно так же назовет их Линкер, когда я все ему выложу, ведь он напичкан высокими принципами. — И я снова устремился к двери. — Прощайте, я откланиваюсь.

— Берти, подождите!

— В чем дело?

— Берти, дорогой…

Я остановил ее, строго взмахнув мундштуком.

— Это еще что за «Берти, дорогой»? Надо же до такого дойти! Ко мне вы с вашим «Берти, дорогой» не подкатитесь.

— Но, Берти, дорогой, позвольте объяснить. Конечно, я не посмела рассказать Гарольду о блокноте. С ним бы родимчик приключился. Он бы сказал, что это гнусное интриганство, неужели я сама этого не понимаю. Но у меня не было выхода. Как еще я могла заставить вас помочь нам?

— Я и не собирался вам помогать.

— Но ведь теперь поможете, правда?

— Нет, не помогу.

— Я надеялась, вы не откажетесь.

— Можете надеяться сколько угодно, но я решительно отказываюсь.

Уже в начале нашего диалога я заметил, что глаза Стиффи наполняются слезами, а губы слегка вздрагивают, и вот по щеке поползла слеза. За ней хлынул поток, словно плотину прорвало. Выразив сожаление, что она не умерла, и уверенность, что у меня будет бледный вид, когда я буду стоять у ее гроба и упрекать себя за бесчеловечность, которая убила ее, она с разбегу плюхнулась на кровать и бурно зарыдала.

Это были те же самые неудержимые рыдания, которые она продемонстрировала нам в сцене, описанной выше, но я опять почувствовал, что мое мужество слегка поколебалось. Я стоял в нерешительности и нервно теребил галстук. Я уже рассказывал вам, как действует на Бустеров женское горе.

— А-а-а-а-а-а, — неслось с кровати.

— Послушайте, Стиффи… — сказал я.

— О-о-о-о-о-о-о…

— Стиффи, я взываю к вашему здравому смыслу. Подумайте головой. Неужели вы могли всерьез решить, что я стану красть эту корову?

— Для нас это вопрос жизни и смерти… О-о-о-о-о…

— Очень может быть. Но выслушайте меня. Вы только представьте себе, к каким нежелательным последствиям это приведет. Ваш дядюшка, будь он трижды неладен, следит за каждым моим шагом, так и ждет от меня какой-нибудь каверзы. Даже если бы не ждал, уже одно то, что я заодно с Линкером, лишает меня возможности что-то предпринять. Я поделился с вами своим мнением о том, что представляет собой Линкер в роли соучастника преступления. Уж не знаю как, но он непременно все провалит, найдет способ. Зачем далеко ходить, вы просто вспомните, что случилось пять минут назад. Ведь он даже по лестнице не мог спуститься, сорвался и упал.

— А-а-а-а-а…

— Попробуйте подвергнуть ваш план холодному анализу. Вы говорите, главное в том, чтобы Линкер появился весь в крови и объяснил, что разбил мародеру нос. Предположим, так все и произошло. Что дальше? «Ха! — восклицает ваш дядюшка, который соображает не хуже других. — Разбили ему нос, говорите? Все как один ищите человека с распухшим носом». И первое, что он видит, — мой красный распухший нос. Не уверяйте меня, что он не сделает логических выводов.

Я умолк. Мне казалось, я был чрезвычайно красноречив и она, конечно, все поняла. Сейчас она вздохнет, покоряясь судьбе, скажет: «Ну что ж, наверное, вы правы. Теперь я это ясно вижу». Но ничуть не бывало, Стиффи заголосила еще громче, и я обратился к Дживсу, который до сих пор не произнес ни слова:

— Дживс, вы следите за развитием моей мысли?

— С большим вниманием, сэр.

— Вы согласны, что план, который они придумали, неминуемо привел бы к катастрофе?

— Да, сэр. Он, несомненно, сопряжен с рядом серьезнейших трудностей. Вы позволите мне предложить другой?

Я ушам не поверил.

— Вы что же, хотите сказать, что нашли выход?

— Мне кажется, да, сэр.

Едва он произнес эти слова, рыдания Стиффи прекратились. Наверное, другого средства не сыскалось бы во всем мире. Она села, ее лицо горело страстным нетерпением.

— Дживс, неужели?

— Да, мисс.

— Дживс, вы чудо, вы прелесть, вы душка!

— Благодарю вас, мисс.

— Выкладывайте, Дживс, — попросил я, садясь в кресло и закуривая новую сигарету. — Конечно, хочется надеяться, что вы действительно нашли выход, хотя лично я никаких возможностей не вижу.

— Может статься, мы найдем их, сэр, если сыграем на особенностях психологии.

— Ах вот как, на особенностях психологии?

— Да, сэр.

— Вы имеете в виду психологию индивидуума?

— Именно так, сэр.

— Понятно. Дживс — тончайший знаток психологии индивидуума, — объяснил я Стиффи, которая, естественно, ничего не знала о Дживсе, для нее он был всего лишь безмолвная тень, которая незаметным движением подавала ей картофель, когда она у меня обедала. — Он видит людей насквозь. И о каком индивидууме вы подумали, Дживс?

— О сэре Уоткине Бассете, сэр.

Я в сомнении нахмурился.

— Вы предлагаете попытаться смягчить старого человеконенавистника? По-моему, это дело безнадежное, разве что кастет применить.

— Вы правы, сэр. Смягчить сэра Уоткина нелегко, вы правильно заметили, что он чрезвычайно упрям и его характер не поддается формированию. Мне пришло в голову другое: попробовать сыграть на его отношении к вам. Сэр Уоткин терпеть вас не может, сэр.

— Я тоже его терпеть не могу.

— Верно, сэр. Тут важно, что он испытывает по отношению к вам сильнейшую неприязнь, и, если вы объявите ему, что вы и мисс Бинг помолвлены и желаете как можно скорее соединиться в супружеском союзе, для него это будет тяжелый удар.

— Как! Вы хотите, чтобы я сказал ему, что мы со Стиффи любим друг друга?

— Совершенно верно, сэр.

Я затряс головой.

— Не вижу в этом никакого смысла, Дживс. Конечно, неплохо посмеяться, глядя, как осатанеет старый прохвост, но в плане практическом такой шаг ничего не дает.

Стиффи тоже была явно разочарована. Она ожидала едва ли не чуда.

— По-моему, Дживс, полная чепуха, — сказала она. — Ну, и что будет потом?

— Если позволите, мисс, я объясню. Реакция сэра Уоткина, как правильно предположил мистер Вустер, будет иметь определенный и ярко выраженный характер.

— Да он на потолке повиснет.

— Совершенно верно, мисс. Очень выразительный образ. А если в это время появитесь вы и убедите дядю, что мистер Вустер ввел его в заблуждение и на самом деле вы помолвлены с мистером Линкером, я думаю, с его души свалится камень и он благосклонно примет ваш союз с этим джентльменом.

Лично я в жизни не слышал подобного бреда и всем своим видом это показал. Зато Стиффи пришла в восторг и закружилась в вальсе.

— Дживс, это потрясающе, потрясающе!

— Мне кажется, мисс, успех обеспечен.

— Конечно, обеспечен. Гениальный план! Вы только представьте, Берти, дорогой, как он разъярится, когда вы скажете ему, что я согласилась выйти за вас замуж. А потом я признаюсь: «Нет, дядя Уоткин, вы, пожалуйста, не волнуйтесь, на самом деле я хочу выйти замуж за чистильщика сапог», да он заключит меня в объятия и пообещает прийти на свадьбу и плясать до упаду. А когда узнает, что мой избранник — дивный, изумительный, необыкновенный человек по имени Гарольд Линкер, он будет на седьмом небе от счастья. Дживс, вы лапочка, вы ласточка, вы симпампушка.

— Благодарю вас, мисс. Я доволен, что доставил радость.

Я встал с кресла. Все, с меня хватит. Я спокойно терплю, когда в моем присутствии несут чушь, но нельзя же доходить до полного идиотизма. И я ледяным тоном объявил Стиффи, которая продолжала в упоении кружиться:

— Стиффи, я возьму блокнот с собой сейчас.

Она на минуту остановилась.

— Ах, блокнот. Он вам нужен?

— Да. И немедленно.

— Я отдам вам его после того, как вы поговорите с дядей Уоткином.

— Вот как?

— Да. Не подумайте, что я вам не доверяю, Берти, дорогой, но мне будет гораздо приятнее, если вы будете знать, что он все еще у меня. Я уверена, вам приятно доставить мне радость. Так что в путь, сразите дядю наповал, а потом поговорим.

— В путь я, конечно, отправлюсь, — холодно сказал я, — но сражать его наповал — благодарю покорно. Представляю себе картину — я сразил старого хрыча наповал!

Она захлопала глазами.

— Берти, вы так говорите, будто отказываетесь принять участие в этом плане.

— Слава Богу, догадались.

— Неужели вы предадите меня? Нет, не верю!

— Еще как предам. И получу от этого большое удовольствие.

— Вам не нравится план?

— Не нравится. Дживс давеча сказал: он доволен, что доставил радость. Так вот, мне он никакой радости не доставил. Я считаю, мысль, которую он высказал, не сделала бы чести и пожизненному обитателю сумасшедшего дома, удивляюсь даже, как он до такого опустился. Будьте любезны, блокнот, Стиффи, и поживее.

Она молчала.

— Я не исключала, что вы можете так поступить, — наконец проговорила она.

— А теперь знаете это точно, — отозвался я. — Блокнот, Стиффи, будьте любезны.

— Никакого блокнота я вам не дам.

— Прекрасно. Сейчас же иду к Линкеру и все ему расскажу.

— Великолепно. Ступайте. Но не успеете вы отойти от дома, как я уже буду в библиотеке и все расскажу дяде Уоткину.

Она вздернула подбородок, явно считая, что ловко перехитрила противника, и, вдумавшись в сказанное ею, я был вынужден признать, что она и в самом деле ловко меня перехитрила. Я совершенно выпустил из виду возможность такого поворота событий. Что я мог ответить? Лишь растерянно кашлянул, на большее меня не хватило. Не скроешь жалкой истины: Бертрама Вустера загнали в угол.

— Вот так-то. Что теперь скажете?

Легко ли мужчине, который считает себя хозяином положения, почувствовать, что он утратил эту роль, и опуститься до позорной необходимости упрашивать? Но другого пути не было. Мой голос, который до этого звучал властно и решительно, стал выше тембром и слегка задрожал.

— Какого черта, Стиффи! Неужели вы так поступите?

— Непременно, если вы не умаслите дядю Уоткина.

— Но как я могу его умаслить, как? Стиффи, не подвергайте меня этим страшным пыткам.

— Придется. И что тут такого страшного? Не съест же он вас.

С этим я согласился.

— Да, разве что не съест.

— Не страшнее, чем визит к дантисту.

— Гораздо страшнее, чем десять визитов к десяти дантистам.

— Зато какое вы почувствуете облегчение, когда все кончится.

Слабое утешение. Я внимательно вгляделся в ее лицо, надеясь найти хоть слабый признак того, что она смягчилась. Увы, ни тени. Эта особа и всегда была жестка, как ресторанный бифштекс, такой и осталась. Киплинг был прав. Женщина всего лишь женщина. Никуда от этого не денешься.

Я сделал последнюю попытку:

— Стиффи, не будьте так жесткосердны.

— Буду.

— И это несмотря на то что я устроил в вашу честь великолепный обед у себя дома, — простите, что напоминаю о нем, — не жалел расходов?

— Подумаешь.

Я пожал плечами. Наверно, я в тот миг был похож на римского гладиатора — это были когда-то такие ребята, они в числе прочего набрасывали друг на друга связанные простыни, — который услышал, как глашатай выкрикнул на арене его номер.

— Ну что ж, ладно, — сказал я.

Она улыбнулась мне материнской улыбкой.

— Какое мужество. Узнаю моего маленького храбреца.

Не будь я столь озабочен, я, естественно, возмутился бы, как она посмела назвать меня своим маленьким храбрецом, но в тот ужасный миг махнул рукой на наглую выходку.

— Где этот монстр, ваш дядюшка?

— Должно быть, в библиотеке.

— Отлично. Иду к нему.

Не знаю, читали ли вам в детстве рассказ о писателе, чья собака слопала бесценную рукопись книги, которую он писал. И писатель, вместо того чтобы впасть в бешенство, если вы помните, печально посмотрел на пса и сказал: «Ах, Алмаз, Алмаз, если бы ты только знал, что сейчас сделал». Я слышал рассказ в своей детской, и он навсегда остался у меня в памяти. А сейчас всплыл, потому что, выходя из комнаты, я посмотрел на Дживса в точности как тот писатель на своего пса. Я ничего ему не сказал, но, уверен, он догадался, о чем я подумал.

Было очень неприятно, что Стиффи напутствует меня, издавая воинственные кличи. В сложившихся обстоятельствах это было гривуазно и свидетельствовало о сомнительном вкусе.

Глава IX

Те, кто хорошо знает Бертрама Вустера, говорят, имея на то все основания, что моя душа наделена большим запасом жизненных сил, и потому даже в самых неблагоприятных обстоятельствах я обычно поднимаюсь в высшие пределы, как бы ни были тяжелы удары судьбы. Меня не упрекнешь, что я склоняю голову и предаюсь унынию. Однако когда я двигался к библиотеке, где должен был выполнить навязанную мне отвратительную миссию, по моему виду можно было догадаться, что жизнь обошлась со мной довольно круто, у меня нет ни малейшего желания это скрывать. Я еле передвигал ноги, казалось, они налиты свинцом, — так вроде бы принято говорить.

Стиффи сравнила предстоящую мне операцию с визитом к дантисту, но, приближаясь к упомянутой двери, я чувствовал себя как в школьные времена, когда шел к директору получать взбучку. Вы, конечно, помните, как я однажды вечером спустился тайком в кабинет преподобного Обри Апджона за печеньем и вдруг оказался нос к носу со старым чертом: на мне немнущаяся полосатая пижама, он в костюме и смотрит на меня точно удав на кролика. В тот вечер, прежде чем отпустить меня, он назначил мне свидание на завтра, в половине пятого, на том же месте, и сейчас я почти так же холодел от страха, как в тот далекий день моего детства. Вот я постучал в дверь, и голос, который трудно было принять за голос человека, пригласил меня войти.

Единственная разница заключалась в том, что преподобный Обри сидел в кабинете один, а сэр Уоткин Бассет был окружен компанией друзей. Когда я поднес руку к дверной панели, мне послышался гул голосов, а войдя, я убедился, что слух не обманул меня. За столом сидел папаша Бассет, рядом стоял полицейский Юстас Оутс.

Если раньше сердце у меня замирало, то при виде этой парочки заколотилось как сумасшедшее. Не знаю, доводилось ли вам когда-нибудь представать перед мировым судьей, но если доводилось, вы подтвердите, что это не забывается, и если спустя какое-то время вы вдруг видите сидящего за столом мирового судью, а рядом с ним стоит полицейский, вы вследствие неизбежно возникающих ассоциаций испытываете легкий шок и теряете присутствие духа.

Старикашка Бассет бросил на меня острый взгляд, от которого сердце совсем зашлось.

— Да, мистер Вустер?

— Э… а… могу я поговорить с вами?

— Поговорить со мной? — Я видел, что в душе сэра Уоткина Бассета борются непреодолимая неприязнь к Бустерам, которые грозят заполонить его святая святых, и чувство долга по отношению к гостю. Наконец последнее взяло верх. — Ну что же… То есть… Если вы действительно… Да, конечно… Садитесь, пожалуйста.

Я сел и почувствовал себя гораздо увереннее. В суде вы обязаны стоять. Старый хрыч метнул в мою сторону взгляд — не краду ли я ковер? — и снова обратился к полицейскому:

— Ну что же, Оутс, думаю, мы все обговорили.

— Очень хорошо, сэр Уоткин.

— Вы уяснили, что я прошу вас сделать?

— Да, сэр.

— Что касается другого дела, я вникну в него со всем вниманием, помня о высказанных вами подозрениях. Будет проведено самое тщательное расследование.

Ревностный служака удалился, громко топая. Старикашка Бассет принялся перекладывать бумаги на столе. Потом скосил на меня глаз.

— Мистер Вустер, это был полицейский Оутс.

— Да.

— Вы его знаете.

— Я его видел.

— Когда?

— Сегодня днем.

— А позже?

— Нет.

— Вы совершенно уверены?

— Да, совершенно.

— Хм.

И снова взялся за бумаги, потом завел другую пластинку.

— Мы были очень огорчены, мистер Вустер, что вы не остались с нами в гостиной после ужина.

Конечно, такое признание слегка обескураживало. Не может же человек хоть сколько-нибудь деликатный признаться хозяину дома, что бегает от него, как от прокаженного.

— Вас очень не хватало.

— В самом деле? Я тоже очень огорчен. У меня немного разболелась голова, и я пошел к себе отдохнуть.

— Понятно. И все время оставались у себя?

— Да.

— Вы, случайно, не вышли прогуляться и подышать свежим воздухом? Очень помогает при головной боли.

— Нет, я все время лежал.

— Понимаю. Однако странно: моя дочь Мадлен говорит, что дважды заходила к вам после ужина, но комната была пуста.

— В самом деле? Она не застала меня?

— Нет.

— Наверно, я был в другом месте.

— Та же самая мысль пришла в голову и мне.

— А, вспомнил. Я действительно выходил два раза.

— Ясно.

Он взял ручку и нагнулся над столом, постукивая ручкой по указательному пальцу левой руки.

— Сегодня вечером кто-то похитил каску у полицейского Оутса, — сообщил он, меняя тему.

— Да что вы!

— Представьте себе. К сожалению, он не разглядел злоумышленника.

— Не разглядел?

— Нет. В тот миг, когда совершалось преступление, он сидел к негодяю спиной.

— Конечно, трудно разглядеть злоумышленника, если сидишь к нему спиной.

— Что верно, то верно.

— Да уж.

В разговоре наступила пауза. И хотя мы вроде бы соглашались друг с другом по всем пунктам, я по-прежнему чувствовал, что обстановка напряженная, и попытался разрядить ее байкой, которую помнил еще со времен in statu pupillari.[21]

— Так и хочется спросить: «Quis custodiet ipsos custodes?» Что скажете?

— Прошу прощения?

— Это так древние римляне шутили, — объяснил я. — Quis — кто, custodiet — охранит, ipsos custodes — самих стражников. Довольно смешно, я считаю, — продолжал я, разжевывая шутку, чтобы его скудный умишко мог наконец уразуметь смысл, — человек охраняет людей, чтобы у них никто ничего не украл, а кто-то приходит и грабит самого охраняющего.

— А-а, теперь понял. Что ж, могу допустить, что человек с определенным складом ума способен усмотреть в произошедшем нечто забавное. Но уверяю вас, мистер Вустер, что я как мировой судья не разделяю подобную точку зрения. Я подхожу к делу со всей возможной серьезностью, и, когда преступник будет пойман и взят под стражу, я использую все доступные мне средства, чтобы добиться от него признания моих взглядов единственно правильными.

Мне все это очень не понравилось. Охватила неожиданная тревога за судьбу старого друга Линкера.

— Скажите, а какое наказание его, по-вашему, ждет?

— Ценю вашу любознательность, мистер Вустер, но в данный момент я не готов поделиться с вами моими соображениями. Могу только сказать, повторив слова покойного лорда Асквита: поживем — увидим. Возможно, вы очень скоро сможете удовлетворить свое любопытство.

Мне не хотелось бередить старые раны, я всегда был склонен считать, что пусть мертвое прошлое хоронит своих мертвецов, однако подумал, что подсказка не повредит.

— Меня вы оштрафовали на пять фунтов, — напомнил я.

— Вы уже изволили сообщить мне об этом нынче, — ответил он и облил меня холодом сквозь стекла пенсне. — Но, если я правильно понял, нарушение закона, которое привело вас ко мне, на скамью подсудимых в полицейском суде на Бошер-стрит, было совершено вечером в день ежегодных Гребных гонок между восьмерками Оксфордского и Кембриджского университетов, когда власти по традиции смотрят сквозь пальцы на некоторые вольности. В нынешнем деле не существует смягчающих вину обстоятельств. И когда я буду судить преступника, нагло похитившего у полицейского Оутса государственную собственность, он, без сомнения, не отделается всего лишь штрафом.

— Неужели в тюрьму посадите?

— Я сказал, что не готов делиться с вами моими соображениями по этому поводу, но уж коль скоро мы зашли с вами достаточно далеко в обсуждении дела, что ж, поделюсь. На ваш вопрос, мистер Вустер, я могу дать лишь утвердительный ответ.

Гробовое молчание. Он по-прежнему стучал концом ручки по указательному пальцу, а я, если память мне не изменяет, принялся поправлять галстук. Расстроился я ужасно. Бедняга Линкер, его вот-вот заключат в темницу, ведь я его друг, меня кровно волнует его судьба, его карьера, как тут не волноваться. Ничто так не мешает продвижению священника вверх на избранном им поприще, как отбывание срока в каталажке.

Бассет положил ручку.

— Ну-с, мистер Вустер, вы, кажется, хотели поведать мне, что привело вас сюда?

Я слегка вздрогнул. Не подумайте, что я забыл о миссии, которую явился выполнить, просто все эти малоприятные разговоры отодвинули ее на периферию сознания, и столь грубое напоминание о ней немного травмировало меня.

Я понимал, что, прежде чем приступить к главному, необходим предварительный обмен репликами. Если отношения между двумя собеседниками натянутые, не может один из них просто брякнуть другому, что хочет жениться на его племяннице. Конечно, если он обладает чувством такта, а Вустеры тактом всегда славились.

— Ах да, конечно. Спасибо, что напомнили.

— Не за что.

— Мне просто захотелось заглянуть к вам и поболтать.

— Понятно.

Теперь нужно было деликатно подойти к теме, и я этот подход нашел.

— Скажите, мистер Уоткин, вы когда-нибудь задумываетесь о любви? — Это я положил первый мяч, удар по которому, как я надеялся, приведет к доверительному разговору.

— Простите, о чем?

— О любви. Вам доводилось размышлять об этом предмете?

— Вы что же, пришли ко мне болтать о любви?

— Да, именно о ней. Не знаю, заметили ли вы одну удивительную особенность — она буквально окружает нас. От нее никуда не скрыться. От любви то есть. Куда ни повернись, она тут как тут, переполняет все живое. Совершенно поразительно. Возьмите, к примеру, тритонов.

— Мистер Вустер, вам, кажется, нехорошо?

— Нет, благодарю вас, я отлично себя чувствую. О чем бишь я? Ах да, о тритонах. Вы не поверите, но Гасси Финк-Ноттл рассказывал мне, что в сезон спаривания они влюбляются как безумные. Выстраиваются в ряд и буквально часами машут хвостом перед своими избранницами. Так же и морские звезды. Подводные черви от них не отстают.

— Мистер Вустер…

— И даже, как утверждает Гасси, ленточные водоросли. Вы удивлены? Я тоже удивился. Но он уверяет, что это истинная правда. Убей меня Бог, если я смогу вам объяснить, на что надеется влюбленная морская водоросль, но в полнолуние она явственно слышит зов любви и откликается на него всем своим существом. Наверно, ее вдохновляет мечта, что ею будут восхищаться все остальные морские водоросли, которые, несомненно, испытывают на себе чары полнолуния. Как бы там ни было, я хочу сказать, что луна сейчас почти полная, и уж если она оказывает такое влияние на ленточные водоросли, можно ли обвинять человека — например, меня, — что он тоже не устоял?

— Боюсь…

— Неужели у кого-то повернется язык? — решительно наступал я и для убедительности добавил: — Ответьте по совести.

Но в его глазах не зажегся ответный блеск понимания. Он смотрел на меня все тем же тупым взглядом — будто он баран, а я новые ворота.

— Боюсь, мистер Вустер, вы сочтете мой ум недостаточно острым, но я не могу взять в толк, о чем вы ведете речь, хоть убей.

Вот теперь настало время нанести ему сокрушительный удар, и я вдруг с радостью обнаружил, что той трусливой дрожи, которая начала бить меня еще в спальне Стиффи, нет и в помине. Не скажу, чтоб я обрел прежнюю галантную развязность в обхождении и сумел в случае необходимости с должным высокомерием сбить щелчком пылинку с драгоценного кружева брабантской манжеты, однако чувствовал себя вполне спокойно и уверенно.

Мое волнение улеглось, потому что я знал: через минуту-другую я подложу под старого хрыча динамитную шашку, и он усвоит урок, что жизнь состоит не из одних только сплошных удовольствий. Если мировой судья содрал с вас пять фунтов в наказание за безобидную мальчишескую шалость, хотя по справедливости было бы вполне довольно погрозить вам пальцем и укоризненно покачать головой, приятно думать, что сейчас он начнет извиваться, как угорь на горячей сковородке.

— Я веду речь о себе и о Стиффи.

— О Стиффи?

— Да, о Стефани.

— О Стефани? Вы имеете в виду мою племянницу?

— Совершенно верно, вашу племянницу. Сэр Уоткин, — произнес я подобающим в столь торжественных обстоятельствах тоном, — сэр Уоткин, я имею честь просить руки вашей племянницы.

— Вы… как вы сказали?!

— Я имею честь просить у вас руки вашей племянницы.

— Ничего не понимаю.

— Что ж тут понимать? Я хочу жениться на Стиффи. Она хочет выйти замуж за меня. Теперь уразумели? Вспомните о ленточных водорослях.

Никому бы и в голову не пришло, что я охочусь за ее деньгами, — у нее их просто не было. После слов «прошу руки вашей племянницы» он вылетел из кресла, как фазан из кустов. Сейчас он снова в него опустился и начал обмахиваться ручкой. Казалось, он постарел лет на десять.

— Она хочет выйти за вас замуж?

— В общем, да.

— Но я даже не знал, что вы знакомы.

— О, знакомы мы давно. Сколько раз мы, если можно так выразиться, прогуливались под сенью струй. Еще бы мне не знать Стиффи. Ну как же, если бы я не был с ней знаком, разве я захотел бы на ней жениться, посудите сами.

Он, видимо, согласился, что это резонно. Умолк, сидел не шевелясь и тихо постанывал. Я снова вспомнил о правилах хорошего тона.

— Вы не потеряете племянницу, сэр Уоткин. Напротив, у вас появится племянник.

— На кой он мне черт, этот племянник?

Чего и следовало ожидать.

Он встал и, беспрестанно повторяя: «О Боже мой, Боже мой!», подошел к камину и неверной рукой нажал кнопку звонка. Потом вернулся к столу, сел и сжал голову руками. Появился дворецкий.

— Баттерфилд, — обратился к нему сэр Уоткин хриплым шепотом, — найдите мисс Стефани и скажите, что я хочу поговорить с ней.

Наступила сценическая пауза, но не такая длинная, как можно было ожидать. Стиффи появилась минуту спустя, не больше. Думаю, она пряталась где-то поблизости, с нетерпением ожидая приглашения. Впорхнула к нам веселая, счастливая.

— Вы хотели видеть меня, дядя Уоткин? Ах, Берти, добрый вечер.

— Добрый вечер.

— Я не знала, что вы здесь. Обсуждали с дядей Уоткином что-нибудь интересное?

Старик Бассет очнулся от столбняка, в котором пребывал, и издал звук, напоминающий предсмертное кряканье утки.

— «Интересное» — не то слово. — Он провел языком по бледным до синевы губам. — Мистер Вустер только что объявил мне, что хочет на тебе жениться.

Должен признать, эта барышня превосходно сыграла свою роль. Она с изумлением посмотрела на дядюшку. Потом с таким же изумлением посмотрела на меня. Стиснула руки. По-моему, даже покраснела.

— Берти, неужели!

Старик Бассет сломал ручку пополам. Я все ждал, когда это произойдет.

— Ах, Берти, я так польщена.

— Польщена? — Я уловил в ее голосе нотку недоверия. — Вы сказали — «польщена»?

— Ну конечно, ведь это величайший комплимент, который мужчина может сказать женщине. Все великие умы так считают. Я бесконечно горда и благодарна… Но, Берти, дорогой, прошу вас, не сердитесь на меня. Увы, это невозможно.

Я всегда считал, что лишь чудодейственные эликсиры Дживса способны так лихо извлекать нас из глубин небытия, но слова Стиффи возвратили Бассета к жизни еще быстрее. Только что перед нами был сломленный жизнью дряхлый старик, он весь сник, съежился, скукожился в кресле, казалось, никакая сила его не поднимет. И вдруг вскочил, глаза засверкали, на губах появилась улыбка. В сердце ожила надежда.

— Невозможно? Ты что, не хочешь за него замуж?

— Нет.

— Но он сказал, что хочешь.

— Наверное, он говорил о ком-то другом. Нет, Берти, дорогой. Это невозможно. Понимаете, я люблю другого.

Старик Бассет так и дернулся.

— Другого? Кого же?

— Самого необыкновенного человека в мире.

— У него, надо полагать, есть имя?

— Его зовут Гарольд Линкер.

— Гарольд Линкер?… Линкер… Я знаю только одного Линкера, это…

— Священник. Правильно, это он.

— Ты любишь священника?

— Ах! — воскликнула Стиффи и закатила глаза с восторженным видом, напомнив мне тетю Далию, когда та произносила похвальное слово шантажу. — Мы уже несколько недель как тайно обручены.

Судя по выражению, которое появилось на физиономии папаши Бассета, он не склонен был отнести это сообщение к числу радостных. Брови его сошлись в ниточку, как у посетителя ресторана, который заказал порцию устриц и, проглотив первую, обнаружил, что они не слишком свежие. Я понял, что Стиффи проявила глубокое знание человеческой натуры, когда сказала мне, что просто так прийти к дядюшке и сказать о помолвке нельзя, надо его сначала хорошенько подготовить. Несомненно, он разделял предубеждение всех родителей и ближайших родственников, что священник — незавидная партия.

— Дядя Уоткин, милый, в вашем распоряжении имеется приход. Мы с Гарольдом надеемся, что вы отдадите этот приход ему, и тогда мы сможем сразу пожениться. Вы же понимаете, ему будут не только больше платить, он начнет делать карьеру и сможет многого достичь. До сих пор Гарольд играет вторую скрипку. Он младший священник и не может развернуться. Но дайте ему приход, и посмотрите, как сразу же проявятся его таланты. Поверьте, стоит ему взяться за дело, как он очень скоро поднимется на самую высокую вершину.

Она с девичьей восторженностью витала под облаками, но старикашка Бассет не проявлял ни тени девичьей восторженности. То есть, конечно, было бы очень странно, он ведь не барышня, но факт остается фактом — не проявлял, и все тут.

— Смешно!

— Почему?

— Я и во сне…

— Но почему же?

— Во-первых, ты слишком молода…

— Какая чепуха. Три мои подруги, с которыми я училась в школе, вышли замуж в прошлом году. Я древняя старуха по сравнению с нынешними невестами, которые прямо из колыбели идут к алтарю.

Папаша Бассет стукнул кулаком по столу и угодил, как я с радостью заметил, в лежащую острым концом вверх кнопку. От боли он в бешенстве проревел:

— Все это безумие, бред, выкинь из головы. И слышать об этом не желаю.

— Но что вы имеете против Гарольда?

— Против него лично я ничего не имею. Он, кажется, ревностно выполняет свои обязанности, в приходе его любят…

— Он прелесть.

— Очень может быть.

— Он играл в регби в сборной Англии.

— Очень может быть.

— На теннисном корте ему нет равных.

— Охотно верю. Но все это не резон, чтобы он женился на моей племяннице. Какими средствами, кроме жалованья, он располагает — если, конечно, располагает?

— Доход около пятисот фунтов в год.

— Ну, насмешила!

— По-моему, это совсем неплохо. Пятьсот фунтов очень хорошие деньги, если хотите знать. И потом деньги не имеют никакого значения.

— Еще как имеют.

— Вы в самом деле так думаете?

— Конечно. Ты должна рассуждать здраво.

— Ну что же, буду рассуждать здраво. Если вы хотите, чтобы я вышла замуж из-за денег, я выйду замуж из-за денег. Берти, я согласна. Пусть ваш портной снимает мерку для свадебного костюма.

Ее слова произвели эффект взорвавшейся бомбы. Старикашкин возглас «Что!» и мой крик «Вы с ума сошли!» одновременно взлетели в воздух и оглушили всех, причем мой вырвался из самого сердца и содержал еще больше лошадиных сил, чем его. Я был в полном ужасе. Жизнь научила меня, что от женщин следует ожидать всего, и я не исключал, что Стиффи в ходе боевых действий выкинет этот смертельный номер в качестве отвлекающего маневра. В маневрах я никогда не научусь разбираться. Прошлым летом в Бринкли-Корте я совсем запутался — что ни шаг, то маневр.

— Берти купается в деньгах, и вы сами согласитесь, что вустеровские миллионы — далеко не худший выбор. Конечно, Берти, дорогой, я выхожу за вас только потому, что хочу сделать вас счастливым. Но я никогда не полюблю вас так, как люблю Гарольда. Однако раз дядя Уоткин так решительно настроен против него…

Старик Бассет снова стукнул кулаком по кнопке, но на сей раз даже не заметил боли.

— Мое дорогое дитя, не говори глупостей. Ты ошибаешься. Ты просто не поняла меня. Я вовсе не настроен против этого молодого человека Линкера. Он мне нравится, я его уважаю. Если ты действительно уверена, что будешь с ним счастлива, я никогда не встану на твоем пути. Пожалуйста, выходи за него замуж. Что касается другого претендента…

Больше он ничего не сказал, лишь поглядел со страхом. Потом отвел глаза, словно при виде меня лишился остатка и без того иссякших сил, однако вскоре опять метнул в мою сторону беглый взгляд. Наконец закрыл глаза и откинулся на спинку кресла, хрипло дыша. Я решил, что мне тут больше делать нечего, и потихоньку выскользнул вон. Когда я закрывал дверь, Стиффи его радостно тормошила, а он безвольно покорялся ее объятиям.

Когда имеешь дядюшкой человека, подобного сэру Уоткину, трудно ожидать, что он будет долго терпеть объятия племянницы. Через минуту Стиффи вылетела из библиотеки и снова закружилась.

— Он гений, он гений, он гений, он гений, он гений! — пропела она, делая в воздухе разные движения руками и выказывая прочие признаки bien-кtre. — Я о Дживсе, — пояснила она, как будто заподозрила, что я могу отнести ее слова к старому хрычу Бассету. — Разве он не сказал, что успех обеспечен? Сказал. Разве он не оказался прав? Оказался. Берти, а Дживса можно поцеловать?

— Разумеется, нет.

— Ну, тогда я поцелую вас.

— Нет, нет, благодарю. Мне от вас нужно одно, мисс Бинг: блокнот.

— Но я непременно должна кого-нибудь поцеловать. Не целовать же мне Юстаса Оутса, черт возьми.

Она осеклась. Веселья на физиономии поубавилось.

— Юстас Оутс, — задумчиво произнесла она. — В водовороте нынешних событий я о нем и забыла. Кстати, совсем недавно — я как раз дожидалась на лестнице, когда же разразится скандал, — мы с ним обменялись двумя-тремя репликами, и поверьте, Берти, его настроение мне очень не понравилось.

— Где блокнот?

— Господи, дался вам этот блокнот. Я говорю о Юстасе Оутсе и о том, что мне не понравилось его настроение. Он считает, что это я украла каску.

— Что?!

— Просто уверен. Я — подозреваемый номер один. Сказал мне, что читает много детективных романов, а в них следователь первым делом определяет, у кого был мотив совершить преступление. Потом — у кого была возможность. И, наконец, собирает улики. И объявил все тем же возмутительно наглым тоном, каким отчитывал меня давеча за поведение Бартоломью и нанес кровную обиду, я ему этого не спущу, — объявил, что мотив у меня был. И возможность тоже, поскольку он видел меня на дороге незадолго до того, как было совершено преступление. Что касается улик, как вы думаете, что он мне показал? Мою перчатку! Он поднял ее на месте преступления, когда измерял отпечатки шагов, высматривал, нет ли сигаретного пепла, и бог знает что он там еще искал. Вы помните, Гарольд принес мои перчатки, но оказалась только одна. Другую он, наверно, обронил, когда тянулся за каской.

Ну вот, в очередной раз Гарольд Линкер продемонстрировал миру, какой он растяпа. Тупая боль буквально раздавила меня, казалось, чья-то сильная рука огрела меня по темени дубинкой. Какие дьявольски хитроумные способы постоянно изобретает этот болван людям на погибель.

— Да уж, еще бы ему да не обронить.

— Что значит — еще бы ему да не обронить?

— Но ведь обронил же, правда?

— Одно дело сказать «обронил», и совсем другое — «еще бы ему да не обронить», и к тому же таким гнусным, издевательским, высокомерным тоном, как будто вы сами знаменитый иллюзионист. Не понимаю, Берти, почему вы всегда критикуете бедного Гарольда? Мне казалось, вы его друг.

— Да, я люблю его как брата. Но это не мешает мне считать, что из всех тупоголовых нескладех, которые когда-либо читали проповеди об аммореях и назареях, он самый безнадежный олух.

— Он далеко не так безнадежен и туп, как вы.

— По самым доброжелательным оценкам, он в двадцать семь раз тупее и безнадежнее меня. Его тупость начинается там, где моя кончается. Может быть, вы сочтете, что это сильно сказано, но он еще тупее и безнадежнее, чем Гасси.

Она с видимым усилием подавила вспыхнувший гнев.

— Ладно, оставим это. Важно другое: Юстас Оутс идет по моему следу, и я должна, не теряя времени, найти для его каски более надежное хранилище, чем мой комод. Я и оглянуться не успею, как полиция нагрянет обыскивать мою комнату. Как вы думаете, где ее лучше всего спрятать?

Я со скукой отмахнулся от ее глупостей.

— А, к черту, сами шевелите извилинами. Вернемся к главному вопросу: где блокнот?

— Господи, Берти, до чего вы мне надоели с этим блокнотом. Неужели вы не способны ни о чем другом говорить?

— Не способен. Где он?

— Вы будете смеяться, когда узнаете.

На моем лице застыло суровое выражение.

— Возможно, я когда-нибудь снова обрету способность смеяться — для этого мне надо уехать подальше от этого дома ужасов, но чтобы я засмеялся сейчас? И не надейтесь. Блокнот где?

— Ну уж если вам так хочется знать, пожалуйста: я положила его в серебряную корову.

Наверно, всем приходилось читать в романах, что у героя потемнело в глазах и все поплыло и закружилось. Когда я услышал эти слова, мне показалось, что стоящая передо мной Стиффи потемнела и закружилась. Казалось, я гляжу на негритянку, которая то появляется, то исчезает.

— Вы… куда вы его положили?

— В серебряную корову.

— Но почему, черт возьми, почему?!

— Просто так.

— Как же мне его теперь достать?

На губах юной авантюристки заиграла легкая улыбка.

— А, к черту, сами шевелите извилинами, — ответила она. — До скорой встречи, Берти.

И убежала, стуча каблучками, а я бессильно повис на перилах, пытаясь очухаться от этого кошмарного удара. Мир продолжал плыть и кружиться, и немного погодя я сообразил, что ко мне обращается плавающий в воздухе дворецкий.

— Прошу прощения, сэр. Мисс Мадлен просила меня передать вам, что будет очень рада, если вы сможете уделить ей несколько минут.

Я посмотрел на него невидящим взглядом, как осужденный глядит на тюремщика, который пришел на рассвете к нему в камеру объявить, что сейчас его расстреляют. Конечно, я понимал, что означает это приглашение. И голос, сообщивший о приглашении, узнал — это был голос Судьбы. Только одно может обрадовать Мадлен Бассет, если я уделю ей несколько минут.

— Мисс Бассет желает меня видеть?

— Да, сэр.

— А где мисс Бассет?

— В гостиной, сэр.

— Ну что ж, отлично.

Я призвал на помощь все мужество Бустеров и вновь стал самим собой. Высоко поднял голову, расправил плечи.

— Указывайте путь, — сказал я дворецкому, и он повел меня.

Глава X

Звуки тихой печальной музыки, доносившиеся из-за двери гостиной, отнюдь не способствовали поднятию духа, а когда я вошел и увидел Мадлен Бассет у пианино, за которым она сидела, точно поникший цветок, мне сразу захотелось дать деру. Однако я сдержал порыв и запустил пробный шар, спросив, как делишки.

Она будто и не слышала, судя по виду. Поднялась с табурета, постояла, грустно глядя на меня, совсем как Мона Лиза, когда в одно прекрасное утро почувствовала, что ей не перенести все скорби мира. Я уже хотел перебить это настроение, заговорив о погоде, но тут она произнесла:

— Берти…

Но это была лишь искра во тьме. Видно, предохранитель перегорел. Снова воцарилось молчание.

— Берти…

Очередное фиаско. Ничего не получалось.

Я начал немного нервничать. Мы уже однажды изображали с ней свидание глухонемых, это было летом, в Бринкли-Корте, но тогда во время длиннейших пауз мне удавалось маскировать неловкость сценической пантомимой. В последний раз мы беседовали, как вы, возможно, помните, а может быть, и нет, в столовой Бринкли-Корта, где был подан холодный завтрак, время от времени можно было взять яйцо под соусом карри или тертый сыр, и это очень помогало. Сейчас в отсутствие закусок нам оставалось лишь смотреть друг на друга, а это вызывает замешательство.

Ее губы приоткрылись. Сейчас слова вырвутся наружу. Она сделала глотательное движение, готовясь к новой попытке.

— Берти, я хотела видеть вас… я просила вас прийти, потому что хотела сказать… хотела сказать вам… Берти, я порвала с Огастусом, мы больше не жених и невеста.

— Знаю.

— Как, вы все знаете?

— Да, он мне рассказал.

— Тогда вы знаете, зачем я просила вас прийти. Я хотела сказать…

— Что сказать?

— Что я согласна.

— Согласны?

— Подарить вам счастье.

Казалось, у нее болит горло, она опять заболела ангиной, как в детстве, но, сделав еще несколько глотательных движений, она все же произнесла:

— Берти, я выйду за вас замуж.

Наверно, после такого признания большинство мужчин сочли бы, что бессмысленно противиться неизбежному, но я не сдался. Когда на карту поставлено самое дорогое, что у вас есть в жизни, нужно бороться до последнего, иначе потом будешь рвать на себе волосы.

— Как это благородно с вашей стороны, — вежливо отозвался я. — Я высоко ценю оказанную мне честь и так далее. Но хорошо ли вы подумали? Все ли взяли в соображение? Вам не кажется, что поступили слишком жестоко с нашим бедным Гасси?

— Жестоко? После того, что случилось нынче вечером?!

— Вот-вот, именно об этом я и хотел с вами поговорить. Я всегда считал, и уверен, вы разделяете мое мнение, что в подобных случаях, прежде чем сделать решительный шаг, стоит обсудить все с мудрым, знающим жизнь человеком и составить как можно более полную картину случившегося, вплоть до мельчайших деталей. Неужели вы хотите ломать потом руки и с рыданиями восклицать: «Ах, если бы я только знала!» Я считаю, что все нужно рассмотреть заново и подробнейше обсудить. Если вас интересует мое мнение, скажу, что вы несправедливы к Гасси.

— Я? Несправедлива? После того, что я видела собственными глазами…

— Ах, да вы смотрели не с того угла. Позвольте мне объяснить.

— Нечего здесь объяснять. Берти, не будем больше об этом. Я вычеркнула Огастуса из моей жизни. До нынешнего вечера я смотрела на него сквозь золотой туман любви, считала его идеалом. А сегодня он показал свое истинное лицо, я увидела сатира.

— Вот-вот, к этому я и веду. Именно тут вы жестоко ошибаетесь. Дело в том…

— Оставим эту тему.

— Но…

— Прошу вас!

— Как вам угодно.

Я заткнулся. Можно сколько угодно твердить, что tout comprendre, c’est tout pardonner, но если женщина не желает вас слушать, от слов нет никакого проку.

Она отвернулась от меня, — без сомнения, пытаясь скрыть безмолвную слезу, и снова наступило молчание, она промокала глаза платочком, а я стал перелистывать стоящие на пюпитре рояля ноты — чего там только не было.

Наконец она снова заговорила:

— Все напрасно, Берти. Конечно, я знаю, почему вы пытаетесь меня разубедить. Это все ваша прекрасная, благородная натура. Ради того, чтобы помочь другу, вы готовы на все, даже пожертвуете своим собственным счастьем. Но что бы вы ни сказали, я не изменю своего решения. У меня все кончено с Огастусом. С нынешнего вечера он для меня лишь воспоминание, и с каждым годом это воспоминание будет бледнеть и бледнеть, а мы с вами будем становиться все ближе и дороже друг другу. Вы поможете мне забыть. С вами я смогу со временем развеять чары, которыми околдовал меня Огастус… А сейчас, я думаю, следует все сказать папе.

Я отпрянул. Перед глазами до сих пор маячила искаженная ужасом физиономия хрыча Бассета, как же он испугался, что я вдруг стану его племянником. Его душа все еще содрогается при мысли, что он был на волосок от катастрофы, а теперь дочь собирается представить меня как будущего зятя, — нет, это слишком жестоко. Я терпеть не могу папашу Бассета, но нельзя же поступать так бесчеловечно.

— О Господи! — вырвалось у меня. — Прошу вас, не надо!

— Но как же, я должна. Он должен знать, что я выхожу за вас замуж. Он ведь думает, что через три недели я стану женой Огастуса.

Н-да, положеньице. Конечно, я ее понимаю. Родителя надлежит извещать о том, что происходит. Если не держать его в курсе, старикан заявится в церковь в цилиндре и с цветком в петлице, а никакого венчания нет, только никто не подумал, что ему надо сообщить.

— Не говорите ему хотя бы сегодня, — умолял я. — Пусть он немного остынет. Он только что пережил мучительное потрясение.

— Потрясение?

— Да. И сейчас еще не в себе.

В ее глазах появилось встревоженное выражение, отчего они слегка выпучились.

— Значит, я не ошиблась. Когда он сейчас выходил из библиотеки и я его встретила, мне именно показалось, что он не в себе. Он вытирал лоб и словно бы задыхался. А когда я спросила, что случилось, он ответил, что все мы в этом мире должны нести свой крест и что он не имеет права жаловаться, все могло обернуться гораздо хуже. Я не поняла, о чем он. Потом папа сказал, что примет сейчас теплую ванну, выпьет три таблетки аспирина и ляжет спать. Почему он так вел себя? Что произошло?

Не стоит посвящать ее во все подробности, решил я, это осложнит и без того запутанное положение. И потому лишь слегка приподнял перед ней занавес.

— Стиффи только что сказала ему, что хочет выйти замуж за священника.

— Стефани? Хочет выйти за священника? За мистера Линкера?

— Ну да, за моего старого друга Линкера. Он здорово расстроился. Видно, у него на священников аллергия.

Мадлен взволнованно дышала, прямо как пес Бартоломью после того, как слопал свечку.

— Но… но как же…

— Что — как же?

— Разве Стефани влюблена в мистера Линкера?

— По уши влюблена. Нет никаких сомнений.

— Но тогда…

Я понял, что у нее в мыслях, и тут же сформулировал:

— Между ней и Гасси ничего не может быть, хотели вы сказать? И вы совершенно правы. Вот вам и подтверждение. Именно это я с самого начала пытался вам втолковать.

— Но он…

— Да, я знаю, что он сделал. Однако мотивы его поступка были чисты, как горный снег. Даже чище. Сейчас я открою вам все, и когда вы выслушаете меня, клянусь, вы согласитесь, что он достоин сострадания, а не порицания.

Если надо рассказать интересную, увлекательную историю, поручите это Берти Вустеру, уж он не подкачает. Начав с того, какой цепенящий ужас охватывал Гасси при мысли, что он должен произнести спич за завтраком после венчания, я шаг за шагом описал ей во всей последовательности развернувшиеся события, и, должен признаться, я был чертовски красноречив. Когда я дошел до последней главы, глаза ее глядели в разные стороны, но она почти верила мне.

— И вы утверждаете, что Стефани спрятала блокнот в папину серебряную корову?

— Прямехонько в нее и засунула.

— В жизни не слышала ничего более удивительного.

— Согласен, очень странно, но правдоподобно, сами рассудите. Надо исходить из особенностей психологии индивидуума. Вы скажете, что ни за какие деньги не согласились бы поменяться характером со Стиффи, но такова уж ваша кузина.

— Берти, вы уверены, что не придумали эту историю?

— Да зачем бы?

— Я слишком хорошо знаю, как вы бескорыстны.

— А, вот вы о чем. Нет, я ничего не придумал. Все чистая правда. Вы мне верите?

— Поверю, если найду блокнот там, куда его положила Стиффи, как вы утверждаете. Надо пойти посмотреть.

— Я бы на вашем месте пошел.

— Иду.

— Великолепно.

Она побежала за блокнотом, а я сел за рояль и стал наигрывать одним пальцем «Вы вернулись, счастливые дни». В сложившихся обстоятельствах это был единственный доступный мне способ самовыражения. Я предпочел бы съесть пару яиц под соусом карри, потому что напряжение, в котором я прожил вечер, отняло у меня немало сил, но, как я уже заметил, яйца под соусом не наличествовали.

Меня переполняла радость. Я чувствовал себя точно участник марафонского бега, который много часов обливался потом и наконец первым достиг финиша. Единственное, что мешало мне безраздельно предаться радости, была смутная мысль, что в этом злополучном доме каждую минуту может случиться что-то неожиданное и испортить счастливый конец. Не верилось мне, хоть убей, что Тотли-Тауэрс так легко сдался, он только делает вид, а сам исподтишка готовит какую-нибудь пакость.

Так и оказалось. Мадлен очень скоро вернулась, но блокнота в ее руках не было. В означенном месте ей не удалось обнаружить ни малейших его следов. И, как я понял по ее репликам, она решительно отказывается верить, что блокнот вообще когда-либо существовал.

Не знаю, выплескивали ли на вас когда-нибудь ведро ледяной воды. Мне довелось испытать такое в детстве по милости конюха, с которым мы не сошлись во мнении по какому-то вопросу. Вот и сейчас мне показалось, что я лечу в пропасть.

Поди попробуй что-нибудь понять. Полицейский Оутс говорил, что, когда происходит что-то подозрительное, опытный сыщик первым делом старается определить мотив, а уж каким мотивом руководствовалась Стиффи, когда утверждала, что блокнот в корове, хотя его там не было, мне вовек не постичь. Эта авантюристка нагло обвела меня вокруг пальца, только зачем? Зачем ей было обманывать меня? Вот что обескураживало.

Нет, так это оставить нельзя.

— Вы действительно его там искали?

— Конечно.

— Хорошо смотрели?

— Еще бы.

— Стиффи клялась, что он там, она меня не разыгрывала.

— Вы так считаете?

— Что значит — я так считаю?

— Вас интересует мое мнение? Пожалуйста: я убеждена, что никакого блокнота и в помине никогда не было.

— Вы мне не поверили?

— Нет.

После такой отповеди говорить, разумеется, больше не о чем. Возможно, я произнес: «Ну что ж» — или издал какое-нибудь междометие, не помню, во всяком случае, я считал себя свободным. Приблизился к двери и словно в тумане распахнул ее. Я был поглощен своими мыслями.

Вам, безусловно, знакомо это состояние поглощенности своими мыслями. Вы глубоко ушли в себя, сосредоточились. Не замечаете того, что происходит вне вас. Я прошел чуть не весь коридор, ведущий к моей спальне, и только тогда мое сознание зарегистрировало страшный шум где-то рядом. Я остановился, стал осматриваться и слушать.

Этот шум на самом деле был стук, кто-то с грохотом колотил по чему-то. «Какой хулиган!» — возмутился я и тут же увидел самого хулигана. Хулиганом оказался Родерик Спод, он словно старался разнести в щепы дверь в комнату Гасси. Когда я подошел, дерево уже еле выдерживало канонаду ударов.

Зрелище мгновенно оказало успокаивающее действие на мои истерзанные нервы. Я будто родился заново. Сейчас объясню почему.

Наверно, всем знакомо приятное чувство облегчения, когда злая судьба упорно преследует вас и вдруг вы встречаете человека, на ком можно выместить долго подавляемую досаду. Коммерсант, у которого плохо идут дела, срывает злость на конторском служащем. Конторский служащий отыгрывается на посыльном. Посыльный дает пинка кошке. Кошка выскакивает на улицу и задает трепку котенку, котенок, замыкая круг, убегает в поле и принимается ловить мышь.

Именно это и произошло со мной. Доведенный до белого каления папашей Бассетом, Мадлен Бассет, Стиффи Бинг и иже с ними, преследуемый безжалостным Роком, я с отрадой подумал, что сейчас-то я сквитаюсь с Родериком Сподом.

— Спод! — властно крикнул я.

Он замер с поднятым кулаком и обратил ко мне горящее багровое лицо. Увидел, что это я, и в глазах погас кровожадный блеск. Казалось, он вот-вот угодливо завиляет хвостом.

— В чем дело, Спод, что все это значит?

— А, это вы, Вустер, здравствуйте. Какой приятный вечер.

Ох и потешу я свою душеньку, слишком долго мне пришлось копить досаду.

— При чем тут вечер — приятный он или не слишком. Честное слово, Спод, вы перешли все границы. Это была последняя капля, придется принять против вас самые суровые меры.

— Но как же так, Вустер…

— Как вы посмели устроить в доме этот немыслимый тарарам? Переполошили всех. Неужто вы забыли, что я приказал вам сдерживать свой необузданный нрав и не носиться с оголтелым видом, точно взбесившийся гиппопотам? Я-то думал, что после моих слов вы проведете остаток вечера, уединившись в своей комнате с хорошей книгой. А вы? Возобновили попытки напасть на моих друзей и нанести им увечья, за этим я вас и застал. Вынужден предупредить вас, Спод, что мое терпение не безгранично.

— Эх, Вустер, Вустер, ничего вы не понимаете.

— А что я должен понимать?

— Не знаете, что меня на это толкнул сам лупоглазый Финк-Ноттл. — На лице Спода появилось тоскующее выражение. — Я просто должен свернуть ему шею.

— И не мечтайте.

— Ну, вытрясу из него душу.

— И душу не вытрясете.

— Он назвал меня напыщенным ослом.

— Когда Гасси это сказал?

— В общем-то он не говорил. Он написал. Вот, смотрите.

Он вынул из кармана небольшой блокнот в коричневом кожаном переплете. Вот так сюрприз!

Мне снова вспомнился Архимед; короткий рассказ Дживса о том, как он открыл закон о действии выталкивающей силы, произвел на меня глубокое впечатление, я словно видел это собственными глазами. Вот он пробует ногой воду в ванне… входит в нее… ложится. Мысленно я повторял за ним все его движения — намыливал губку, мыл шампунем волосы, потом запел…

И вдруг, когда он легко взял высокую ноту, его голос умолк. Наступила мертвая тишина… Сквозь мыльную пену видно, какой необыкновенный свет горит в его глазах. Губка падает из рук, он этого не замечает. С уст срывается торжествующий возглас: «Ура! Я открыл! Открыл закон Архимеда!» И он выскакивает из ванны, вне себя от счастья.

Точно такое же действие оказало на меня чудесное появление блокнота. Миг ошеломленного молчания, потом торжествующий возглас. И я не сомневаюсь, что, когда я властно протягивал руку к блокноту, в моих глазах горел необыкновенный свет.

— Давайте сюда блокнот.

— Да, Вустер, я очень хочу, чтобы вы прочитали. Тогда вы меня поймете. Он попал мне в руки случайно. Я подумал, что сэру Уоткину Бассету будет спокойнее, если я возьмусь приглядывать за коровой. В округе сейчас то и дело кого-нибудь грабят, — торопливо пояснил он, — а эти стеклянные двери так ненадежны. И поэтому я… э-э… пошел в гостиную, где размещается коллекция, и вынул сливочник из горки. Меня удивило, что внутри что-то перекатывается. Я открыл крышку и увидел этот блокнот. Смотрите, — он ткнул своим похожим на банан пальцем, — вот что он пишет о том, как я ем спаржу.

Наверно, Родерик Спод решил, что мы с ним будем вместе читать, переворачивая страницы. Но я сунул блокнот в карман и увидел, как сильно он разочарован.

— Вы что же, Вустер, хотите забрать блокнот?

— Да.

— Но я собирался показать его сэру Уоткину. Там и о нем много.

— Спод, зачем же понапрасну огорчать сэра Уоткина?

— Может быть, вы и правы. Тогда я снова займусь дверью, буду ее высаживать?

— Ни в коем случае, — категорически запретил я. — Вы можете сделать только одно: испариться.

— Испариться?

— Да, испариться. Оставьте меня, Спод, я хочу побыть один.

Вот он скрылся за углом, и тогда я сам принялся колотить в дверь.

— Гасси!

Ни звука в ответ.

— Гасси, выходи!

— Не дождетесь, скорее сдохнете.

— Да выходи ты, балда, это я, Берти.

Но и это на него не подействовало.

Позднее он мне объяснил, что ему показалось, будто Спод искусно подделывается под мой голос. В конце концов я все-таки убедил Гасси, что это и в самом деле друг его детства, он, и никто другой, после чего услышал шум отодвигаемой мебели, дверь открылась, и он осторожно высунул голову, точно улитка, пожелавшая разведать обстановку после того, как кончилась гроза.

Не буду описывать в подробностях последовавшую бурную сцену. Вы, несомненно, не раз видели что-то подобное в кино, когда в последнюю минуту появляется десант американской морской пехоты и спасает осажденный гарнизон. Скажу только, что от радости он чуть ли не скакал вокруг меня, как собака. У него сложилось впечатление, что я одержал победу над Родериком Сподом в кулачном бою, и я решил не разубеждать его. Сунув ему в руку блокнот, я велел идти к Мадлен и показать ей, а сам вошел в свою комнату.

Дживс был там, занимался какими-то делами.

Я собирался, как только увижу его, выдать ему по первое число за нервотрепку, которую мне пришлось пережить по его милости, когда я беседовал с папашей Бассетом. Но сейчас я лишь рассиялся самой сердечной улыбкой, никаких злобных взглядов. Ведь в конце концов его план увенчался успехом, и вообще сейчас не время сводить счеты. Разве Веллингтон распекал своих солдат после Ватерлоо? Он хлопал их по плечу и ставил выпивку.

— А, Дживс, вы здесь.

— Да, сэр.

— Ну что же, Дживс, можно начинать складывать вещи.

— Простите, сэр?

— Возвращаемся домой. Завтра и уедем.

— Значит, сэр, вы не предполагаете продлить ваш визит в Тотли-Тауэрсе?

Я от души рассмеялся.

— Дживс, не задавайте глупых вопросов. Неужели человек по доброй воле захочет продлить свой визит в Тотли-Тауэрсе? Меня здесь ничто больше не задерживает. Я свой долг выполнил. Завтра проснемся и сразу в путь. Так что начинайте укладываться, рванем как можно раньше, не будем терять ни минуты. Ведь это не займет много времени?

— Нет, сэр. У нас всего два чемодана.

Он извлек их из-под кровати и, открыв тот, что побольше, принялся укладывать в него пиджаки, брюки и прочее, а я, расположившись в кресле, начал вводить его в курс последних событий.

— Так вот, Дживс, ваш план сработал без сучка без задоринки.

— Чрезвычайно рад это слышать, сэр.

— Конечно, этот ужас будет долго преследовать меня по ночам в кошмарных снах. Умолчу о том, что это вы меня в него втравили, скажу лишь, что заговор удался.

Благословение вылетело из дядюшки как пробка из шампанского, теперь ничто не помешает Стиффи и Линкеру предстать перед алтарем.

— Чрезвычайно удачный поворот событий, сэр. Значит, реакция сэра Уоткина оказалась именно такой, как мы ожидали?

— О, Дживс, такого мы и не ожидали. Вам доводилось наблюдать, как могучая шхуна становится игрушкой разъяренной стихии?

— Нет, сэр. Я предпочитаю бывать на побережье в тихие дни.

— Именно такая злосчастная шхуна возникла в моем воображении, когда я сообщил, что желаю стать его племянником, женившись на Стиффи. Он был ну в точности гибнущий «Геспер». Помните? Он плыл по бурному морю, а капитан еще взял с собой юную дочь, чтобы одному не скучно было.

— Да, сэр. Ее глаза — цветущий лен, лицо — нежнейший рассвет, а грудь бела, как ландыша цвет.

— Совершенно верно. Так вот, я говорил, ветер перевернул шхуну, и во все щели хлынула вода. А когда появилась Стиффи и сказала, что это ошибка и что на самом деле жених — Растяпа Линкер, его радости не было границ. Он тут же дал согласие на их брак. Так спешил, что даже заикался. Но зачем я все это рассказываю вам, Дживс, только время трачу на пустяки. Сейчас вы услышите настоящую сенсацию. После таких событий правительства подают в отставку. Я раздобыл блокнот.

— Неужели, сэр?

— Да, это святая истина. Я увидел его в руках у Спода, отобрал, и в эту самую минуту Гасси показывает его мисс Бассет и смывает со своего имени грязь. Не удивлюсь, если они уже заключили друг друга в пылкие объятия.

— Это ли не цель желанная, сэр.

— В самую точку, Дживс.

— Стало быть, вам не о чем больше тревожиться, сэр.

— Абсолютно не о чем. Я чувствую несказанное облегчение. Будто у меня на шее висел жернов, и вот я его сбросил. Я готов петь, танцевать. Не сомневаюсь, что Мадлен будет довольно увидеть проклятущий блокнот — и все уладится.

— Думаю, так и случится, сэр.

— Ты должен знать, Берти, — произнес Гасси, который появился в этот миг в дверях, похожий на привидение, которое к тому же пропустили через пресс для отжимания белья, — случилось непоправимое. Свадьбе не бывать.

Глава XI

Я схватился за голову, чувствуя, что земля уходит из-под ног.

— Не бывать?

— Не бывать.

— Твоей свадьбе?

— Моей.

— Не бывать твоей свадьбе?

— Именно так: не бывать.

— Ты в своем уме?

— В своем.

Не знаю, как поступила бы на моем месте Мона Лиза. Наверное, так же, как я.

— Дживс, — сказал я. — Бренди.

— Сию минуту, сэр.

Дживс улетучился, дабы выполнить миссию по оказанию милосердия ближнему, а я перенес все свое внимание на Гасси, который метался по комнате, как слепой, который вот-вот начнет рвать на себе волосы.

— Это невыносимо! — простонал он. — Для меня жизнь без Мадлен — не жизнь!

Конечно, от подобных высказываний оторопь берет, однако о вкусах не спорят. Один на девушку молится, а другого от одного ее вида тошнит. Помню, даже моя тетка Агата вызвала когда-то у покойного Спенсера Грегсона роковую страсть.

Бродя по комнате, Гасси наткнулся на кровать и воззрился на лежащую на ней свитую в жгут простыню.

— Я думаю, — сказал он отрешенно, как бы обращаясь к самому себе, — я думаю, на ней можно повеситься.

Надо как можно скорее отвлечь его от этих мыслей. Я уже более или менее смирился, что мою спальню превратили во что-то вроде зала заседаний Лиги Наций, но позволить людям сводить в ней счеты с жизнью? Ни за что не допущу.

— Здесь ты вешаться не будешь.

— Но где-то же я должен повеситься.

— Только не в моей спальне.

Он поднял брови.

— Можно мне посидеть в твоем кресле, возражать не будешь?

— Сиди.

— Спасибо.

Он сел и уставился в пустоту невидящим взглядом.

— Ну вот что, Гасси, — сказал я, — давай рассмотрим сделанное тобой заявление. Что за бред ты нес по поводу того, что свадьбе не бывать?

— Не бывать, и все.

— Разве ты не показал ей блокнот?

— Да, я показал ей блокнот.

— Она прочла, что ты там написал?

— Прочла.

— И разве она не tout comprendre?

— Поняла.

— И tout pardonner?

— Простила.

— Тогда ты что-то перепутал. Свадьба должна состояться.

— Говорю тебе, не состоится. По-твоему, я не способен уразуметь, когда дают согласие на свадьбу, а когда не дают? Сэр Уоткин категорически против.

Удара с этой стороны я не ожидал.

— Но почему? Вы что, поссорились?

— Да, из-за тритонов. Ему не понравилось, что я пустил их в ванну.

— А ты действительно пустил их в ванну?

— Пустил.

Я, точно опытный следователь на перекрестном допросе, задал коварный вопрос:

— Зачем?

Его рука затрепыхалась, будто он искал ту самую соломинку, чтоб схватиться.

— Я разбил аквариум. Аквариум стоял в моей спальне. Стеклянный аквариум, в котором я держу тритонов. Я разбил стеклянный аквариум, который стоял в моей спальне, и перенес тритонов в ванну, больше их было некуда посадить. Умывальник слишком маленький, тритоны любят простор. Поэтому я и перенес их в ванну. Потому что аквариум разбил. Стеклянный аквариум, что стоял в моей спальне. Я держу в стеклянном аквариуме…

Все ясно, если его не остановить, он до бесконечности будет ходить по кругу, и чтобы отвлечь его внимание, я громко стукнул фарфоровой вазой по каминной полке.

— Я понял, понял, продолжай, — сказал я, смахивая осколки в камин. — Как в число действующих лиц попал старый хрыч Бассет?

— Он захотел принять ванну. Разве мог я предположить, что кому-то взбредет в голову принимать ванну в такой поздний час? Я был в гостиной, и вдруг он врывается туда и вопит: «Мадлен, этот проклятый Финк-Ноттл напустил в мою ванну головастиков!» Кажется, я немного вышел из себя. Закричал: «Ах вы, старый осел, не смейте прикасаться к моим тритонам! И близко не подходите! Я провожу чрезвычайно важный опыт».

— Ясно. Что потом?

— Я стал объяснять ему, что хочу установить, влияет ли полнолуние на любовные игры тритонов. На его лице появилось странное выражение, он замялся, а потом возьми и брякни, что вынул из ванны пробку и спустил моих тритонов вместе с водой в канализацию.

Наверно, ему сейчас хотелось броситься на кровать и повернуться лицом к стенке, но я заставил его продолжать. Я должен узнать все до конца.

— И что ты сделал потом?

— Не оставил от него камня на камне. Обозвал всеми оскорбительными словами, какие только пришли в голову. Я и сам не подозревал, что мне известны такие ругательства. Они выскакивали откуда-то из подсознания. Сначала меня немножко сдерживало присутствие Мадлен, но скоро папаша приказал ей идти спать, и тут уж я развернулся вовсю. На миг умолк, чтобы перевести дух, а он тогда и объяви, что никакой свадьбы не будет, он запрещает, и пулей вылетел вон. А я позвонил дворецкому и попросил его принести мне стакан апельсинового сока.

Что за бред?

— Апельсинового сока?

— Я хотел как-то поддержать себя.

— Апельсиновым соком? В такое время?

— Мне был нужен именно апельсиновый сок.

Я пожал плечами.

— Сок так сок, — отозвался я. Вот вам еще одно доказательство, что все люди разные, я всегда это говорю.

— Кстати, сейчас я бы с удовольствием выпил чего-нибудь покрепче.

— Рядом с тобой зубной эликсир.

— Спасибо… Именно то, что нужно!

— Пей, не стесняйся.

— Спасибо, я свою меру знаю. Так что вот, Берти, какое сложилось положение. Он запретил Мадлен и думать обо мне, а я пытаюсь найти какой-нибудь способ умиротворить его. Боюсь, такого способа в природе не существует. Конечно, я его называл всякими нехорошими словами, но это еще не все…

— Как ты его называл?

— Ну, например, гнидой, я помню… вонючкой… Да, точно, я называл его косоглазой вонючкой. Но это бы ладно, это он мог бы простить. Скверно другое: я поносил его серебряную корову.

— Серебряную корову! — вырвалось у меня.

А ведь это идея! Моя мысль заработала. Я уже достаточно долго взывал к блестящим умственным способностям Бустеров с просьбой помочь мне распутать этот узел, и обычно мои призывы находят отклик. Когда Гасси помянул серебряную корову, мой ум вдруг, словно собака, взял след и побежал по полю, не отрывая носа от земли.

— Да. Зная, как он восхищается ею и дорожит, я стал искать слова, которые обидят его особенно больно, и назвал корову дешевой подделкой. Судя по тому, как он восхищался ею вчера за ужином, худшего оскорбления для коллекционера не сыскать. «Вы считаете вашу корову изделием восемнадцатого века! — крикнул я. — Тешьте себя иллюзиями, тешьте! На самом деле это дешевая современная подделка!» Я попал точно в цель. Папаша Бассет побагровел и заорал, что никакой свадьбы.

— Послушай меня, Гасси, — сказал я. — Кажется, я придумал.

Его лицо посветлело. Надежда воскресла прямо на глазах и готова была пуститься в пляс. Мой друг Финк-Ноттл всегда был большим оптимистом. Те, кому я рассказывал о его обращении к ученикам классической школы в Маркет-Снодсбери, вероятно, помнят, что он убеждал этих юных оболтусов никогда не терять надежды.

— По-моему, я знаю, как надо действовать. Гасси, ты должен украсть корову.

Он открыл рот, я думал, он сейчас скажет: «А, что?», но он и этого не сказал. Издал какой-то квакающий звук и замолчал.

— Это первый и самый важный шаг. Умыкнув и спрятав корову, ты сообщишь ему, что вещь находится у тебя, и спросишь: «Ну-с, что скажете теперь?» Я уверен: чтобы вернуть себе эту мерзкую тварь, он примет любые твои условия. Ты ведь знаешь коллекционеров. Сумасшедшие, все до единого. Представляешь, мой дядя Том до такой степени жаждет заполучить эту корову, что готов уступить в обмен на нее своего превосходного повара, Анатоля.

— Это не он творил чудеса в Бринкли, когда я там гостил?

— Он самый.

— И это он делал nonnettes de poulet Agnиs Sorel?[22]

— Он, этот маг и кудесник.

— И твой дядя готов расстаться с Анатолем, только бы получить эту безобразную корову? Ты это серьезно?

— Слышал от тети Далии из ее собственных уст.

Он глубоко вздохнул.

— Ну, тогда ты прав. Этот план, без сомнения, решит все затруднения. Если, конечно, в глазах сэра Уоткина эта корова и в самом деле такая великая ценность.

— Ты и не представляешь себе — какая. Верно, Дживс? — обратился я за подтверждением к Дживсу, который в эту минуту появился с бренди. — Сэр Уоткин Бассет запретил Мадлен выйти замуж за Гасси, — объяснил я, — а я его убеждаю, что выход один: если он хочет, чтобы старый хрыч переменил решение, он должен стащить корову и не отдавать, пока не вынудит папашу благословить жениха и невесту. Вы согласны?

— Разумеется, сэр. Если мистер Финк-Ноттл станет обладателем вышеупомянутого objet d’art, он получит возможность диктовать условия. Очень тонкий ход, сэр.

— Спасибо, Дживс. По-моему, неплохо, учитывая, что времени почти не было и я разработал стратегическую линию в считанные минуты. На твоем месте, Гасси, я бы начал действовать немедленно.

— Прошу прощения, сэр.

— Вы что-то сказали, Дживс?

— Я хотел предупредить, что сначала необходимо устранить препятствие, только потом мистер Финк-Ноттл сможет приступить к выполнению операции.

— Что за препятствие?

— Желая защитить свои интересы, сэр Уоткин выставил полицейского Оутса охранять гостиную, где хранится коллекция.

— Не может быть!

— Увы, сэр!

Свет, сияющий на лице Гасси, померк, он издал жалобный стон — было похоже на пластинку, когда у патефона кончается завод.

— Я думаю, что, проявив остроту ума, мы без труда уберем эту помеху. Помните случай в Чаффнел-Холле, сэр, когда сэр Родерик Глоссоп оказался запертым в садовом сарае, а все ваши попытки его вызволить терпели неудачу, потому что возле двери стоял полицейский Добсон?

— Отлично помню, Дживс.

— Я осмелился высказать предположение, что можно побудить его покинуть пост, если он узнает, что в кустах малины с ним желает встретиться горничная Мэри, с которой он обручен. Так мы и поступили, и все прошло как нельзя более успешно.

— Верно, Дживс. Однако я не представляю, как что-то подобное можно провернуть сейчас, — с сомнением проговорил я. — Вы, конечно, помните, что полицейский Добсон был молод, пылок, влюблен, такие не рассуждая бегут в малину, если им шепнуть, что там их ждет девушка. Юстас Оутс не романтический Добсон. Он в возрасте, наверняка давно женат, на свидание не побежит, ему бы за чашкой чая посидеть.

— Да, сэр, вы совершенно правильно заметили, что полицейский Оутс — солидный семейный человек. Я лишь предлагаю применить в нынешних чрезвычайных обстоятельствах тот же принцип. Оутса следует сманить тем, что согласуется с психологией данного индивидуума. Я бы высказал мысль, что мистер Финк-Ноттл должен довести до сведения полицейского, будто он видел его каску у вас.

— Вот это мысль!

— Да, сэр.

— Я все понял. Потрясающе! Именно то, что нужно.

Судя по остекленевшим глазам Гасси, он ничего не понял, и я принялся объяснять.

— Не так давно, Гасси, невидимая рука похитила головной убор этого служителя закона, тем самым плюнув ему в душу. Дживс считает, что если ты сообщишь ему, будто видел означенный убор в моей комнате, он примчится сюда, как разъяренная тигрица, у которой украли детеныша, и предоставит тебе полную свободу действий. Такова ведь суть вашего замысла, верно, Дживс?

— Совершенно верно, сэр.

Гасси на глазах оживал.

— Теперь дошло. Хитро придумано!

— Еще бы. Хитрейший ход, и с каким тонким знанием психологии. Великолепно, Дживс.

— Благодарю вас, сэр.

— Гасси, он сразу же клюнет. Скажешь ему, что каска у меня, выбьешь стекло и хвать корову. Проще простого. Маленький ребенок справится. Об одном я жалею, Дживс: мы лишаем тетю Далию всякой надежды заполучить сливочник. Ужасно досадно, что на него сейчас такой спрос.

— Согласен, сэр. Но, может быть, миссис Траверс поймет, что мистеру Финк-Ноттлу он нужнее, чем ей, и отнесется к потере философски.

— Может быть. А может быть, и нет. Но все равно ничего не поделаешь. В таких случаях, как нынешний, когда сталкиваются интересы индивидуумов, кто-то неизбежно должен остаться в проигрыше.

— Совершенно справедливое наблюдение, сэр.

— Не бывает в жизни, чтобы всегда все хорошо кончалось, — я хочу сказать, у всех без исключения.

— Не бывает, сэр.

— Сейчас главное — устроить судьбу Гасси. Поэтому не теряй времени, Гасси, и да поможет тебе Небо в твоих трудах.

Я закурил сигарету.

— На редкость здравая мысль, Дживс. Как вы до нее додумались?

— Меня натолкнул на нее сам полицейский, сэр, когда я с ним болтал. Из его слов я заключил, что он и в самом деле подозревает вас в похищении своей каски.

— Меня? Но почему, черт подери? Ведь я его почти не знаю. Я думал, он подозревает Стиффи.

— Сначала он действительно подозревал мисс Бинг, сэр. И до сих пор считает ее вдохновительницей преступления. Однако, по его мнению, у барышни был соучастник, который выполнил черную работу. Как я мог заключить, эту версию поддерживает и сэр Уоткин.

В памяти всплыло начало моего разговора с папашей Бассетом в библиотеке, и я наконец-то понял, чего он добивался. В словах, которые казались мне тогда пустым сотрясанием воздуха, я уловил зловещую подоплеку. Я-то думал, мы просто сплетничаем о волнующих событиях, которые только что произошли, а он на самом деле прощупывал меня и даже допрашивал.

— Но почему он решил, что соучастник — я?

— Когда полицейский встретил вас сегодня под вечер на дороге, он обратил внимание, что между вами и мисс Бинг существуют теплые, сердечные отношения. А когда он нашел на месте преступления перчатку, его подозрения усилились.

— Дживс, я вас не понимаю.

— Он считает, сэр, что вы влюблены в мисс Бинг и носили ее перчатку у сердца.

— Если бы я носил ее у сердца, как бы я умудрился ее уронить?

— По его представлению, сэр, вы достали ее, чтобы прижать к губам.

— Ну, это уж слишком, Дживс. Чтобы я стал прижимать к губам перчатки в тот самый миг, когда готовлюсь умыкнуть у полицейского каску?

— Вероятно, так поступил мистер Линкер, сэр.

Я хотел было объяснить Дживсу, что в любой ситуации Линкер поступит совсем не так, как обыкновенный, нормальный человек, у которого в голове чуть больше мозгов, чем у выскакивающей из часов деревянной кукушки, но мне помешал вновь появившийся Гасси. Он был окрылен, я понял, что дела идут неплохо.

— Берти, Дживс оказался прав, он будто прочел мысли Юстаса Оутса.

— Его заинтересовало твое сообщение?

— В жизни не видел, чтобы полицейский пришел в такое волнение. Он чуть не бросил свой пост и не помчался сломя голову сюда.

— Почему же не помчался?

— Не осмелился, ведь сэр Уоткин велел ему стоять на посту у двери.

Я понимал психологию этого человека. Он был в точности как тот парень, который стоял и стоял на горящей палубе, когда все остальные с нее попрыгали.

— В таком случае он, надо полагать, сначала известит папашу Бассета о ставших ему известными фактах и после этого попросит позволения действовать?

— Да. Думаю, он явится с минуты на минуту.

— Гасси, тогда тебе не надо быть здесь. Иди-ка лучше в холл.

— Бегу. Я только пришел рассказать.

— Как только он отойдет от двери, ты сразу в гостиную.

— Конечно. Положись на меня. Дело не сорвется. Дживс, это была гениальная мысль.

— Благодарю вас, сэр.

— Представляете, какой камень у меня с души свалился, ведь через пять минут все будет улажено. Об одном я только жалею, — задумчиво произнес Гасси, — зря я отдал старику блокнот.

Он сообщил об этом чудовищном поступке словно бы мимоходом, и я не сразу понял, какими последствиями он чреват. Когда же осознал, ужас проник в каждую клеточку моего тела. Казалось, я сижу на электрическом стуле и палачи уже включили ток.

— Ты отдал старику блокнот?!

— Да. Когда он уже уходил. Я подумал, там есть ругательства, которые я забыл.

Я схватился дрожащей рукой за каминную полку, иначе бы упал.

— Дживс!

— Слушаю, сэр.

— Еще бренди!

— Сейчас, сэр.

— И что вы носите его в маленьких рюмках, как будто это радий? Принесите бутылку.

Гасси вроде бы удивился.

— Берти, что-нибудь случилось?

— И ты еще спрашиваешь! — Я горько засмеялся. — Ха! Ну, ты меня доконал.

— Да о чем ты? Почему доконал?

— Неужели ты не понимаешь, идиот несчастный, что ты натворил? Теперь уже ни к чему красть корову. Если старик Бассет прочел то, что написано в блокноте, он никогда тебя не простит.

— Почему?

— Ты видел, какое впечатление это произвело на Спода. Уж если Спод осатанел, читая о себе горькую правду, неужели ты думаешь, она понравится папаше Бассету?

— Но он уже слышал о себе горькую правду. Я рассказывал тебе, как отделал его.

— Это еще могло сойти тебе с рук. «Пожалуйста, постарайтесь понять меня… я погорячился… вышел из себя», ну, и так далее. А вот хладнокровно записывать изо дня в день наблюдения в мельчайших подробностях — о, это совсем другое дело.

Наконец-то он понял. Лицо снова позеленело. Рот открылся, потом закрылся, как у золотой рыбки, которая нацелилась склевать муравьиное яйцо, а другая золотая рыбка ее опередила и перед самым носом слопала.

— Какой же я болван!

— Первостатейный.

— Что делать?

— Не знаю.

— Берти, придумай что-нибудь!

Я принялся напряженно думать, и старания мои увенчались успехом.

— Скажи, что именно произошло в конце этой вульгарной сцены? Ты отдал ему блокнот. Он сразу же воткнулся в него читать?

— Нет, сунул в карман.

— И, судя по его виду, по-прежнему намеревался принять ванну?

— Да.

— Тогда расскажи, в какой карман он его положил? В смысле — в карман чего? Что на нем было надето?

— Халат.

— А под халатом — думай, Финк-Ноттл, хорошо думай, от этого твоя судьба зависит, — а под халатом была рубашка, брюки и прочее?

— Да, брюки на нем были, я обратил внимание.

— Тогда надежда еще есть. Расставшись с тобой, он наверняка пошел к себе в комнату разоблачиться. Ты говоришь, он здорово разозлился.

— Раскалился докрасна.

— Очень хорошо. Знание человеческой природы дает мне основание предположить, что субъект в столь возбужденном состоянии не станет тратить время, шаря по карманам в поисках блокнота, который куда-то сунул, и тем более знакомиться со сделанными в нем записями. Он сбросит одежду и поскорее в ванную. Блокнот наверняка все еще в кармане халата, а халат он, без сомнения, кинул на кровать или на спинку стула, и тебе нужно прокрасться в его комнату и взять блокнот.

Я ожидал, что столь ясное логическое построение вызовет радостный возглас и бурные изъявления благодарности. Но Гасси лишь в сомнении водил ногами по ковру.

— Говоришь, надо прокрасться в его комнату?

— Да.

— Пропади все пропадом!

— В чем дело?

— Ты уверен, что другого способа нет?

— Конечно, уверен.

— Понятно… Берти, может, ты сходишь туда вместо меня?

— Нет.

— Многие бы пошли, не отказались помочь старому школьному другу.

— Мало ли на свете дураков.

— Берти, неужели ты забыл нашу прекрасную юность, школьные годы?

— Забыл.

— Не помнишь, как я поделился с тобой последней плиткой молочного шоколада?

— Не помню.

— А ведь я отдал тебе половину, и ты сказал, что сделаешь для меня все, если понадобится… Но если эти клятвы — святые клятвы, как назвали бы их некоторые, — ничего для тебя не значат, что ж, говорить нам больше не о чем.

Он потоптался в комнате, как та самая кошка в пословице, потом вынул из нагрудного кармана фотографию Мадлен Бассет и впился в нее взглядом. Наверное, черпал в ней силы. Вот глаза его заблестели. Лицо утратило рыбье выражение. Он вышел с решительным видом и тут же вернулся, да еще дверь за собой захлопнул.

— Берти, послушай, там Спод!

— Ну и что?

— Он бросился на меня.

— Что-о-о, бросился на тебя?

Я нахмурился. Я терпелив, но не надо испытывать мое терпение. Неужели после всего, что я сказал Родерику Споду, он не сдался? Невероятно! Я распахнул дверь и убедился, что Гасси не обманул меня. Спод действительно был в коридоре.

Увидев меня, он стал ниже ростом.

— Спод, вам что-нибудь от меня нужно? — обратился я к нему сурово, ледяным тоном.

— Нет, нет, ничего. Благодарю.

— Иди, Гасси, — сказал я и остался стоять, наблюдая, как он прошел мимо этой гориллы, стараясь держаться как можно дальше, и скрылся за углом. Убедившись, что все благополучно, я обратился к Споду.

— Спод, — произнес я ровным, бесстрастным тоном, — я приказал вам оставить Гасси в покое или не приказывал?

Весь его вид выражал мольбу.

— Пожалуйста, Вустер, может быть, вы позволите мне хоть как-нибудь его проучить? Ну самую малость: хотя бы дать пинка под зад?

— Никогда.

— Конечно, все будет, как вы скажете. — Он удрученно поскреб щеку. — А вы читали этот блокнот, Вустер?

— Нет.

— Он написал, что мои усы в точности похожи на бледное грязное пятнышко, которое осталось на краю кухонной раковины после того, как там раздавили таракана.

— У него всегда был поэтический склад ума.

— А когда я ем спаржу, перестаешь верить, что человек — венец творения.

— Да, помню, он говорил мне. Кстати, он прав. Я обратил внимание за ужином. Совет вам на будущее, Спод: берите овощи в рот деликатно и беззвучно. Не спешите, не набрасывайтесь на них с чавканьем. Старайтесь помнить, что вы человек, а не акула.

— Ха-ха-ха! Человек, а не акула! Очень остроумно, Вустер. Отлично сказано.

Он снова засмеялся — не скажу, чтоб очень искренне, как мне показалось; и тут подоспел Дживс с графином на подносе.

— Принес бренди, сэр.

— Что-то вы долго, Дживс.

— Да, сэр. Я снова приношу извинения за столь долгое отсутствие. Я задержался с полицейским Оутсом.

— Вот как, опять болтали?

— Не столько болтал, сэр, сколько останавливал ему кровь.

— Кровь?

— Да, сэр. С полицейским произошел несчастный случай.

Легкая досада мгновенно улетучилась, ее место заняла жестокая радость. Жизнь в Тотли-Тауэрсе закалила меня, благородные чувства притупились, известие, что с полицейским Оутсом приключился несчастный случай, вызвало у меня ликование. Честное слово, только одно могло доставить мне еще большее удовольствие: весть о том, что сэр Уоткин Бассет наступил на кусок мыла и всей своей тушей грохнулся в ванну.

— Что за несчастный случай?

— Его ранили, сэр, когда он пытался отнять серебряную корову сэра Уоткина Бассета у ночного грабителя.

У Спода вырвался крик:

— Но ведь корову не украли?

— Украли, сэр.

Родерик Спод был потрясен. Если вы помните, он с самого начала относился к корове с отеческой нежностью. Больше он слушать не стал, тут же унесся прочь, а мы с Дживсом вошли в комнату. Я сгорал от любопытства.

— Рассказывайте, Дживс, рассказывайте.

— Видите ли, сэр, добиться от полицейского связного повествования не удалось, однако я заключил, что он нервничал и волновался…

— Без сомнения, из-за того, что не может переговорить с папашей Бассетом, который, как мы знаем, принимает сейчас ванну, и получить у него позволение покинуть пост и рвануть ко мне за своей каской.

— Без сомнения, сэр. А поскольку он так сильно нервничал, ему чрезвычайно хотелось покурить трубку. Но это рискованно, ведь его могут застать с трубкой при исполнении обязанностей, да еще в комнате, которую заполнят клубы дыма, и потому он вышел в сад.

— Да уж, у этого Оутса ума палата.

— Стеклянную дверь он оставил открытой. А немного погодя его внимание привлекли доносившиеся из комнаты звуки.

— Что за звуки?

— Звуки крадущихся шагов, сэр.

— В комнату кто-то незаметно прокрался?

— Именно, сэр. А потом раздался звон разбитого стекла. Он поспешил в комнату, в которой, естественно, не было света.

— Почему?

— Потому что он его выключил, сэр.

Я кивнул. Мне было все ясно.

— Сэр Уоткин дал ему указание охранять коллекцию в темноте, чтобы у грабителя создалось впечатление, будто в комнате никого нет.

Я снова кивнул. Подлый прием, но чего еще ожидать от скудного умишка бывшего мирового судьи.

— Он подбежал к горке, где стояла корова, и чиркнул спичкой. Спичка сразу погасла, однако он успел разглядеть, что упомянутое произведение искусства исчезло. Он пытался осмыслить значение страшного открытия, как вдруг уловил какое-то движение и, оглянувшись, заметил смутную фигуру, которая выскользнула в стеклянную дверь. Он кинулся за ней в сад, почти догнал, вот-вот схватит, как вдруг из темноты выскочила смутная фигура…

— Та же самая?

— Нет, сэр, другая.

— Видно, все смутные фигуры только и дожидались нынешней ночи.

— Похоже на то, сэр.

— Лучше называйте их Пат и Майк, а то мы запутаемся.

— Может быть, А и Б, сэр?

— Пожалуйста, Дживс, если вам так больше нравится. Он почти догнал смутную фигуру А, сказали вы, как вдруг из темноты выпрыгнула смутная фигура Б…

— …и хвать его кулаком по носу.

У меня вырвалось восклицание. Все, тайна разгадана.

— Старина Линкер!

— Да, сэр. Без сомнения, мисс Бинг забыла его предупредить, что ночная операция отменяется.

— И он притаился поблизости, ждал меня.

— Напрашивается именно такое предположение, сэр.

Я с облегчением вздохнул, представляя себе расквашенную физиономию полицейского. Сложись все иначе, это была бы физиономия Бертрама Вустера.

— Нападение мистера Линкера отвлекло внимание полицейского от преследуемого им субъекта и позволило тому скрыться.

— А что Линкер?

— Узнав полицейского, он принес ему извинения, сэр. А потом ушел.

— Я его не виню. Даже остроумно, в каком-то смысле. Не знаю, Дживс, что обо всем этом думать. Эта смутная фигура… Я говорю о смутной фигуре А. Кто это мог быть? У Оутса есть какие-нибудь предположения на этот счет?

— Есть, и весьма определенные, сэр. Он убежден, что это были вы.

Что за чертовщина!

— Я?! Почему все, что творится в этом трижды окаянном доме, навешивают на меня?

— И он намеревается, как только ему удастся заручиться поддержкой сэра Уоткина, прийти сюда и обыскать вашу комнату.

— Так ведь он и без того хотел явиться — каску искать.

— Да, сэр.

Ну как тут не ухмыльнуться. Я от души забавлялся.

— Вот будет потеха, Дживс. Представляете, эти два ничтожества роются повсюду, шарят, вынюхивают, и нигде ничего, чувствуют себя последними дураками, а мы стоим себе и посмеиваемся.

— Да, мы неплохо развлечемся, сэр.

— А когда они закончат обыск и примутся смущенно бормотать извинения, заикаясь и спотыкаясь на каждом слове, я над ними покуражусь. Сложу на груди руки, выпрямлюсь во весь рост…

По коридору словно бы проскакала лошадь, в комнату ввалилась тетушка Далия.

— Берти, голубчик, спрячь поскорей где-нибудь, — просипела она, едва дыша.

И сунула мне в руки серебряную корову.

Глава XII

Описывая недавнюю сцену, в которой сэра Уоткина Бассета чуть не хватил кондрашка, когда он узнал, что я хочу стать членом его семьи, я сравнил, если вы помните, хриплое бульканье, которое вырывалось из его горла, с предсмертным кряканьем подстреленной утки. Сейчас я чувствовал себя родным братом этой самой утки, которого тоже настигла пуля. Я стоял как истукан и время от времени бессильно крякал; потом могучим усилием воли взял себя в руки и положил конец звукоподражанию. Посмотрел на Дживса. Дживс посмотрел на меня. Я ничего не сказал, говорили мои глаза, но его вышколенный ум безошибочно прочел мои мысли.

— Благодарю вас, Дживс.

Я взял налитую им рюмку и опрокинул в себя не меньше полуунции крепчайшего напитка. Одолев приступ дурноты, я перенес взгляд на свою престарелую родственницу, которая вольготно расположилась в кресле.

Всеми признано — и в клубе «Трутни», и за его стенами, — что в отношениях с противоположным полом Бертрам Вустер неизменно проявляет величайшую галантность, его без всяких оговорок можно назвать галантнейшим из рыцарей. Правда, в возрасте шести лет, когда кровь особенно горяча, я однажды шмякнул на голову своей гувернантке тарелку с овсяной кашей, но эта погрешность против этикета всего лишь исключение. С тех пор я никогда не поднимал руку на женщину, хотя мало кому из мужчин пришлось пережить столько неприятностей по вине прекрасного пола. Вы получите самое полное представление о том, какие чувства переполняли в эту минуту Бертрама Вустера, если он признается, что этот безупречный рыцарь готов был со всего размаху запустить в голову почтенной родственницы слона из папье-маше — единственный предмет на каминной полке, который остался цел в бурном водовороте жизни, кипевшей в усадьбе Тотли-Тауэрс.

Пока в моей душе происходила мучительная борьба, тетя Далия щебетала как птичка. Отдышалась она давным-давно, пригладила перышки и зачирикала весело и беззаботно, а для меня это было просто нож в сердце.

— Отличная пробежка, — радовалась она, — в последний раз я так бегала во время соревнований между «Берксом» и «Баксом». От старта до финиша как по маслу. Прекрасный, здоровый английский спорт в его классическом виде. Но знаешь, Берти, я была на волоске. Полицейский уже дышал мне в затылок. Если бы не отряд священников, который выскочил из засады и протянул руку помощи в нужную минуту, он бы меня поймал. Благослови Бог священнослужителей, только и могу сказать. Отличные ребята. Но что там делали полицейские, черт их побери? Никто мне никогда не говорил про полицейских в Тотли-Тауэрсе.

— Это был полицейский Оутс, бдительный страж мира и покоя в Тотли, — объяснил я, сдерживаясь изо всех сил, чтобы не завыть, как кладбищенское привидение, и не повиснуть на потолке. — Сэр Уоткин послал его в комнату охранять принадлежащие ему вещи. Он сидел в засаде. Ожидал гостя. Думал, что это буду я.

— Очень рада, что гостем оказался не ты. Бедняжка, тебе бы такого не выдержать. Ты бы растерялся, стал столбом — хватай тебя голыми руками. Признаюсь честно: когда этот полицейский неожиданно вошел из сада, я сама на миг окаменела. Но все хорошо, что хорошо кончается.

Я мрачно покачал головой:

— Заблуждаетесь, моя легковерная дряхлая родственница. Это не конец, а начало. Папаша Бассет сейчас начнет настоящую охоту.

— Пусть начинает.

— А когда он с полицейским придут сюда и станут обыскивать комнату?

— Они не посмеют.

— Еще как посмеют. Во-первых, они считают, что здесь спрятана каска Оутса. Во-вторых, полицейский уверен, как передал мне Дживс, который слышал это из его собственных уст, когда останавливал кровь из разбитого носа, что он преследовал в темноте меня.

Тетушкина веселость улетучилась, как я и ожидал. До этого она просто сияла. Теперь перестала сиять. Я внимательно глядел на нее и наблюдал, как малодушничает наша мысль и вянет, как цветок, решимость наша в бесплодье умственного тупика.

— Хм! Неприятное положение.

— Неприятное — не то слово.

— Если они найдут здесь серебряную корову, это будет трудно объяснить.

Она поднялась и, поглощенная своими мыслями, разбила слона.

— Нельзя терять голову, это главное, — сказала она. — Мы должны задать себе вопрос: «Как бы поступил Наполеон?» Он всегда находил выход из тупика. Вот у кого была голова на плечах. Мы должны придумать что-то очень хитрое, ловко извернуться и совершенно сбить с толку этих прохвостов. Итак, я жду предложений.

— Я предлагаю вам немедленно выкатиться отсюда вместе с этой мерзкой коровой.

— И столкнуться на лестнице со сворой ищеек. Благодарю покорно. Что скажете вы, Дживс?

— Пока ничего, мадам.

— А вы не можете узнать позорную тайну сэра Уоткина, как узнали секрет Спода?

— Нет, мадам.

— Конечно, я требую слишком многого. В таком случае корову надо где-то спрятать. Но где? Извечная проблема, вот почему убийцам приходится так трудно — куда девать труп? Трюк из «Похищенного письма», может быть, стоит повторить?

— Миссис Траверс говорит об известном рассказе Эдгара Аллана По, — объяснил мне Дживс, видя, что я не врубился. — Там идет речь о краже важного документа, и похитивший его персонаж одурачил полицию, положив документ у всех на виду вместе с другими письмами, считая, что никому не придет в голову искать там, где вещи и положено находиться. Миссис Траверс, без сомнения, хочет предложить, чтобы мы поставили сливочник на каминную полку.

Я засмеялся, собрав остаток сил.

— Да вы посмотрите на каминную полку! Над ней как будто смерч пронесся. Если туда что-нибудь водрузить, все взгляды сразу же обратятся на этот предмет.

— Да, верно, — вынуждена была признать тетя Далия.

— Дживс, суньте эту мерзость в чемодан.

— Не годится. Они обязательно будут искать в чемодане.

— Хотя бы на время, — сказал я. — Мне тошно на нее смотреть. Пожалуйста, Дживс.

— Слушаю, сэр.

Наступило молчание. И только тетя Далия заикнулась, что надо забаррикадировать дверь и приготовиться к осаде, как в коридоре послышались шаги: кто-то приближался.

— Вот и они, — сказал я.

— Кажется, они спешат, — заметила тетя Далия.

Она была права. По коридору бежали. Дживс подошел к двери и выглянул.

— Это мистер Финк-Ноттл, сэр.

В комнату с разбега ворвался Гасси.

Одного острого взгляда на него было достаточно, чтобы понять: он бежал не ради спортивного интереса. Его очки затравленно блестели, волосы стояли дыбом, совсем как иглы у рассерженного хамелеона.

— Берти, ты не против, если я спрячусь у тебя до первого утреннего поезда? — спросил он. — Под кроватью будет отлично. Я тебя не потревожу.

— В чем дело?

— А, связанные простыни, это еще лучше. Именно то, что нужно.

Тетя Далия фыркнула — как будто кто-то выстрелил из салютной пушки, — давая понять Гасси, что его присутствие нежелательно.

— Убирайтесь отсюда, глупый Виски-Боттл, — строго приказала она. — Мы совещаемся. Берти, если просьба тетки для тебя что-то значит, ты сейчас же выставишь этого болвана за дверь и больше не впустишь.

Я поднял руку:

— Подождите! Должен же я хоть что-то понять. Оставь простыни в покое, Гасси, и толком объясни. За тобой опять гонится Спод? В таком случае…

— Да не Спод. Сэр Уоткин!

Тетя Далия опять фыркнула, словно бы на бис после бурной овации восхищенного зала.

— Берти…

Я опять поднял руку:

— Минутку, старушенция. Что значит — сэр Уоткин? Почему сэр Уоткин? Зачем ему охотиться за тобой?

— Он прочел блокнот.

— Не может быть!

— Может.

— Берти, я всего лишь слабая женщина…

И снова я поднял руку. Сейчас не время выслушивать бредни теток.

— Рассказывай, Гасси, — обреченно попросил я.

Он снял очки и принялся протирать стекла дрожащим платком. Было видно, что мой друг побывал в аду.

— От тебя я пошел в его комнату. Дверь была приоткрыта, и я проскользнул внутрь. Там увидел, что он все-таки не стал принимать ванну. Сидит на кровати в нижнем белье и читает мой блокнот. Поднял голову, и наши глаза встретились. Ты представить себе не можешь, какой жуткий шок я испытал.

— Почему же, представляю. Со мной случилось нечто весьма похожее, когда я встретил взгляд преподобного Обри Апджона.

— И все это в зловещем молчании, оно длилось, длилось… Вдруг он утробно зарычал и вскочил, лицо перекосилось. Он прыгнул в мою сторону, я давай Бог ноги, он за мной. Сбежали по лестнице, он вот-вот схватит меня, но в холле он задержался, чтобы взять арапник, а я тем временем здорово опередил его и…

— Берти, — сказала тетя Далия, — я всего лишь слабая женщина, но, если ты не раздавишь ногой это насекомое и не выбросишь останки в окно, я вынуждена буду заняться им сама. Вопросы жизни и смерти требуют решения, все висит на волоске… Мы еще не выработали план действий… каждая минута драгоценна… и тут является этот недоумок и начинает рассказывать нам свою биографию. Дринк-Боттл, пучеглазый вы кусок вонючего овечьего сыра, уберетесь вы отсюда или нет?

Моя престарелая родственница весьма властная особа, особенно если ее задеть, тут она всех подомнет под себя. В те времена, когда она охотилась, рассказывали мне, ее слово считалось законом в радиусе двух вспаханных полей и трех рощ. Произнесенное ею «нет» вылетело точно мощный снаряд, и Гасси, которому оно угодило в переносицу, подскочил в воздух дюймов на шесть. Когда он снова опустился на terra firma,[23] вид у него был виноватый и заискивающий.

— Да, миссис Траверс. Конечно, я ухожу, миссис Траверс. Как только мы справимся с простыней, миссис Траверс. Берти, если вы с Дживсом будете держать этот угол…

— Вы хотите, чтобы они спустили вас из окна на простынях?

— Да, миссис Траверс. Тогда я смогу взять автомобиль Берти и уехать в Лондон.

— Здесь высоко.

— Нет, миссис Траверс, не очень.

— Рискуете сломать себе шею.

— Нет, миссис Траверс, вряд ли.

— Не нет, а да, — возразила тетя Далия. — Ну же, Берти, — обратилась она ко мне, вдруг необыкновенно воодушевившись, — поворачивайся живее. Спустите его из окна на простыне. Чего ты ждешь?

Я посмотрел на Дживса:

— Вы готовы, Дживс?

— Да, сэр. — Дживс деликатно кашлянул. — Если мистер Финк-Ноттл поедет в вашем автомобиле в Лондон, может быть, он возьмет с собой ваш чемодан и забросит в вашу квартиру?

Я тихо ахнул. Тетя Далия тоже. Я широко раскрыл глаза. Равно как тетя Далия. Мы с ней посмотрели друг на друга, и я увидел в ее глазах такое же благоговейное восхищение, какое она, без сомнения, увидела в моих.

Я был сражен наповал. Только что я тупо твердил себе, что никакие силы не вызволят меня из этой передряги. Кажется, я даже слышал шум крыльев приближающейся Судьбы. И вот теперь!..

Говоря о Наполеоне, тетя Далия утверждала, что он особенно хорошо соображал в минуты смертельной опасности, но готов спорить на что угодно — даже ум Наполеона не поднялся бы до таких сверкающих высот. Как много раз случалось в прошлом, человек позвонил в колокольчик и получил в награду сигару или кокосовый орех.

— Да, Дживс, — сказал я, хотя мне трудно было говорить, — вы правы. Он может взять его с собой, это так просто.

— Да, сэр.

— Гасси, тебе не трудно будет захватить мой чемодан? Если ты возьмешь мой автомобиль, мне придется ехать поездом. Я и сам уезжаю завтра утром. Не хочется возиться с багажом.

— Конечно.

— Мы спустим тебя на простыне, а чемодан сбросим. Приступаем, Дживс?

— Да, сэр.

— Приятного путешествия!

Я в жизни еще не принимал участия в операции, которая доставила бы столько удовольствия всем ее участникам без исключения. Простыня не порвалась, и потому Гасси был счастлив. Никто не помешал нам — это обрадовало меня. А когда я бросил из окна чемодан и он упал Гасси на голову, в восторг пришла тетя Далия. Что касается Дживса, было видно, что верный слуга преисполнен гордости, ибо это он придумал, как спасти своего господина и повелителя в час грозной опасности. Его девиз — «Преданное служение».

Бурные эмоции, которые мне в тот вечер пришлось пережить, естественно, отняли немало сил, и потому я испытал облегчение, когда тетя Далия, произнеся прочувствованную речь, в которой выразила благодарность нашему спасителю в ярких, красочных тонах, сказала, что теперь она пойдет посмотрит, что делается в стане врага. Ее уход дал мне возможность сесть в кресло, в котором, останься она здесь, гнездилась бы до скончания века. Плюхнувшись на мягкое сиденье, я блаженно заурчал.

— Ну вот, Дживс, и все!

— Да, сэр.

— В который раз ваш острый ум предотвратил, казалось бы, неминуемую катастрофу.

— Вы очень добры, сэр.

— Нет, Дживс. Я говорю то, что сказал бы всякий мыслящий человек. Я не встревал, когда говорила тетя Далия, потому что знаю: она не терпит, чтобы ей мешали, но поверьте, что я мысленно с большим чувством повторял за ней все ее слова. Вам нет равных, Дживс. Какой у вас размер шляпы?

— Восьмой, сэр.

— Я думал, больше. Одиннадцатый или двенадцатый.

Я взял в рот немного бренди и с наслаждением подержал на языке. До чего же приятно вот так понежиться после всех треволнений сегодняшнего дня.

— Согласитесь, Дживс, круто нас взяли в оборот.

— Трудно не согласиться, сэр.

— Начинаешь понимать, что чувствовал капитан «Геспера», у которого была юная дочь. И все-таки, я думаю, такие испытания благотворно влияют на характер человека.

— Несомненно, сэр.

— Закаляют его.

— Да, сэр.

— Однако я не жалею, что все кончилось. Хорошенького понемногу. Да, все кончилось, это чувствуется. Уверен, этот мрачный дом больше не подкинет нам зловещих сюрпризов.

— Надеюсь, нет, сэр.

— Я просто уверен. Тотли-Тауэрс выпустил все свои ядовитые стрелы, наконец-то мы можем забыть о тревогах. До чего же приятно, Дживс, мы это заслужили.

— Чрезвычайно приятно, сэр.

— Да уж. Укладывайте оставшиеся вещи. Я хочу покончить и с этим и лечь спать.

Он открыл маленький чемодан, а я закурил сигарету и продолжал рассуждать о нравственных уроках, которые извлекаешь из подобной петрушки.

— Да, Дживс, мы именно заслужили. Еще совсем недавно небо было затянуто черными тучами, а сейчас посмотрите вокруг — ни единого облачка, ни на севере, ни на юге, ни на западе, ни на востоке, вот только свадьба Гасси расстроилась, но тут уж ничего не поделаешь. Без сомнения, это должно укрепить в нас мысль, что никогда не следует роптать на судьбу, впадать в отчаяние, предаваться унынию, надо помнить, что, какая бы грозная буря ни налетела, где-то сияет солнце и в конце концов его лучи пробьются к нам тоже.

Я умолк. Мне не удалось завладеть вниманием Дживса, это было ясно. Он пристально рассматривал что-то, и на лице его было задумчивое выражение.

— Что-нибудь случилось, Дживс?

— Простите, сэр?

— У вас вид озабоченный.

— Да, сэр. Я только что обнаружил в этом чемодане каску полицейского.

Глава XIII

Я был прав, когда говорил, что злоключения, которые обрушились на меня как из рога изобилия, едва я появился в загородной резиденции сэра Уоткина Бассета, оказали благотворное воздействие на мой характер. Незаметно, шаг за шагом, они формировали его, превращая изнеженного завсегдатая клубов и модных бульваров в отважного борца со стальной волей. Если бы гостю, незнакомому с нравами этого чумного барака, вдруг сообщили о том, что сейчас кирпичом упало на мою голову, он скорее всего закатил бы глаза и съехал со стула без чувств. Но я, закаленный нескончаемыми передрягами, которые составляли обычную, повседневную жизнь в Тотли-Тауэрсе, не впал в панику — я мужественно встретил сообщение Дживса.

Не стану отрицать, что я вскочил с кресла, будто сиденье проткнули снизу шилом, но встал я вовсе не для того, чтобы тратить время на бесплодные трепыхания. Я бросился к двери и запер ее. Потом, сдержанный и бледный, приблизился к Дживсу, который уже успел вынуть каску из чемодана и в задумчивости раскачивал ее за ремешок.

Едва он заговорил, стало ясно, что он ошибочно понял произошедшее.

— Было бы разумнее, сэр, — сказал он с легким упреком, — спрятать ее в более подходящем месте.

Я потряс головой. Кажется, даже усмехнулся — конечно же, кривой усмешкой. Мой острый ум позволил мне проникнуть в самую глубину события.

— Это не я, Дживс. Это Стиффи.

— Простите, сэр?

— Не моя рука положила эту каску в чемодан, а рука Стиффи Бинг. Каска была в ее комнате. Она боялась, что комнату начнут обыскивать, и хотела спрятать каску в надежном месте. Надежным местом она сочла мою комнату.

Я вздохнул.

— Никогда не думал, что у девушки может быть такой сатанинский ум, что скажете, Дживс?

— Действительно, сэр, эта молодая особа порой совершает эксцентричные поступки.

— Эксцентричные? Да ей самое место в сумасшедшем доме, примут с распростертыми объятиями, под гром фанфар и барабанный бой. Чем больше я размышляю об этой злокозненной козявке, тем сильнее моя душа содрогается от ужаса. А если заглянешь в будущее, и вовсе не хочется жить. Нужно смотреть правде в глаза, Дживс: Стиффи, это примитивнейшее одноклеточное существо, собирается замуж за преподобного Г. П. Линкера, слабоумного олигофрена, и нет никаких оснований надеяться — эту горькую правду тоже следует признать, — что Небо благословит их союз. Конечно, очень скоро их дом заполнится топотом маленьких ножек, как принято говорить. Но невольно задаешь себе вопрос: а не подвергнется ли опасности жизнь каждого, кто окажется поблизости от этих ножек, ведь они унаследуют психическую неполноценность и родителя, и родительницы, это мы тоже вынуждены признать. Дживс, я с безмерным состраданием думаю о няньках, гувернантках, учителях частных школ и преподавателях университетов, которые с теплотой и любовью примут на себя заботу об отпрысках Стефани Бинг и Гарольда Линкера, не подозревая, что это не дети, а настоящие изверги. Конечно, это чрезвычайно интересный предмет, но непосредственного отношения к делу не имеет, — продолжал я, оставив тему, которую развивал. — Глядя на эту каску и зная, что в любую минуту к нам может нагрянуть комический дуэт Оутс и Бассет, мы должны что-то предпринять. У вас есть идеи?

— Пока нет, сэр. Не так легко найти надежное укрытие для столь громоздкого предмета.

— Вот именно. Эта гадость просто как бельмо на глазу.

— Она, безусловно, привлекает к себе внимание, сэр.

— Еще бы. Те, кто моделировал для полицейского Оутса каску, не зря трудились. Им хотелось увенчать его башку чем-то внушительным, и это блестяще удалось. Это не какая-нибудь нашлепка на макушку, а настоящий котел, его в самых непролазных джунглях не спрячешь. Ну ладно, посмотрим, чего можно добиться с помощью такта и обходительности. Полагаю, они с минуты на минуту пожалуют. Ага, вот и рука Судьбы, Дживс, если чутье меня не подвело.

Но я ошибся, решив, что в комнату постучал сэр Уоткин Бассет. За дверью раздался голосок Стиффи:

— Берти, впустите меня.

Если мне кого-то и хотелось видеть, то именно ее, но я не спешил распахнуть перед ней двери. Из соображений осторожности надо было предварительно задать несколько вопросов.

— Ваш мерзкий пес с вами?

— Нет. Дворецкий повел его выгулять.

— В таком случае можете войти.

Она вошла и увидела, что Бертрам Вустер стоит перед ней, сложив руки на груди, и смотрит прямо в глаза суровым взглядом. Однако она как будто не заметила моего грозного вида.

— Берти, дорогой…

Она осеклась, услышав вполне звериный рык, который издал Бертрам Вустер.

— Забудьте это ваше «Берти, дорогой», барышня. У меня к вам только один вопрос: это вы положили каску в мой чемодан?

— Конечно, я. Об этом я и пришла поговорить с вами. Вы помните, я хотела найти надежное место. Так вот, я долго думала, и вдруг меня осенило.

— А теперь меня осенило.

Видно, мой ядовитый тон удивил ее. Она захлопала глазками — такая милая маленькая девочка.

— Но ведь вы не возражаете, Берти, дорогой?

— Ха!

— Но почему? Я думала, вы обрадуетесь, что смогли меня выручить.

— Ну просто на седьмое небо вознесусь от счастья. — Я жалил ее вовсю.

— Я не могла рисковать — а вдруг дядя Уоткин найдет ее в моей комнате.

— Вы предпочитаете, чтобы он нашел ее в моей?

— Почему вы так говорите? Не придет же он обыскивать вашу комнату.

— Вы так считаете?

— Еще бы. Ведь вы — его гость.

— И вы думаете, это его удержит? — Я сардонически усмехнулся. — Вы приписываете этой болотной чуме деликатность и уважение к законам гостеприимства, о которых он сроду и не слыхивал. Он обязательно явится ко мне с обыском, можете быть уверены. Если его нет до сих пор, то по одной-единственной причине: он все еще охотится за Гасси.

— Вы сказали — за Гасси?

— Носится по дому как сумасшедший, да еще с арапником. Но ведь не может он рыскать до бесконечности, рано или поздно устанет и тогда припожалует к нам, вкупе со сворой ищеек и вооруженный лупой.

Наконец она прониклась серьезностью положения. От страха пискнула, глаза увеличились до размера глубоких тарелок.

— Боже мой, Берти, наверное, я вас здорово подставила.

— Это еще слабо сказано.

— И зачем я только велела Гарольду стащить каску. Очень глупо с моей стороны, я и сама признаю. Но даже если дядя Уоткин придет сюда и найдет ее, ничего страшного не случится, правда?

— Вы слышали, Дживс?

— Да, сэр.

— Я тоже слышал. Так, так. Вам кажется, ничего страшного?

— Я хотела сказать, ваша репутация не очень пострадает, верно? Всем известно, что вы не можете спокойно видеть каску полицейского, у вас руки чешутся ее стащить. Будет еще одна.

— Ха! А что позволяет вам предположить, мисс Бинг, что, когда этот варвар ворвется сюда, как волк в овчарню, я смиренно признаю вину и не возвещу правду… Дживс, как там дальше?

— Всему подлунному миру, сэр.

— Благодарю вас, Дживс. Почему вы считаете, что я смиренно признаю вину и не возвещу правду всему подлунному миру?

Вот не думал, что ее глаза способны увеличиться, однако ж увеличились, и заметно. Она снова испуганно пискнула, да так громко, что вернее будет сказать — взвизгнула.

— Но как же так, Берти!

— Что — как же так?

— Берти, послушайте!

— Слушаю.

— Возьмите вину на себя, ну пожалуйста. Неужели вы допустите, чтобы Гарольд пострадал? Вы мне говорили сегодня вечером, что его лишат сана. Я не хочу, чтобы его лишили сана. Что он будет делать, если его лишат сана? Такой поступок ложится на священника несмываемым пятном. Почему вы не можете сказать, что вы украли каску? Вас выгонят из дома, только и всего, а вы, я думаю, и без того не жаждете остаться, правда?

— Возможно, вам не известно, что ваш дядюшка, провалиться ему в тартарары, намерен отправить злоумышленника, совершившего это преступление, в тюрьму.

— Господь с вами. В крайнем случае оштрафует.

— Увы, нет. Он сам мне сказал: в тюрьму.

— Он просто так это сказал. Наверное, в его глазах…

— Нет, не было в его глазах никакого лукавого блеска.

— Тогда я знаю, что делать. Не допущу, чтобы моего бесценного Гарольда, этого ангела, заставили отбывать срок.

— А что будет с бесценным Бертрамом, с этим ангелом?

— Но Гарольд такая тонкая, ранимая натура.

— Я тоже тонкая, ранимая натура.

— Вам далеко до Гарольда. Берти, ну пожалуйста, не упрямьтесь. Вы же настоящий товарищ. Помните, вы однажды сказали мне, что фамильная честь Бустеров не позволяет вам бросать друга в беде?

Нашла уязвимое место. Люди, взывающие к фамильной чести Бустеров, почти всегда находят отклик в душе Бертрама. По моему железному фасаду побежали трещины.

— Все это прекрасно…

— Берти, дорогой!

— Да, знаю, но пропади все пропадом…

— Берти!

— А, была не была!

— Вы скажете, что это вы?

— Да уж придется.

Она запела ликующим йодлем и, не отступи я в сторону, кинулась бы мне на шею. Она раскинула руки и шагнула вперед явно с этой целью. Но я оказался проворнее, и чтобы замаскировать свой промах, она принялась вальсировать — без сомнения, это был ее любимый танец.

— Спасибо, Берти, дорогой. Я знала, что вы согласитесь. Как я вам благодарна и как восхищаюсь вами! Вы совсем как Картер Патерсон… нет, не то… как Ник Картер… нет, не Ник Картер. Дживс, кого напоминает мистер Вустер?

— Сидни Картона, мисс.

— Точно, Сидни Картона. Но Сидни Картон мелок в сравнении с вами, Берти. И потом, я думаю, зря мы так волнуемся. Почему вы решили, что дядя Уоткин обязательно найдет каску, если придет сюда с обыском? Есть сотни мест, куда ее можно спрятать.

Не успел я сказать «назовите хотя бы три», как она подвальсировала к двери и, продолжая кружиться, исчезла. Ее шаги удалялись, песня звучала все тише.

Мне было не до песен.

— Вот они, женщины, Дживс! — сказал я, криво усмехаясь.

— Увы, сэр.

— Ну что ж, Дживс, — сказал я, протягивая руку к графину, — это конец.

— Нет, сэр, не конец.

Я так сильно вздрогнул, что чуть не выбил себе передние зубы.

— Не конец?

— Нет, сэр.

— Неужели вы что-то придумали?

— Да, сэр.

— Но вы только что говорили мне, что ничего не приходит в голову.

— Да, сэр, говорил. Но я все обдумал и готов воскликнуть «Эврика!».

— Что готовы воскликнуть?

— «Эврика!», сэр. Как Архимед.

— Это он воскликнул «Эврика!»? Я думал, Шекспир.

— Нет, сэр, Архимед. Я бы посоветовал вам выбросить каску в окно. Маловероятно, что сэру Уоткину придет в голову вести поиски за пределами дома, а мы потом на досуге ее подберем. — Он умолк и стал прислушиваться. — Если вы одобряете мое предложение, сэр, мне кажется, стоит поспешить. Я слышу шаги, по-моему, сюда идут.

Он был прав. Дом буквально дрожал от топота. Вряд ли по коридору второго этажа усадьбы Тотли-Тауэрс мчалось стадо бизонов, оставалось лишь заключить, что сейчас нас настигнет противник. С резвостью овцы, заметившей подкравшегося волка, я схватил каску, подлетел к окну и швырнул эту мерзость в ночь. И вовремя: дверь тут же отворилась, в комнату вошли — в той последовательности, в которой я их представляю, — тетя Далия со снисходительной улыбкой на лице, будто она принимает участие в забавной игре, чтобы доставить удовольствие детям; папаша Бассет в бордовом халате; и, наконец, полицейский Оутс с носовым платком, который он то и дело прижимал к носу.

— Берти, прости, пожалуйста, что потревожили тебя, — с изысканной учтивостью извинилась старушенция.

— О, ничуть, — ответил я, не уступая ей в галантности. — Чем могу быть полезен честной компании?

— Сэру Уоткину пришла в голову весьма экстравагантная мысль: он хочет обыскать твою комнату.

— Обыскать мою комнату?!

— Я обыщу ее от пола до потолка, — объявил старый хрыч Бассет с таким видом, будто рассматривал дело на Бошер-стрит.

Я с недоумением посмотрел на тетю Далию:

— Ничего не понимаю. Что происходит?

Она снисходительно засмеялась.

— Ты не поверишь, Берти, но ему приснилось, будто его серебряная корова здесь.

— А разве ее нет на месте?

— Ее украли.

— Не может быть!

— Увы.

— Ну и дела!

— Он очень расстроен.

— Я его понимаю.

— Просто не в себе.

— Бедный старикан.

Движимый состраданием, я положил руку на плечо Бассета. Вспоминая эту сцену теперь, я вижу, что мой жест был ошибкой, он не произвел желанного действия.

— Обойдусь без вашего соболезнования, мистер Вустер, и буду очень признателен, если вы перестанете называть меня стариканом. У меня есть все основания считать, что в вашей комнате находится не только моя серебряная корова, но и каска полицейского Оутса.

Здесь следовало издевательски захохотать, что я и выполнил.

Тетя Далия поддержала меня — получился дуэт.

— Какой фантастический абсурд!

— Немыслимая ахинея!

— На кой черт мне ваши коровы?

— И уж тем более полицейские каски.

— Вот именно.

— Что за странная, бредовая идея!

— В жизни не слышал такой абракадабры. Уважаемый престарелый хозяин, — обратился я к папаше Бассету, — давайте сохранять полнейшее спокойствие и постараемся разобраться в этом недоразумении. Со всей доброжелательностью я вынужден указать вам на то, что еще шаг — боюсь, вы уже занесли ногу, — и вы сядете в лужу. Имейте в виду, ваш номер не пройдет. Нельзя безнаказанно обвинять людей в столь чудовищных преступлениях, не имея ни малейших доказательств.

— У меня, мистер Вустер, доказательств хоть отбавляй.

— Вы заблуждаетесь. И потому позорно угодили пальцем в небо. Когда было совершено хищение этой дешевой подделки?

Он задрожал от возмущения, даже кончик носа запылал.

— Это не дешевая подделка!

— Об этом будем спорить потом. Важно другое: когда это изделие покинуло ваш дом?

— Оно не покидало моего дома.

— И опять вы заблуждаетесь. Ну так когда ее украли?

— Минут двадцать назад.

— Вот ваши доказательства и разлетелись в пух и прах. Двадцать минут назад я был здесь, в моей комнате.

Он растерялся, как я и ожидал.

— Говорите, были в вашей комнате?

— Да, в моей комнате.

— Один?

— Отнюдь нет. Здесь был Дживс.

— Кто такой Дживс?

— Вы не знакомы с Дживсом? Позвольте вас представить друг другу. Дживс… Сэр Уоткин Бассет.

— А кто вы такой будете, уважаемый?

— Попали в точку: это в высшей степени уважаемый человек. Мой камердинер. Я питаю к нему глубочайшее уважение.

— Благодарю вас, сэр.

— За что же, Дживс. Я только воздаю вам должное.

Папаша Бассет гнусно ухмыльнулся, отчего его физиономия стала еще безобразнее, если только это возможно.

— Сожалею, мистер Вустер, но я не могу считать ничем не подтвержденное заявление вашего слуги бесспорным доказательством вашей невиновности.

— Ничем не подтвержденное, так вы сказали? Дживс, подите к мистеру Споду и пригласите его сюда. Скажите, что он должен прийти и подтвердить мое алиби.

— Слушаюсь, сэр.

Дживс выскользнул, будто танцуя шимми, а папаша Бассет принялся глотать что-то твердое с острыми углами.

— Сэр Родерик Спод был с вами?

— Конечно. Может быть, ему вы поверите?

— Да, Родерику Споду я поверю.

— Ну что ж, отлично. Он сейчас будет здесь.

Старый хрыч вроде бы задумался.

— Та-а-ак. Видно, я ошибся, заподозрив, что вы спрятали мою корову. Наверно, ее похитил кто-то другой.

— Если хотите знать мое мнение, тут орудовали посторонние, — заявила тетя Далия.

— Возможно, международная банда преступников, — подкинул мыслишку я.

— Очень похоже.

— Думаю, всем в Лондоне известно, что сэр Уоткин купил эту вещь. Помнится, дяде Тому она тоже приглянулась, и, конечно, он рассказывал всем направо и налево, кто стал ее обладателем. Очень скоро новость разнеслась по всем международным бандам. Они всегда держат нос по ветру.

— А уж до чего коварны, — вторила мне тетушка.

Когда я помянул дядю Тома, папаша Бассет слегка трепыхнулся. Нечистая совесть, надо полагать, поди избавься от ее угрызений.

— Что ж, нет смысла больше обсуждать этот вопрос, — сказал он. — Признаю, что в отношении коровы вы доказали свою непричастность. Теперь перейдем ко второму обвинению: хищение каски полицейского Оутса. Она, мистер Вустер, находится у вас, мне это доподлинно известно.

— Да неужто?

— Не посетуйте. Полицейский получил достоверные сведения касательно этого непосредственно от свидетеля преступления. Поэтому я без проволочек приступаю к обыску вашей комнаты.

— Вы в самом деле считаете, что подобное возможно?

— Считаю.

Я пожал плечами.

— Хорошо, — сказал я, — отлично. Если вы так представляете себе обязанности хозяина по отношению к гостю, что ж, валяйте. Мы всячески приветствуем проверку. Но должен заметить, у вас весьма экзотические взгляды на то, как следует развлекать гостей, которых вы пригласили к себе отдохнуть. Не надейтесь, что я еще хоть раз нанесу вам визит.

Я предсказывал Дживсу, что будет потеха, когда этот троглодит и его коллега примутся обшаривать комнату, и как в воду глядел. Не помню, когда я еще так веселился. Но всякому веселью приходит конец. Минут через десять стало ясно, что ищейки сворачивают свою деятельность и собираются отчалить.

Сказать, что физиономия папаши Бассета была перекошена от злобы, когда он обратился ко мне, оставив поиски, значит не сказать ничего.

— По-видимому, мистер Вустер, я должен принести вам извинения.

— Сэр У. Бассет, никогда в жизни вы не произносили более справедливых слов, — изрек ответчик.

И, сложив руки на груди и выпрямившись во весь рост, я выслушал его извинения.

К сожалению, я не могу слово в слово воспроизвести речь, которую тогда дернул. Жаль также, некому было ее застенографировать, но я без преувеличения скажу, что превзошел самого себя. Раза два я в легком подпитии срывал аплодисменты, выступая на кутежах в «Трутнях», уж не знаю, заслуживало их мое красноречие или нет, но до таких высот, как нынче, я еще не воспарял. Из старика Бассета, как из чучела, прямо на глазах полезла набивка.

Вот я дошел до заключительной части и вдруг заметил, что его внимание ускользнуло. Он больше не слушал, он глядел мимо меня на что-то, что находилось вне моего поля зрения. Судя по его виду, предмет действительно заслуживал пристального интереса, поэтому я тоже полюбопытствовал, что там такое.

Внимание сэра Уоткина Бассета было приковано к его дворецкому. Дворецкий стоял в дверях, держа в правой руке серебряный поднос для писем и визитных карточек. На подносе лежала каска полицейского.

Глава XIV

Помню, Растяпа Линкер, который, завершая свое образование в Оксфорде, работал в социальной сфере и обслуживал неблагополучные районы Лондона, — так вот, Линкер описывал мне в подробностях ощущения, которые он испытал, когда в один прекрасный день распространял свет слова Божьего в Бетнал-Грин, а рыбный торговец неожиданно лягнул его ногой в живот. У него возникло странное чувство нереальности окружающего и одновременно почему-то показалось, что он вступил в густой туман. Почему я об этом вспомнил? Да очень просто: в тот миг я испытал нечто до смешного похожее.

Вы, вероятно, помните, в последний раз я видел дворецкого, когда он пришел доложить мне, что Мадлен Бассет будет рада, если я смогу уделить ей несколько минут, и я еще признался, что он как бы плыл перед моими глазами. Сейчас он не столько плавал, сколько смутно колыхался среди плотного клубящегося тумана. Но вот с моих глаз пала пелена, теперь я был в состоянии посмотреть, а что же остальные.

Все были ошарашены. Папаша Бассет напоминал героя стихотворения, которое мне пришлось переписать в школе пятьдесят раз в наказание за то, что я принес белую мышь на урок английской литературы; он смотрел на каску, как астроном на открытую им новую планету; тетя Далия и полицейский Оутс напоминали: одна — отважного Кортеса, безмолвно взирающего на просторы океана с берега, другой — матросов, которых осенила фантастическая догадка.

Долгое время никто не мог пошевельнуться. Потом полицейский Оутс издал полузадушенный вопль, точно мать, увидевшая в море своего потерявшегося ребенка, коршуном кинулся к дворецкому, схватил свой головной убор и, вне себя от счастья, прижал к груди.

Все очнулись от столбняка. Старик Бассет ожил — будто кто-то кнопку нажал.

— Где… где вы ее взяли, Баттерфилд?

— Нашел в клумбе, сэр Уоткин.

— Как вы сказали — в клумбе?

— Странно, — заметил я. — Очень странно.

— Да, сэр. Я выгуливал собачку мисс Бинг и, когда проходил вдоль дома, с этой стороны, заметил, что мистер Вустер выбросил что-то из своего окна. Предмет упал в клумбу и при рассмотрении оказался каской.

Старик Бассет глубоко вздохнул.

— Благодарю вас, Баттерфилд.

Дворецкого будто ветром сдуло, а старый хрыч повернулся на сто восемьдесят градусов и сверкнул на меня стеклышками пенсне.

— Ну-с, что скажете?

Трудно ответить что-то остроумное, когда вам приставляют к горлу нож: «Ну-с, что скажете?» Я счел самым мудрым промолчать.

— Это ошибка, — безапелляционно заявила тетя Далия, и, нужно сказать, эта манера как нельзя более соответствовала ее облику. — Каска наверняка упала из другого окна. В темноте очень легко перепутать.

— Ха!

— А может быть, ваш слуга просто лжет. Да, это очень похоже на правду. Кажется, я все поняла. Этот ваш Баттерфилд и есть злоумышленник. Он украл каску и, зная, что ее ищут и разоблачение неизбежно, решил пойти напролом и обвинить Берти. Верно, Берти?

— Не удивлюсь, если так все и было, тетя Далия.

— Конечно, именно так все и произошло. Картина проясняется с каждой минутой. Этим слугам с елейным видом совершенно нельзя доверять.

— Совершенно.

— Помню, я еще подумала, что у него взгляд вороватый.

— Я тоже подумал.

— И ты обратил на это внимание?

— Сразу же.

— Он напомнил мне Мергатройда. Берти, помнишь Мергатройда?

— Это ваш дворецкий, который служил перед Помроем? Осанистый такой детина?

— Именно. А физиономия — ну до того благообразная, архиепископ позавидует. Этой физиономией он нас всех и купил. Мы ему слепо доверяли. И чем все кончилось? Украл серебряный нож для разделывания рыбы и заложил в ломбард, а деньги просадил на собачьих бегах. Этот Баттерфилд — второй Мергатройд.

— Может быть, родственник.

— Не удивлюсь. Ну вот, все разъяснилось ко всеобщему удовлетворению, Берти вне подозрений, на его репутации ни пятнышка, так что не разойтись ли наконец нам всем по своим спальням? Уже поздно, и если я не просплю своих положенных восьми часов, от меня останутся одни ошметки.

Она говорила так мило, сердечно, приветливо, будто мы все лучшие в мире друзья, о пустячном недоразумении и вспоминать не стоит, и когда выяснилось, что старый хрыч Бассет не разделяет ее настроения, мы пережили легкий шок. Его тон прозвучал полнейшим диссонансом:

— Я с удовольствием подтверждаю вашу гипотезу, миссис Траверс, что кто-то здесь лжет. Но вы заявили, что лжет мой дворецкий, и тут я вынужден не согласиться с вами. Мистер Вустер чрезвычайно умен… на редкость изобретателен…

— Благодарю вас.

— …но, боюсь, я не могу разделить вашу уверенность, что он вне подозрений. Напротив, буду с вами откровенен: именно его я и подозреваю.

Пенсне посмотрело на меня холодно и с угрозой. В жизни не встречал человека, который нравился бы мне так мало.

— Вы, вероятно, помните, мистер Вустер, что в ходе нашей беседы в библиотеке я поставил вас в известность, с какой серьезностью подхожу к совершенному преступлению. Я также довел до вашего сведения, что считаю неприемлемым ваше предположение, будто на злоумышленника довольно наложить штраф в размере пяти фунтов, каковым отделались вы, когда предстали передо мной на Бошер-стрит по обвинению в аналогичном проступке. Я сообщил вам, что, когда хулиган, нанесший столь тяжкое оскорбление действием полицейскому Оутсу, будет арестован, его ожидает заключение в тюрьму. И я не вижу оснований пересматривать свое решение.

Заявление вызвало смешанную реакцию у прессы. Юстас Оутс, несомненно, его поддержал. Он на миг оторвал взгляд от каски и в знак одобрения улыбнулся; если бы не въевшаяся в плоть и кровь привычка к дисциплине, он бы наверняка крикнул: «Правильно! Правильно!» Мы же с тетей Далией, напротив, не одобрили выступавшего.

— Полно, сэр Уоткин, перестаньте, ну что вы, в самом деле, — кинулась увещевать его тетя Далия, всегда грудью встающая на защиту интересов клана. — Вы не можете так поступить.

— Могу, мадам, и непременно поступлю. — Он протянул руку в сторону Юстаса Оутса: — Полицейский!

Он не добавил: «Арестуйте этого человека» или «Выполняйте ваш долг!», но бравый служака и без того понял. Он истово заковылял ко мне. Я не удивился бы, положи он мне руку на плечо или достань наручники и защелкни на моих запястьях, однако ничего подобного не произошло. Он просто встал рядом со мной, будто мы собирались исполнить танцевальный дуэт, и остался стоять, раздуваясь от важности.

Тетя Далия продолжала улещивать и урезонивать папашу Бассета:

— На что это похоже? Вы приглашаете человека к себе в гости и, едва он переступает порог вашего дома, препровождаете его в кутузку. Если таково глостерширское гостеприимство, тогда помоги Бог Глостерширу.

— Мистер Вустер явился не по моему приглашению, его пригласила моя дочь.

— Не вижу разницы. С вас это не снимает ответственности. Он ваш гость. Он ел ваш хлеб и соль. И уж раз речь зашла о соли, позвольте сказать вам, что суп сегодня вечером был пересолен.

— Вы так считаете? — спросил я. — На мой вкус, в самый раз.

— Нет. Пересолен.

— Приношу извинения за промах моей поварихи, — включился в обсуждение папаша Бассет. — Возможно, скоро у меня будет другой повар. А пока вернемся к предмету, который мы обсуждали. Мистер Вустер арестован, и завтра я предприму необходимые шаги, чтобы…

— А что с ним будет сейчас?

— У нас в деревне есть небольшой, но отлично оборудованный полицейский участок, им ведает полицейский Оутс. Без сомнения, Оутс сможет устроить там мистера Вустера.

— Неужели вы собираетесь волочь беднягу в полицейский участок среди ночи? Пусть он хоть выспится в приличной постели.

— Ну что ж, не вижу препятствий. Зачем проявлять ненужную жестокость. Мистер Вустер, вы можете остаться в этой комнате до завтра.

— Благодарю вас.

— Я запру дверь…

— Пожалуйста.

— И возьму с собой ключ.

— Сделайте одолжение.

— А полицейский Оутс остаток ночи будет стоять под окном на посту.

— Как вы сказали, сэр?

— Мистер Вустер славится своим пристрастием кидать из окна все, что попадется под руку, так я принял меры предосторожности. Оутс, советую вам занять ваш пост немедля.

— Слушаю, сэр.

В голосе служаки я уловил покорную тоску, было ясно, что от самодовольного злорадства, с которым он наблюдал только что разыгравшуюся сцену, не осталось и следа. Видно, он разделял мнение тети Далии касательно восьми часов сна. Уныло отдал честь и с угнетенным видом поплелся выполнять приказание. Ему вернули каску, но, судя по его виду, он задавал себе вопрос, каской ли единой жив человек.

— А теперь, миссис Траверс, мне бы хотелось побеседовать с вами наедине, если вы не против.

Они отчалили, и я остался один.

Не стыжусь признаться, что, когда ключ повернулся в замке, меня будто ножом полоснули. С одной стороны, было приятно сознавать, что хоть несколько минут ко мне в спальню никто не ворвется, с другой — никуда не денешься от мысли, что я в заточении и что пребывать мне в оном долго.

Конечно, Бертраму Вустеру все это было не внове, я и сейчас слышу, с каким лязгом захлопнулась за мною дверь камеры на Бошер-стрит. Но тогда меня поддерживала уверенность, что в крайнем случае меня ожидает выговор, ну на худой конец — позднее это подтвердилось — урон моему бумажнику.

Тогда мне не грозило, проснувшись завтра, отправиться на тридцать дней за решетку, где мне вряд ли будут подавать по утрам любимую чашку чаю.

Не помогало и сознание того, что я невиновен. Стиффи Бинг сравнила меня с Сидни Картоном, но это слабо утешало. Я с этим субъектом не знаком, слышал только, что он вроде бы подставил себя ради девушки, и потому в моих глазах он побил все рекорды по дурости. Сидни Картон и Бертрам Вустер, вы друг друга стоите, вам обоим принадлежит пальма первенства.

Я подошел к окну, выглянул. Вспомнив, какое отвращение выразилось на физиономии стража закона, когда ему приказали стоять на посту всю ночь, я подумал со слабой надеждой: может быть, он плюнет на свои обязанности, едва начальство уберется, и домой, дрыхнуть. Но Оутс был на месте, вышагивал взад-вперед по газону, воплощенная бдительность. И только я подошел к умывальнику, взял кусок мыла, чтобы запустить в него — надо же хоть как-то облегчить истерзанную душу, — как вдруг услышал, что кто-то поворачивает дверную ручку.

Я подкрался к двери и прижал губы к замочной скважине:

— Кто там?

— Это я, сэр. Дживс.

— А, Дживс, привет.

— Кажется, дверь заперта, сэр.

— Вам правильно кажется, Дживс, так оно и есть. Меня запер папаша Бассет и ключ унес с собой.

— Что это значит, сэр?

— Я арестован.

— Не может быть, сэр.

— Что вы сказали?

— Я сказал: «Не может быть, сэр».

— Вы так считаете? Еще как может. Увы. Сейчас все расскажу.

Я сделал precis[24] того, что здесь произошло. Слышно было плохо, мы говорили через дверь, но, мне кажется, рассказ вызвал множество сочувственных комментариев.

— Ужасная незадача, сэр.

— Хуже не придумаешь. А какие новости у вас, Дживс?

— Я пытался разыскать мистера Спода, сэр, но он пошел погулять по окрестностям. Без сомнения, скоро вернется.

— Бог с ним, он нам больше не нужен. События развивались с такой скоростью, что Спод ничего уже не мог бы сделать. Что-нибудь еще разузнали?

— Перебросился словечком с мисс Бинг, сэр.

— Я бы сам не прочь переброситься с ней словечком. Что эта особа сказала вам?

— Мисс Бинг, сэр, находилась в чрезвычайном расстройстве, сэр Уоткин Бассет запретил ей думать о браке с преподобным мистером Линкером.

— Боже милосердный! Но почему, Дживс?

— У сэра Уоткина Бассета возникли подозрения относительно той роли, которую мистер Линкер сыграл в инциденте с коровой, позволив ее похитителю скрыться.

— Почему вы говорите «похитителю»?

— Из осторожности, сэр. И у стен есть уши.

— Ага, понимаю. Очень мудро с вашей стороны, Дживс.

— Благодарю вас, сэр.

Я принялся размышлять о том, что узнал от Дживса. Да, этой ночью в Глостершире не одно сердце истекает кровью. Меня кольнула жалость. Хоть я и вляпался в эту абракадабру по вине Стиффи, я не желал вздорной девице зла и сочувствовал ей в этот горестный час.

— Итак, он разбил жизнь не только Гасси и Мадлен, но также Стиффи и Линкеру. Старый хрен уж очень разошелся нынче, вы согласны, Дживс?

— Как не согласиться, сэр.

— И, как я понимаю, ничем беде помочь нельзя. Вы не можете что-нибудь сочинить?

— Нет, сэр.

— А если вспомнить о беде, в которую попал я, вам пока не пришло в голову, как меня вызволить?

— Пока ясного плана нет, сэр. Но я обдумываю одну идею.

— Думайте, Дживс, хорошенько думайте. Не жалейте мозгов.

— Сейчас пока все очень туманно.

— Наверно, в вашем плане нужна большая тонкость?

— Именно, сэр.

Я покачал головой. Конечно, зря старался, не видел он меня через стенку. Однако ж все равно покачал.

— Дживс, у нас нет времени плести хитроумные интриги и проявлять змеиное коварство. Нужно действовать быстро. И вот о чем я подумал. Мы с вами давеча вспоминали, как сэра Родерика Глоссопа заточили в садовый сарай, а полицейский Добсон охранял все выходы. Не забыли, какую спасательную операцию придумал тогда папаша Стоукер?

— Если я не ошибаюсь, сэр, мистер Стоукер выдвинул идею о физическом нападении на полицейского. «Огреть его по башке лопатой!» — кажется, так он это сформулировал.

— Совершенно верно, Дживс, именно эти слова он и произнес. И хотя мы отвергли его идею, сейчас мне кажется, что он проявил немного грубоватый, но крепкий и надежный здравый смысл. Эти простые, выбившиеся из низов люди идут прямо к цели, не отвлекаясь ни на что второстепенное. Полицейский Оутс сторожит меня под окном. Связанные простыни по-прежнему у меня. Я легко могу привязать их к ножке кровати или еще к чему-нибудь. Если вы найдете лопату и…

— Боюсь, сэр…

— Ну же, Дживс. Сейчас не время для nolle prosequis. Знаю, вы любите действовать тонко, но поймите, сейчас это не даст толку. Сейчас только лопата и поможет. Можете подойти к нему, затейте разговор, держа лопату за спиной, чтоб он не видел, и, дождавшись психологически удобного…

— Прошу прощения, сэр. По-моему, сюда идут.

— Так поразмыслите над тем, что я сказал. Кто идет сюда?

— Сэр Уоткин и миссис Траверс, сэр. По-моему, они хотят нанести вам визит.

— А я-то мечтал, что меня долго не будут тревожить. Но все равно, пусть войдут. У нас, Бустеров, для всех открыта дверь.

Но когда дверь отперли, вошла только моя тетушка. Она направилась к своему любимому креслу и всей тяжестью плюхнулась в него. Вид у нее был мрачный, ничто не пробуждало надежды, что она принесла благую весть, что-де папаша Бассет, вняв доводам разума, решил отпустить меня на волю. Но, черт меня подери, именно эту благую весть она и принесла.

— Ну что же, Берти, — сказала она, немного погрустив в молчании, — можешь складывать свой чемодан.

— Что?

— Он дал задний ход.

— Как задний ход?

— Да. Снимает обвинение.

— Вы хотите сказать, меня не упекут в кутузку?

— Не упекут.

— И я, как принято говорить, свободен как ветер?

— Свободен.

Возликовав в сердце своем, я так увлекся отбиванием чечетки, что прошло немало времени, пока я наконец заметил: а ведь кровная родственница не рукоплещет моему искусству. Сидит все такая же мрачная. Я не без укора посмотрел на нее.

— Вид у вас не слишком довольный.

— Ах, я просто счастлива.

— Не обнаруживаю симптомов означенного состояния, — сказал я обиженно. — Племяннику даровали помилование у самого подножья эшафота, можно было бы попрыгать и поплясать вместе с ним.

Тяжелый вздох вырвался из самых глубин ее существа.

— Все не так просто, Берти, тут есть закавыка. Старый хрен выставил условие.

— Какое же?

— Я должна уступить ему Анатоля.

На меня напал столбняк.

— То есть как — уступить Анатоля?

— Да, милый племянник, такова цена твоей свободы. Негодяй обещает не выдвигать против тебя обвинение, если я соглашусь уступить Анатоля. Старый шантажист, гореть ему синим пламенем прямо здесь, на земле!

Какое страдание было в ее лице! А ведь совсем недавно я слышал от нее похвальное слово шантажу, просто дифирамбы, хотя истинное удовольствие от шантажа получает лишь тот, кто правильно выбрал роль. Оказавшись в роли жертвы, эта женщина страдала.

Мне и самому было тошно. Рассказывая эту историю, я не упускал случая выразить свое восхищение всякий раз, как речь заходила об Анатоле, этом несравненном кудеснике, и вы, несомненно, помните, что, узнав от тетки о подлой попытке сэра Уоткина Бассета переманить его к себе во время визита в Бринкли-Корт, я был потрясен до глубины души.

Конечно, тем, кто не едал вдохновенных творений этого великого маэстро, трудно вообразить, какую огромную роль в общем ходе событий играют его жаркие и супы. Могу сказать только одно: если вы хоть раз вкусили одно из его блюд, вам открывается истина: жизнь лишится смысла и поэзии, если у вас отнимут надежду вкушать его изыски и дальше. Мысль, что тетя Далия готова пожертвовать этим восьмым чудом света всего лишь ради того, чтобы спасти племянника от кутузки, поразила меня в самое сердце.

Не помню, чтобы я когда-то в своей жизни был так глубоко растроган. На глаза навернулись слезы. Она напомнила мне Сидни Картона.

— И вы всерьез решили отказаться от Анатоля ради моего спасения? — прошептал я.

— Конечно.

— Никогда! Я и слышать об этом не хочу.

— Но ты не можешь сесть в тюрьму.

— С удовольствием сяду, если этот виртуоз, этот волшебник останется по-прежнему у вас. Не вздумайте согласиться на наглые посягательства хрыча Бассета.

— Берти! Ты это серьезно?

— Более чем серьезно. Что такое тридцать дней усиленного тюремного режима? Сущий пустяк. Они пролетят как одна минута. Пусть Бассет лопнет от злости. А когда я отсижу свой срок, — продолжал я мечтательно, — и снова окажусь на свободе, пусть Анатоль покажет, на что он способен. За месяц на хлебе и воде или на баланде — чем там кормят в этих заведениях — я нагуляю зверский аппетит. В тот день, когда меня выпустят, я хочу, чтоб меня ожидал обед, о котором будут слагать песни и легенды.

— Он будет тебя ждать, клянусь!

— Можем прямо сейчас составить предварительное меню.

— Конечно, зачем терять время. Начнем с черной икры? Или с дыни канталупы?

— Не «или», а «и». Потом суп.

— Суп или бульон?

— Бульон, прозрачный крепкий бульон.

— Ты не забыл суп-пюре из крошечных кабачков?

— Ни на миг. А что вы скажете относительно консоме из помидоров?

— Может быть, ты прав.

— Думаю, что прав. Просто уверен.

— Пожалуй, стоит предоставить составление меню тебе.

— Это самое мудрое.

Я взял карандаш и лист бумаги и через каких-нибудь десять минут был готов огласить результаты.

— Вот меню обеда, как я его себе представляю, не считая дополнений, которые мне придут в голову во время пребывания в камере.

И я прочел:

«LE ОБЕД Икра черная свежая Дыня канталупа Консоме из помидоров Сильфиды под раковым соусом Мечта гурмана из цыплят «Маленький герцог» Молодая спаржа с соусом сабайон а-ля Мистингет Паштет из гусиных печенок, вымоченных в шампанском, «Альпийские жемчужины» Зобные железы двухнедельных телят, запеченные в тесте по-тулузски Салат из цикория и сельдерея Сливовый пудинг «Вечерняя звезда» «Белые бенедиктинцы» Пломбир «Нерон» Les пирожные, торты, желе, муссы, бланманже, петиту, булочки, пышки, ватрушки «Дьяволята» Фрукты»

— Ну как, тетя Далия, ничего не упустил?

— Если и упустил, то не слишком много.

— В таком случае позовем этого негодяя и объявим, что плевать мы на него хотели! Эй, Бассет! — закричал я.

— Бассет! — подхватила тетя Далия.

— Бассет! — рявкнул я так, что стекла задрожали. Стекла продолжали дрожать, когда в комнату влетел недовольный Бассет.

— Какого дьявола вы тут разорались?

— А, пожаловали наконец. — Я без преамбулы перешел к сути: — Бассет, мы на вас плюем.

Старик был явно обескуражен. Вопросительно поглядел на тетю Далию. Видно, подумал, что Бертрам Вустер изъясняется загадками.

— Он говорит о вашем идиотском предложении снять обвинение, если я уступлю вам Анатоля, — объяснила любимая родственница. — В жизни не слышала ничего глупее. Мы хорошо посмеялись, верно, Берти?

— Чуть со смеху не лопнули.

На старика напала оторопь.

— Вы что же, отказываетесь?

— Конечно, отказываемся. Уж я-то должна была знать своего племянника: разве можно хоть на минуту предположить, что он способен принести в дом тетки горе и лишения, лишь бы избавить себя от мелких неудобств? Бустеры так не поступают, верно, Берти?

— Никогда.

— Они не из тех, кто думает только о себе.

— Что нет, то нет.

— Как я могла оскорбить его, рассказав о вашем предложении? Берти, прости меня.

— Ну что вы, что вы, дорогая тетушка.

Она стиснула мою руку.

— Спокойной ночи, Берти, спокойной ночи — вернее, au revoir. До скорой встречи.

— Именно до скорой. Мы увидимся, когда на полях расцветут маргаритки, а может, еще скорее.

— Кстати, ты не забыл средиземноморскую форель, посыпанную укропом?

— Ах, черт, забыл. И седло барашка с салатом-латуком по-гречески забыл. Впишите и то и другое, пожалуйста.

Она величественно удалилась, одарив меня на прощанье взглядом, в котором сияли и нежность, и восхищение, и благодарность, и в комнате ненадолго воцарилось молчание — лично я молчал высокомерно. Но вот папаша Бассет произнес вымученно ядовитым тоном:

— Что ж, мистер Вустер, видно, вам все же не миновать расплаты за совершенную глупость.

— Я готов.

— Я разрешил вам провести ночь под моим кровом, но теперь передумал. Отправляйтесь в полицейский участок.

— Какой вы мелкий, злопамятный негодяй, Бассет.

— Ничего подобного. Несправедливо лишать полицейского Оутса нескольких часов заслуженного отдыха ради вашего удобства. Сейчас пошлю за ним. — Он отворил дверь. — Эй, вы!

Обращаться так к Дживсу? Совершенно недопустимо. Но верный слуга сделал вид, что его это совершенно не задевает.

— Что угодно, сэр?

— На газоне перед домом вы увидите полицейского Оутса. Приведите его сюда.

— Хорошо, сэр. Мне кажется, с вами желает побеседовать мистер Спод, сэр.

— А?

— Мистер Спод, сэр. Он идет сюда по коридору.

Старик Бассет вернулся в комнату, не скрывая досады.

— Зачем Родерик мешает мне в такую важную минуту? — проворчал он. — Не понимаю, что ему от меня понадобилось.

Я весело засмеялся. Какая ирония! Я от души забавлялся.

— Он идет сюда сказать вам — правда, он несколько опоздал, — что был здесь у меня, когда украли корову, и снять с меня подозрение.

— Понятно. Да, он, как вы заметили, несколько опоздал. Придется ему объяснить… А, Родерик.

Дверной проем закрыла массивная туша Р. Спода.

— Входите, Родерик, входите. Но вы зря беспокоились, дорогой друг. Мистер Вустер убедительно доказал свою непричастность к хищению коровы. Вы ведь об этом хотели мне сообщить?

— Э-э… м-м-м… нет, — выдавил из себя Родерик Спод.

На его лице было странное напряженное выражение.

Глаза остекленели, он крутил свои усики, — если только столь скудную растительность можно подвергнуть кручению. Казалось, он собирается с силами, готовясь выполнить тяжкий долг.

— Я… э-э… нет, — повторил он. — Просто я слышал, что возникли неприятности из-за каски, которую я похитил у полицейского Оутса.

Гробовая тишина. Глаза папаши Бассета вылезли из орбит. Мои тоже. Родерик Спод продолжал крутить свои усики.

— Глупость, конечно, — сказал он. — Я и сам понимаю. Я… э-э… поддался неодолимому порыву. Такое порой со всеми случается. Помните, я рассказывал вам, как однажды стащил каску у полицейского, когда учился в Оксфорде. Я надеялся, все обойдется, но человек Вустера сказал мне, что вы решили, будто это Вустер виноват, ну и, конечно, пришлось мне идти к вам и каяться. Вот, собственно, и все. Пойду-ка я спать. Спокойной ночи.

Он выдвинулся в коридор, а в комнате снова воцарилась гробовая тишина.

Наверное, кому-то случалось иметь еще более дурацкий вид, чем был сейчас у сэра Уоткина Бассета, но лично мне такого наблюдать не приходилось. Кончик его носа ярко рдеет, пенсне едва держится, повиснув на переносице под углом в сорок пять градусов. Да, он упорно не желал принять меня в лоно своей семьи, и все-таки я был близок к тому, чтобы пожалеть старого остолопа.

— Гррмпф! — издал он наконец.

У него что-то случилось с голосовыми связками. Видно, накрепко переплелись.

— Кажется, я должен принести вам извинения, мистер Вустер.

— Не будем больше говорить об этом, Бассет.

— Очень сожалею обо всем, что произошло.

— Забудем этот инцидент. Моя невиновность установлена, это главное. Полагаю, я теперь могу покинуть вас?

— О, конечно, конечно. Спокойной ночи, мистер Вустер.

— Спокойной ночи, Бассет. Надеюсь, вы извлечете из происшествий нынешнего вечера хороший урок.

Я отпустил его сдержанным кивком головы, а сам принялся изо всех сил раскидывать мозгами. Хоть убей, ничего не понимаю. Следуя старому испытанному методу Оутса, пытался отыскать мотив, но, честное слово, окончательно запутался. Только и оставалось предположить, что снова взыграл дух Сидни Картона.

И вдруг меня словно молния ослепила.

— Дживс!

— Слушаю, сэр?

— Это ваших рук дело?

— Простите, сэр?

— Перестаньте без конца повторять «Слушаю, сэр?» и «Простите, сэр?». Это вы подбили Спода разыграть Бассета?

Не скажу, чтобы Дживс улыбнулся — он никогда не улыбается, — однако мышцы вокруг рта едва заметно дрогнули.

— Я действительно рискнул высказать мистеру Споду мнение, что он совершит великодушный поступок, если возьмет вину на себя, сэр. Я строил доказательства исходя из того, что сам он ничем не рискует, а вас избавит от массы неприятностей. Напомнил ему, что сэр Уоткин обручен с его тетушкой и потому вряд ли приговорит его к наказанию, которому замыслил подвергнуть вас. Не принято сажать джентльмена в тюрьму, если вы помолвлены с его теткой.

— Святая истина, Дживс. И все равно не могу понять, где собака зарыта. Вы хотите сказать, он прямо так и согласился? По доброй воле?

— Ну, не совсем по доброй воле. Сначала, должен признаться, он проявлял некоторое нежелание. Думаю, я повлиял на его решение, сообщив ему, что мне известно все о…

Я издал вопль:

— О Юлейлии?

— Да, сэр.

Черт, узнать бы наконец все об этой самой Юлейлии!

— Дживс, расскажите мне. Что Спод сделал с этой девушкой? Убил ее?

— Боюсь, сэр, я не вправе разглашать эти сведения.

— Бросьте, Дживс, ничего не случится.

— Не могу, сэр.

Я отступился.

— Ну, как хотите.

И принялся разоблачаться. Надел пижаму и нырнул в постель. Простыни были так крепко связаны, что вовек не распутать, придется обойтись без них, но подумаешь — всего одна ночь, довольно мне и одеял.

Я выплыл из бурного водоворота событий, но было грустно. Сел на кровати и, обхватив колени руками, стал размышлять о переменчивости Фортуны.

— Странная штука жизнь, Дживс.

— Чрезвычайно странная, сэр.

— Никогда не знаешь, что она тебе подкинет. Вот самый простой пример: разве я мог предположить полчаса назад, что буду вольготно сидеть на кровати в пижаме и наблюдать, как вы укладываете вещи, готовясь к отъезду. Меня ожидало совсем другое будущее.

— Да, сэр.

— Казалось, надо мной тяготеет проклятье.

— Действительно, сэр, так казалось.

— И вот теперь мои беды испарились, как роса с чего-то там такого. И все благодаря вам.

— Я очень счастлив, сэр, что оказался полезен.

— Вы просто превзошли самого себя. И все-таки, Дживс, как всегда, есть маленькое облачко.

— Прошу прощения, сэр?

— Ради Бога, перестаньте вы без конца повторять «Прошу прощения, сэр?». Я хочу сказать, Дживс, что любящие сердца неподалеку от нас страдают в разлуке. Может быть, у меня все отлично — не может быть, а на самом деле отлично, — но жизнь Гасси разбита. И жизнь Стиффи тоже. Это ложка дегтя в бочке меда.

— Да, сэр.

— Хотя, если развить эту мысль, я никогда не мог понять, почему нельзя вылить в бочку меда ложку дегтя? Разве ее там почувствуешь?

— Я вот что подумал, сэр…

— Что вы подумали, Дживс?

— Просто хотел вас спросить, сэр, намерены ли вы возбудить дело против сэра Уоткина за незаконный арест и дискредитацию в присутствии свидетелей.

— Я как-то об этом не подумал. Вы считаете, есть основания для обращения в суд?

— Безусловно, сэр. И миссис Траверс, и я дадим убедительнейшие показания. Нет никаких сомнений, что вы можете потребовать наложения на сэра Уоткина огромного штрафа в возмещение морального ущерба.

— Да, наверно, вы правы. То-то он едва не окочурился, когда Спод отколол свой номер.

— Да, сэр. Этот крючкотвор сразу сообразил, какая опасность ему грозит.

— Никогда в жизни не видел, чтобы у человека так полыхал нос. А вы, Дживс?

— И я, сэр, не видел.

— Знаете, как-то жалко старого остолопа. Не хочется совсем его доканывать.

— Я просто подумал, сэр, что вам будет довольно пригрозить сэру Уоткину обращением в суд, и он, чтобы избежать скандала, согласится на брак мисс Бассет с мистером Финк-Ноттлом и мисс Бинг с преподобным мистером Линкером.

— Блеск! Пригрозим оставить его без гроша, верно, Дживс?

— Именно, сэр.

Я спрыгнул с кровати, подбежал к двери и завопил:

— Бассет!

Никто не отозвался. Видно, старикан зарылся в нору. Я принялся орать «Бассет!» через равные промежутки, причем с каждым разом все оглушительней, и вот наконец где-то в недрах дома зашлепали шаги, через минуту появился он сам — совсем не тот наглец, с которым я недавно расстался. Теперь его можно было принять за раболепного слугу, который сломя голову мчится на зов хозяина.

— Вам что-то угодно, мистер Вустер?

Я вернулся в комнату и снова прыгнул на кровать.

— Вы хотели мне что-то сказать, мистер Вустер?

— Я мог бы многое вам сказать, Бассет, но коснусь только одной темы. Вам известно, что ваш хулиганский поступок, заключающийся в том, что вы приказали полицейским задержать меня и потом сами заперли меня в моей комнате, дает мне основание возбудить против вас судебное дело по факту… как там, Дживс?

— По факту незаконного ареста и дискредитации в присутствии свидетелей, сэр.

— Вот так-то. Я предъявлю иск на десятки миллионов. Что будете делать, Бассет?

Его так перекорежило, что он стал похож на лопасти вентилятора.

— Я объясню вам, что вы будете делать, — продолжал я. — Вы дадите родительское благословение на брак вашей дочери Мадлен и Огастуса Финк-Ноттла, а также на брак вашей племянницы Стефани и преподобного Г. П. Линкера. Причем немедленно.

В его душе явно началась борьба. Она наверняка длилась бы дольше, не встреть он моего взгляда.

— Хорошо, мистер Вустер.

— Теперь о серебряной корове. Вполне возможно, что международная банда преступников, которая похитила ее, продаст вещицу моему дяде Тому. Их тайной системе оповещения, несомненно, стало известно, что он тоже интересуется изделием. Поэтому, если вы через какое-то время увидите корову в коллекции дяди Тома, смотрите, Бассет, — ни звука. Поняли?

— Понял, мистер Вустер.

— И еще одно. Вы должны мне пять фунтов.

— Прошу прощения?

— В возмещение тех, что были грабительски изъяты у меня на Бошер-стрит. Я желаю получить их до отъезда.

— Я выпишу чек утром.

— Пусть его принесут мне на подносе с завтраком. Спокойной ночи, Бассет.

— Спокойной ночи, мистер Вустер. Это у вас там бренди? Я бы выпил глоточек, если позволите.

— Дживс, рюмку бренди для сэра Уоткина Бассета.

— Слушаюсь, сэр.

Старикан с жадностью опрокинул рюмку и засеменил прочь. Может, вполне симпатяга, если его хорошо знаешь.

— Я все уложил, сэр, — сообщил Дживс.

— Вот и хорошо. Тогда я вздремну. Откройте, пожалуйста, окно.

— Сейчас, сэр.

— Что на дворе?

— Погода все время меняется. Только что начался ливень.

Внизу чихнули.

— Дживс, это еще что? Там кто-то есть?

— Полицейский Оутс, сэр.

— Неужели он все еще стоит на посту?

— Стоит, сэр. Думаю, сэр Уоткин был слишком поглощен другими делами и забыл сообщить полицейскому, что необходимость нести караул отпала.

Я с наслаждением вдохнул полной грудью. Вот последний штрих, который завершил нынешний день. Я думал, что полицейский Оутс мокнет сейчас под дождем, как солдаты-мидяне, вместо того чтобы нежиться в постели, прижав подошвы к грелке, и чувствовал, что меня переполняет странное, размягчающее душу блаженство.

— Потрясающий был день, Дживс, но вот он и кончился. Что там говорится про жаворонков?

— Прошу прощения, сэр?

— И, кажется, про улиток.

— А, вот вы о чем, сэр. «Время года — весна; и прозрачное ясное утро; и трава на холмах вся усыпана жемчугом рос…»

— А как же жаворонки, Дживс? И улитки? Я отлично помню, там есть и про жаворонков, и про улиток.

— Сейчас дойдем до жаворонков и улиток, сэр. «Жаворонок завел свою песню так весело и безыскусно; и улитка ползет по листу, оставляя свой легкий узор…»

— Ну вот, я же говорил. А последняя строчка?

— «Улыбается Бог в небесах — в этом мире все так хорошо!»

— Именно так, если вкратце. Я бы и сам не сказал лучше. И все-таки, Дживс, точка еще не поставлена. Пожалуйста, расскажите мне про эту чертовщину с Юлейлией.

— Боюсь, сэр…

— Я сохраню все в величайшей тайне. Вы же знаете меня — могила.

— Правила «Ганимеда» чрезвычайно строги, сэр.

— Знаю. Но ведь можно раз в жизни отступить на миллиметр.

— Мне очень жаль, сэр…

Я принял великое решение.

— Дживс, — сказал я, — карты на стол, и я поеду с вами в кругосветное путешествие.

Он колебался.

— Если вы обещаете строжайшую конфиденциальность, сэр…

— Ну еще бы.

— Мистер Спод — модельер дамского белья, сэр. У него большой талант в этой области, и он уже несколько лет тайно использует плоды своего вдохновения. Он создатель и владелец торгового центра на Бонд-стрит, который называется «Юлейлия soeurs».[25]

— Не может быть!

— И тем не менее это так, сэр.

— С ума сойти! Теперь я понимаю, Дживс, почему он не хотел, чтобы это выплыло.

— Конечно, сэр. Его авторитет среди соратников пошатнулся бы, тут и сомневаться не приходится.

— Нельзя быть одновременно популярным диктатором и модельером дамского белья.

— Нельзя, сэр.

— Или одно, или другое. Уж слишком это несовместимо.

— Совершенно верно, сэр.

Я задумался.

— Знаете, Дживс, дело того стоило. Я бы нипочем не заснул, все старался бы разгадать загадку. В конце концов, может быть, в путешествии будет не так уж и гнусно?

— Многие джентльмены извлекают из путешествий большое удовольствие, сэр.

— Серьезно?

— Да, сэр. Столько новых лиц.

— Верно. Об этом я не подумал. Новые лица! Тысячи незнакомых людей, и среди них не будет Стиффи.

— Вот именно, сэр.

— А купите-ка вы завтра билеты, Дживс.

— Я уже приобрел их, сэр. Спокойной ночи, сэр.

Дверь закрылась. Я выключил свет. Лежал и слушал, как размеренно вышагивает под окном полицейский Оутс, думал о влюбленных Гасси и Мадлен Бассет, Стиффи и Растяпе Линкере, о том, как они теперь будут счастливы. Представлял себе дядю Тома, когда он возьмет в руки серебряную корову; тетю Далию, как она воспользуется психологически удачным моментом и выудит у него солидный чек для «Будуара элегантной дамы». Конечно, Дживс прав. Улитка в небе трепещет, жаворонок на кусте — вернее, наоборот, улыбается Бог в небесах, и в мире все так хорошо.

Мои глаза закрылись, тело размякло, дыхание стало спокойным и ровным, и сон, здоровый сон, который освобождает кого-то там от чего-то, — черт, забыл, — стал уносить меня, мягко качая на волнах.

Держим удар, Дживс!

Глава 1

Небрежно поигрывая ножом, я намазал джем на горячий гренок и чуть было не огласил воздух ликующим «Тру-ля-ля!», поскольку в это утро чувствовал себя в превосходной спортивной форме. «Улыбается Бог в небесах, в этом мире все так хорошо!» Помнится, таким образом однажды высказался Дживс. Он еще, кажется, упомянул о жаворонках и улитках, но это к делу не относится, так что не будем отвлекаться.

В кругах, где вращается Бертрам Вустер, ни для кого не секрет: когда ночь вступает в свои права и приходит час пиршества, Бертрам может украсить собой любое общество, однако за завтраком он, как правило, остроумием не блещет. Сойдясь лицом к лицу с яичницей и беконом, он, случается, робко их поковыряет, будто боясь, что они вдруг сорвутся с тарелки и набросятся на него. Словом, спозаранку Бертрам Вустер вял и скучен. Сплошная беспросветность.

Однако сегодняшний день существенно отличался от всех прочих. Сегодня у нас царил дух животрепетания — если это слово означает то, что я имел в виду, — и воодушевления. Ну так вот, я мало того что впился зубами в сосиски, как тигр в несчастного кули, которого он отловил себе ко второму завтраку, но еще после этого, как уже упоминалось, накинулся на хлеб с джемом. По-моему, этим все сказано.

Причину, по которой сегодня я куда более благосклонно смотрел на белки и углеводы, легко понять. Дживс вернулся и снова отслуживал свое еженедельное вознаграждение на старом месте. Дело в том, что дворецкий моей обожаемой тетушки Далии захворал, и она позаимствовала у меня Дживса на время приема, который устраивала в своем вустерширском поместье Бринкли-Корт. Таким образом, я больше чем на неделю лишился общества моего слуги. Разумеется, Дживс не дворецкий, а камердинер, но, если случится нужда, он любого дворецкого за пояс заткнет. Это у него в крови. Его дядюшка Чарли — дворецкий, и, конечно, Дживс перенял у него кучу всяких профессиональных тонкостей. Когда Дживс появился, чтобы убрать останки, я спросил его, хорошо ли ему жилось в Бринкли.

— Исключительно приятно, благодарю вас, сэр.

— А вот мне без вас было далеко не так приятно. Я чувствовал себя как малое дитя, которого лишили няни. Вы не против, что я назвал вас няней?

— Нисколько, сэр.

Впрочем, на самом деле это еще мягко сказано. Моя тетя Агата — страшная женщина, настоящее исчадие ада — считает, что Дживс играет при мне роль надсмотрщика.

— Да, мне очень вас не хватало, я даже с друзьями в «Трутнях» веселился без всякого удовольствия. «Они влекли меня к забавам…» — как там дальше?

— Сэр?

— Однажды вы таким образом высказались про Фредди Уиджена, когда одна из его подружек дала ему от ворот поворот. Что-то там вроде бы утолить…

— Ах, вот оно что, сэр! «Они влекли меня к забавам, дабы печали утолить…»

— «…в надежде тщетной, что веселость забвенье может подарить». Да-да, это самое. Сами сочинили?

— Нет, сэр. Это старинная английская салонная баллада.

— Да? А написано будто обо мне. Однако расскажите: что в Бринкли? Как поживает тетушка Далия?

— Миссис Траверс, судя по всему, пребывает, как обычно, в добром здравии, сэр.

— Как прошел праздник?

— Удовлетворительно, в разумных пределах, сэр.

— Только-то?

— Настроение мистера Траверса несколько омрачало обстановку. Он был подавлен.

— Так случается всякий раз, когда тетя Далия собирает полон дом гостей. Известно, что он погружается в пучину отчаяния, если даже один-единственный чужак переступает порог их дома.

— Истинная правда, сэр, но позволю предположить, что в данном случае подавленность мистера Траверса объясняется главным образом присутствием сэра Уоткина Бассета.

— Неужели там был этот старый хрыч? — возмутился я, ибо знал, черт побери, что если есть на свете человек, к которому мой дядя Том чувствует живейшее отвращение, то это Бассет. — Я поражен, Дживс.

— Должен признаться, сэр, что я тоже был несколько удивлен, увидев этого джентльмена в Бринкли-Корте, но, вне сомнения, миссис Траверс сочла своим долгом воздать ему за его гостеприимство. Как вы изволите помнить, недавно сэр Уоткин принимал вас с миссис Траверс в Тотли-Тауэрсе.

Я поморщился. Желая всего лишь освежить мою память, Дживс коснулся оголенного нерва. В чашке оставалось немного холодного кофе, и я отхлебнул глоток, чтобы вернуть себе спокойствие.

— Ничего себе «принимал»! Запереть человека в спальне, чуть ли не наручники на него надеть, поставить внизу на лужайке полицейского, чтобы не удрал через окно на связанных простынях, — если, по-вашему, это называется «принимать гостей», то я решительно не могу с вами согласиться.

Не знаю, насколько вы знакомы с анналами о Вустере, но если вы хоть в какой-то мере о них осведомлены, то, возможно, припомните ужасающую историю о сэре Уоткине Бассете и моем посещении его глостерширского поместья. Сэр Уоткин и мой дядюшка Том наперегонки коллекционируют то, что называется objets d’art, и когда сэр Уоткин обманом увел из-под носа дяди Тома серебряный кувшинчик для сливок в виде коровы — на редкость безобразное изделие, — мы с тетушкой Далией отправились в Тотли-Тауэрс, дабы похитить вышеупомянутую корову и вернуть ее в родное стойло. Это предприятие, хоть и увенчавшееся, как говорится, успехом, едва не привело меня в кутузку, и когда я вспоминаю о нем, то все еще дрожу, как трепетная осина, если я правильно выражаюсь.

— Мучают ли вас ночные кошмары, Дживс? — спросил я, надрожавшись.

— Очень редко, сэр.

— Меня тоже. Но если мучают, то всегда одни и те же. Я снова оказываюсь в Тотли-Тауэрсе в обществе сэра У. Бассета, его дочери Мадлен, Родерика Спода, Стиффи Бинг, Гасси Финк-Ноттла и скотч-терьера Бартоломью, они являются мне во всей своей красе, и я просыпаюсь, не к столу будь сказано, весь с головы до ног в поту. Да уж, поистине для меня то были времена, которые… как там, Дживс?

— Ниспосланы, чтобы подвергнуть человека испытаниям, сэр.

— Именно. Да еще каким! Один сэр Уоткин Бассет чего стоит, а? — задумчиво проговорил я. — И нечего удивляться, что дяде Тому стало не по себе и он приуныл. На его месте я тоже впал бы в депрессию. А кто еще наблюдался среди присутствовавших?

— Мисс Бассет, сэр, мисс Бинг, собака мисс Бинг и мистер Финк-Ноттл.

— Ну и ну! Вся шайка почти в полном составе. Спода не было?

— Нет, сэр. Очевидно, на его сиятельство приглашение не распространялось.

— На его — что?

— Мистер Спод, если изволите припомнить, сэр, унаследовал титул лорда Сидкапа.

— Ах да. Совсем забыл. Сидкап или не Сидкап, а для меня он все равно Спод. Скверный тип.

— Во всяком случае, он назойливая личность, сэр.

— Не хотелось бы снова с ним сталкиваться.

— Охотно понимаю, сэр.

— И не испытываю никакого желания встречаться ни с сэром Уоткином Бассетом, ни с Мадлен Бассет, ни со Стиффи Бинг и Бартоломью. Против Гасси не возражаю. Физиономия как у палтуса, в спальне у себя держит тритонов в стеклянной банке, но на такие вещи смотришь сквозь пальцы, когда речь идет о твоем старом школьном друге. Точно так же прощаешь старому товарищу по Оксфорду, например преподобному Г. П. Пинкеру, его привычку загребать ногами и опрокидывать все вокруг. Так как же Гасси? Вне себя от счастья?

— Нет, сэр. Мистер Финк-Ноттл, как мне показалось, тоже был подавлен.

— Видимо, какой-нибудь из его тритонов подхватил тонзиллит.

— Возможно, сэр.

— Вы никогда не держали тритонов?

— Нет, сэр.

— Я тоже. И Эйнштейн, и Джек Демпси, и архиепископ Кентерберийский, по-моему, тоже. А вот Гасси получает от общества тритонов истинное наслаждение. Устроится поуютнее и глазеет на них, и нет на свете человека счастливее его. Чего только в жизни не бывает, а?

— Действительно, сэр. Вы предполагаете обедать дома?

— Нет. У меня свидание в «Ритце», — сказал я и вышел, дабы облачиться в приличествующий английскому джентльмену уличный наряд.

Во время переодевания, когда мои мысли вновь вернулись к Бассетам и я еще раз подивился, ради чего, черт побери, тетушка Далия допустила, чтобы сэр Уоткин и сопровождающие его лица отравляли своим присутствием чистую атмосферу Бринкли-Корта, зазвонил телефон, и я вышел в холл, чтобы снять трубку.

— Берти?

— О, привет, тетя Далия.

Я сразу узнал любимый голос. Когда мы с тетей Далией говорим по телефону, у меня просто лопаются барабанные перепонки. Моя тетушка некогда была заметной фигурой в охотничьих кругах и, говорят, так зычно гикала и улюлюкала, скача по лугам и перелескам в погоне за лисой, что слышно было даже в соседних графствах. Теперь, отойдя от активной охоты на лис, она все еще сохраняла привычку адресоваться к племяннику тоном, предназначенным скорее для одергивания охотничьих собак, когда те отвлекались на кроликов.

— Смотри-ка, он уже на ногах! — прогудела она. — Я думала, ты еще в постели, храпишь так, что стены дрожат.

— Вообще-то обычно в этот час я еще недоступен, — поддакнул я, — но сегодня встал с жаворонками и с этими, как их? Кажется, с улитками. Дживс!

— Сэр?

— Вы ведь говорили, что улитки встают рано?

— Да, сэр. Поэт Браунинг в своей стихотворной драме «Проходит Пиппа…» указывает, что они встают в семь часов утра. «Жаворонок запел свою песню так весело и безыскусно, и улитка ползет по листу, оставляя свой легкий узор».

— Благодарю вас, Дживс. Тетя Далия, я не ошибся. Я восстал из постели, когда жаворонок уже запел свою песню, а улитка ползет по листу.

— Берти, что ты там мелешь?

— Вопрос не ко мне, а к Браунингу. Я говорю, что сегодня встал рано. Это самое малое, что я мог сделать, чтобы отпраздновать возвращение Дживса.

— Он ведь вернулся в добром здравии, да?

— Да, загорелый и бодрый.

— Здесь он был в прекрасной форме. На Бассета произвел неизгладимое впечатление.

Я обрадовался тому, что представилась возможность разрешить загадку.

— Тетя Далия, — сказал я, — вы затронули один вопрос, в связи с которым мне бы хотелось услышать разъяснения. За каким чертом вы пригласили в Бринкли папашу Бассета?

— Ради жены и малых детушек.

— Чего-чего? Не понял. Растолкуйте, пожалуйста.

— Ради Тома, я хочу сказать, — ответила она и так оглушительно захохотала, что я затрясся всем телом. — Том в последнее время впал в уныние по причине, как он говорит, чудовищного налогообложения. Ты ведь знаешь, он ненавидит раскошеливаться.

Я и в самом деле это знал. Будь его воля, департаменту налогов и сборов не видать бы его денег как своих ушей.

— Ну так вот, я и подумала, что общество Бассета отвлекло бы его, он бы понял, что на свете есть вещи похуже, чем подоходный налог. Меня надоумил здешний врач. Рассказал, что есть такая болезнь, называется «болезнь Ходжкина», от которой лечат мышьяком. Принцип тот же самый. Ведь этот Бассет просто невыносим. Когда увидимся, я тебе расскажу про статуэтку из черного янтаря. Бассет ее недавно купил для своей коллекции. Он показывал ее Тому и при этом отвратительно злорадствовал. Том исстрадался весь, горемыка.

— Дживс сказал, что он был подавлен.

— Ты бы тоже был подавлен, будь ты коллекционером и знай, что твой конкурент, которого ты и так терпеть не можешь, раздобыл для своей коллекции вещь, за которую ты бы отдал не глядя все четыре зуба мудрости.

— Понимаю, — сказал я, не первый раз удивляясь тому, что дядя Том так высоко ценит вещи, которых, по мне, так хоть бы вообще на свете не было. Например, вышеупомянутый сливочник в виде коровы — надо же такое выдумать, ей-богу! Я всегда без боязни намекал, что самое подходящее место для всех этих коллекционеров — обитая войлоком палата в психушке.

— У Тома началось тяжелое несварение, какого у него не случалось с тех пор, как его последний раз подбили поесть омаров. Кстати о несварении: послезавтра я приеду на один день в Лондон и рассчитываю, что ты накормишь меня обедом.

Заметано, сказал я, и после того как мы с ней совершили небольшой обмен любезностями, она дала отбой.

— Это была тетушка Далия, Дживс, — сказал я, отойдя от телефона.

— Да, сэр, мне показалось, что я узнал голос миссис Траверс.

— Она хочет, чтобы я послезавтра угостил ее обедом. Думаю, лучше пригласить ее к нам. Она не слишком жалует ресторанную кухню.

— Очень хорошо, сэр.

— Что это за статуэтка из черного янтаря, о которой говорила тетя Далия?

— Прошу прощения, но это довольно длинная история, сэр.

— В таком случае сейчас не стоит рассказывать. Мне надо бежать сломя голову, иначе я опоздаю на свидание.

Вооружившись зонтиком и надев шляпу, я взял курс в открытое пространство, но тут услышал почтительное покашливание и, обернувшись, увидел, что день радостного воссоединения вот-вот омрачится. В устремленных на меня глазах я уловил особый блеск, столь мне знакомый по общению с тетушками и неизменно означавший явное осуждение. И когда Дживс страдальчески произнес: «Прошу прощения, сэр, но неужели вы намерены появиться в отеле «Ритц» в этой шляпе?» — я понял, что настало время Бертраму продемонстрировать свою прославленную железную волю.

В вопросе головных уборов Дживс как пить дать идет не в ногу с современной передовой мыслью. Его взгляды даже можно назвать реакционными, и я с самого начала задавался вопросом, как он отнесется к голубой тирольской шляпе с розовым пером, которую я купил в его отсутствие. Теперь я получил ответ. Невооруженным глазом было видно: он ни за что на свете с ней не примирится.

Я же, напротив, всей душой полюбил эту шляпу, хотя готов был допустить, что она более уместна для ношения в сельской местности. Но с другой стороны, она, бесспорно, сообщала моей наружности эдакую чертовщинку, а при моей внешности некая чертовщинка в экипировке просто неоценима. Поэтому у меня в голосе прозвучали металлические нотки.

— Да, Дживс, именно так я и намерен поступить, в общем и целом. Разве вам не нравится эта шляпа?

— Нет, сэр.

— Ну а мне нравится, — находчиво сказал я и вышел на улицу в своей тирольской, лихо заломленной — в этом вся соль! — голубой шляпе.

Глава 2

В «Ритце» у меня было назначено свидание с Эмералд Стокер, младшей дочерью этого пирата папаши Стокера, который однажды обманом заманил меня к себе на яхту с намерением женить на своей старшей дочери Полин. Длинная история, сейчас не стану вдаваться в подробности, скажу только, что старый болван имел совершенно превратное представление о моих отношениях с его ненаглядным чадом, потому что мы, как говорится, были всего лишь добрыми друзьями. К счастью, все обошлось благополучно — барышня связала себя узами брака с Мармадьюком, лордом Чаффнеллом, моим старинным приятелем, и мы как были, так и остались добрыми друзьями. Иногда я провожу уик-энды у Полин и Чаффи. А когда она приезжает в Лондон за покупками или за чем-нибудь еще, я слежу, чтобы она поглощала достаточное количество калорий. И само собой разумеется, когда Эмералд Стокер явилась сюда из Америки обучаться живописи, Полин поручила мне приглядывать за сестрой и время от времени водить ее обедать. Старый добрый Берти, друг семьи.

Я так и знал, что опоздаю — Эмералд уже меня ждала. Всякий раз при виде ее я поражался, до чего не похожи друг на друга могут быть родственники. В том смысле, что субъект А начисто лишен внешнего сходства с родственным ему субъектом В, а субъект В совсем не похож на родственный субъект С, — надеюсь, вы улавливаете ход моих мыслей. Взять, например, клан Стокеров. Глядя на них, вы никогда в жизни не догадаетесь, что они связаны узами крови. Старик Стокер — вылитый персонаж третьего плана из какого-нибудь гангстерского фильма, а Полин такая красотка, что когда идет по улице, даже самый сдержанный мужчина не стерпит и восхищенно присвистнет ей вслед. Эмералд же, совсем наоборот, вполне заурядная милашка и ничем не отличается от сотен других хорошеньких девушек, только нос и глазки у нее чуточку как у мопса да веснушек несколько больше среднего уровня.

Я всегда радовался случаю перекусить с Эмералд, потому что в ней чувствовалось материнское тепло, которое действовало на меня успокаивающе. Она была из тех славных, симпатичных девушек, которым всегда можно поплакаться, не сомневаясь, что тебя пожалеют и погладят по головке. Я пришел на свидание все еще немного раздосадованный размолвкой с Дживсом по поводу тирольской шляпы и, конечно, тут же излил душу Эмералд. Вы не представляете, с каким тактом она откликнулась на мое признание. Должно быть, сказала Эмералд, Дживс в чем-то похож на ее отца, хотя она его никогда не видела — в смысле Дживса, а не своего отца, с которым она, безусловно, часто встречается. И еще сказала, что я был совершенно прав, когда продемонстрировал бархатный кулак в стальной перчатке, вернее, наоборот — стальной кулак в бархатной перчатке, потому что нельзя, чтобы кто-то брал над тобой верх. Ее отец, сказала она, привык всю жизнь всеми командовать, но, по ее мнению, рано или поздно найдет коса на камень и ему как следует дадут по мозгам, что, как ей кажется — и я в этом полностью с ней согласен, — пойдет ему только на пользу.

Я был так благодарен Эмералд за ее доброту, что пригласил ее завтра пойти со мной в театр, куда я мог бы раздобыть парочку билетов на классный мюзикл, но она сказала, что, к сожалению, ничего не выйдет.

— Я сегодня уезжаю за город, к знакомым. Поезд уходит в четыре часа с Паддингтонского вокзала.

— Надолго едешь?

— Примерно на месяц.

— И целый месяц рассчитываешь там пробыть?

— Само собой.

Она так уверенно это сказала, что я посмотрел на нее с невольным уважением. У меня в жизни не было случая, чтобы в каком-то доме смогли вытерпеть мое присутствие дольше недели. Куда там! Обычно задолго до этого срока хозяева вроде бы невзначай затевают за столом разговор об удобствах железнодорожного сообщения с Лондоном, смутно надеясь, что Бертрам воспользуется этим удобством. И уж конечно, у меня в комнате на видном месте лежит расписание поездов с жирным крестиком против цифр 2.35 и пометкой: «Очень удобный поезд. Настоятельно рекомендуем».

— Их фамилия Бассет, — сказала Эмералд.

Я вздрогнул.

— Они живут в Глостершире.

Я снова вздрогнул.

— Их усадьба называется…

— Тотли-Тауэрс?

Теперь вздрогнула Эмералд — итого вместе мы вздрогнули три раза.

— Как, ты их знаешь? Вот здорово! Пожалуйста, расскажи о них.

Эта просьба меня несколько удивила.

— А разве ты сама с ними не знакома?

— Только с мисс Бассет. А кто остальные?

Будучи превосходно осведомленным в данном вопросе, я тем не менее на минуту замялся, соображая, нужно ли открывать этой беззащитной девушке, на что она себя обрекает. И решил, что обязан сказать всю правду, ничего не утаивая. С моей стороны было бы довольно жестоко умолчать о том, что мне известно, и допустить, чтобы она отправилась в Тотли-Тауэрс неподготовленной.

— Итак, обитателями рассматриваемого нами зверинца, — начал я, — являются сэр Уоткин Бассет, его дочь Мадлен, его племянница Стефани Бинг, некий тип по имени Спод, который с недавних пор зовется лордом Сидкапом, и племянницын скотч-терьер по кличке Бартоломью, с которым следует держать ухо востро, в особенности если он ошивается где-нибудь в окрестностях ваших лодыжек, потому что кусает он как змей и жалит как аспид. Значит, с Мадлен Бассет ты знакома? И как ты ее находишь?

Эмералд, похоже, погрузилась в раздумье. Прошла минута-другая, прежде чем она вновь всплыла на поверхность.

— Вы с ней большие друзья? — наконец осторожно спросила она.

— Отнюдь нет.

— Ну так, по-моему, она редкостная дурища.

— По-моему, тоже.

— Но очень хорошенькая. Этого нельзя не признать.

Я помотал головой:

— Внешность — это еще не все. Думаю, что какой-нибудь лихой султан или паша, представься ему случай зачислить мисс Бассет в штат своего гарема, ни за что не упустит такой возможности, но не пройдет и недели, как он раскается в своей горячности. Она же невыносимо сентиментальная дурочка, напичканная всякими бреднями и причудами. Считает, например, что звезды — это божьи маргаритки, что кролики — это гномы из свиты королевы фей и что каждый раз как эта самая фея сморкнется, на свет рождается малютка, хотя уж, кажется, кому не известно, как рождаются дети. Одним словом, дурища и зануда в придачу.

— Вот-вот, и мне так показалось. Прямо как та барышня из «Терпения», которая только и бредит любовью.

— Откуда барышня?

— Из «Терпения», пьеса Гилберта и Сулливана. Ты что, не видел?

— Да нет, конечно, видел. Теперь вспомнил. Однажды тетушка Агата вынудила меня сводить на этот спектакль ее сына Тоса. Весьма недурно, хотя, по-моему, немного заумно. А теперь переходим к сэру Уоткину Бассету, отцу Мадлен.

— Она мне о нем говорила.

— Ну еще бы.

— Что он за тип?

— Настоящее чудовище. Не в обиду ему будь сказано, но, на мой взгляд, сэр Уоткин Бассет такой же монстр, как твой папаша, даже еще похлеще.

— Значит, по-твоему, мой папаша монстр?

— Но это между нами.

— А он считает, что ты ненормальный.

— Ну и на здоровье!

— И нельзя сказать, что он так уж сильно ошибается. Но во всяком случае, отец не так плох, если его гладить по шерстке.

— Вполне допускаю, но если ты воображаешь, что у меня только и дел, что гладить твоего папочку по шерстке или против оной, то ты глубоко заблуждаешься… Кстати, вспомнил — что касается Тотли-Тауэрса, то там есть одно подкупающее обстоятельство. В соседней деревне живет преподобный Г. П. Пинкер по прозвищу Растяпа, викарий, исправляющий должность священника. Тебе он понравится. Когда-то он играл в футбол за сборную Англии. А Спода остерегайся. Верзила под три метра ростом, а взглядом с шестидесяти шагов открывает устричную раковину. Если тебе приходилось видеть горилл, то можешь составить представление о Споде.

— Миленькие же у тебя друзья!

— Они мне не друзья. Хотя я люблю Стиффи и всегда готов заключить ее в объятия при условии, что она не начнет дурить. Дело в том, что она вечно выкидывает какие-то фортели. Ну вот, кажется, на этом список заканчивается. Ах нет, забыл про Гасси.

— Кто это?

— Мой приятель, сто лет знакомы. Он обручен с Мадлен Бассет. Его зовут Гасси Финк-Ноттл.

Эмералд радостно пискнула:

— У него еще очки в роговой оправе?

— Да.

— И он держит тритонов?

— В изобилии. Как, неужели вы знакомы?

— Встречались. На вечеринке в одной компании.

— Я думал, он не ходит на вечеринки.

— А тут взял и пришел, и мы весь вечер проговорили. Симпатичный, похож на овечку.

— Ты хочешь сказать — на палтуса?

— Ничего подобного.

— Но он же вылитый палтус.

— Да нет, он совсем не похож на палтуса.

— Ну хорошо, будь по-твоему, — примирительно сказал я, ибо любая попытка урезонить девицу, которая провела с Гасси весь вечер и не убедилась, что он похож на мороженого палтуса, обречена на провал. — Ну вот, теперь ты знаешь, что тебя ждет в Тотли-Тауэрсе. Меня-то туда калачом не заманишь, дудки, да никто и не станет заманивать, но ты там неплохо проведешь время, — сказал я, так как не хотел чрезмерно ее огорчать. — Места там живописные, да и едешь ты туда не для того, чтобы похитить сливочник в виде коровы.

— Что-что?

— Ничего-ничего. Это я просто так, не обращай внимания, — пробормотал я и перевел разговор на другую тему.

Когда мы расставались, Эмералд была задумчива, да оно и понятно, но мною тоже овладела меланхолия. Я не чужд суеверия, и то обстоятельство, что людоедское Бассетово племя вновь замаячило на моем горизонте, неприятно меня поразило. У меня возникло как бы предчувствие, что ли… или, скорее, ощущение, будто мой ангел-хранитель намекает мне: мол, держи ухо востро, смотри в оба, не то Тотли-Тауэрс снова вторгнется в твою жизнь.

В результате спустя полчаса погруженный в размышления Бертрам Вустер сидел в курительной у «Трутней», вертя в руках рюмку мальвазии. Приятели старались меня развлечь, но я не слушал, мне хотелось подумать. Я пытался убедить себя, что Тотли-Тауэрс вновь напомнил о себе лишь по чистой случайности и не стоит придавать этому разговору никакого значения, но тут ко мне неслышно приблизился официант и сообщил, что некий джентльмен выражает желание со мной говорить. Некое духовное лицо по фамилии Пинкер, сказал официант, и я в очередной раз вздрогнул, а вышеупомянутое предчувствие вновь дало о себе знать.

Не то чтобы мне не хотелось видеть преподобного Пинкера. Я люблю его как брата. Мы с ним учились в Оксфорде и относились друг к другу прямо как Давид и Ионафан. И хоть формально он не принадлежал к числу обитателей Тотли-Тауэрса, а только помогал викарию соседней деревни Тотли пасти души простых мирян, при его внезапном появлении мои дурные предчувствия разыгрались на всю катушку. Не хватало еще, чтобы явились сэр Уоткин Бассет, Мадлен Бассет, Родерик Спод и скотч-терьер Бартоломью, и вся шайка опять будет в сборе. Почтение к моему бдительному ангелу-хранителю охватило меня с новой силой. Нрава он, конечно, унылого, все видит в черном свете и любит нагонять страх на своего подопечного. Но дело свое знает, ничего не скажешь.

— Ведите его сюда, — обреченно сказал я, и спустя надлежащее время появился преподобный Г. П. Пинкер. Споткнувшись о ступеньку, он простер руки и устремился ко мне, по дороге зацепив ногой и опрокинув столик. Вот так с ним всегда, стоило ему только попасть в помещение, оснащенное хоть какой-то мебелью.

Глава 3

Если вдуматься, эта пресловутая способность Растяпы задевать ногами за все, что ни подвернется, вообще-то вызывала изумление. Ведь мало того что он четыре года подряд представлял на футбольном поле свой университет и шесть лет — свою страну, так он и теперь, если выкроит для себя субботу, временно приостановив процесс спасения душ вверенных ему прихожан, играет за «Арлекинов» и носится по полю, словно олень, или косуля, или как там называются эти животные, которые бегают, не спотыкаясь и не опрокидывая встречные предметы. Я пару раз видел его на арене, если можно так выразиться, и был потрясен его виртуозностью. Для меня футбол — книга за семью печатями, сам я никогда в него не играл, но даже мне было понятно, чего стоит Пинкер. Он изящно летал по полю туда-сюда и стремительно, с сокрушительной силой проделывал то, что, по-моему, называется перехват. Он настигал соперника так же неотвратимо, как всадник настигает пешехода, и воздух сотрясался от неистовых воплей кровожадных болельщиков.

Пинкер был помолвлен со Стиффи Бинг, и, на мой взгляд, долгие годы футбольной практики сослужили бы ему хорошую службу в качестве подготовки к семейной жизни с ней. Если каждую субботу с тех самых пор, как ты вышел из младенчества, толпа головорезов в подкованных бутсах шваркает ими тебе по физиономии, то, по-моему, ничего на свете уже не может тебя напугать, даже женитьба на такой девице, как Стиффи, у которой чуть ли не с пеленок что ни день, то какая-нибудь сумасшедшая выходка, способная свести с ума всех окружающих, от первого до последнего.

Преподобный Г. П. Пинкер был здоровенный малый. Должно быть, даже в детстве одежда на нем трещала по швам, а весы, стоило ему стать на них, тут же ломались. И теперь, в зрелом возрасте, его можно было бы принять за брата-близнеца Родерика Спода. С виду, конечно, в том только, что касалось мускулатуры, сухожилий и живого веса, потому что если Родерик Спод постоянно высматривал, кого бы сожрать, являя собой постоянную угрозу как для пешеходов, так и для движущихся транспортных средств, то Пинкер — настоящий дьявол в человеческом облике, вносящий смятение в ряды соперников на футбольном поле, — в частной жизни был так кроток, что даже малый ребенок мог из него веревки вить. В самом деле, однажды мне случилось видеть, как Растяпа послушно играл в мяч с крохотной девчушкой.

Обычно с лица этого божьего человека не сходила лучезарная улыбка. Я бы сказал, что его улыбка — одна из местных достопримечательностей и украшает собой Тотли, как прежде в Оксфорде украшала колледж Святой Магдалины, где мы с ним учились. Однако на этот раз вид у Растяпы был удрученный, будто он обнаружил ересь среди своей паствы или застукал на церковном дворе мальчишек-певчих, курящих марихуану. Словом, передо мной предстало девяносто килограммов его преподобия, обремененного тяжкой заботой. Опрокинув очередной столик, он уселся и сообщил, что рад меня видеть:

— Так и знал, что найду тебя в «Трутнях».

— И нашел, — подтвердил я. — Скажи, что привело тебя в столицу?

— Приехал на собрание комитета клуба «Арлекинов».

— Ну и как комитет?

— В порядке.

— Рад слышать. Состояние комитета — предмет моей неустанной тревоги. Ну, Растяпа, рассказывай, как поживаешь.

— Очень хорошо.

— Пообедаем вместе?

— К сожалению, должен вернуться в Тотли.

— Скверно. Дживс говорит, что сэр Уоткин, Мадлен и Стиффи гостили у моей тетушки в Бринкли.

— Да.

— Они вернулись?

— Да.

— Как Стиффи?

— Нормально.

— А Бартоломью?

— Тоже нормально.

— А как твои прихожане? Надеюсь, с ними все в по рядке?

— О да, в полном порядке.

Интересно, вас ничего не удивляет в этом диалоге, образец которого я тут воспроизвел? Нет? В том смысле, что Растяпа Пинкер и Бертрам Вустер, друзья-приятели, знаем друг друга чуть не с пеленок, а беседуем точно случайные попутчики в поезде. Пинкер цедил слова сквозь зубы, и я все более и более утверждался в мысли, что грудь его исполнена — как ее там? — какой-то злополучной субстанцией, что ли, которая тяжким бременем давит на сердце, как выразился однажды Дживс.

Я не оставлял усилий, стараясь расшевелить Растяпу Пинкера.

— Ну же, Растяпа, — сказал я, — что новенького? Что старикан Бассет, отдал ли он тебе приход?

Мой вопрос отчасти пробил броню — Пинкер оживился:

— Нет еще. По-моему, он не может решиться. Сказал, что отдаст, а на другой день объявил, что сомневается и должен еще подумать над этим вопросом.

Я нахмурился. Не по душе мне подобная неопределенность. Представляю, как она затрудняет Пинкеру жизнь и ставит его в ложное положение. Поневоле будешь и встревожен и подавлен. Ведь они со Стиффи не могут пожениться — на жалованье викария он ее не прокормит, стало быть, надо ждать, пока папаша Бассет не расщедрится на приход, которым распоряжается по своему усмотрению. А мне доподлинно известно, что Растяпа спит и во сне видит вступить в брак со Стиффи, хотя лично я, при всех моих добрых чувствах к этому юному созданию, готов милю пробежать в тесных ботинках, лишь бы уклониться от женитьбы на означенном создании.

— Все время ему что-то мешает, то одно случится, то другое. Кажется, перед поездкой в Бринкли он совсем было решился, но — вот незадача! — я нечаянно столкнулся у него с ценной вазой, и она разбилась. Это его немного огорчило.

Я вздохнул. Как сказал бы Дживс, теряешь сон и покой, когда узнаешь, что у твоего друга, с которым вы вместе срывали цветы юности — по-моему, есть такое выражение, — жизнь складывается совсем не так, как хотелось бы. Я был намерен с неослабевающим вниманием следить за церковной карьерой преподобного Пинкера, но, похоже, события развивались таким образом, что сам факт существования упомянутой карьеры ставился под сомнение.

— И как это ты умудряешься, Растяпа, откалывать такие штуки? Наверное, ты и в пустыне Гоби найдешь, обо что споткнуться.

— Никогда не был в пустыне Гоби.

— И не надо. Для тебя это небезопасно. Скажи, Стиффи, наверное, сердится, что у Бассета, как говорится, семь пятниц на неделе? Думаю, она из себя выходит, когда старикашка то говорит: «Пожалуй», то: «Нет, не решаюсь». Что, Стиффи здорово кипятится?

— Порядком.

— И я ее не обвиняю. На ее месте любая взбеленится. Кто дал право папаше Бассету ставить палки в колеса истинной любви?

— Никто.

— Надо ему наподдать как следует.

— Вот именно.

— Будь я на месте Стиффи, я бы ему в постель жабу сунул или стрихнину в суп подсыпал.

— Вот именно. Что касается Стиффи…

Он внезапно умолк. Пристально в него вглядевшись, я понял, что был абсолютно прав относительно той злополучной субстанции. Безусловно, грудь бедного малого была битком ею набита.

— Что-то не так, Пинкер?

— Да нет, ничего. Почему ты спрашиваешь?

— Ты странно себя ведешь. Как собака, которая преданно заглядывает в глаза хозяину, будто хочет что-то сказать. Ты хочешь мне что-то сказать?

Он сглотнул раз-другой и покраснел, если подобное выражение применимо к человеку, чье лицо даже в спокойном состоянии напоминает цветом эдакую благочестивую свеклу. Казалось, застегивающийся сзади воротничок его душит. Сиплым голосом он произнес:

— Берти…

— Да?

— Берти…

— Я здесь, старина, и ловлю каждое твое слово.

— Берти, ты теперь занят?

— Не более чем всегда.

— Ты не мог бы уехать на два-три дня?

— Думаю, это можно устроить.

— А ты не мог бы уехать в Тотли?

— Погостить у тебя?

— Да нет, погостить в Тотли-Тауэрсе?

Я уставился на него, как говорится, во все глаза. Не знай я, что он трезвенник, который даже вне Великого поста редко позволяет себе пропустить что-нибудь более крепкое, чем легкое пиво, мне пришлось бы допустить, что преподобный Пинкер уже успел приложиться к бутылке. Брови у меня полезли кверху, и не останови я их вовремя, они испортили бы мне прическу.

— Где побыть? Растяпа, ты не в своем уме, иначе бы не нес эту околесицу. Надеюсь, ты не забыл, какую пытку мне пришлось вытерпеть, когда я в последний раз гостил в Тотли-Тауэрсе?

— Не забыл. Но Стиффи хочет, чтобы ты ей помог. В чем именно, она мне не сказала, но предупредила, что дело это чрезвычайной важности и что без тебя не обойтись.

Я выпрямился во весь рост. Я был холоден и решителен:

— Ты просто рехнулся, Растяпа!

— Не понимаю, что тут особенного!

— В таком случае позволь тебе объяснить, почему ваш замысел обречен на провал. Во-первых, после того, что произошло между нами, едва ли сэр Уоткин Бассет пригласит меня к себе. Подозреваю, что он меня терпеть не может. Если есть на свете человек, который по моей милости пережил не самые приятные минуты в своей жизни, так это Бассет. Залог счастья для него — это когда между ним и Бертрамом пролегает по меньшей мере сто миль.

— Тебя пригласит Мадлен, ты только пошли ей телеграмму и попроси позволения приехать на денек-другой. Она никогда не советуется с сэром Уоткином, кого ей пригласить. Зовет в дом кого хочет.

Это была правда, но я пропустил его слова мимо ушей и безжалостно продолжал:

— Во-вторых, я знаю Стиффи. Очаровательное создание, для нее, как я уже сказал Эмералд Стокер, у меня всегда открыты объятия, вернее, были бы открыты, не будь она помолвлена с тобой, но она же помесь полтергейста и ручной гранаты с выдернутой чекой. Совершенно лишена здравой рассудительности, этой добродетели, которая так украшает женщину. Она начинена идеями, и если ты назовешь их эксцентричными, то попадешь в самую точку. Вряд ли стоит напоминать, что, когда я в последний раз гостил в Тотли-Тауэрсе, она тебя подбивала стащить каску у констебля Юстаса Оутса, а подобный поступок решительно противопоказан викарию, рассчитывающему подняться по служебной лестнице. Короче говоря, крошка Стиффи просто сумасшедшая, тут двух мнений быть не может. Не знаю, что за поручение она собирается мне дать, но по определению это должно быть что-то неудобоваримое. Неужели она даже не намекнула?

— Нет. Я, конечно, спросил, но она сказала — рта не откроет, пока тебя не увидит.

— Ну так она меня не увидит.

— Значит, ты не поедешь в Тотли?

— На пушечный выстрел не подойду к этой помойке.

— Стиффи ужасно огорчится.

— А ты окажи ей духовную поддержку. Это твоя работа. Скажи, что подобные испытания нам посылаются свыше.

— Вероятно, она будет плакать.

— Это хорошо, ибо ничего нет полезнее для нервной системы, чем слезы. Действуют на шейные железы, забыл, как именно, но очень благотворно. Спроси любого доктора с Харли-стрит.

Вероятно, он понял, что моя железная броня несокрушима, и отказался от дальнейших попыток пробить в ней брешь. Испустив вздох, который шел, кажется, от самых подметок, он встал, попрощался, опрокинул мой стакан с прохладительным и направился к выходу.

Твердо зная, что не в обычае Бертрама Вустера бросать друга в трудный час, вы, вероятно, подумаете, что эта неприятная сцена огорчила меня, а на самом деле она только прибавила мне бодрости, как день, проведенный на взморье.

Позвольте напомнить вам в общих чертах мое положение. Еще во время обеда с Эмералд Стокер мой ангел-хранитель нагнал на меня страху, практически открытым текстом информировав меня, что Тотли-Тауэрс занял боевую позицию, чтобы вновь вторгнуться в мою жизнь. И сейчас до меня дошло: очевидно, мой ангел-хранитель имел в виду, что меня станут призывать в Бассетово логово и что в минуту слабости я могу вопреки здравому смыслу поддаться на уговоры. Теперь опасность миновала. Тотли-Тауэрс совершил свой бросок, но сильно промахнулся, и у меня больше нет повода для беспокойства. Поэтому я с легким сердцем присоединился к компании любителей поразвлечься, занятых игрой в «дротики», и одной левой разделал их под орех. Около трех я вышел из клуба и примерно через полчаса подгреб к многоквартирному дому — месту моего обитания.

У подъезда стояло нагруженное чемоданами такси. Из его окна высовывалась голова Гасси Финк-Ноттла, и, помнится, я лишний раз утвердился в мысли, что Эмералд Стокер непростительно заблуждается по поводу его наружности. Вглядываясь в Гасси, вернее, в тот его фрагмент, который был доступен моему взору, я не нашел в его внешности ни капли сходства с овечкой, зато он был так похож на палтуса, что если бы не очки в роговой оправе, которых палтусы, как правило, не носят, то я мог бы вообразить, что вижу перед собой слинявшего в самоволку непременного обитателя рыбного прилавка.

Я послал ему дружеский йодль, и стекла его очков обратились в мою сторону.

— Привет, Берти, — сказал он. — А я сию минуту от тебя. Оставил сообщение Дживсу. Твоя тетушка просила передать, что послезавтра будет в Лондоне и надеется с тобой пообедать.

— Да, она мне утром сама звонила по этому поводу. Подумала, наверное, что ты забудешь меня уведомить. Валяй заходи, угощу апельсиновым соком, — сказал я, зная, что эта мерзость заменяет ему всякую нормальную выпивку.

Он взглянул на часы, и в его глазах погас огонь, который обычно в них загорается при упоминании об апельсиновом соке.

— Я бы с удовольствием, но не могу, — вздохнул он. — Опаздываю на поезд. Еду в Тотли четырехчасовым с Паддингтона.

— В самом деле? Увидишься там со своей приятельницей Эмералд Стокер.

— Стокер? Эмералд Стокер?

— Такая веснушчатая девица. Американка. Похожа на славного китайского мопсика. Сказала, что недавно познакомилась с тобой на одной вечеринке, ты рассказывал ей о тритонах.

Он просиял:

— Ах да, конечно. Как же, теперь припоминаю. Я тогда не расслышал, как ее зовут. Мы долго говорили о тритонах. В детстве она тоже их держала, только она почему-то называет их гуппи. Очаровательная девушка! Буду рад снова с ней повидаться. По-моему, она самая привлекательная из всех моих знакомых девиц.

— Не считая, само собой, Мадлен.

Он помрачнел. Вид у него стал как у палтуса, обиженного грубой выходкой со стороны другого палтуса.

— Мадлен! Не говори мне о ней! Меня от нее тошнит, — в сердцах проговорил Гасси. — Паддингтон! — крикнул он вознице и унесся как ветер, а я остался стоять с изумленно разинутым ртом, не в силах справиться с охватившей меня паникой.

Глава 4

Сейчас объясню, почему я был охвачен паникой. Из его разговора с Эмералд Стокер — а в выражениях по поводу Мадлен Бассет я, кажется, не стеснялся — вы, конечно, поняли, что у меня аллергия на эту особу. Она для меня такая же рвотная пилюля, как я сам для ее папаши или для Родерика Спода. Тем не менее передо мной возникла реальная угроза, что мне придется влачить с ней жизнь в радости и в горе, как говорится в Священном Писании.

Готов изложить предысторию. Гасси, влюбленный в эту самую девицу Бассет, жаждал открыть ей свои чувства, но всякий раз как он приступал к объяснению, мужество его оставляло и он ловил себя на том, что мямлит нечто невразумительное на тему о тритонах. Не зная, как приняться за дело, он додумался упросить меня похлопотать за него. И вот когда я за него хлопотал, девица Бассет, законченная кретинка — это и ежу понятно, — вообразила, будто я хлопочу о себе. «Берти, — говорит она, — мне так грустно причинять тебе страдания, но мое сердце принадлежит Гасси». По мне, так лучшего и желать нечего, но малахольная девица этим не ограничилась. Если, продолжала она, что-нибудь заставит ее пересмотреть свой взгляд на Гасси как на лучшего из мужчин и придется его выставить вон, то я — первый на очереди, и хотя она не сможет полюбить меня столь же пылко, как любит Гасси, но не пожалеет сил, чтобы сделать меня счастливым. Словом, я пребывал в позиции вице-президента Соединенных Штатов Америки, который живет себе и в ус не дует, но обязан, случись что-либо с первым лицом, немедленно заступить на его место.

Стоит ли удивляться, если заявление Гасси о том, что его тошнит от Мадлен, обрушилось на меня будто тонна кирпичей и я с воплем ринулся в дом, призывая Дживса. Я чувствовал, как уже неоднократно бывало раньше, что мне остается только одно — предать себя в руки высшей силы.

— Сэр? — сказал Дживс, материализуясь, как дух во время спиритического сеанса.

— Дживс! Я на краю гибели.

— В самом деле, сэр? Крайне огорчен, сэр.

Надо отдать Дживсу должное. Кто старое помянет, тому глаз вон — таково одно из похвальных правил, которыми он руководствуется. Разумеется, он может расходиться со своим молодым господином во взглядах на голубые тирольские шляпы, украшенные розовыми перьями. Но когда он видит, как разъяренная судьба принимается метать в его господина каменья и стрелы, то хоронит свои обиды и воскрешает доблестный дух преданного вассала. Вот и теперь вместо холодности, равнодушия и высокомерия, которые демонстрировала бы на его месте любая заурядная личность, Дживс выказал крайнюю степень волнения и озабоченности. То есть его левая бровь приподнялась ровно на одну восьмую дюйма — именно так он обычно выражает распирающие его чувства.

— Вас постигла какая-то неприятность, сэр?

Я рухнул в кресло и отер пот со лба. Давненько не попадал я в такую переделку.

— Только что виделся с Гасси Финк-Ноттлом.

— Да, сэр, мистер Финк-Ноттл заходил сюда минуту назад.

— Я встретил его у подъезда. Он сидел в такси. И представляете, что произошло?

— Нет, сэр.

— Я случайно упомянул о мисс Бассет, и он — обратите внимание, Дживс! — он мне заявляет, я цитирую: «Не говори мне о Мадлен. Меня от нее тошнит». Конец цитаты.

— В самом деле, сэр?

— По-моему, это не любовные речи.

— Да, сэр.

— По-моему, так может говорить только тот, кто невесть почему сыт по горло предметом своего обожания. Я не успел вникнуть в суть дела, ибо минуту спустя Гасси, как ошпаренный кот, умчался на Паддингтонский вокзал, но совершенно очевидно: этот предмет — как его там, еще начинается на букву «л»? — дал трещину.

— Вероятно, вы имеете в виду лютню, сэр?

— Вероятно. Не стану спорить.

— Поэт Теннисон в одном из своих стихотворений указывает, что, коли в лютне маленькая щелка, глядь — и музыка умолкла, и спустилась тишина.

— Ну тогда, значит, лютня. А нам слишком хорошо известно, что произойдет, если эта отдельно взятая лютня даст дуба.

Мы обменялись понимающими взглядами. Во всяком случае, я послал Дживсу многозначительный взгляд, а он надулся, как лягушка, что, по его обыкновению, должно было означать полную скромного достоинства осведомленность. Ему известны наши с М. Бассет отношения, но мы, естественно, этой темы не обсуждаем, разве что обмениваемся понимающими взглядами. Считается, что такие вещи обсуждению не подлежат. Не уверен, стоит ли приравнивать подобное обсуждение к празднословию по поводу женщины, но занятие это явно неподобающее, а Вустеры не допускают ничего неподобающего. И Джинсы, коли на то пошло, тоже.

— Что же мне теперь делать?

— Сэр?

— Ну что вы заладили одно и то же — «сэр» да «сэр»? Не хуже меня понимаете, что «настало время, когда каждый честный человек должен прийти на помощь нашей партии». Главное — чтобы любовная ладья Гасси не дала течь. Необходимо принять меры.

— Целесообразность таких мер представляется совершенно очевидной, сэр.

— Да, но каких мер? Разумеется, я должен поспешить на театр военных действий, и пусть в их ход вмешается голубь мира, другими словами — уравновешенный, доброжелательный, умудренный жизненным опытом друг попытается помирить эту неразумную молодежь. Надеюсь, вы понимаете, о чем я говорю?

— Превосходно понимаю, сэр. Как мне представляется, вы отводите себе роль raisonneur’a, выражаясь по-французски.

— Вроде того. Но заметьте, это не все. Мало того что от мысли о пребывании под крышей Тотли-Тауэрса у меня стынет кровь, так еще и другая загвоздка. Как только что мне сообщил Растяпа Пинкер, Стиффи Бинг желает, чтобы я кое-что для нее сделал. Но вы же знаете, какие у Стиффи желания. Помните случай с каской констебля Оутса?

— Весьма живо, сэр.

— Оутс навлек на себя гнев Стиффи тем, что доложил ее дяде сэру Уоткину о проделках ее терьера Бартоломью, по вине которого констебль рухнул с велосипеда, угодил в канаву, получил ушибы и увечья. Тогда Стиффи подговорила Пинкера, духовное лицо, носящее воротничок рубашки задом наперед, стянуть у Оутса его каску. И это еще одна из самых безобидных Стиффиных проделок. Она такое может изобрести, если постарается! Страшно даже представить себе, что она для меня на этот раз состряпает.

— Дурные предчувствия в данном случае совершенно оправданы, сэр.

— Вот видите. Я, как говорится, стою перед… этой самой… как эта штука называется?

— Дилемма, сэр?

— Вот-вот. Я стою перед дилеммой. Следует ли, спрашиваю я себя, ехать, чтобы посмотреть, нельзя ли как-нибудь залатать лютню, или более благоразумно оставить все как есть, и пусть Время, великий целитель, вершит свою работу.

— Позволительно ли будет внести одно предложение, сэр?

— Валяйте, Дживс.

— Не сочтете ли вы возможным отправиться в Тотли-Тауэрс, но при этом уклониться от выполнения просьб мисс Бинг?

Я задумался. Вообще-то это мысль.

— Хотите сказать, объявить nolle prosequi? И послать подальше?

— Совершенно верно, сэр.

Я с благоговением на него посмотрел.

— Дживс, — сказал я, — вы, как всегда, нашли выход. Телеграфирую мисс Бассет, напрошусь к ним в гости; телеграфирую тете Далии, что не смогу угостить ее обедом, так как уезжаю из города. А Стиффи скажу, пусть на меня не рассчитывает, что бы она там ни забрала себе в голову. Да, Дживс, вы попали в точку. Поеду в Тотли, хотя такая перспектива приводит меня в содрогание. Там будет папаша Бассет. Там будет Спод. Там будет Стиффи. И скотч-терьер Бартоломью тоже. Диву даешься, отчего так много шума по поводу тех ребят, которые скакали в Долину смерти. Уж, во всяком случае, им не грозила встреча с папашей Бассетом. Да ладно, будем надеяться на лучшее.

— Надежда на лучшее — это единственная правильная стратегия, сэр.

— Прорвемся, Дживс. Что?

— Вне всяких сомнений, сэр. Осмелюсь заметить, сэр, главное — это сохранять присутствие духа.

Глава 5

Как и предвидел Растяпа Пинкер, Мадлен Бассет не имела ничего против моего приезда в Тотли-Тауэрс. В ответ на мое послание, где я напрашивался в гости, она открыла мне зеленый свет, а через час или около того после ее телеграммы позвонила из Бринкли тетя Далия, горящая желанием выяснить, какого черта я пишу, что по причине отсутствия в столице я не в состоянии угостить ее обедом, тогда как она уже учла упомянутый обед при составлении своего бюджета.

Ее звонок меня не удивил. Я предчувствовал, что на этом фронте может возникнуть некоторое оживление. Старушенция — добрейшая душа и нежно любит своего Бертрама, но характер у нее властный. Терпеть не может, когда ее желания не исполняются. Вот и сейчас она обрушилась на меня так, будто хотела перекричать целую свору гончих:

— Берти, скверный мальчишка!

— У телефона.

— Получила твою телеграмму.

— Не сомневаюсь. Телеграфное ведомство действует безотказно.

— Что ты там мелешь, Берти? Насчет того, что уезжаешь из Лондона? Ты ведь никогда никуда не ездишь, разве что сюда, к нам, чтобы объедаться стряпней Анатоля.

Она говорила о своем несравненном поваре-французе, при одном упоминании о котором у меня слюнки текут. «Подарок желудку» — так я, бывало, называл Анатоля.

— Куда это ты собрался?

Слюнки у меня перестали течь, и я сказал, что еду в Тотли-Тауэрс. Тетушка досадливо фыркнула:

— Опять этот проклятый телефон барахлит! Мне послышалось, будто ты сказал, что едешь в Тотли-Тауэрс.

— Именно.

— В Тотли-Тауэрс?!

— Сегодня к вечеру.

— Что это с ними стряслось? Неужели они тебя пригласили?

— Они — нет. Я сам себя пригласил.

— Ты хочешь сказать, что сам нарываешься на общение с сэром Уоткином Бассетом? Ты осел, это я всегда знала, но не думала, что до такой степени. Послушай, этот старый хрыч за неделю совсем меня извел, уж можешь мне поверить.

Ее точка зрения была мне предельно ясна, и я поспешил объясниться.

— Согласен, старикашка Бассет — личность из ряда вон, таких поискать, — сказал я, — и если нет особой нужды, лучше от него держаться подальше. Но меня постиг жестокий удар. Гасси Финк-Ноттл и Мадлен Бассет рассорились. Их помолвка висит на волоске, а вам известно, как много для меня значит их сердечный союз. Вот я и мчусь туда, хочу попытаться залатать трещину.

— Что ты можешь поделать?

— Насколько я себе представляю, я должен играть роль raisonneur’a, если выразиться по-французски.

— И что это, по-твоему, означает?

— Сам толком не понимаю. Надо будет узнать у Дживса.

— Ты берешь с собой Дживса?

— А как же. Да я шагу без него ступить не могу.

— Ну тогда держи ухо востро, вот что я тебе скажу. Мне известно, что Бассет на него глаз положил.

— В каком смысле?

— Хочет переманить.

Голова у меня закружилась. Хорошо, что я сидел в кресле, не то бы непременно упал.

— Не может быть!

— Ошибаешься, очень даже может. Я же тебе говорю — он без ума от Дживса. Когда гостил здесь, смотрел на него, по словам Анатоля, будто кот на сметану. А как-то утром я своими ушами слышала, как Бассет сделал Дживсу недвусмысленное предложение. Ну, что ты молчишь? В обморок грохнулся, что ли?

Молчу потому, объясняю я, что ошеломлен, а она мне — не понимаю, чему ты удивляешься, зная Бассета?

— Разве ты забыл, как он пытался сманить Анатоля? Этот тип способен на любую низость. У него совести нет. Приедешь в Тотли, повидайся с неким Планком, спроси его, что он думает о сэре Уоткине, черт его возьми, Бассете. Старый хрыч надул беднягу Планка на… О проклятие! — в сердцах вскричала тетушка, когда механический голос возвестил: «Три минуты», — и сразу повесила трубку, а меня весьма ощутимо пробрала дрожь, будто тетка была не тетка, а мой ангел-хранитель, о способности которого пугать меня до посинения я уже упоминал.

Мурашки с неослабевающей прытью все еще бегали у меня по спине, когда я гнал свой спортивный автомобиль в Тотли. Разумеется, я ничуть не сомневался, что у Дживса и в мыслях не было менять старую добрую фирму на новую, и когда коварный хрыч Бассет заводил об этом разговор, честный малый, я уверен, прикидывался глухим аспидом, который, как вы, наверное, знаете, отказывался слушать заклинателя, как тот его ни заклинал. Но вот ведь какая штука — вроде и знаешь, что волноваться не о чем, а все-таки вибрируешь. Поэтому я пребывал отнюдь не в безмятежном настроении, когда, въехав в ворота Тотли-Тауэрса, осадил своего арабского скакуна у парадной двери.

Не знаю, случалось ли вам слышать стихи с таким рефреном:

Тра-ля-ля-ля на острове,

Сколь божий мир прекрасен,

Тим-та-та-там на острове

Столь человек ужасен.

В общем, что-то в подобном духе. Ну так вот — сказано будто про Тотли-Тауэрс. Прекрасный дом, обширный сад, раскинувшийся на холмах парк, ровно подстриженные газоны, словом, лучшего и пожелать невозможно, — но много ли проку в этой красоте, когда знаешь, с кем тебе придется столкнуться? Не жди ничего хорошего, коль скоро в этом раю обосновалась банда папаши Бассета.

Логово старого хрыча представляло собой одно из самых прекрасных поместий в Англии — не из тех описанных в литературе парадных дворцов, являющих посетителю четыреста комнат, пятьдесят лестниц, двадцать внутренних двориков, но и не просто какое-нибудь бунгало. Бассет купил его со всей меблировкой у лорда Имярек, который, как и многие в наше время, позарез нуждался в наличности.

Впрочем, сам-то папаша Бассет в наличности не нуждался. На закате жизни он имел более чем достаточно. Если вы назовете его жирным толстосумом, то это не будет преувеличением. Чуть ли не всю свою сознательную жизнь он служил мировым судьей, и в этом качестве однажды, вместо того чтобы отечески пожурить, оштрафовал меня на пять фунтов стерлингов всего лишь за невинную шалость, совершенную мной вечером после гребных гонок. Вскоре после этого случая Бассет унаследовал от одного своего родственника крупное состояние. Так по крайней мере говорилось. А на самом деле, разумеется, все те годы, когда Бассет исправлял роль судьи, он прикарманивал штрафы и набивал себе мошну. Здесь пять фунтов, там пять фунтов — вот вам и состояние.

Доехали мы неплохо, и около пяти я уже звонил в колокольчик у парадной двери. Дживс отогнал машину в гараж, а меня встретил дворецкий — помнится, его зовут Баттерфилд — и проводил в гостиную.

— Мистер Вустер, — возвестил он.

Чаепитие было в разгаре, чему я не удивился, ибо еще в холле услышал, как звенят чашками. За столом распоряжалась Мадлен Бассет. Она протянула мне вяло поникшую руку:

— Берти! Как я рада!

Скажи стороннему наблюдателю, что мне дурно становится от одной мысли о женитьбе на Мадлен Бассет, так он скорее всего изумленно поднимет брови и откажется меня понимать, ибо девица эта была загляденье: стройная, гибкая, щедро экипированная золотистыми волосами и прочими атрибутами женской привлекательности. Однако кое в чем сторонний наблюдатель сильно бы промахнулся. Он наверняка сразу не разглядел бы ее слезливой сентиментальности и приторного сюсюканья, простительного разве что малютке. Мадлен была из числа тех особ, которые обожают подкрадываться к мужу, когда тот плетется к завтраку чуть живой от похмельной головной боли, и, закрыв ему ладонями глаза, игриво мурлычат: «Угадай, кто?»

Однажды мне случилось гостить у приятеля-молодожена, так у него в гостиной над камином у всех на виду красовалась аршинная надпись: «Два нежных голубка свили здесь гнездышко». Его супруга постаралась. Я до сих пор помню немое страдание, которое читалось в глазах нежного голубка всякий раз, как он входил в гостиную и видел этот шедевр. Достигнет ли Мадлен Бассет таких высот, когда вступит в брак, сказать пока трудно, но весьма вероятно, что достигнет. И я твердо решил не сачковать и отдать все силы благородному делу их с Гасси примирения.

— Ты ведь знаком с мистером Пинкером, — сказала Мадлен Бассет, и, проследив за ее взглядом, я увидел Растяпу. Он благополучно забился в кресло и, судя по всему, пока еще ничего не опрокинул, но мне показалось, что руки у него чешутся и он вот-вот примется за дело. А рядом с ним ютился нагруженный тарелками со сдобными булочками и сандвичами с огурцом одноногий столик, который, насколько я мог предположить, как магнитом притягивал к себе Растяпу Пинкера.

Увидев меня, Растяпа заметно вздрогнул и уронил тарелку с булочками. Глаза у него округлились. Разумеется, я догадывался, о чем он думает. Наверное, вообразил, что я примчался сюда, потому что изменил свои намерения и согласился выполнить его просьбу. Небось шепчет про себя: «…порадуйтесь со мной: я нашел мою пропавшую овцу». Я оплакал его в душе моей, понимая, какой тяжелый удар его ждет, когда он узнает, что я ни за какие коврижки не стану потворствовать дурацким прихотям Стиффи. В этом вопросе я буду тверд, пусть даже обреку их с Растяпой на душевные муки. Я давно убедился, что секрет моего счастья и успеха в жизни заключается в том, чтобы держаться как можно дальше от этой юной врагини рода человеческого с ее злокозненными выдумками.

Разговор, который мы затеяли, с полным правом можно было назвать бессвязным. Не мог же я в присутствии Мадлен взять быка за рога, вот мы и толкли воду в ступе, чередуя это занятие с переливанием из пустого в порожнее. Растяпа сказал, что приехал поговорить с сэром Уоткином о предстоящем школьном празднике, и я находчиво заметил: «А что, предстоит школьный праздник?» Мадлен ответила — да, послезавтра, но так как викарий заболел, то распоряжаться будет мистер Пинкер. Тут Растяпа поморщился, будто такая перспектива совсем его не радовала.

Мадлен спросила, хорошо ли я доехал. «Замечательно», — сказал я. Растяпа промямлил, что Стиффи очень обрадуется моему приезду, а я улыбнулся иронической улыбкой. Тут в гостиную вошел Баттерфилд и объявил, что сэр Уоткин готов принять мистера Пинкера, и Растяпа незамедлительно отчалил. Едва дверь за ними затворилась, Мадлен сцепила руки, устремила на меня слезливый взор и прошелестела:

— О, Берти, тебе не следовало сюда приезжать. У меня духу не хватило отвергнуть твою трогательную мольбу — знаю, как безумно ты жаждешь снова меня увидеть, пусть мимолетно, пусть безнадежно… Но разумно ли это? Надо ли бередить свежую рану? Зачем стремиться ко мне, сознавая, что мы обречены оставаться просто друзьями? Тщетно все это, Берти. Ты не должен питать никаких надежд. Мое сердце отдано Огастусу.

Ее слова, как вы догадываетесь, звучали для меня дивной музыкой. Думаю, она не стала бы так распинаться, если бы они с Гасси действительно серьезно поссорились. Очевидно, крамольное высказывание о том, что его от нее тошнит, было вызвано просто мимолетной досадой, минутной размолвкой — например, Мадлен могла заметить, что он слишком много курит, или еще там что-нибудь в таком роде, только и всего. Как бы то ни было, сказал я себе, ссора, породившая трещину в лютне, теперь окончательно прощена и забыта, и дела обстоят таким образом, что наутро, сразу после завтрака, мне можно отсюда смыться. Тем не менее я заметил, что физиономия у Мадлен еще кислее обычного и глаза на мокром месте.

— Как печально, Берти, что твоя любовь ко мне столь безнадежна, — сказала она и приплела еще что-то маловразумительное насчет мотыльков и звезд. — Жизнь так трагична, так жестока. Но что я могу поделать?

— Да ладно, — от всей души сказал я. — Не бери в голову.

— Но ты разбиваешь мне сердце.

С этими словами она разразилась, как говорится, бурными рыданиями. Опустилась в кресло, закрыла лицо руками. Долг вежливости, как мне показалось, побуждает меня подойти и погладить ее по макушке. Я не стал противиться этому побуждению и могу утверждать, оглядываясь назад, что это было большой ошибкой с моей стороны. Помнится, Монти Бодкин, один парень из «Трутней», который однажды погладил по макушке некую рыдающую особу женского пола, не подозревая, что жених вышеупомянутой особы находится в непосредственной близости и пожирает их глазами, уверял меня впоследствии, что такое вот поглаживание, если не проявить чрезвычайной осмотрительности, оборачивается настоящей ловушкой, ибо, как правило, забываешь вовремя убрать руку. Стоишь и держишь ее на вышеупомянутой макушке. Ручаюсь, случайные свидетели, все как один, тут же начнут поджимать губы.

Итак, я впал в ту же ошибку, что и Монти. Процедуру поджимания губ взял на себя Спод, случайно подвернувшийся в эту минуту. При виде заливающейся слезами девицы он весь от носа до кормы затрясся мелкой дрожью.

— Мадлен! — взревел он. — Что случилось?

— Ничего, Родерик, ничего, — прохлюпала она и удалилась — наверное, чтобы навести лоск на свои подмокшие прелести. Спод развернулся в мою сторону и пронзил меня взглядом. По-моему, он стал заметно выше с тех пор, как я видел его в последний раз, теперь в нем было что-то около девяти футов семи дюймов. Говоря о нем с Эмералд Стокер, я сравнил его, если помните, с гориллой, имея в виду заурядный серийный образец, а не этот раритетный выставочный экземпляр. Сейчас это был вылитый Кинг-Конг. Кулачищи сжаты, глаза мечут молнии: тут и ежу ясно — появление Бертрама его не слишком обрадовало.

Глава 6

Дабы разрядить обстановку, я поинтересовался, не желает ли он сандвич с огурцом, но он нетерпеливым жестом дал мне понять, что сандвичем его не купишь, хотя я мог бы засвидетельствовать, что сандвичи превосходны — сам пробовал.

— Булочку?

Булочку он тоже отверг. Похоже, человек сел на диету.

— Вустер, — проговорил он, играя желваками, — не знаю, свернуть вам шею или не надо.

«Не надо» — вот что я ему посоветовал бы, но он не дал мне времени ответить.

— Я был удивлен, когда узнал от Мадлен, что у вас хватило наглости напроситься сюда. Причина-то, конечно, очевидна. Явились, чтобы подорвать ее доверие к человеку, которого она любит, посеять в ее душе сомнения. Как змея подколодная, — добавил он. Интересно посмотреть, подумал я, как змея может подорвать доверие. — Когда Мадлен остановила свой выбор на Финк-Ноттле, у вас даже не хватило элементарной порядочности, чтобы принять ее решение и достойно удалиться. Вы надеетесь отбить ее у Финк-Ноттла.

Чувствуя, что пришло время что-нибудь сказать, я открыл было рот, но Спод снова пустил в ход один из своих нетерпеливых жестов, видимо, решив единолично завладеть разговором. Давненько я не встречал подобных любителей произносить монологи.

— Конечно, вы станете утверждать, что ваша любовь неодолима и что вы не в силах противиться желанию говорить с Мадлен, умолять ее. Чепуха! Презренная слабость. Послушайте, Вустер, долгие годы я любил эту девушку, но никогда ни словом, ни взглядом, ни намеком не дал ей этого понять. Я был потрясен, когда узнал, что она помолвлена с этим самым Финк-Ноттлом, но смирился во имя ее счастья. Сраженный наповал, я держал…

— …хвост морковкой?

— …в тайне свои чувства. Я стоял…

— …как мраморная статуя?

— …как воплощенная сдержанность и не сказал ни слова, чтобы не выдать своих чувств. Она должна быть счастлива, все остальное не имеет значения. Если вы меня спросите, одобряю ли я ее выбор, честно отвечу — нет. На мой взгляд, он совершеннейшее ничтожество, и могу добавить, что ее отец разделяет мое мнение. Но она этого человека выбрала, и я смиряюсь. И не стану за его спиной настраивать Мадлен против него.

— Похвально.

— Как вы сказали?

Я сказал, что я сказал, что это с его стороны похвально. Благородно с его стороны, сказал я.

— Вот как? Ладно, Вустер, я вам предлагаю следовать моему примеру. И знайте, что я буду неотступно следить за вами и, надеюсь, больше не увижу этого поглаживания по головке, которому вы предавались, когда я сюда вошел. В противном случае я намерен…

Что именно он намерен сделать, он не открыл, но я, кажется, и сам догадывался, так как в эту минуту вернулась Мадлен с покрасневшими глазами и печальным выражением лица.

— Я покажу тебе твою комнату, Берти, — сказала она с ангельской кротостью.

Спод бросил на меня предостерегающий взгляд.

— Осторожнее на поворотах, Вустер, — бросил он, когда мы выходили.

Мадлен удивилась:

— Отчего Родерик просит тебя соблюдать осторожность?

— Боюсь, об этом мы никогда не узнаем. Может, боится, как бы я не поскользнулся на паркете?

— У него такой вид, будто он зол на тебя. Вы поссорились?

— О небо, нет, конечно. Наша беседа проходила в атмосфере сердечности и взаимопонимания.

— Мне показалось, он раздосадован твоим приездом.

— Напротив. Он с трогательным радушием приветствовал меня словами: «Добро пожаловать в Тотли-Тауэрс».

— Ах, я так рада. Мне было бы грустно, если бы вы с ним… Ах, папочка!

Когда мы подошли к лестнице в холле, из своей комнаты, радостно напевая, появился сэр Уоткин Бассет. Как только он увидел меня, веселенькая мелодия замерла у него на губах и он остановился как вкопанный. Он напомнил мне того типа, который провел ночь в доме с привидениями и наутро был найден мертвым с выражением неизъяснимого ужаса на лице.

— О, папочка, — сказала Мадлен, — забыла тебя предупредить. Я пригласила к нам Берти на несколько дней.

Папаша Бассет судорожно сглотнул:

— Несколько — это, по-твоему, сколько?

— Надеюсь, по крайней мере неделя.

— Боже правый!

— Или побольше.

— Силы небесные!

— Папочка, в гостиной тебя ждет чай.

— Нет. Мне не чаю, мне чего-нибудь покрепче, — прохрипел старикашка и неверной походкой удалился прочь. Когда я смотрел, как он понуро спускался вниз, где его, вероятно, ждала бодрящая доза спиртного, мне на ум пришло стихотворение, которое я учил в детстве. Подробности забыл, но суть в том, что на море разыгрался шторм, и, помнится, кульминационная строфа звучит так:

Шатаясь, он сошел по трапу.

«Все погибло!» — крикнул хрипло

И бессильно рухнул на пол.

— Кажется, папочка чем-то расстроен, — меланхолично заметила Мадлен.

— Да, действительно, создается такое впечатление, — сухо проговорил я, задетый поведением старого хрыча. Конечно, я бы мог сделать для него скидку, ибо человек с установившимися привычками, как правило, не приходит в восторг, внезапно обнаруживая у себя в доме Вустера, но все-таки, по-моему, ему следовало бы держаться более стойко. «Вспомните индейцев, Бассет, — сказал бы я ему, будь мы с ним на дружеской ноге, — они всегда проявляли особенную бодрость в то время, когда их поджаривали на костре».

Можно было бы ожидать, что неприятная встреча с папашей Б., да еще сразу после беседы — если, конечно, это можно счесть беседой — со Сподом, повергнет меня в уныние, однако ничуть не бывало. Я так возликовал, узнав, что между М. Бассет и Г. Финк-Ноттлом царит мир, что на все остальное мне было наплевать. Конечно, врагу не пожелаешь гостить в доме, где хозяин при виде тебя бледнеет как мертвец и бежит сломя голову, чтобы приложиться к бутылке и немного очухаться, но мы, Вустеры, умеем стойко переносить превратности судьбы, и когда вскоре звон гонга призвал всех к обеду, я находился в превосходном расположении духа. С песней на устах, образно говоря, я поправил галстук и устремился к кормушке.

…Обед — такая трапеза, во время которой Бертрам обычно бывает в ударе, ибо он ее обожает. Счастливейшие часы моей жизни я провел в обществе супа, рыбы, фазана или чего-то там еще, суфле, фруктов (когда приходит им пора) и рюмки портвейна в заключение. Обед выявляет все лучшее, что есть во мне. Те, кто меня знает, порой говаривают: «Днем Берти, как правило, интереса не представляет, но погрузи мир во тьму, зажги мягкий свет, откупорь шампанское, поставь перед Вустером обед — и ты станешь свидетелем чуда».

Однако если я блистаю и чарую всех и вся, то при одном условии, а именно — общество должно мне благоприятствовать. В данном же случае ни о каком благоприятствовании и речи не шло. Сэр Уоткин Бассет, который еще не оправился от шока, вызванного моим появлением в непосредственной от него близости, был весьма далек от идеального образа приветливого старого сквайра, души общества. Он то и дело бросал на меня взгляды поверх очков, моргал с таким видом, точно не мог поверить в факт моего существования, и с содроганием отворачивался. И больше он ничего не привносил в застольное общение, ни капли того, что, как я слышал, Дживс называет пиршеством ума и сердечным излиянием. Плюс к тому суровый и молчаливый Спод, томно поникшая Мадлен Бассет, мрачный Гасси и Стиффи, которая, казалось, витает мыслями неизвестно где, — и вы получите зрелище, по сравнению с которым поминки — это просто разнузданная гулянка.

Кошмар — вот слово, которое вертелось у меня на языке. За столом царил настоящий кошмар. Наша трапеза напоминала сцену из какой-то русской пьесы, шедшей в «Олд Вик», куда я по настоянию тети Агаты водил иногда ее сына Тоса с целью расширения его кругозора, для чего, как известно, годятся любые подручные средства.

В разгар нашей пирушки я почувствовал, что самое время что-нибудь сказать, и привлек внимание старикашки Бассета к объекту, стоящему посреди стола. В любом порядочном доме там находилась бы ваза с цветами или что-то вроде того, но так как это был Тотли-Тауэрс, то центр стола украшала небольшая черная фигурка, вырезанная из материала, который я затрудняюсь назвать. Предмет, откуда ни погляди, смотрелся одинаково омерзительно и скорее всего являлся одним из новых экспонатов коллекции старого хрыча Бассета. Мой дядя Том тоже постоянно таскает домой с аукционов подобных уродцев.

— Что-то новенькое? — спросил я.

Папаша Бассет вздрогнул. Вероятно, ему удалось-таки себя убедить, что я всего-навсего мираж, и теперь, обнаружив поблизости Бертрама Вустера из плоти и крови, он испытал нервный шок.

— Я об этой штуке посреди стола, — продолжал я развивать свою мысль, — она похожа на ударника из джаз-банда. Наверное, появилась после… после того, как я здесь был в последний раз?

Возможно, с моей стороны было довольно бестактно напоминать Бассету о моем предыдущем визите, возможно, мне следовало промолчать, но слово не воробей, вылетит — не поймаешь.

— Да, — с трудом выдавил из себя Бассет после минутной заминки, во время которой его била крупная дрожь, — это мое последнее приобретение.

— Папочка ее купил у одного человека по имени Планк. Он живет здесь неподалеку, в Хокли, — заметила Мадлен.

— Миленькая вещица, — сказал я. Смотреть на нее было тошно, но я подумал, что меня не убудет — надо немного умаслить старикашку Бассета. — Дядюшке Тому наверняка понравилась бы. Кстати, — меня вдруг осенило, — по-моему, тетя Далия мне вчера о ней говорила по телефону. Дядя Том, сказала она, душу бы прозакладывал, чтобы заполучить ее в свою коллекцию. И я не удивляюсь. На вид вещица очень ценная.

— Тысяча фунтов, — наконец подала голос Стиффи, вышедшая из состояния комы.

— Это же куча денег, ей-богу! — Я с изумлением подумал, что мировые судьи, если они, конечно, в течение многих лет неустанно штрафуют кого ни попадя и прикарманивают денежки, действительно могут позволить себе такие значительные траты. — Из чего она сделана? Из мыльного камня?

Видимо, я здорово промахнулся.

— Из янтаря, — отрезал папаша Бассет и посмотрел на меня взглядом, который запомнился мне с тех пор, когда я стоял перед ним в полицейском суде на Бошер-стрит. — Из черного янтаря.

— Ах да, конечно. Теперь я вспомнил, тетя Далия так и говорила. Она в восторге от этой вещи, уверяю вас, в совершенном восторге.

— Неужели?

— О, без сомнения!

Затевая этот разговор, я надеялся немного растопить лед, так сказать, и придать нашему общению легкость вроде той, которая была свойственна завсегдатаям старомодных салонов и о которой много чего понаписано в романах. Но увы, за столом вновь воцарилось молчание, однако в конце концов трапеза завершилась, и я сразу же направился в свою комнату, где собирался убить остаток вечера в обществе Эрла Стенли Гарднера, которого прихватил с собой. Какой смысл, подумал я, толпиться в гостиной, где Спод свирепо на меня косится, папаша Бассет с презрением фыркает в мою сторону, а Мадлен наверняка примется петь народные баллады. Ускользнув по-тихому из гостиной, я совершил антиобщественный поступок, и какой-нибудь автор учебного пособия по этикету укоризненно поднял бы бровь, но один из бесценных уроков, которые преподносит нам жизнь, заключается в том, чтобы уметь вовремя удалиться.

Глава 7

Обремененный разными заботами, я до сих пор не обмолвился об одном таинственном обстоятельстве, которое во время обеда сильно меня занимало, а именно: что случилось с Эмералд Стокер.

Она ведь мне совершенно определенно сказала, что сегодня едет в Тотли четырехчасовым поездом, и как бы этот поезд ни тащился, он уже должен быть здесь. Ведь Гасси, который тоже им ехал, преспокойно сидит среди нас. А о ней ни слуху ни духу. Взвесив все имеющиеся факты, я смог вывести одно-единственное заключение — девчонка меня разыграла.

Но зачем? С какой целью? Этим вопросом я задавался, поднимаясь к себе в комнату, где меня ждал Эрл Стенли Гарднер. Если вы сочтете, что я был удивлен и озадачен, то не ошибетесь.

В комнате я застал Дживса, который справлял свои камердинерские обязанности, и с ходу ему изложил, что меня тревожит:

— Дживс, вы видели фильм под названием «Пропавшая дама»?

— Нет, сэр. Я редко посещаю кинематограф.

— Ну, там фигурирует дама, которая затем исчезает, следите, пожалуйста, за ходом моих мыслей. Зачем, вы спросите, я об этом говорю? А затем, что моя юная приятельница исчезла средь бела дня, исчезла, не оставив и следа, как вы однажды выразились.

— Весьма таинственная история, сэр.

— Вот именно. Я теряюсь в догадках. Когда мы с ней обедали вчера, она сказала, что едет в Тотли четырехчасовым поездом, но фокус в том, что ее здесь нет. Вы помните тот день, когда я обедал в «Ритце»?

— Да, сэр. На вас была тирольская шляпа.

— Дживс, давайте не будем развивать шляпную тему.

— Слушаюсь, сэр.

— Если хотите знать, несколько членов клуба интересовались, где я достал эту шляпу.

— Видимо, для того чтобы стороной обходить вашего шляпника, сэр.

Я понял, что его не убедишь, и перевел разговор на более приятный и менее располагающий к полемике предмет:

— Ну, Дживс, надеюсь, вы порадуетесь, когда узнаете, что все в порядке.

— Сэр?

— В смысле лютни, о которой мы говорили. Никакой трещины. Совсем как новая. Мисс Бассет и Гасси по-прежнему влюблены друг в друга, знаю из первых рук. Уф! Прямо гора с плеч.

Я не надеялся, что он захлопает в ладоши и начнет скакать от радости, этого от него не дождешься, но тем не менее я оказался не готов к тому, как он принял эту горячую новость. Он вовсе не собирался разделять мой восторг:

— Боюсь, сэр, что оптимизм по поводу данного обстоятельства несколько преждевременен. Возможно, позиция мисс Бассет именно такова, как вы предполагаете, однако что касается мистера Финк-Ноттла, то, кажется, с его стороны мы наблюдаем некоторое недовольство, грозящее перерасти в возмущение.

Улыбка от уха до уха, игравшая у меня на лице, вмиг угасла. Как правило, высказывания Дживса с трудом переводятся на общеупотребительный английский язык, но тут я сразу врубился в суть, и, как говорят французы, если не ошибаюсь, frisson[26] пошел у меня по телу.

— Вы хотите сказать, что она влюблена, а он уже нет?

— Совершенно верно, сэр. Когда я отгонял автомобиль в гараж, то встретил мистера Финк-Ноттла, и он конфиденциально осведомил меня о своих неприятностях. Его сообщение дает повод для серьезной озабоченности.

Еще один приступ frisson’a сотряс мой организм. Знаете, бывает иногда такое ужасно неприятное чувство, будто по позвоночнику туда-сюда снует целое стадо сороконожек. Я боялся, что случилось самое худшее.

— Что там еще стряслось? — заплетающимся голосом — кажется, так можно сказать? — спросил я.

— С сожалением должен вас информировать, сэр, что мисс Бассет настаивает на том, чтобы мистер Финк-Ноттл придерживался вегетарианской диеты. Совершенно понятно, что мистер Финк-Ноттл пребывает в дурном расположении духа, и не исключено, что он взбунтуется.

Я чуть не рухнул. Чего-чего, но такого и в дурном сне не увидишь. Даром что Гасси тщедушный недомерок, но поесть он не дурак. Вы посмотрите на него в ресторане «Трутней»: самый прожорливый из ленточных червей перед ним почтительно шляпу снимет, понимая, что лицезрит великого маэстро. Лиши Гасси бифштекса, жаркого и в особенности обожаемого им холодного пирога с телятиной и почками — и он обратится в чудовище, способное на подлость, мародерство и даже особо тяжкие преступления, а уж расторгнуть помолвку для подобного типа — раз плюнуть. Входя к себе в комнату, я собирался закурить, но теперь зажигалка выскользнула из моих трясущихся пальцев.

— Она хочет сделать из него вегетарианца!

— Именно об этом информировал меня мистер Финк-Ноттл, сэр.

— Ни тебе котлет?

— Да, сэр.

— Ни бифштекса?

— Да, сэр.

— Один шпинат и тому подобные отбросы?

— Полагаю, что именно так, сэр.

— Но зачем?

— Насколько я понял, мисс Бассет недавно прочла жизнеописание поэта Шелли, сэр, и теперь разделяет его убеждения, состоящие в том, что духовный человек обязан отказаться от мясной пищи. Поэт Шелли придерживался весьма строгих взглядов на этот предмет.

Я поднял с пола зажигалку, все еще не выходя из состояния транса. Всем известно, что Мадлен Б. девица с приветом — послушайте только, что она несет о звездах, кроликах и насморочных феях, — однако мне и не снилось, что ее дурь простирается так далеко. Но когда я вспомнил, как за обедом Гасси, нахмурив чело, ковыряет вилкой нечто сильно смахивающее на шпинат, то мне стало ясно, что Дживс прав. Теперь я понимаю, почему дошедший до ручки Гасси сказал, что от Мадлен его тошнит. Думаю, питон в зоопарке столь же выразительно отозвался бы о служителе, если бы тот вместо кролика принес ему на обед тертый сыр.

— Дживс, какой ужас!

— Безусловно, положение весьма тревожное, сэр.

— Если Гасси взбунтуется, может случиться все, что угодно.

— Да, сэр.

— Неужели ничего нельзя поделать?

— Возможно, вам стоит попробовать урезонить мисс Бассет, сэр. Можно было бы привести убедительные доводы. В результате новейших медицинских исследований установлено, что оптимальной является диета, где количество животной и растительной пищи сбалансировано. Подавляющее большинство докторов не рекомендуют придерживаться строгой вегетарианской диеты, ибо она не обеспечивает необходимого количества протеинов, в особенности тех, которые содержат аминокислоты, необходимые человеческому организму. По наблюдениям авторитетных ученых, дефицит указанных аминокислот приводит к нарушению умственной деятельности.

— Полагаете, стоит ей все это изложить?

— Как мне кажется, это было бы полезно, сэр.

— Сомневаюсь, — сказал я, уныло выпуская колечко дыма. — Не думаю, что это на нее подействует.

— Признаться, я с вами согласен, сэр. Поэт Шелли руководствовался скорее гуманными соображениями, нежели заботой о физическом здоровье. Очевидно, он полагал, что человек должен испытывать благоговение перед иными формами жизни. Вероятно, мисс Бассет разделяет эту точку зрения.

У меня вырвался глухой стон.

— Будь он проклят, этот Шелли! Чтоб ему наступить на развязавшийся шнурок и сломать себе шею!

— Слишком поздно, сэр. Он давно покинул этот мир.

— Черт бы побрал все эти овощи!

— Да, сэр. Ваша озабоченность совершенно понятна. Я мог бы добавить, что повариха выразилась в том же духе, когда я ее информировал о затруднениях, постигших мистера Финк-Ноттла. Ее сердце исполнилось сочувствием к его страданиям.

Я не желал ничего слушать о поварихах с чувствительным сердцем и собирался сообщить об этом Дживсу, но тут он вновь заговорил:

— Она поручила мне известить мистера Финк-Ноттла, что, если он соблаговолит посетить кухню вечером, когда все улягутся спать, она будет рада снабдить его холодным пирогом с телятиной и почками.

У меня возникло такое чувство, будто сквозь тучи вдруг засияло яркое солнце, или будто я неожиданно выиграл пари, или темная лошадка, на которую я поставил, на последних десяти ярдах обошла соперника и неожиданно выиграла забег. Ибо опасность, которая угрожала сломать ось Бассет — Финк-Ноттл, предотвращена. Я знаю Гасси как облупленного. Лишите его протеинов и аминокислот — и он утратит свое обычное дружелюбие и превратится в угрюмого человеконенавистника, который как собака набрасывается на своих ближайших и дражайших и весьма ощутимо их кусает. Но дайте ему отвести душу холодным пирогом с телятиной и почками, позвольте ему удовлетворить его, что называется, законные притязания, как его злость мигом испарится и он снова обретет свою прежнюю привлекательность. Мрачной мины как не бывало, на губах играет добродушная улыбка, вместо едкого сарказма — медовый бальзам, и на любовном фронте полный ажур. Сердце мое наполнилось благодарностью к поварихе, чья находчивость решила дело.

— Дживс, кто она?

— Сэр?

— Эта спасительная повариха? Хочу особо ее помянуть в моих вечерних молитвах.

— Ее фамилия Стокер, сэр.

— Стокер! Вы сказали — Стокер?

— Да, сэр.

— Странно!

— Сэр?

— Впрочем, не важно. Просто довольно странное совпадение. Вы уже поговорили с Гасси?

— Да, сэр. Он проявил полную готовность к взаимодействию. Планирует посетить кухню сразу после полуночи. Холодный пирог с телятиной и почками, конечно, не более чем паллиатив…

— Напротив, это любимое блюдо Гасси. Сам слышал, как в «Трутнях» даже в те дни, когда там подают карри, Гасси заказывает пирог. Он его обожает.

— Вот как, сэр? Это радует.

— Вот именно. Этот урок учит нас, Дживс, никогда не отчаиваться и не поворачиваться лицом к стене, ибо надежда остается всегда.

— Да, сэр. Не желаете ли чего-нибудь еще?

— Спасибо. Мне больше нечего желать.

— В таком случае позвольте пожелать вам покойной ночи, сэр.

— Покойной ночи, Дживс.

Он ушел, а я с полчаса провел в обществе Эрла Стенли Гарднера, но потом обнаружил, что внимание у меня рассеивается и я с трудом слежу за нитью повествования. Мысли мои все время возвращались к этой судьбоносной поварихе. Удивительно, что фамилия у нее оказалась Стокер. Может, родственница?

Я ясно представлял себе эту спасительную стряпуху. Полненькая, краснолицая, в очках, наверное, способна иногда поворчать, если ей попадешься под руку, когда она печет торт или колдует над соусом, но сердце у нее золотое. Несомненно, изможденный вид Гасси тронул ее нежную душу: «Бедный парень, надо его подкормить». А может, она любит золотых рыбок и прониклась нежностью к Гасси, потому что он напоминает ей о них. А может, она в детстве состояла в скаутах. Во всяком случае, во имя чего бы она ни творила добрые дела, она заслуживает награды от Бертрама, и я поклялся, уезжая, отвалить ей полновесные чаевые. Буду щедрой рукой метать кошельки с золотом.

Вот таким размышлениям я предавался, чувствуя, что с каждой минутой становлюсь все более великодушным, когда ко мне ввалился не кто иной, как Гасси собственной персоной, и я понял, что был совершенно прав, сказав, что он осунулся. На нем лежала отчетливая печать голодной шпинатной диеты.

Я понял, зачем он пришел. Наверное, хотел спросить, что я делаю в Тотли-Тауэрсе, ибо, естественно, это ведь не могло его не занимать. Однако как оказалось, Гасси волнует совсем другой предмет. Он с ходу пустился яростно поносить растительный мир, в особенности же досталось брюссельской капусте и брокколи, а не шпинату, как можно было бы ожидать. Время шло, но мне не удавалось вставить ни слова, и когда я наконец получил возможность заговорить, голос у меня дрожал от сочувствия.

— Да, Дживс мне все рассказал, — проговорил я, — и сердце у меня обливается кровью.

— Еще бы! Оно у тебя должно так обливаться, чтобы ведра подставлять, если только в тебе есть хоть капля гуманности, — пылко отозвался он. — Слова бессильны передать, как я настрадался, особенно когда гостил в Бринкли-Корте.

Я кивнул. Мне-то отлично известно, какая это пытка. Уж где-где сидеть на вегетарианской диете, только не в Бринкли, когда на кухне орудует несравненный повар тетушки Далии. Сколько раз, пользуясь ее родственным гостеприимством, я сожалел перед обедом, что у меня всего один желудок.

— Из вечера в вечер мне приходилось отказываться от шедевров Анатоля, а если я тебе скажу, что два дня подряд подавали mignonettes de poulet petit due, а на третий timbales de ris de veau toulousiane[27], ты поймешь, сколько я выстрадал.

Руководствуясь своей всегдашней политикой — находить по мере сил и дарить везде, где можно, мелкие радости, я поспешил указать Гасси на серебристую подкладку грозовой тучи.

— Твои муки чудовищны, — сказал я. — Но мужайся, Гасси. Помни о холодном пироге с телятиной и почками.

Я попал в самую точку. Страдальческое лицо Гасси немного оживилось.

— Дживс тебе все рассказал, да?

— Да, он говорит, повариха приготовит для тебя пирог, и я сразу понял, что она жемчужина среди женщин.

— Слабо сказано. Она ангел во плоти. Я как только ее увидел, сразу оценил ее по достоинству.

— Разве ты ее раньше видел?

— Ну конечно, видел. Ты что, забыл, о чем мы говорили, когда я сидел в автомобиле, собираясь ехать на Паддингтонский вокзал? Все-таки почему ты решил, что она похожа на китайского мопса, в толк не возьму.

— Кто?

— Эмералд Стокер. По-моему, ни капельки не похожа.

— При чем тут Эмералд Стокер?

Он удивился:

— Разве она тебе не сказала?

— Что?

— Что едет в Тотли-Тауэрс поварихой?

Я выпучил глаза. На миг мне показалось, что лишения, которые перенес Гасси, пагубно отразились на его подорванном тритономанией рассудке.

— Ты говоришь — поварихой?

— Странно, что она тебе ничего не сказала. Видимо, почувствовала, что тебе нельзя доверить секрет. Сразу тебя раскусила: поняла, что ты болтун. Да, она здесь служит.

— Но зачем ей это? — спросил я, по своему обыкновению беря быка за рога.

— Она мне все объяснила, когда мы с ней ехали в поезде. Оказывается, она живет на пособие, которое ежемесячно получает от отца из Нью-Йорка, и обычно этих денег ей вполне хватает. Но в этом месяце ей ужасно не повезло. Поставила на Солнечного Джима в трехчасовом заезде в Кемптон-парке.

Я помнил эту лошадь, о которой он говорил. Сам чуть было сгоряча на нее не поставил, но, слава Богу, вовремя одумался.

— Она пришла шестой из семи, и Эмералд лишилась всех своих денег. Что ей оставалось? Обратиться за помощью к отцу — но тогда ей пришлось бы признаться в своем легкомысленном поступке, или найти оплачиваемую работу, чтобы продержаться, пока не придут на помощь, как она говорит, американские морские пехотинцы.

— Могла бы занять деньги у меня или у своей сестры Полин.

— Осел ты, Берти. Такие девушки, как она, денег в долг не берут. Слишком гордые. Вот она и задумала стать поварихой. Говорит, колебалась всего секунд тридцать, а потом решилась.

Откровенно говоря, я не слишком удивился. Признайся Эмералд Стокер во всем своему предку, подумал я, ей бы небо с овчинку показалось. Папаша Стокер не из тех, кто снисходительно посмеется, узнав, что дочь просадила на скачках все до нижней юбки и корсета. Сомневаюсь, что он хоть раз в жизни снисходительно посмеивался. Лично я даже улыбки у него на лице никогда не видел. Услышав о дочкиных проделках, он бы вышел из себя и низвел бы ее в положение третьеразрядной державы. Мне случалось видеть этого старого сквалыгу во всей красе, и могу засвидетельствовать, что он заводится с пол-оборота. Словом, девица поступила совершенно правильно, сочтя за лучшее промолчать.

Теперь, когда загадка Эмералд Стокер раскрылась и дело о ее исчезновении я мог вычеркнуть из своего кондуита, у меня гора с плеч свалилась. Признаться, терпеть не могу, когда меня ставят в тупик, и мысль о пропавшей девице занозой сидела в моей черепушке. Однако мне хотелось уточнить кое-какие мелочи.

— Как случилось, что она оказалась именно в Тотли?

— Видимо, по моей милости. Тогда на вечеринке я, помнится, упомянул, что сэр Уоткин ищет повара, и, кажется, даже дал ей его адрес. Она ему написала и получила место. Эти юные американки такие предприимчивые.

— Работа ей нравится?

— Дживс говорит, чрезвычайно нравится. Она учит дворецкого играть в рамми.

— Думаю, она его обставит.

— Конечно, обставит, когда он немного подучится и они начнут играть на деньги. Между прочим, она мне говорила, что обожает готовить. Интересно, как ее стряпня?

На этот вопрос я мог ответить. Она пару раз приглашала меня к себе пообедать, и все было приготовлено отменно, просто антик-муар с мармеладом.

— Тает во рту.

— Только не у меня, — с горечью проговорил Гасси. — Ну да ладно, — добавил он, и у него во взоре засветилась тихая радость, — уж холодный пирог с телятиной и почками от меня не уйдет.

На этой счастливой ноте мы с ним распрощались.

Глава 8

Время было позднее, я кончил мусолить моего Эрла Стенли Гарднера, захлопнул книгу и задремал, но вскоре очнулся. Весь Тотли-Тауэрс давно погрузился в сон, стояла тишина, нарушаемая странным урчанием, исходившим из моего нутра. Прислушавшись хорошенько, я сразу догадался, в чем дело. Меня мучил зверский голод, ведь за обедом я почти ничего не ел.

Не знаю, приходится ли вам испытывать нечто подобное, но мне достаточно пустяка, чтобы потерять интерес к пище. Если завтрак или обед протекает, что называется, в накаленной атмосфере, у меня немедленно пропадает аппетит. Со мной сплошь и рядом такое случается, стоит мне преломить хлеб с тетушкой Агатой. А когда, сидя за столом, ловишь на себе взгляд папаши Бассета, торопливо отводишь глаза, натыкаешься на взгляд Спода, опять отводишь глаза, а старикашка уже снова на тебя зыркает, где уж тут отдать должное восхитительным блюдам Эмералд Стокер. Знаете, как в романах пишут: он, мол, лениво поковырял в тарелке и отодвинул ее от себя, — вот так и я. И теперь я ощущал в желудке необычную пустоту, будто невидимая рука столовой ложкой вычерпала все мои внутренности.

Вероятно, настоятельная потребность подкрепиться возникла у меня еще во время чтения Гарднера, но я тогда не обратил на нее внимания — боялся запутаться в орудиях убийства: там одно настоящее, второе подложное, да еще то, которое Перри Мейсон забросил в кусты. Теперь же приступы голода разыгрались с такой силой, что заслонили все вокруг, и перед моим мысленным взором встало чудесное видение — холодный пирог с телятиной и почками, который притаился на кухне и тихонько мне шепчет: «Сюда, Берти, сюда».

Удивительно, как часто оправдывается поговорка «Не было бы счастья, да несчастье помогло». Вот вам пример. Я считал, что мой предыдущий приезд в Тотли-Тауэрс не принес мне ничего, кроме вреда. Как же я ошибался! Конечно, жизнь в Тотли-Тауэрсе — суровое испытание для нервной системы, но кое-что можно записать и в доходную часть гроссбуха. Я, как вы поняли, намекаю на то, что хорошо ознакомился с маршрутом, ведущим на кухню. Дорога пролегала вниз по лестнице, затем следовали холл и столовая. За дверью в дальнем конце столовой, насколько я помнил, начинался коридор или проход, преодолев который вы оказывались в непосредственной близости к холодному пирогу с телятиной и почками. Пустяковый путь, не выдерживающий сравнения с теми вояжами, которые я в свое время предпринимал по ночам.

Решить — значит совершить, таков девиз Вустеров, и не прошло и двух минут, как я пустился в дорогу.

На лестнице было темно, а в холле еще темнее. Но я успешно продвигался вперед и проделал, вероятно, полпути к цели, когда случилась непредвиденная заминка. Я столкнулся с неопознанным объектом, напоминающим человеческое тело, — встреча, которой я меньше всего ожидал на данном отрезке маршрута, и на миг… нет, не скажу, что у меня потемнело в глазах, потому что вокруг и так было хоть глаз выколи, но чувства мои пришли в смятение. Сердце проделало головокружительный скачок вроде тех, которыми славился русский танцовщик Нижинский, и я ощутил пламенное желание немедленно очутиться где-нибудь в другом месте.

Однако поскольку я был не в другом месте, а именно в этом, мне ничего не оставалось, как сцепиться с полуночным вором, что я и проделал, с радостью обнаружив, что этот тип ростом не вышел — видно, начал курить еще в детском возрасте. Я совсем повеселел, когда понял, что он к тому же еще и тщедушный. Я прикинул, что мне ничего не стоит слегка его придушить, чтобы не путался под ногами. И со всем моим удовольствием приступил к выполнению этого плана, но вдруг коснулся рукой предмета, который не мог быть не чем иным, как только очками, и в ту же минуту, услышав сдавленный шепот: «Послушай, осторожнее с моими очками!», понял, что мой первоначальный диагноз был ошибочным. Ночной воришка оказался моим закадычным другом, с которым я в детстве не раз делился последней шоколадкой.

— А-а, Гасси, привет, — сказал я. — Это ты? А я думал, ты грабитель.

— Я не грабитель, — сердито возразил он.

— Теперь-то я вижу, что нет. Извини, ошибся, но, признайся, меня можно понять.

— Ты меня чуть до инфаркта не довел.

— Я сам до смерти перепугался. Пожалуй, перепугаешься, когда ты выскочил как из-под земли. Я был уверен, что дорожка свободна.

— Какая дорожка?

— Ты еще спрашиваешь?! К холодному пирогу с телятиной и почками. Если от него, конечно, что-нибудь осталось.

— Да, кусочек остался.

— Ну, и как пирог, вкусный?

— Объедение.

— Ну, тогда в путь. Спокойной ночи, Гасси. Не сердись на меня.

Продвигаясь к цели, я понял, что, видимо, немного сбился с курса. Переволновался, должно быть. Такие потрясения даром не проходят. Короче говоря, пробираясь на ощупь вдоль стены, я снова столкнулся с неким предметом. Оказалось — напольные часы, существование которых я как-то упустил из виду. Часы рухнули с таким звуком, будто две тонны угля просыпались на крышу оранжереи. Стекло разлетелось вдребезги, посыпались винтики, колесики и прочая мелочь, а пока я стоял, стараясь водворить на место сердце, которое, казалось, колотится уже о передние зубы, внезапно вспыхнул свет, и я увидел перед собой сэра Уоткина Бассета.

Такого замешательства никогда в жизни я еще не испытывал. Всегда неприятно, если хозяин застукает вас, когда вы поздно ночью крадетесь по дому, пусть даже упомянутый хозяин ваш лучший друг и души в вас не чает, а я уже дал понять, что папаша Бассет не принадлежит к числу горячих поклонников Бертрама. Он и днем-то едва меня выносит, а уж в час ночи я, наверное, показался ему еще более отвратительным.

Я обомлел — будто мне тортом по физиономии залепили, а тут еще старикашкин халат — он совсем меня доконал. Кажется, я уже упоминал, что папаша Бассет ростом не вышел. Видимо, у Творца, создававшего мировых судей, на него сырья не хватило. А по причинам, которые нам понять не дано, чем мировой экс-судья меньше ростом, тем более кричащие халаты он носит. Этот, например, был ядовитого чернильно-фиолетового цвета, затканный шикарным золотым узором. Не покривлю душой, если скажу, что меня будто громом ударило и я лишился дара речи. Но будь даже старикашка облачен в благопристойное, скажем, темно-синее, одеяние, едва ли мне захотелось бы с ним поболтать. Разве можно держаться непринужденно с субъектом, перед которым недавно стоял в суде и лепетал: «Да, ваша честь», «Нет, ваша честь» — и который к тому же заявил, что ты должен быть счастлив, ибо отделался штрафом, а мог бы и сесть на четырнадцать суток. Тем более когда только что расколотил напольные часы, наверняка очень дорогие сердцу вышеупомянутого экс-судьи. Как бы то ни было, но он первым начал разговор.

— Боже милостивый! — произнес он трагически. — Вы!

Никогда не знал и, видно, уже никогда не узнаю, что следует отвечать, когда тебе говорят: «Вы!» И я сказал единственное, что может сказать вежливый человек: «О, добрый вечер!», — хотя, как мне показалось, это было не совсем то, что требовалось. Конечно, это все-таки лучше, чем, например, «А, Бас сет, приветик!», но все же не то.

— Позвольте осведомиться, что вы здесь делаете в этот час, мистер Вустер?

Разумеется, я мог бы непринужденно рассмеяться и шутливым тоном сказать: «Да вот, часы опрокидываю», — но внутренний голос мне подсказал, что меня могут не понять. Внезапно меня осенило.

— Пришел за книгой, знаете ли. Дочитал Эрла Стенли Гарднера, а сна ни в одном глазу. Думаю, посмотрю, не найдется ли чего-нибудь здесь, на полках. И вот в темноте наткнулся на часы.

— В самом деле? — произнес старикашка Б., вложив в эти слова все презрение, на какое был способен. Наверное, мне следовало раньше упомянуть, что этот недомерок, это ничтожество в бытность судьей славился надменностью и язвительностью, за что нарушители законов его терпеть не могли. Да вам, наверное, подобные типчики хорошо известны. Их реплики обычно цитируются вечерними газетами с пометкой в скобках «смех в зале», а сами вышеупомянутые типчики считают, что напрасно прожили день, если не поиздевались вволю над каким-нибудь несчастным карманным воришкой или расхулиганившимся пьянчугой. Когда мы с этим старым хрычом Бассетом лицом к лицу стояли в полицейском суде на Бошер-стрит, он с ходу принялся отпускать пошлые шуточки на мой счет, чем вызвал бурный восторг публики. Я же был готов сквозь землю провалиться.

Итак, он сказал:

— В самом деле? Позволено ли мне будет поинтересоваться, почему вы предпринимали ваши литературные изыскания в темноте? Такая операция, как включение света, вне всяких сомнений, не выходит за рамки даже ваших ограниченных возможностей.

Здорово он меня уел. Я не мог придумать ничего лучшего, как сказать, что, мол, это мне не пришло в голову. Старый хрыч брезгливо фыркнул, недвусмысленно намекая, что так может ответить только безнадежный кретин и тупица. Затем он вернулся к теме часов, которую я предпочел бы не обсуждать. Старикашка заявил, что эти часы были ему чрезвычайно дороги и что он их берег как зеницу ока.

— Мой отец купил их много лет назад и повсюду возил с собой.

Тут у меня снова появилась возможность придать разговору легкий светский тон, спросив, например, не проще ли было бы отцу сэра Уоткина обзавестись наручными часами, но я снова вовремя догадался, что меня не поймут.

— Отец состоял на дипломатической службе, постоянно переезжал с места на место и никогда не расставался с этими часами. Они в целости и сохранности кочевали с ним из Рима в Вену, из Вены в Париж, из Парижа в Вашингтон, из Вашингтона в Лиссабон. И ничего им не делалось. Но им предстояло пройти главное испытание — встречу с мистером Вустером. Этого испытания они не выдержали. Мистеру Вустеру, видите ли, в голову не пришло — и то сказать, разве такое может прийти в голову? — что надо щелкнуть выключателем и зажечь свет, вместо этого он…

Тут Бассет вдруг смолк — не потому, что сказал все, что хотел, а потому, что в эту самую минуту я взлетел на верхушку массивного комода, который находился примерно в шести-семи футах от того места, где мы с ним толковали. Эту дистанцию я преодолел одним махом, разве что один-единственный раз коснувшись пола, и то против воли. Ну, просто кошка на раскаленной крыше.

К этим действиям меня побудила очень веская причина. На заключительных этапах поминального панегирика напольным часам до моего слуха начали доноситься странные звуки, будто кто-то поблизости полощет горло. Оглядевшись вокруг, я поймал на себе пристальный взгляд скотч-терьера Бартоломью, недвусмысленно свидетельствующий о дурных намерениях, столь характерных для тварей этой породы. У скотч-терьера, возможно по причине кустистых бровей, всегда такой вид, будто он проповедник из некой особенно строгой шотландской секты, а вы — прихожанин, пользующийся сомнительной репутацией и посаженный в первом ряду партера.

Вообще-то я не особенно приглядывался к его бровям, потому что мое внимание было приковано к зубам. Надо сказать, эта скотина Бартоломью был оснащен ими по уши, и в данный момент безупречное смертоносное оружие было приведено в полную боевую готовность. В моем воспаленном сознании мелькнуло все, что мне приходилось слышать о повадках этой несносной твари, которая вначале кусала и только потом задавала вопросы и выясняла отношения. Теперь, надеюсь, вам понятно, что вышеупомянутый прыжок на комод был совершен строго по витальным показаниям. Вустеры отважны, но зря не рискуют.

Папаша Бассет остолбенел, и только когда его взгляд упал на Бартоломью, он отказался от своей первоначальной мысли, что Бертрам, не выдержав напряжения, тронулся умом и нуждается в срочной помощи врача-психиатра. Старикашка холодно посмотрел на Бартоломью и обратился к нему так, будто тот стоял перед ним в полицейском суде.

— Ступайте прочь, сэр! Лежать, сэр! Прочь! — проскрежетал он, если можно так выразиться.

Конечно, я бы мог ему сказать, что со скотч-терьерами не стоит разговаривать в таком тоне, ибо из всех пород собак, за исключением, пожалуй, доберман-пинчеров, они самые обидчивые и скорые на расправу.

— Возмутительно! Почему Стиффи позволяет этому мерзкому созданию слоняться по всему…

Полагаю, он намеревался сказать «дому», но не успел. Ибо пришла пора действовать, а не разглагольствовать. Булькающий звук многократно усилился, Бартоломью напряг мускулы и приготовился к прыжку. Вздрогнул, ожил он, рванулся так, как будто грозный шквал у него в крови взыграл, как метко сказал не помню кто. И папаша Бассет с проворством, которого я в нем не подозревал, вспорхнул как голубь и очутился на комоде рядом со мной. Не знаю, обставил ли он меня на секунду-другую, но думаю, да, обставил.

— Это просто невыносимо! — прошипел он, когда я вежливо подвинулся, чтобы дать ему место рядом с собой. Мне были понятны его чувства. Теперь, сколотив состояние, он хотел от жизни одного — находиться как можно дальше от Бертрама Вустера, а вместо этого он сидит на тесном комоде бок о бок с упомянутым Вустером. Тут поневоле впадешь в уныние.

— Да уж, хорошего мало, — согласился я. — Животное ведет себя неподобающим образом.

— Он, должно быть, с ума сошел! Он же прекрасно меня знает, каждый день видит.

— Да, но он вас еще никогда не видел в этом халате, — ввернул я, воспользовавшись слабым звеном в цепи его аргументов.

Видимо, чувство меры мне изменило. Старикан обиделся до глубины души.

— Чем вам не угодил мой халат? — сварливо осведомился он.

— Чуть-чуть ярковат, вам не кажется?

— Не кажется.

— Ну а скотч-терьеру кажется, он такой впечатлительный.

Я замолчал и тихонько хихикнул. Старикашка встрепенулся и поинтересовался, какого черта я хихикаю.

— Да вот представил себе, — объяснил я, — как славно было бы отлупить эту впечатлительную тварь. Жаль только, что в таких случаях всегда возникает загвоздка с оружием. Года два-три назад со мной случилось подобное происшествие. Я гостил в хартфордширском имении моей тетки Агаты, и один обозленный лебедь загнал нас с приятелем на крышу лодочного сарая. Уж, кажется, чего лучше — запустить бы в проклятую птицу кирпичом или шарахнуть ее багром по башке, но у нас ни кирпича, ни багра под рукой. Пришлось ждать, пока не появится Дживс, который в конце концов услышал наши вопли. Посмотрели бы вы тогда на него! Он бесстрашно ринулся…

— Мистер Вустер!

— Да?

— Прошу избавить меня от необходимости выслушивать ваши излияния.

— Я только хотел сказать…

— Воздержитесь.

Воцарилось молчание. С моей стороны это было оскорбленное молчание — я же хотел всего лишь развлечь старикашку непринужденной беседой. Я демонстративно от него отодвинулся, насколько хватило места. Вустеры никому не навязываются с разговорами.

Тем временем Бартоломью внизу упорно подпрыгивал, пытаясь присоединиться к нашей компании. К счастью, провидение в своей бесконечной мудрости снабдило скотч-терьеров короткими ногами, и, несмотря на отчаянную волю к победе, Бартоломью терпел одну неудачу за другой. И как бы он «сквозь льды и снега ни рвался во весь опор, знамя держа в руках с девизом загадочным “Эксцельсиор”», ему приходилось ограничиваться свирепыми взглядами и злобным лаем.

Спустя несколько минут мой сосед по насесту нарушил молчание. Видимо, достоинство, которое умеют продемонстрировать Вустеры, произвело на него должное впечатление. В голосе у старикана зазвучали просительные нотки, которых прежде и в помине не было.

— Мистер Вустер…

Я смерил его холодным взглядом:

— Вы что-то сказали, Бассет?

— Неужели мы ничего не можем поделать?

— Попробуйте наложить на терьера штраф в размере пяти фунтов.

— Но не сидеть же здесь всю ночь!

— Почему бы нет? Что нам помешает?

Он присмирел и снова погрузился в молчание. Так мы с ним и сидели, точно два монаха-молчальника из ордена траппистов, но вдруг раздался возглас «Вот это да!», из чего следовало, что появилась Стиффи.

Ничего удивительного, рано или поздно она, конечно, должна была появиться. Мне надо было сразу сообразить: за скотч-терьерами всегда следуют их хозяйки.

Глава 9

Если принять во внимание, что чуть ли не все свободное время Стиффи посвящает тому, чтобы ни за что ни про что посадить кого-нибудь в лужу, то она просто не имеет права быть такой хорошенькой. Ростом невелика — про таких, как она, кажется, говорят «пигалица», — и я думаю, когда они с Растяпой пойдут, даст Бог, к алтарю, в публике при виде такой пары, уж конечно, раздастся смех. А на вопрос пастора, согласен ли он взять эту женщину в законные супруги, Пинкер, должно быть, ответит: «Согласен довольствоваться этой малостью».

— Господи, чем это вы там занимаетесь? — поинтересовалась удивленная Стиффи. — Зачем опрокинули мебель?

— Моих рук дело, — сказал я. — Напоролся на часы. Не хуже самого Растяпы Пинкера, ха-ха. Что?

— Твои ха-ха тут неуместны, — огрызнулась она. — И не ставь себя на одну доску с моим Гарольдом. Лучше объясни, почему вы сидите там, как две вороны на суку.

Тут в разговор вступил папаша Бассет, каждое слово он сопровождал столь презрительным фырканьем, что оставил далеко позади свои прежние достижения в этом искусстве. Сравнив его с вороной — кстати, очень метко, — Стиффи, видно, сильно задела его самолюбие.

— Твоя собака на нас напала.

— Не то чтобы напала, — поправил его я, — но кидала на нас злобные взгляды. Мы лишили ее удовольствия напасть на нас, сочли за лучшее покинуть сферу, так сказать, ее влияния, прежде чем она взялась за дело. Вот уже часа два, во всяком случае, так мне показалось, она пытается до нас добраться.

Стиффи бросилась яростно защищать своего бессловесного друга:

— Как вам не стыдно сваливать вину на бедного песика! Само собой, он принял вас за шпионов, платных агентов Москвы. Чего ради вы слоняетесь по дому среди ночи? Берти я еще могу понять, его в детстве уронили головкой об пол, но вы, дядя Уоткин, меня удивляете. Почему вы не идете спать?

— Я бы с радостью, — сказал папаша Бассет и фыркнул, — если ты будешь так любезна и уберешь своего зверя. Он социально опасен.

— Слишком впечатлителен, — вставил я. — Мы в этом сами убедились.

— Не надо его нервировать, тогда он никого не тронет. Бартоломью, шалунишка, ступай в свою корзиночку, — сказала Стиффи с ласковой улыбкой, и такова была сила ее обаяния, что пес послушно развернулся и скрылся в ночи, не промолвив ни слова.

Папаша Бассет сполз с комода и направил в мою сторону профессионально-подозрительный взгляд.

— Покойной ночи, мистер Вустер. Если пожелаете сломать что-то еще из мебели, то, прошу вас, не стесняйтесь и считайте себя совершенно свободным в удовлетворении ваших экстравагантных порывов, — сказал он и тоже исчез в ночи.

Стиффи задумчиво посмотрела ему вслед.

— Берти, мне кажется, дядя Уоткин тебя не особенно любит. Я еще за обедом заметила, что он так на тебя смотрит, будто ждет подвоха. Вообще-то я не удивляюсь: твой приезд для него как снег на голову. Признаться, для меня тоже. Глазам своим не поверила, когда ты вдруг вынырнул, как утопленник из водных глубин. Гарольд рассказывал, что умолял тебя приехать, но ты наотрез отказался. Почему ты передумал?

Когда я гостил в Тотли-Тауэрсе в прошлый раз, обстоятельства заставили меня посвятить эту юную проказницу в тонкости моих отношений с ее кузиной Мадлен, поэтому я без колебаний ответил на ее вопрос:

— Видишь ли, как мне стало известно, отношения у Гасси с Мадлен испортились, говорят, из-за того, что она вынуждает его идти по стопам поэта Шелли и придерживаться вегетарианской диеты. И я понял, что в этой ситуации мне придется играть роль raisonneur’a.

— Резон… чего?

— Так и знал, что ты не поймешь. Это французский термин, которым называют, по-моему — впрочем, это надо уточнить у Дживса, — уравновешенного, доброжелательного, светского человека, который вступает в дело, когда в отношениях между двумя любящими сердцами возникает трещина, и ликвидирует эту трещину. Raisonneur — это именно то, что сейчас необходимо.

— Ты боишься, что если Мадлен даст Гасси отставку, то захочет выйти за тебя?

— Наверняка. И хотя я уважаю Мадлен и восхищаюсь ею, меня совсем не радует перспектива каждый божий день до конца своей жизни видеть по утрам за чашкой кофе ее приторную улыбку. Вот я и прикатил сюда посмотреть, нельзя ли помочь делу.

— Берти, ты явился в самый подходящий момент. Раз уж ты здесь, то проверни и для меня одно дельце. Гарольд тебе о нем говорил.

Я понял, что настало время для решительного в корне пресечения.

— Не рассчитывай на меня. Даже слышать ничего не желаю. Знаю я твои проделки.

— Но, Берти, это для тебя совершенный пустяк. Зато ты осчастливишь одного бедолагу, скрасишь его безрадостную жизнь. Ты когда-нибудь был бойскаутом?

— Только в раннем детстве.

— Тогда тебе надо наверстать упущенное — спешить делать добрые дела. Я даю тебе хороший шанс для начала. Сейчас все объясню.

— И слушать не буду.

— Хочешь, чтобы я позвала Бартоломью и предоставила ему свободу действий?

Ну что ж, подумал я, пожалуй, это аргумент, как говорит Дживс.

— Ладно. Выкладывай, но покороче.

— Не волнуйся, еще немного — и пойдешь баиньки. Помнишь, за обедом на столе стояла маленькая черная статуэтка?

— Еще бы. Жуткая уродина.

— Дядя Уоткин купил ее у некоего Планка.

— Слышал.

— Знаешь, сколько он за нее заплатил?

— Тысячу фунтов, ты же сама говорила.

— Нет, я сказала, что она стоит тысячу. А он ее купил у этого простофили Планка за пятерку.

— Шутишь!

— Ничего подобного. Дядя заплатил за нее пять фунтов и секрета из этого не делает. Когда мы гостили в Бринкли, он ее показывал мистеру Траверсу и рассказывал ему всю эту историю. Как он случайно увидел статуэтку на каминной полке у Планка, как сразу смекнул, что это очень ценная вещь, как внушил Планку, что ей грош цена, но он, Бассет, готов заплатить за нее пять фунтов, потому что знает, как Планк бедствует. Дядюшка выхвалялся своей ловкостью, а мистер Траверс, бедняга, прямо в осадок выпал.

Можно поверить. Когда коллекционер слышит, что его собрат купил вещь по дешевке, он готов лопнуть от зависти.

— Откуда ты знаешь, что Планк бедствует?

— А зачем бы он стал продавать статуэтку за гроши?

— Похоже, ты права.

— Скажи, ну не скотина ли после этого дядя Уоткин?

— Еще бы! Я всегда считал и считаю его последней скотиной, скотиной из скотин. Лишнее подтверждение тому, что я всегда говорил: нет такой низости, до которой не докатились бы мировые судьи. Меня ничуть не удивляет твое негодование. Твой дядюшка показал себя мошенником высшей марки. К сожалению, тут уж ничего не поделаешь.

— Ну, я бы этого не сказала.

— Неужели ты что-то придумала?

— Да, кое-что. Я подговорила Гарольда прочесть проповедь о винограднике Навуфея. Ты-то, конечно, вряд ли слышал о Навуфее?

Я прямо-таки взвился от возмущения. Дерзкая девчонка оскорбила мое amour proper[28].

— Сомневаюсь, что в Лондоне и прилегающих графствах найдется хоть один человек, который бы лучше меня знал всю подноготную о Навуфее. Да будет тебе известно, что в школе я выиграл приз как лучший знаток Священного Писания.

— Спорим, смошенничал?

— Ничего подобного. Честно заслужил. Ну и что, Растяпа согласился?

— Да. Сказал «блестящая мысль» и неделю сосал пастилки для горла, чтобы голос не подвел. Видишь ли, замысел у нас был как в «Гамлете». Только там надо было пробудить совесть у короля, а здесь — у дяди Уоткина.

— Да, мысль мне ясна. Ну и что, получилось?

— Нет, ничего не вышло. Понимаешь, Гарольд квартирует у миссис Бутл, жены почтальона, у них там электричества нет, одни керосиновые лампы. Рукопись проповеди лежала на столе, под лампой. Гарольд споткнулся о стол, опрокинул лампу, и проповедь сгорела, а написать новую уже не было времени. Ему пришлось порыться в своем архиве и откопать старую проповедь на совсем другую тему. Он ужасно огорчался.

Я покачал головой и хотел было заметить, что из всех косолапых нескладех на свете Растяпа самый выдающийся, но воздержался, боясь задеть Стиффины чувства. Вообще не люблю обижать детей, а тут еще вспомнил ее милые шуточки насчет того, что, мол, можно сюда и Бартоломью пригласить.

— Итак, мы должны по-другому взяться за дело, и ты нам поможешь.

Я терпеливо улыбнулся.

— Кажется, догадываюсь, куда ты клонишь, — сказал я. — Хочешь, чтобы я пошел к твоему дяде Уоткину и пробудил в нем лучшие чувства, если они у него есть. Сказал бы ему: «Бассет, играть надо по правилам» или «Бассет, прислушайтесь к вашей совести» — и постарался вбить в его черепушку, что обжуливать вдов и сирот — безнравственно. Спорно, конечно, что Планк вдова, хотя для убедительности допустить, что он сирота, вполне возможно. Но сама подумай, Стиффи, неразумное ты дитя, — разве для папаши Бассета я друг, к советам которого он прислушивается? Минуту назад ты уверяла, что он не чувствителен к моему обаянию. По-моему, мне с ним говорить бесполезно.

— А от тебя этого и не требуется.

— Чего же ты хочешь?

— Чтобы ты стянул у дяди статуэтку и вернул ее Планку. А Планк продаст ее мистеру Траверсу за настоящую цену. Подумать только, ведь дядя Уоткин заплатил этому простаку Планку какую-то жалкую пятерку! Нельзя, чтобы такое мошенничество сошло ему с рук. Надо преподать ему хороший урок.

Я опять терпеливо улыбнулся. Смех, да и только. Я сто раз был прав, когда предполагал, что ее затея окажется, как всегда, хоть стой, хоть падай.

— Ну, Стиффи, это же ни в какие ворота не лезет!

Мягкий упрек в моем голосе имел целью пробудить в ней стыд и угрызения совести, но не тут-то было. Она сразу перешла в наступление:

— Знаешь, ты бы лучше помалкивал. По-моему, тебя хлебом не корми, только дай что-нибудь стянуть, — что, скажешь, неправда? А полицейские каски?

Я поник головой. Что правда, то правда, было дело.

— В том, что ты говоришь, — признался я, — есть доля правды. Да, каюсь, в свое время я мог стянуть каску-другую с полицейских голов…

— Вот видишь.

— Но только в ночь после гребных гонок, когда сердце переполняли восторг и отвага. Тогда-то мне и пришлось свести знакомство с твоим дядей Уоткином. Но с тех пор много воды утекло, и я стал другим. Так что на твое предложение отвечу тебе решительным «нет».

— Нет?

— Нет, пропади все пропадом, и еще раз нет, — повторил я, чтобы и дураку было ясно. — Почему бы тебе самой не стянуть статуэтку?

— Бессмысленно. Я же не смогу отнести ее Планку. Я под домашним арестом: Бартоломью укусил дворецкого, а его грехи падают на голову хозяйки. Берти, может, ты передумаешь?

— И не мечтай.

— Какой ты зануда!

— Пусть зануда, зато твердо стою на своем, ни просьбы, ни мольбы тебе не помогут.

Она помолчала, потом, притворно вздохнув, проговорила:

— О Господи, а я надеялась, что не придется рассказывать Мадлен про Гасси.

Я снова вздрогнул всем телом. Мне крайне не понравились ее слова. В них заключался зловещий смысл.

— Знаешь, что было сегодня ночью, Берти? Просыпаюсь я примерно час назад, и как ты думаешь, что меня разбудило? Я услышала, как кто-то крадется. Выглядываю из комнаты, вижу, Гасси тихонько спускается по лестнице. Тьма кромешная, но у него был фонарик, и в его свете поблескивали стекла Гассиных очков. Иду за ним. Он в кухню — я подглядываю. Вижу, он за обе щеки уплетает холодный пирог с телятиной и почками. Тут-то мне и пришло в голову, что узнай об этом Мадлен, она ему в два счета даст под зад коленкой, он и опомниться не успеет.

— Не может она ему дать под зад коленкой только за то, что он, оголодав на шпинате и брюссельской капусте, набросился на холодный пирог с телятиной и почками, — сказал я, хотя сам не слишком в это верил.

— А спорим, что даст?

Честно говоря, я и сам был того же мнения. К такой глупой гусыне, как Мадлен Бассет, нельзя подходить с обычными мерками. Она поступит совсем не так, как поступила бы на ее месте любая другая девица. Помню, как сурово она обошлась с Гасси, когда он упился в стельку, хоть и не по своей вине, перед вручением призов в средней классической школе в Маркет-Снодсбери.

— Ты же знаешь, Берти, что она вся напичкана идеалами. Если кто-нибудь хоть словечком обмолвится о сегодняшней ночной оргии — не слыхать нам свадебных колоколов. Гасси окажется на свободе, а Мадлен начнет искать, кем бы заполнить образовавшуюся пустоту. Честное слово, Берти, я все-таки думаю, тебе стоит пересмотреть свое решение и пойти на это воровство, ну в самый последний разочек.

— О Господи!

Я задыхался, как загнанный олень, жаждущий прохладных струй. Даже человеку не столь острого ума, как я, было ясно, что злодейка Стиффи поймала меня на крючок и теперь может ставить мне любые условия.

Конечно, это шантаж, но, как известно, шантаж — любимое оружие слабого пола. Сколько раз, бывало, моя тетушка Далия заставляла меня подчиняться ее воле, угрожая в противном случае отлучить от своего стола и тем самым лишить обедов и ужинов, приготовленных великим Анатолем. Покажите мне безупречно утонченную и изысканную особу женского пола — и я вам докажу, что на самом деле она настоящий Наполеон по части мучительства и готова, глазом не моргнув, в бараний рог согнуть несчастного, в услугах которого она нуждается. Нет, тут не обойтись без закона, защищающего нас от дамского произвола.

— Выходит, жребий брошен, — промямлил я.

— Давно бы так, — обрадовалась Стиффи.

— А может, все-таки оставишь эту затею?

— И не надейся. Мне до слез жаль Планка, и я хочу, чтобы справедливость восторжествовала.

— Ладно уж, попытаюсь.

— Ну вот и умница. Задача у тебя легче легкого. Всего-то и нужно что стащить статуэтку из гостиной и тайно передать ее Планку. Представляешь, как он обрадуется, когда увидит у тебя в руках свою вещь! Наверное, воскликнет: «Вы — герой!»

И, засмеявшись серебристым смехом, который резанул мне ухо, будто скрип ножа по стеклу, она удалилась.

Глава 10

Вернувшись к себе комнату, я лег в постель, постарался успокоиться и, поворочавшись, забылся тревожным сном. В ночном кошмаре за мной снова и снова гнались по пересеченной местности какие-то проходимцы, похожие то на сэра Уоткина Бассета, то на Стиффи, то на скотч-терьера Бартоломью. Когда наутро из легкого мерцания возле моей постели соткался Дживс с завтраком на подносе, я, не теряя времени даром, снабдил его полной информацией касательно истории, в которую я угодил.

— Дживс, надеюсь, вам понятно положение вещей, — сказал я в заключение. — Когда откроется, что статуэтка украдена, и поднимется крик «лови! держи!», кого заподозрят в первую очередь? Бертрама Вустера. Мое имя уже опорочено в этом доме, и никому даже в голову не придет искать иного подозреваемого. С другой стороны, если я откажу Стиффи, она сочтет, что ею пренебрегли, а мы знаем, что получается, когда пренебрегаешь женщиной. Она расскажет Мадлен Бассет, что Гасси объедался холодным пирогом с телятиной и почками, и тогда беды и разорение обеспечены. У меня нет выхода.

К моему удивлению, вместо того чтобы, по обыкновению, поднять бровь ровно на одну восьмую дюйма и сказать: «Весьма тревожные сведения, сэр», Дживс чуть было не улыбнулся. А именно: левый уголок рта у него едва заметно дрогнул, а потом вернулся в позицию номер один.

— Вы не сможете выполнить просьбу мисс Бинг, сэр.

Я отхлебнул кофе и всем своим видом выразил удивление. Ход его мысли был мне непонятен. Может быть, он невнимательно меня слушал?

— Но тогда Стиффи донесет на меня в ФБР.

— Ни в коем случае, сэр, ибо молодая леди вынуждена будет признать, что вы были лишены физической возможности выполнить ее просьбу. Статуэтка уже не находится в общедоступном месте. Ее поместили в комнату за массивной стальной дверью, где хранится коллекция сэра Уоткина.

— Боже правый! Откуда вам это известно?

— Я случайно проходил мимо столовой, сэр, и невольно слышал разговор сэра Уоткина с его сиятельством.

— Называйте его Спод.

— Слушаюсь, сэр. Мистер Спод сообщил сэру Уоткину, что его в высшей степени настораживает заинтересованность, которую вы вчера за обедом проявили к статуэтке из черного янтаря.

— Я же хотел только доставить удовольствие сэру Уоткину, чтобы немного разрядить атмосферу.

— Безусловно, сэр, но ваше заявление, что эту вещицу и дядя Том был бы счастлив заполучить в свою коллекцию, произвело глубокое впечатление на мистера Спода. Припомнив огорчительный эпизод с кувшинчиком для сливок в виде коровы, поставивший под сомнение приятность вашего прошлого визита в Тотли-Тауэрс, он информировал сэра Уоткина, что пересмотрел свою первоначальную точку зрения на причину, побудившую вас прибыть сюда, а именно — желание отбить невесту у мистера Финк-Ноттла, — и теперь убежден, что вы замышляете похищение статуэтки в интересах мистера Траверса. Сэр Уоткин, который казался весьма обеспокоенным, принял in toto[29] концепцию мистера Спода, тем более после того, как, по его словам, встретил вас сегодня глубокой ночью.

Я кивнул:

— Да, мы встретились в холле, вероятно, около часа ночи, когда я шел в кухню, чтобы раздобыть кусочек холодного пирога с телятиной и почками.

— Вполне вас понимаю, сэр. Осмелюсь заметить, сэр, это был шаг несколько опрометчивый, но, бесспорно, влечение к холодному пирогу с телятиной и почками неодолимо. Сэр Уоткин немедленно согласился с предложением мистера Спода поместить статуэтку под замок в комнате, предназначенной для хранения экспонатов коллекции. Полагаю, теперь она находится именно там, и, если объяснить мисс Бинг, что доступ к ней можно получить только с помощью отмычек или заряда тринитротолуола — а ни тем, ни другим вы не располагаете, — уверен, юная леди внемлет голосу разума и откажется от своих намерений.

Если бы я не лежал в эту минуту в постели, то пустился бы в пляс.

— Дживс, это чистая правда. Я свободен!

— В высшей степени, сэр.

— Вас не затруднит пойти к Стиффи и объяснить ей положение дел? У вас это лучше получится, а я считаю, что ее надо оповестить как можно скорее. Неизвестно, чем она занимается в это время суток, но наверняка слоняется где-нибудь поблизости. Уверен, вы ее найдете.

— Я видел мисс Бинг в парке, с мистером Пинкером, сэр. Думаю, она старалась подготовить его к предстоящему испытанию.

— К какому еще испытанию?

— Если вы изволите припомнить, сэр, по причине временного недомогания приходского священника на мистера Пинкера возложили ответственность за завтрашний школьный праздник, и мистер Пинкер испытывает по этому поводу большое беспокойство. Среди школьников Тотли есть отчаянные головы, и мистер Пинкер опасается худшего.

— Ну так попросите Стиффи прервать на пару минут эту душеспасительную беседу и выслушать ваше communique.

— Слушаюсь, сэр.

Дживс отсутствовал довольно долго, мне даже хватило времени одеться.

— Я видел мисс Бинг, сэр, — возвратившись, сказал он.

— Ну и?…

— Она продолжает настаивать на том, чтобы вы вернули статуэтку мистеру Планку.

— Совсем свихнулась! Я же не могу проникнуть в коллекционную комнату.

— Да, сэр, но мисс Бинг может. Недавно сэр Уоткин, как сообщила мне мисс Бинг, обронил свой ключ, и она его подобрала, не поставив сэра Уоткина в известность. Сэр Уоткин приказал изготовить новый ключ, а старый остался у мисс Бинг.

Я схватился за голову:

— Значит, она может войти в ту комнату, когда вздумает?

— Совершенно верно, сэр. Мисс Бинг только что там побывала.

С этими словами он вынул из внутреннего нагрудного кармана черную кикимору и протянул мне:

— Мисс Бинг предлагает, чтобы вы доставили данный предмет мистеру Планку сразу по окончании обеда, сэр, когда, как выразилась юная леди в свойственной ей экстравагантной манере — я цитирую, — Берти натрескается и расхрабрится… Еще слишком рано, сэр, но, может быть, подать вам рюмку бренди?

— Рюмкой не обойдешься, — сказал я. — Катите бочонок, Дживс.

Не знаю, как Эмералд Стокер управлялась с палитрой и кистью, не видел ничего из ее творений, но кулинаркой она была отменной, и любой хозяин был бы счастлив нанять ее на службу на веки вечные. Обед, приготовленный ею, был великолепен, язык проглотишь.

Однако из-за дурацкого поручения Стиффи, которое мне предстояло выполнить, я почти совсем лишился аппетита. Чело нахмурено, и взор рассеянный, и горек вкус изысканного яства.

— Дживс, — начал я, когда после обеда он провожал меня к автомобилю, — тон у меня был меланхолический, потому что я утратил свою обычную жизнерадостность, — не кажется ли вам странным, что при столь высокой детской смертности такая девочка, как Стиффи, выжила и достигла двадцатилетнего возраста? По-моему, здесь определенно проявлен недосмотр. Как называется дерево, под которым если немножко посидишь, то сразу копыта отбросишь? Я, помнится, где-то читал про него.

— Анчар, сэр.

— Значит, Стиффи — анчариха, вот она кто. К ней опасно приближаться. Она сеет несчастье. И вот еще что. Хорошо ей говорить ничтоже сумняшеся… Как вы считаете, это верное выражение?

— Да, сэр. Или бестрепетно. Это синонимы.

— Хорошо ей говорить ничтоже сумняшеся, или бестрепетно: «Доставь эту дурацкую кикимору Планку», — а как я его найду? Не могу же я ломиться в каждую дверь в Хокли и спрашивать: «Простите, вы не Планк?» Все равно что искать иголку в стоге сена.

— Очень выразительный образ, сэр. Я вполне понимаю ваши затруднения. Осмелюсь заметить, сэр, вероятно, имело бы смысл обратиться в местное почтовое отделение и навести справки. Почтовые служащие всегда имеют в своем распоряжении информацию о людях, проживающих в окрестности.

Дживс не ошибся. Притормозив на Хай-стрит в Хокли, я отыскал почтовое отделение, которое оказалось, как это часто бывает в деревне, скорее лавкой, где вы можете купить сигареты, трубочный табак, пряжу, сласти, веревку, носки, ботинки, рабочую одежду, почтовые открытки, бутылки с желтоватой безалкогольной жидкостью, вероятно шипучкой. На мой вопрос почтенная старушка за прилавком сказала, что Планк живет в большом доме с красными ставнями, только надо проехать с полмили назад. Кажется, старушенция огорчилась, что я всего лишь навел справки, а не выразил желания купить пару носков или моток веревки, но стойко выдержала разочарование, и я вернулся к машине.

Дом, о котором говорила старушка, я, помнится, проезжал. Внушительный особняк, окруженный большим участком. Вероятно, Планк, подумал я, служит в этом поместье. Он представлялся мне этаким крепко сбитым, угловатым стариком. Наверное, у него есть сын-моряк, который и привез из дальних стран эту черную уродину. Ни отец, ни сын и не догадывались, каким сокровищем владеют. «Поставлю-ка ее на камин, па, — сказал сын. — Шикарно смотрится». А старик, должно быть, ответил: «Во-во, положь ее туда, сынок. Ей там самое место», — или что-нибудь вроде этого, — просторечье не моя стихия. Итак, они сунули ее на каминную полку, а потом явился сэр Уоткин Бассет со своим вкрадчивым городским обхождением и обвел их обоих вокруг пальца. Ничего удивительного, такие вещи случаются сплошь и рядом.

Я подъехал к дому, вышел из машины и уже собрался постучать в дверь, когда ко мне торопливо подошел пожилой джентльмен с квадратным лицом и такой загорелый, будто он целую вечность торчал на солнце без зонтика.

— А вот и вы, — сказал он. — Надеюсь, я не заставил вас ждать. Играли в футбол, и я потерял счет времени. Входите, мой друг, прошу.

Стоит ли говорить, что такой радушный прием, оказанный человеку, пусть даже наделенному многими достоинствами, но совершенно незнакомому с хозяином, здорово согрел мое сердце. Мысленно отдавая дань глостерширскому гостеприимству, я последовал за хозяином через холл, щедро увешанный головами львов, леопардов, антилоп гну и других представителей фауны, в комнату с французскими окнами, выходящими в сад перед домом. Тут хозяин меня оставил, а сам отправился за напитками, предварительно поинтересовавшись, не желаю ли я промочить горло, на что я с большим энтузиазмом ответил утвердительно. Когда он вернулся, я изучал фотографии на стене. Мой взгляд остановился на одной из них, где была запечатлена школьная футбольная команда, и я без труда узнал хозяина в юном сорвиголове, сидящем в центре с мячом в руках.

— Вы? — спросил я.

— Я. В выпускном классе. В том году я стал капитаном нашей команды. А вот этот, рядом со мной, — это Коротышка Уиллоуби, отличный правый полузащитник, но так и не научился подавать обратный пас.

— Что вы говорите! — потрясенно сказал я. У меня не было ни малейшего представления, о чем он толкует, но услышанного оказалось достаточно, чтобы понять: этот Уиллоуби — сомнительная личность, и я не слишком удивился, когда хозяин дома сказал, что бедолага скончался от цирроза печени где-то в Федеральных штатах Малайи. Видимо, парни, которые не умеют подавать обратный пас, всегда плохо кончают.

— А справа от меня Миляга Тодд, пропфорвард.

— Неужели пропфорвард?

— И еще какой! Играл за Кембридж. Вам нравится раггер?

— По-моему, я с ним не знаком.

— Я говорю, футбол-регби.

— А-а-а, э-э, вообще-то я никогда им не увлекался.

— Неужели?!

— Никогда.

— Господи помилуй!

Я понял, что безвозвратно упал в его глазах, но он, как радушный хозяин дома, постарался побороть в себе отвращение, вызванное моим признанием.

— Я-то всегда был помешан на регби. Правда, после школы много играть не пришлось — меня послали в Западную Африку. Хотел было обучить игре в регби туземцев, но пришлось бросить эту затею. Слишком много покойников, а там вовсю процветает кровная месть. Теперь вот в отставке, обосновался здесь. Стараюсь сколотить в Хокли классную команду, лучшую в графстве. Надо отдать ребятам должное, они землю носом роют. Единственное, чего нам не хватает, так это хорошего пропфорварда, но пока никого не могу найти. Впрочем, вам, должно быть, неинтересно слушать об этом. Наверное, хотите порасспросить о бразильской экспедиции?

— О, так вы были в Бразилии?

Кажется, я, как это часто со мной случается, ляпнул что-то не то. Он удивленно уставился на меня:

— Разве вы не знали, что я был в Бразилии?

— К сожалению, нет. Мне никто ничего не рассказывал.

— Я-то думал, вас ввели в курс дела. Глупо посылать репортера, ничего ему заранее не объяснив.

Я со своей тонкой проницательностью сразу понял, что тут какая-то путаница.

— Вы ждали репортера?

— Разумеется, я ждал репортера. Разве вы не из «Дейли экспресс»?

— Нет, к сожалению.

— Я думал, вы пришли взять у меня интервью о моей экспедиции в Бразилию.

— О, значит, вы ученый?

Кажется, я снова что-то ляпнул. Он был явно задет:

— А кто же я, по-вашему? Разве имя Планк вам ничего не говорит?

— Так вы Планк?

— Разумеется.

— Подумать только, какое странное совпадение, — сказал я, крайне заинтригованный. — Понимаете, я разыскиваю одного типа, которого тоже зовут Планк. Не вас, конечно, а кого-то другого. Тот, кто мне нужен, скорее всего простой парень, от сохи, сын у него моряк. Раз уж вы с ним однофамильцы, наверное, вам будет интересно послушать одну занятную историю. Взгляните-ка на эту безделушку, — сказал я, протягивая ему кикимору.

Он в изумлении воззрился на нее:

— Откуда она у вас? Это редкий образчик древнего туземного искусства, я приобрел ее в Конго, потом продал сэру Уоткину Бассету.

Я был поражен:

— Значит, это вы ему ее продали?

— Конечно, я.

— С ума сойти!

Меня разбирала бойскаутская гордость. Мне ужасно нравился этот Планк, и я был счастлив, что могу сделать для него доброе дело. Вот сейчас он растроганно воскликнет: «Благослови вас Бог, Бертрам Вустер!» Впервые я порадовался, что Стиффи поручила мне это дело.

— Тогда вот что я вам скажу, — начал я. — Дайте мне пять фунтов и…

Я осекся. Он смотрел на меня пристальным холодным взглядом, наверное, такой же взгляд он устремлял на ныне покойных львов, леопардов, антилоп гну и прочих, чьи останки красовались на стенах холла. Мне рассказывали у нас в «Трутнях», что точно так же смотрит Проссер Денежный Мешок, наш клубный миллионер, если кто-нибудь попробует попросить у него в долг пару-тройку монет, чтобы продержаться до будущей среды.

— Ах вот оно что! — сказал Планк с таким омерзением, что впору самому папаше Бассету. — Теперь я понял, что вы за птица. Где только таких не встретишь! Никаких пяти фунтов, любезнейший. Ни с места! Сейчас вызову полицию.

— В этом нет необходимости, сэр, — произнес почтительный голос, и через французское окно в комнату вошел Дживс.

Глава 11

При его появлении глаза у меня полезли на лоб, и я, по-моему, даже издал удивленный возглас. Вот уж кого никак не ожидал увидеть, так это Дживса, и при всем желании не мог взять в толк, как он здесь очутился. Иногда мне кажется, что он умеет дематериализоваться, как эти типы, что живут в Индии — факиры, что ли, — которые растворяются в воздухе где-нибудь в Бомбее, а через пять минут обнаруживаются в лучшем виде, скажем, в Калькутте или еще подальше.

Не мог я также уразуметь, как он догадался, что его господин попал в переделку и срочно нуждается в помощи, разве что прибег к телепатии, вроде бы так называется это явление. И вот он здесь — голова с сильно выступающим затылком, спокойный взгляд светится умом, — а как же иначе, ведь он столько рыбы поедает, — и я безмерно рад его появлению. По собственному опыту знаю, какой он непревзойденный маг в деле вытаскивания тех, кто ухитрился сесть в лужу, а я сейчас сидел в ней по самые уши.

— Майор Планк? — спросил Дживс.

Планк вылупил глаза:

— А вы кто такой, черт побери?

— Главный инспектор Уитерспун, сэр, Скотленд-Ярд. Этот человек пытался выманить у вас деньги?

— Да, именно этим он тут и занимался.

— Так я и предполагал. Мы давно за ним следим, но до сих пор не удавалось поймать его на месте преступления.

— Стало быть, он отъявленный жулик?

— Совершенно верно, сэр. Он известная личность в преступном мире, специализируется на выманивании денег. Обычно проникает в дом, рассказывает какую-нибудь правдоподобную небылицу и вымогает деньги.

— Видно, он и не на такое еще способен. Похоже, крадет вещи и пытается их продать. Взгляните на статуэтку, которая у него в руках. Я ее продал сэру Уоткину Бассету, который живет в Тотли-Тауэрсе. У этого типа хватило наглости явиться сюда и предложить ее мне за пять фунтов.

— Неужели, сэр? С вашего позволения, я конфискую указанный предмет искусства.

— В качестве вещественного доказательства?

— Совершенно верно, сэр. А теперь я доставлю этого субъекта в Тотли-Тауэрс для очной ставки с сэром Уоткином.

— Разумеется, действуйте. Его следует проучить. Вид у него жуликоватый. Я сразу заподозрил, что его разыскивает полиция. Давно вы следите за ним?

— Очень давно, сэр. В Скотленд-Ярде он известен под кличкой Тирольский Джо, потому что он не расстается с тирольской шляпой.

— Он и сейчас в ней пришел.

— Он без нее ни шагу.

— Неужели у него не хватает ума прибегнуть к самой примитивной маскировке?

— Видите ли, сэр, ход мысли подобных индивидуумов с трудом поддается логическому анализу.

— Так вы полагаете, что нет необходимости звонить в полицейский участок?

— Нет, сэр. Я возьму его под стражу.

— Хотите, я для верности стукну его по голове зулусской дубинкой?

— Это не обязательно, сэр.

— Все-таки надежнее.

— Благодарю вас, сэр. Уверен, он не окажет сопротивления.

— Ладно, поступайте, как считаете нужным. Но смотрите, чтобы не удрал.

— Приму все меры, сэр.

— Упрячьте его в сырой каземат, кишащий крысами.

— Слушаюсь, сэр.

От всех этих обратных пасов, пропфорвардов, невесть откуда взявшихся камердинеров, от безответственных разговоров о зулусских дубинках котелок Бертрама Вустера варил из рук вон плохо, так что обмен мнениями состоялся не раньше, чем мы с Дживсом достигли моего автомобиля, оставленного мною у подъездных ворот.

— Дживс, как вы сказали — главный инспектор?… — спросил я, когда ко мне мало-помалу вернулся дар речи.

— Уитерспун, сэр.

— Почему Уитерспун? Хотя, с другой стороны — я люблю рассматривать предмет с обеих сторон, — почему бы и не Уитерспун? Впрочем, едва ли сейчас уместно останавливаться на этой проблеме, мы можем обсудить ее позднее. Насущный вопрос, суть, так сказать, дела, в котором надлежит разобраться незамедлительно, — это как, черт побери, вы здесь очутились?

— Я предвидел, что мое появление может оказаться для вас немного неожиданным, сэр. Я поспешил за вами немедленно, как только услышал о признании, которое сделал сэр Уоткин в разговоре с мисс Бинг. Я предполагал, что, беседуя с мистером Планком, вы можете попасть в неловкое положение, и надеялся, что успею перехватить вас, прежде чем вы вступите в общение с ним.

К сожалению, мне почти совсем не удалось проникнуть в смысл вышесказанного.

— Что еще за признание сэра Уоткина?

— Упомянутое признание было сделано в разговоре, состоявшемся сразу после обеда, сэр. Мисс Бинг мне сообщила, что хочет в последний раз воззвать к лучшим чувствам сэра Уоткина. Как известно, мисс Бинг принимает близко к сердцу историю, связанную со статуэткой из черного янтаря. Ей казалось, что имеет смысл хорошенько усовестить сэра Уоткина. К ее большому удивлению, едва она приступила к разговору, сэр Уоткин добродушно рассмеялся и спросил, умеет ли она хранить тайну. После чего признался, что в истории, которую он поведал мистеру Траверсу, нет ни слова правды и что на самом деле он заплатил майору Планку за упомянутый предмет искусства тысячу фунтов.

Прошло немало времени, прежде чем мне удалось понять, о чем он толкует.

— Тысячу соверенов?

— Да, сэр.

— Не пятерку?

— Нет, сэр.

— Вы хотите сказать, что он солгал дяде Тому?

— Да, сэр.

— Но какого черта?

«Сейчас скажет, что понятия не имеет, — подумал я. — Как бы не так!»

— Полагаю, побудительная причина очевидна, сэр.

— Только не для меня.

— Сэром Уоткином двигало желание вызвать зависть мистера Траверса. Мистер Траверс коллекционер, а любой коллекционер чувствует себя несчастным, когда узнает, что его собрат приобрел ценный objet d’art за незначительную сумму.

Наконец я врубился. Понял, о чем речь. Узнать, что Бассет отхватил тысячефунтовую вещицу за гроши, — это же для дяди Тома все равно что испить стакан желчи с полынью. Стиффи говорила, что на нем лица не было, и я этому охотно верю. Бедняга, наверное, чуть Богу душу не отдал.

— Дживс, вы попали в самую точку. Именно этого Бассет и добивался. Его хлебом не корми, только дай отравить жизнь дяде Тому. Ну и фрукт!

— Да, сэр.

— Дживс, а вы способны на такое?

— Нет, сэр.

— Я тоже. Видите, что значит быть мировым судьей, как пагубно это сказывается на нравственности? Помнится, еще сидя на скамье подсудимых, я заметил, как у него бегают глаза, и подумал, что такому человеку ни в чем нельзя верить. По-моему, все мировые судьи таковы.

— Возможны исключения, сэр.

— Сомневаюсь. Все как один бессовестные лгуны. Итак, я трудился… как это, Дживс?

— Втуне, сэр.

— В чем? Втуне? Звучит как-то странно, но, думаю, вы правы, Дживс… Да, жаль, что я ничего этого не знал, когда предстал перед Планком. Не подвергся бы таким ужасным испытаниям.

— Вполне понимаю, какое нервное потрясение вам пришлось пережить, сэр. К несчастью, у меня не было возможности добраться сюда раньше.

— Кстати, интересно, как вы добрались? Не пешком же.

— Нет, сэр. Я позаимствовал автомобиль у мисс Бинг. Оставил его, не доезжая досюда, остаток пути прошел пешком. Услышав голоса, я подошел к французскому окну и стал так, что позволило мне вмешаться в разговор в критический момент.

— Дживс, вы чрезвычайно находчивы.

— Благодарю вас, сэр.

— Мне бы хотелось выразить вам свою признательность. От души вас поблагодарить.

— Не за что, сэр. Всегда рад вам служить, сэр.

— Если бы не вы, Планк в два счета упрятал бы меня за решетку. Кстати, кто он такой? По-моему, какой-то ученый.

— Да, сэр.

— И кажется, высокого полета.

— Без сомнения, сэр. Недавно вернулся из экспедиции в Бразилию. Этот дом унаследовал после смерти крестного отца. Разводит коккер-спаниелей, страдает от малярии, ест только обезжиренный белковый хлеб.

— Вы, кажется, выведали всю подноготную.

— Я навел справки в почтовом отделении, сэр. Старушка за прилавком оказалась весьма информированной особой. Я также узнал, что майор Планк большой поклонник футбола-регби, и он надеется создать в Хокли высокопрофессиональную команду.

— Да, он мне говорил. Кстати, Дживс, вы, случайно, не пропфорвард?

— Нет, сэр. Честно говоря, мне не известно, что этот термин означает.

— Мне тоже, за исключением того, что без этого типа ни одна футбольная команда не может одолеть противника, сколько ни старается. Как я понимаю, Планк днем с огнем его ищет, но, видно, тоже втуне. Очень грустно, как подумаешь. Куча денег, стада коккер-спаниелей, тонны обезжиренного белкового хлеба — и ни одного пропфорварда. Такова жизнь.

— Совершенно верно, сэр.

Я сел за руль и пригласил Дживса занять место в автомобиле.

— Хотя я совсем забыл, у вас же Стиффин автомобиль. Ну, тогда в путь. Чем скорее я передам кикимору на попечение Стиффи, тем лучше.

Нет, Дживс не покачал головой, потому что он никогда не качает головой, но предостерегающе поднял юго-восточный кончик брови.

— Прошу прощения, сэр, но позволю себе высказать предположение, что более целесообразно было бы, если бы означенный предмет вернул мисс Бинг я. Едва ли благоразумно будет с вашей стороны появиться в Тотли-Тауэрсе, имея при себе вышеупомянутую вещь. Вам может повстречаться его сиятельство… прошу прощения — мистер Спод.

Я оторопел:

— Неужели вы допускаете мысль, что он захочет меня обыскать?

— Полагаю, что это весьма вероятно, сэр. Судя по разговору, который я случайно слышал, мистер Спод ни перед чем не остановится. Если вы доверите мне упомянутый предмет, я позабочусь, чтобы мисс Бинг при первой же возможности возвратила его в коллекцию.

Я долго не раздумывал. Честно говоря, меня только порадовала возможность сбыть с рук ненавистную кикимору.

— Ладно, будь по-вашему. Вот, берите. Хотя, мне кажется, вы несправедливы к Споду.

— Боюсь, что нет, сэр.

И провалиться мне на этом месте, если он не оказался прав. Едва я въехал во двор, как некое плотное тело застило мне горизонт. Передо мной высился Спод. Он был как две капли воды похож на главного инспектора Уитерспуна, явившегося, чтобы накрыть вора с поличным.

— Вустер! — рявкнул он.

— Я слушаю, — сказал я.

— А ну выходите. Хочу обыскать ваш автомобиль.

Глава 12

Как я был благодарен Дживсу за его предусмотрительность! Я говорю о его сверхъестественном даре заглядывать в будущее и, исходя из увиденного, строить планы. Не распознай он вовремя грозящей мне опасности, я бы сейчас угодил как кур в ощип. А теперь я мог позволить себе держаться уверенно и небрежно. Как тот парень — Дживс как-то мне рассказывал, — который был так хорошо вооружен своей честностью, что любые угрозы были для него как слону дробина. Будь Спод пониже фута на три и не так широк в плечах, я бы, наверное, язвительно рассмеялся ему в лицо и даже, возможно, махнул у него перед носом моим батистовым носовым платком.

Итак, Спод вперил в меня пронизывающий взгляд, не подозревая, что еще солнце не успеет сесть, как он поймет, какого дурака свалял.

— Вашу комнату я уже обыскал.

— Правда? Весьма любопытно. Должно быть, что-то потеряли, а?

— Вам известно, что я искал. Янтарную статуэтку, про которую вы сказали, что ваш дядя был бы рад иметь такую.

— Ах это! Насколько я знаю, она находится в комнате, где хранится коллекция.

— Откуда вам это известно?

— Из хорошо информированного источника.

— Ну так теперь ее там нет. Кто-то украл.

— Надо же!

— Когда я говорю «кто-то», я имею в виду подлого, трусливого воришку по имени Вустер. В вашей спальне статуэтки нет, и если ее нет в автомобиле, значит, она у вас при себе. А ну-ка выверните карманы.

Я выполнил его требование, в основном под влиянием того бесспорного обстоятельства, что Спод был огромен. Будь на его месте карлик, не дождался бы он от меня такой покладистости. Когда я выложил содержимое моих карманов, он разочарованно фыркнул, будто я обманул его ожидания, и, нырнув в машину, принялся открывать все ящички и заглядывать под сиденья. Стиффи, как раз проходившая мимо, удивленно уставилась на обширное сподовское седалище.

— Что здесь происходит? — спросила она. На этот раз я действительно издевательски расхохотался. По-моему, весьма к месту.

— Помнишь, за обедом на столе стояла черная кикимора? Она, оказывается, пропала, и Спод вбил себе в голову нелепую мысль, что это я ее украл и держу… как это… в заточении, нет, скорее не в заточении, а… в заключении. Держу в заключении.

— Нет, правда?

— Он сам мне сказал.

— Вот осел!

Спод выпрямился, красный как рак. Я злорадно отметил про себя, что, заглядывая под сиденья, он испачкал нос машинным маслом. Он холодно взглянул на Стиффи:

— Ты, кажется, назвала меня ослом?

— Естественно. Мои гувернантки с пеленок мне внушали, что надо говорить правду. Обвинить Берти в воровстве — какая глупость!

— Вот и я говорю — глупость, — поддакнул я. — Даже, я бы сказал, чушь.

— Статуэтка на месте, в комнате, где хранится кол лекция.

— Ее там нет.

— Кто сказал?

— Я говорю.

— А я говорю, она там. Иди посмотри, если мне не веришь. Бартоломью, а ну, прекрати немедленно, скотина! — вдруг закричала Стиффи, круто переменив тему нашей беседы, и сломя голову бросилась к своему любимцу, который, кажется, подцепил какую-то падаль и вовсю играл с нею. Ход Стиффиных мыслей был ясен. Даже когда скотч-терьер безупречно чист, от него пахнет отнюдь не фиалками. А если к этому природному благоуханию добавить аромат, например, дохлой крысы или чего-то подобного, получится букет, чересчур пикантный для человеческих ноздрей. Последовала короткая перепалка, и Бартоломью, который, само собой, бранился последними словами, был отбуксирован в направлении ванной комнаты.

Минуту-другую спустя вновь появился Спод. Спеси у него явно поубавилось.

— Кажется, я несправедливо обошелся с вами, Вустер, — сказал он так кротко, что я был просто поражен.

Вустеры отличаются великодушием. Вустеры не попирают побежденных железной пятой.

— О, значит, статуэтка на месте?

— Э-э… да. Да, на месте.

— Ну что же, бывает, любой может ошибиться.

— Я бы мог поклясться, что она исчезла.

— Но дверь-то заперта?

— Да.

— По-моему, такое случается только в детективных романах. Комната заперта, окон нет, и вдруг, нате пожалуйста, в одно прекрасное утро там находят миллионера, и из груди у него торчит кинжал восточного образца… Между прочим, у вас нос в машинном масле.

— О, в самом деле? — сказал он, хватаясь за нос.

— Теперь вы размазали его по щеке. На вашем месте я бы по примеру Бартоломью отправился в ванную.

— Так я и сделаю. Благодарю вас, Вустер.

— Не за что, Спод, вернее, Сидкап. И не жалейте мыла.

По-моему, ничто так не поднимает настроение, как созерцание сил тьмы, севших в калошу, и когда я шел к дому, на сердце у меня было легко и радостно. Будто гора с плеч свалилась. Птички распевали, насекомые жужжали. «Ура, ура! Бертрам выпутался!» — слышалось мне в их хоре.

Но я часто замечал, что стоит мне выпутаться из одной неприятности, как судьба тотчас подкрадывается ко мне и исподтишка подсовывает новую гадость, будто хочет полюбопытствовать, а нельзя ли еще чего-нибудь взвалить на Бертрама. Вот и теперь она сразу взялась за дело. «Нечего ему успокаиваться», — сказала судьба, поплевала на ладони и принялась строить мне козни, а именно — наслала Мадлен Бассет, которая приперла меня к стенке, когда я проходил через холл.

Меньше всего на свете мне хотелось с ней разговаривать; пребывай она в своей обычной слезливой меланхолии — куда ни шло, но сейчас она была сама не своя. От ее всегдашней томности не осталось и следа. Глаза метали молнии, от которых у меня сразу задрожали поджилки. Она прямо-таки клокотала от гнева, и то, что готово было сорваться у нее с языка, явно не побудило бы последнего из Вустеров радостно аплодировать и петь осанну, подобно херувимам или серафимам, если я ничего не напутал. И правда, она тотчас же без всякой преамбулы — так, кажется, говорится — выложила все, что у нее накипело.

— Огастус привел меня в ярость! — выпалила она, и сердце у меня замерло, будто фантом Тотли-Тауэрса, если таковой имеется, сдавил его своей ледяной рукой.

— Почему? Что стряслось?

— Он оскорбил Родерика.

Невероятно. Оскорбить такую махину, как Спод, рискнул бы, пожалуй, только чемпион по боксу.

— Быть не может!

— Я хочу сказать, Огастус оскорбительно о нем отозвался. Сказал, что его тошнит от Родерика, что ему осточертело смотреть, как он тут расхаживает, будто у себя дома, и что, не будь папочка глуп, как бильярдный шар, он брал бы с Родерика квартирную плату. Огастус был отвратителен.

Тут сердце у меня замерло еще пуще прежнего. Не будет преувеличением сказать, что я так струхнул, что едва удержался на ногах. Вот что делает с человеком вегетарианская диета, подумал я, — в один миг из кроткого ягненка он превращается в разъяренного льва. Не сомневаюсь, что в тех кругах, где вращался поэт Шелли, тоже замечали, как пагубно влияет на него вегетарианская диета.

Я постарался успокоить бурю, бушующую в ее душе:

— Может, Огастус просто пошутил?

— Нет, он не шутил.

— А не было ли у него озорного блеска в глазах?

— Нет.

— И легкой усмешки не было?

— Нет.

— Может, ты просто не заметила. Не заметить легкую усмешку — обычное дело.

— Он говорил совершенно серьезно.

— В таком случае он, вероятно, испытал приступ — как бишь это называется? — маниакального возбуждения. С кем не случается!

Она заскрежетала зубами. Во всяком случае, мне явственно послышался скрежет.

— Ничего подобного. Он был груб и дерзок; он уже давно стал таким. Я еще в Бринкли это заметила. Как-то рано утром мы с ним гуляли по лужайке, и трава была подернута такой легкой-легкой пеленой тумана. Я ему и говорю: «Не кажется ли тебе, что он похож на свадебную фату, сотканную эльфом?» «Не кажется», — буркнул Огастус и добавил, что ничего глупее в жизни не слышал.

Слов нет, Гасси был прав на все сто — но разве это втолкуешь такой девице, как Мадлен Бассет?

— А вечером мы с ним любовались закатом, и я сказала, что он всегда наводит меня на мысль о Благословенной Деве, выглядывающей из-за золотого края небес, а он спрашивает: «О ком, о ком?» — я объясняю: «О Благословенной Деве», и тогда он сказал, что сроду ни о какой Благословенной Деве, выглядывающей с небес, не слышал и вообще его тошнит от закатов и Благословенных Дев и у него болит живот.

Я понял, что пробил час raisonneur’a.

— Это было в Бринкли?

— Да.

— Ясно. Значит, после того как ты посадила его на вегетарианскую диету. А ты уверена, — сказал я, raisonneur’ствуя что есть мочи, — что поступила разумно, ограничив Гасси шпинатом и прочей растительностью? Не один гордый дух восставал, когда его лишали протеинов. Не знаю, известно ли тебе, но научными исследованиями установлено, что идеальная диета — это такая диета, где сбалансировано количество мясной и растительной пищи. Человеческому организму требуются какие-то там кислоты.

Не скажу, что она откровенно фыркнула, однако изданный ею звук весьма напоминал фырканье.

— Какая чушь!

— Так говорят врачи.

— Какие врачи?

— Известные специалисты с Харли-стрит.

— Я им не верю. Тысячи людей сидят на вегетарианской диете, и у них отличное здоровье.

— Здоровое тело, да, — сказал я, ловко нащупав дискуссионную тему. — Но подумала ли ты о душе? Лиши человека бифштексов и отбивных — и неизвестно, что случится с его душой. Моя тетушка Агата однажды посадила дядюшку Перси на вегетарианскую диету, и у него сразу испортился характер. Правда, — я вынужден был это признать, — в известной мере характер у него уже был подпорчен, ибо постоянное общение с тетей Агатой ни для кого не проходит бесследно. Держу пари, что с Гасси случилось то же самое, вот увидишь. Баранья котлетка, от силы две — это все, что ему требуется.

— Ну нет, этого он не дождется. И если он и дальше будет себя вести как капризный ребенок, я знаю, что мне делать.

Помню, Растяпа Пинкер однажды рассказывал, что когда он оканчивал Оксфорд, то поехал в Бетнел-Грин нести свет истины, и какой-то уличный торговец дал ему ногой под дых. Пинкер говорил, что в тот момент у него странно помутилось в голове и перед глазами все поплыло, будто во сне. Вот и у меня после зловещих слов Мадлен Бассет тоже возникло такое же странное ощущение. Ее слова, выдавленные сквозь зубы, сразили меня наповал, будто увесистый сапог уличного торговца угодил мне прямо в солнечное сплетение.

— Э-э… и что же именно ты намерена сделать?

— Не имеет значения.

Я осторожно пустил пробный шар:

— Предположим… нет, вряд ли, конечно, это возможно, но… предположим, Гасси, доведенный диетой до отчаяния, накинется на… ну, скажем, например, на холодный пирог с телятиной и почками — какова будет развязка?

Вот уж не думал, что Мадлен может навылет пронзить человека взглядом, но оказалось, может, и еще как. По-моему, она даже саму тетю Агату переплюнула.

— Берти, ты хочешь сказать, что Огастус ел пирог с телятиной и почками?

— Ни Боже мой! Это просто… ну, как это называется?

— Я тебя не понимаю.

— Как называются вопросы, которые на самом деле как бы и не вопросы? Начинается на «р»… А-а, вспомнил — риторические! Так вот, это был чисто риторический вопрос.

— Да? Тогда ответ таков: с той минуты, когда я узнаю, что Огастус поедает плоть в злобе убиенных животных, между нами все кончено, — сказала она и отчалила, а я остался стоять с таким чувством, будто меня по стенке размазали.

Глава 13

Утро следующего дня выдалось яркое и прекрасное. По крайней мере мне так показалось. Сам я рассвета не видел, потому что погрузился в беспокойный сон всего за несколько часов до того, как упомянутый рассвет проклюнулся и принялся за дело, но когда дремотный туман немного рассеялся и я вновь обрел способность воспринимать окружающий мир, то увидел, что солнечный свет вовсю просачивается сквозь ставни, а мое ухо различило щебетанье сотен пташек, ни одна из которых, не в пример мне, не ломала голову над проклятыми вопросами. Такая развеселая компания — а слушать горько, ибо меланхолия накрыла меня своим крылом, как выразился один поэт. Радостный птичий гомон и суета только усиливали уныние, в которое я погрузился после того, как вчера мы с Мадлен Бассет дружески поболтали. Нетрудно себе представить, что ее obiter dicta[30] — по-моему, это именно так называется — сразило меня не хуже пули. Бесспорно, речь тут шла не о простой размолвке, которую можно уладить слезами и парой поцелуев, а о настоящей трещине через всю лютню. И я понимал: если не принять пожарных мер по соответствующим каналам, то лютня придет в полную негодность и замолчит раз и навсегда, подобно барабану, в котором образовалась дырка. А по каким каналам принимать эти самые пожарные меры — вот вопрос. У них с Гасси, как говорится, нашла коса на камень.

С одной стороны — Мадлен, решительно восстающая против поедания плоти, с другой — Гасси, который твердо вознамерился поедать всю плоть, подвернувшуюся ему под руку. Я спросил себя, что из этого может проистечь, и задрожал, представив себе свое будущее, но тут рядом возник Дживс с утренней чашкой чаю.

— Что? — сказал я с отсутствующим видом, глядя, как он ставит поднос на стол. Обычно Бертрам набрасывается на живительный напиток, как тюлень на рыбу, но сегодня он был, сами понимаете, чересчур озабочен. Или, если угодно, задумчив.

— Позвольте заметить, сэр, стоит прекрасная погода, весьма благоприятствующая устройству школьного праздника.

Я порывисто сел, опрокинув при этом чашку с ловкостью, достойной преподобного Г. П. Пинкера.

— Разве праздник состоится сегодня?

— Сегодня после полудня, сэр.

У меня вырвался глухой стон.

— Только этого еще не хватало, Дживс.

— Сэр?

— Последняя капля. У меня и так голова кругом идет.

— Вас что-то тревожит, сэр?

— Еще как тревожит. Можно сказать, основы сотрясаются и земля из-под ног уходит. Как это называется, когда две страны сначала заигрывают друг с другом, а потом поносят друг друга последними словами?

— Обычно такое состояние дел квалифицируется как «резкое ухудшение международной обстановки», сэр.

— В таком случае считайте, что у мисс Бассет и Гасси наступило резкое ухудшение международной обстановки. Он, как мы знаем, уже не первый день в дурном настроении, а теперь и она тоже. Ее оскорбило, когда он непочтительно отозвался о закатах. Она ведь просто обожает закаты, а он возьми да ляпни, что его от них тошнит. Представляете?

— Весьма живо, сэр. Вчера вечером мистер Финк-Ноттл поделился со мной впечатлением, которое производит на него закат. Мистер Финк-Ноттл сообщил мне, что закат как две капли воды похож на бифштекс с кровью и что смотреть на него — сущая пытка. Чувства мистера Финк-Ноттла можно понять, сэр.

— Еще бы, но уж лучше бы он их не обнаруживал. И еще его угораздило упомянуть о Благословенной Деве без подобающего уважения. Кстати, Дживс, кто она такая, эта Благословенная Дева? Кажется, я никогда о ней прежде не слышал.

— Это героиня стихотворения покойного Данте Габриеля Россетти, сэр. Благословенная Дева выглядывает из-за золотого края небес.

— Да, об этом я уже осведомлен.

— «В глубине бездонной глаз отражается закат, держит лилии в руке, в волосах семь звезд горят».

— Неужели? А Гасси умудрился брякнуть, что его от нее тоже тошнит. Каково мисс Бассет это слышать? Уж лучше бы он ей на любимую мозоль наступил.

— Весьма тревожное известие, сэр.

— Вот именно. Если так и дальше пойдет, ни один букмекер не примет ставки меньше ста к восьми, что их помолвка продлится еще хоть одну неделю. Насмотрелся я в своей жизни на эти помолвки, и, уверяю вас, никакая из них не трещала по швам так стремительно, как помолвка Огастуса Финк-Ноттла и Мадлен, дочери сэра Уоткина Бассета и покойной леди Бассет. Дживс, эта опасная неопределенность просто ужасна. Как звали того типа — я о нем где-то читал, — у которого над головой на одном волоске висел меч?

— Дамокл, сэр, герой одного из древнегреческих мифов.

— Вот теперь я понимаю, что он чувствовал. И в таком состоянии я должен присутствовать на каком-то дурацком празднике. Не пойду.

— Ваше отсутствие может вызвать разные нежелательные кривотолки, сэр.

— А мне чихать. Ноги моей там не будет. Слиняю по-тихому, и пусть толкуют, как хотят.

Кроме всего прочего, я хорошо помнил, как однажды вечером в «Трутнях» Понго Твистлтон рассказывал, какие страсти кипят на таких вот сборищах. Однажды в Сомерсетшире он угодил на школьный праздник, и там его втянули в игру, которая называется «Мистер Смит, вы тут?», причем ему на голову надели мешок и молодое поколение принялось тыкать в него палками. Представляете? Мы все прямо похолодели. А в таком местечке, как Тотли, где даже в обычные дни вам грозит опасность, можно ожидать кое-чего и похуже. Пару раз мне здесь попались на глаза уличные мальчишки, настоящие малолетние преступники. Я сразу понял, что их надо за версту обходить.

— Рвану на авто в Бринкли, пообедаю с дядей Томом. Надеюсь, вы со мной?

— Боюсь, это невозможно, сэр. Обещал помочь мистеру Баттерфилду с устройством чаепития в павильоне.

— Ладно. Потом расскажете мне, как прошел праздник.

— Непременно, сэр.

— Если останетесь живы.

— Совершенно верно, сэр.

Поездка в Бринкли оказалась легкой и приятной, и я успел как раз к обеду. Тети Далии в Бринкли не было, она, как и намечалось, укатила на денек в Лондон, и мы вдвоем с дядей Томом уселись за трапезу, плод вдохновения непревзойденного Анатоля. За supreme de foie gras au champagne и neige aux perles des alpes[31] я посвятил дядю Тома в историю статуэтки из черного янтаря, и его ликование, когда он узнал, что папаша Бассет заплатил за objet d’art не пятерку, а тысячу фунтов, было столь велико, а слова, сказанные им про папашу Б., так ласкали мое ухо, что к тому времени как я пустился в обратный путь, на душе у меня посветлело и мой неизменный оптимизм вернулся на свое место.

В конце концов, утешал я себя, не вечно же Гасси будет пребывать под бдительным оком Мадлен. Подойдет время, и он укатит в Лондон, где втайне от своей ненаглядной отведет душу, до отвала набив утробу бифштексами и свиными отбивными. И тогда к нему вернется прежняя влюбленность и пылкость, он снова примется писать ей нежные письма, и это занятие его увлечет, а там, глядишь, Мадлен позабудет свои завиральные вегетарианские идеи и займется чем-нибудь другим, например собиранием марок. Я знаю женщин, знаю их способность вечно терять голову. Вдруг ни с того ни с сего приходят в раж, но вскоре пресыщаются и отдаются новому увлечению. Моя тетушка Агата однажды вздумала заняться политикой, но достаточно ей было раз-другой посетить собрания, где идейные противники ее освистали, чтобы она поняла: гораздо разумнее сидеть дома за рукоделием и забыть про политику.

Близился час, как говорится, мирного заката, когда я бросил якорь в Тотли-Тауэрсе. Я, как всегда, украдкой пробрался к себе в комнату, и через несколько минут появился Дживс.

— Я видел, как вы приехали, сэр, — проговорил он, — и подумал, что, возможно, вы пожелаете промочить горло с дороги.

Я заверил Дживса, что интуиция его не подвела, и он сказал, что немедленно принесет мне виски с содовой.

— Надеюсь, мистер Траверс пребывает в добром здравии, сэр.

Я поспешил его успокоить:

— Когда я к нему нагрянул, он был немного не в духе, но, услышав новости про кикимору, расцвел как роза. Ругал папашу Бассета на чем свет стоит, жаль, что вы не слышали. Кстати, раз уж мы заговорили о Бассете, как прошел школьный праздник?

— Мне кажется, молодым людям он понравился.

— А вам?

— Сэр?

— С вами все в порядке? Вам не надевали на голову мешок и не тыкали в вас палками?

— Нет, сэр. Мое участие в празднике ограничилось тем, что я подавал гостям чай в павильоне.

— Не скажите, Дживс. В этих павильонах на школьных праздниках иногда случаются такие вещи, что не приведи Господь.

— Вы как в воду глядели, сэр. Именно за чаем один мальчик бросил в сэра Уоткина крутое яйцо.

— Попал?

— Да, в левую скулу, сэр. Крайне неприятный инцидент. Я бы, пожалуй, дал этому инциденту другую оценку.

— Ну почему же неприятный? По-моему, так приятнее ничего и быть не может. Я еще когда в первый раз увидел папашу Бассета в полицейском суде на Бошер-стрит, то, помнится, сказал себе, что вот человек, которого очень полезно было бы закидать крутыми яйцами. Одна из задержанных — леди, которая, хлебнув лишку, учинила беспорядок и оказала сопротивление полиции, — когда ей зачитали приговор, швырнула-таки в него туфлей, но промазала, зато угодила по макушке судебному секретарю. Как зовут мальчика?

— Не могу сказать, сэр. Его деяния окутаны покровом анонимности.

— Жаль. Хотелось бы послать ему в награду верблюдов, груженных обезьянами, слоновой костью и павлинами. А Гасси вы там видели?

— Да, сэр. По настоянию мисс Бассет мистер Финк-Ноттл принял самое деятельное участие в торжествах, но с сожалением должен сообщить, что он подвергся довольно грубому обхождению со стороны юных участников праздника. Вдобавок к прочим злоключениям, постигшим его, какой-то ребенок сунул ему в волосы леденец на палочке.

— Должно быть, Гасси очень огорчился. Он так печется о своей прическе.

— Да, сэр, мистер Финк-Ноттл был сильно разгневан. Он отлепил леденец и с размаху отшвырнул его прочь, но, к несчастью, попал по носу скотч-терьеру, принадлежащему мисс Бинг. Животное, оскорбленное поступком, который оно, по-видимому, ошибочно расценило как немотивированное нападение, укусило мистера Финк-Ноттла за ногу.

— Бедный Гасси!

— Да, сэр.

— В любую жизнь приходят дни ненастья.

— Совершенно справедливо, сэр. С вашего разрешения, пойду принесу вам виски с содовой.

Едва он вышел, как явился Гасси, немного прихрамывающий, но не выказывающий больше никаких признаков того, что подвергся, по словам Дживса, тяжким испытаниям. Казалось, он выглядит даже гораздо лучше, чем обычно, и, помнится, в уме у меня промелькнуло известное выражение «бульдожья порода». Если Гасси являет собой пример силы духа и жизнеспособности молодого поколения англичан, то за будущее этой страны можно не волноваться. Не каждая нация рождает сынов, которые, будучи укушены скотч-терьерами, способны скрывать улыбкой свои страдания, как это делал сейчас на моих глазах Гасси.

— А, Берти, привет, привет! — сказал он. — Узнал от Дживса, что ты вернулся, и заглянул к тебе за сигаретами.

— Сделай милость.

— Благодарю, — сказал он, набивая портсигар. — Мы с Эмералд Стокер собираемся пойти погулять.

— Что-что?!

— Или покататься на лодке. Как она захочет.

— Но, Гасси…

— Да, пока не забыл. Тебя хочет видеть Пинкер. Сказал, что должен сообщить тебе нечто важное.

— Сейчас не до него. Тебе не следует гулять с Эмералд.

— Это еще почему?

— Но…

— Извини, у меня нет времени. Не хочу заставлять ее ждать. Пока.

Он ушел, а я погрузился в размышления, которые приятными не назовешь. Думаю, теперь уже ни у кого не осталось сомнений, что мое будущее целиком зависит от Огастуса Финк-Ноттла, от того, сумеет ли он удержаться на верном пути и не запятнать своей репутации. И я не мог не понимать, что, прогуливаясь с Эмералд Стокер, он решительно сворачивает с верного пути и марает свою репутацию. Во всяком случае, именно так должна воспринять его поступок такая чувствительная девица, как Мадлен Бассет, тем более он уже достаточно раздражил ее своими кощунственными замечаниями насчет закатов и Благословенных Дев. Не будет преувеличением сказать, что, когда Дживс вернулся, неся виски с содовой, меня всего била мелкая дрожь.

Мне хотелось все ему рассказать, но, как я уже говорил, есть темы, которые мы не обсуждаем, поэтому я осушил утешительную чашу и сообщил Дживсу, что у меня был с визитом Гасси.

— Сказал, что Растяпа Пинкер зачем-то хочет меня видеть.

— Вероятно, мистер Пинкер желает рассказать об инциденте с сэром Уоткином и крутым яйцом, сэр.

— Неужели это Растяпа запустил в него яйцо?

— Нет, сэр, полагают, что злоумышленник — юнец лет десяти-одиннадцати. Однако необдуманный поступок этого юного воспитанника школы повлек за собой весьма печальные последствия. Он заставил сэра Уоткина усомниться, разумно ли доверить приход викарию, который оказался неспособен обеспечить порядок на школьном празднике. Мисс Бинг, сообщившая мне об этом, казалась очень огорченной. Она полагала — я цитирую ее выражение, — что дело в шляпе, и теперь, естественно, крайне обеспокоена.

Я осушил стакан и мрачно закурил сигарету. Если Тотли-Тауэрс поставил себе целью сделать из меня пессимиста, то он вполне в этом преуспел.

— Над этим домом тяготеет проклятие, Дживс. Куда ни кинь взгляд — везде увядшие мечты и разбитые надежды. Вероятно, тут что-то такое в воздухе. Чем скорее мы отсюда уберемся, тем лучше. А что, если нам…

Я хотел сказать: «Улизнуть прямо сейчас», — но тут дверь распахнулась, в комнату ворвался Спод, и слова замерли у меня на губах, а брови одна за другой полезли вверх. Меня возмущала эта его привычка выскакивать как черт из табакерки в самый неожиданный момент. Жаль, что я ничего не успел придумать, не то бы непременно отпустил какую-нибудь колкость. А так пришлось как ни в чем не бывало сказать тоном учтивого хозяина:

— А, Спод, заходите, берите парочку стульев, присаживайтесь!

Я собирался сообщить ему также, что Вустеры держат открытый дом, но он меня нахально перебил, как это принято у человекообразных невеж. Может быть, за Родериком Сподом и водятся какие-то достоинства, хотя мне лично никогда не удавалось их обнаружить, но даже самый горячий его почитатель затруднился бы назвать его любезным.

Глава 14

— Финк-Ноттла видели? — спросил он.

Мне не понравился его тон, и вид его мне тоже не понравился. Губы подергиваются, глаза мечут молнии. Ежу ясно, что, разыскивая Гасси, он руководствовался отнюдь не дружеским расположением, поэтому я немного подретушировал правду, как сделал бы на моем месте любой благоразумный человек:

— К сожалению, нет. Я только что вернулся из Вустершира, от дяди. Неотложные семейные дела потребовали моего присутствия, и я не был на школьном празднике, как это ни прискорбно. Невосполнимая потеря! Дживс, вы не видели Гасси?

Дживс не отвечал, возможно, потому, что его здесь не было. Когда господин принимает важных гостей, он обычно незаметно исчезает. Просто испаряется, и все.

— У вас важное дело к Финк-Ноттлу?

— Хочу свернуть ему шею.

Брови у меня, вернувшиеся было в нормальную позицию, снова полезли кверху, и, если не ошибаюсь, я еще и губы поджал.

— Но послушайте, Спод! Вам не кажется, что это уж слишком? Недавно вы вынашивали идею свернуть шею мне. Думаю, вам стоило бы последить за собой в смысле мании сворачивания шей и подвергнуть строгой проверке свои побуждения, пока они не взяли над вами власть. Видимо, вы уверены, что можете их побороть, — но разве не существует опасности привыкания? Почему вы хотите свернуть Гасси шею?

В ответ он только заскрежетал зубами, во всяком случае, мне послышалось, что скрежет был зубовный. Потом, понизив голос, хотя никто не мог нас слышать, сказал:

— Вустер, я могу говорить с вами откровенно, потому что вы тоже ее любите.

— А? Кто? — спросил я. Наверное, следовало сказать: «Кого?» — но я как-то не сообразил.

— Разумеется, Мадлен.

— Мадлен?

— Я вам уже говорил, я всегда ее любил, и мне дорого ее счастье. Оно для меня все. Чтобы доставить ей минутное удовольствие, я готов разрезать себя на кусочки.

Сказать честно, в суть я пока не врубился, но не успел я задать уточняющий вопрос, правда ли, что девушкам доставляет удовольствие, когда человек режет себя на кусочки, он снова заговорил:

— Когда она обручилась с этим типом, с Финк-Ноттлом, я пережил страшный шок, но я смирился, так как думал, что она будет счастлива с ним. Сраженный насмерть, я хранил молчание.

— Редкостное благородство.

— Не проронил ни слова, чтобы она не заподозрила, что я чувствую.

— Высший класс!

— Мне было достаточно того, что она счастлива. Ничто больше не имело значения. Но когда оказалось, что Финк-Ноттл грязный развратник…

— Кто? Гасси?! — сказал я не веря своим ушам. — Уж кто-кто, только не он. Он невинен, как новорожденный агнец, даже еще невиннее, я думаю. С чего вы взяли, что Гасси грязный развратник?

— С того, что десять минут назад я видел, как он целуется с поварихой, — проговорил Спод сквозь зубы, заскрежетал ими — на этот раз я хорошо расслышал скрежет — и выскочил из комнаты.

Не могу сказать, долго ли я оставался недвижим, как кукла чревовещателя, чей чревовещатель ушел в трактир пропустить стаканчик. Вероятно, не слишком долго, ибо, когда жизнь вернулась в мое онемевшее тело и я устремился в открытое пространство, чтобы найти Гасси и предупредить его, что к нему приближается тайфун, Спод еще находился в пределах видимости. Он двигался на северо-северо-восток, поэтому, не желая с ним общаться, пока он пребывает в таком, мягко говоря, не радужном расположении духа, я дунул на юго-юго-запад и скоро обнаружил, что поступил весьма проницательно, проложив свой курс именно в этом направлении. Передо мной тянулась тисовая, а может, рододендроновая или какая-то еще аллея, и, влетев в нее, я увидел Гасси. Он стоял вроде как в трансе, вместо того чтобы удирать со всех ног, подобно кролику, и эта его непроходимая тупость так меня разозлила, что я заорал «Эй!» изо всей мочи.

Он обернулся, и, подбежав к нему, я заметил, что он выглядит даже еще лучше, чем когда я видел его в последний раз. Глаза за стеклами очков в роговой оправе блестели, на губах играла улыбка. Он был похож на рыбу, которая только что узнала, что ее богатый австралийский дядюшка испустил дух и оставил ей кучу денег.

— Ах, Берти, — сказал он, — мы решили, что лучше погулять, чем кататься на лодке. Мы подумали, что на воде, наверное, будет немного свежо. Берти, какой прекрасный вечер, правда?

Тут я не мог с ним согласиться.

— По-твоему, прекрасный? Ну уж это едва ли.

Он удивился:

— Чем же он тебе не нравится?

— Сейчас объясню чем. Что это такое я слышал о тебе и Эмералд Стокер? Ты ее целовал?

Физиономия у Гасси стала еще благостней, и он, к моему негодованию, расплылся в самодовольной ухмылке:

— Да, Берти, целовал и буду целовать, пусть даже ценою жизни. Берти, какая это девушка! Добрая, милая. По-моему, она идеал женственности, такую в наше время днем с огнем не сыщешь. Когда я к тебе забежал, у меня не было времени рассказать, что случилось на школьном празднике.

— Дживс мне говорил. Тебя укусил Бартоломью.

— Да, правда. Эта скотина прокусила мне ногу до кости. И знаешь, что сделала Эмералд Стокер? Она ворковала надо мной, как любящая мать, но этого мало — она промыла и перевязала мою покалеченную ногу. Она милосердный ангел, вторая Флоренс Найтингейл. После того как она перевязала мне рану, я ее поцеловал.

— Послушай, ты не должен был этого делать.

Он снова выказал все признаки удивления и сообщил мне, что, поцеловав Эмералд Стокер, поступил совершенно правильно.

— Но ты помолвлен с Мадлен.

Говоря это, я надеялся, что его совесть заработает на полную катушку, но, видно, механизм дал сбой, потому что Гасси остался холоден и равнодушен — ни дать ни взять мороженый палтус.

— А-а, ну да, Мадлен, — сказал он. — Я как раз собирался коснуться этой темы. Хочешь, скажу, в чем беда Мадлен Бассет? У нее нет сердца. В этом вся загвоздка. Смотреть на нее приятно, но тут у нее ничего нет. — Гасси похлопал себя по левой стороне груди. — Знаешь, как она отнеслась к моему ранению? Она приняла сторону этой твари Бартоломью. Сказала, что я сам виноват, не надо было его дразнить. В общем, обошлась со мной коварно и подло, не то что Эмералд Стокер. Знаешь, что сделала Эмералд?

— Ты мне уже рассказал.

— В смысле, кроме того, что перевязала мне рану? Пошла на кухню и приготовила сандвичи. Вот они, — сказал Гасси, доставая большой пакет и благоговейно его разглядывая. — Ветчина, — трепетно добавил он. — Она их приготовила для меня собственными руками. Эта чуткость даже еще больше, чем ее божественная доброта, убеждает меня в том, что она для меня — единственная девушка на свете. Пелена спала с моих глаз, и я понял, что мое чувство к Мадлен — всего лишь юношеское увлечение. Эмералд Стокер я полюбил по-настоящему. По моему мнению, таких, как она, больше на свете не существует, и я был бы тебе очень признателен, Берти, если бы ты перестал твердить всем и каждому, будто она похожа на китайского мопса.

— Но, Гасси…

Он перебил меня, повелительно взмахнув пакетом с сандвичами:

— Бессмысленно повторять: «Но, Гасси». Твоя беда, Берти, что ты не имеешь понятия о настоящей любви. Ты вроде бабочки, порхающей с цветка на цветок, впрочем, как и Фредди Виджен и другие придурки, которых в «Трутнях» пруд пруди. Девушка для тебя — не более чем игрушка от нечего делать. А великая страсть тебе недоступна. А я совсем другой. У меня глубокие чувства. Я из тех, кто женится.

— Но ты не можешь жениться на Эмералд Стокер.

— Почему? Мы родные души.

Мне пришла было в голову мысль нарисовать ему словесный портрет старика Стокера, чтобы он знал, какого тестя он отхватит, если осуществится его намерение, но потом раздумал. Здравый смысл мне подсказал, что человека, перед которым столько времени в качестве будущего тестя маячил папаша Бассет, таким доводом не проймешь. Как бы я ни расписывал Стокера, он все равно покажется Гасси меньшим из зол.

Я стоял как потерянный, не зная, что делать, и продолжал бы стоять, но тут вдруг слышу, меня кто-то окликает. Оглядываюсь — и вижу Растяпу Пинкера и Стиффи. Они махали мне руками и какими-то предметами. Я сразу догадался, что им не терпится обсудить происшествие с сэром Уоткином Бассетом и крутым яйцом.

В эту минуту их вмешательство было мне совсем некстати, ибо все мои силы были сосредоточены на урезонивании Гасси и наставлении его на путь истинный, но всем известно — Бертрам Вустер забывает о себе, когда к нему обращается попавший в беду друг. Бертрам готов пожертвовать собой, лишь бы помочь бедствующему другу. И я поспешил к Стиффи и Растяпе Пинкеру, бросив Гасси через плечо, что вернусь при первой возможности и мы продолжим обсуждение вопроса.

— Давайте покороче, — сказал я. — У меня важный разговор. Долго рассказывать, но, поверьте, ситуация слишком серьезная. У вас, по словам Дживса, тоже. Насколько я понял, надежд на получение прихода мало. У папаши Бассета, как всегда, семь пятниц на неделе и «нет, не решаюсь» снова одерживает верх. Большая неудача.

— Конечно, сэра Уоткина тоже можно понять, — сказал Растяпа, которого если и стоило в чем-то упрекнуть, кроме того, что он вечно налетает на мебель, так это в том, что он слишком терпим ко всяким подонкам. — Он считает, что если бы я более настойчиво внедрял в сознание учеников воскресной школы разницу между добром и злом, то в него бы не бросили крутое яйцо.

— Все равно бросили бы, — сказала Стиффи.

И я с ней согласился. Сколько ни читай воскресных лекций, подрастающее поколение не отучишь кидать крутые яйца в сэра Уоткина Бассета.

— Но разве я могу тут чем-нибудь помочь? — спросил я.

— Можешь, — сказала Стиффи. — Мы надеемся как-то задобрить дядю Уоткина. Но сначала надо успокоить его нервную систему, и мы хотим тебя просить, Берти, не мозолить ему глаза, пока он не остынет. Держись от него подальше. Один твой вид выводит его из себя.

— Меня тоже его вид выводит из себя, — находчиво парировал я. Этот разговор ужасно меня разозлил. Вот еще, думал я, делать мне больше нечего, как якшаться с экс-судьями. — Разумеется, я буду его избегать. С большим удовольствием. Это все?

— Все.

— Тогда пойду к Гасси, — сказал я и направился прочь, но тут Стиффи вдруг вскрикнула:

— Гасси! Совсем из головы вон! Я же хотела ему кое-что сказать, это для него крайне важно. Не знаю, как я могла забыть. Гасси! — завопила она.

Он встрепенулся, как бы выходя из блаженного оцепенения, моргнул и двинулся к нам.

— Почему ты ошиваешься здесь, Гасси?

— Кто, я? Мы тут с Берти обсуждали один вопрос, и он сказал, что скоро вернется и мы продолжим нашу беседу.

— Послушай, у тебя нет времени беседовать с Берти.

— Как?

— И спрашивать «как?» у тебя тоже нет времени. Я только что встретила Родерика, он меня спросил, не знаю ли я, где ты. Он хочет разорвать тебя на мелкие кусочки, потому что видел, как ты целуешься с поварихой.

У Гасси с глухим стуком отвалилась челюсть.

— Почему ты мне этого не сказал? — с упреком адресовался он ко мне.

— Прости, упустил из виду. Но это правда, тебе лучше убраться отсюда подобру-поздорову. Улепетывай без оглядки, вот мой тебе совет.

И Гасси ему последовал. Он рванул с места в карьер, как сказал кто-то там, быстрее пули, выпущенной из ружья, и показал бы блестящий результат, если бы не пришел в лобовое столкновение со Сподом, который как раз в этот миг вывернул слева.

Глава 15

Если даже такой щуплый малый, как Гасси, вдруг врежется вам в диафрагму, вы придете в сильное замешательство. Могу лично засвидетельствовать, потому что в мою бытность в Нью-Йорке со мной случилось нечто подобное. Вашингтон-сквер кишмя кишит грустноглазыми итальянскими детишками, снующими туда-сюда на роликовых коньках, и вот один из них, летевший опрометью с опущенной головой и скоростью сто миль в час, протаранил меня в районе третьей пуговицы жилета. Я испытал странное обморочное ощущение, с которым, вероятно, теперь познакомился и Спод. Он выдохнул воздух, издав при этом громкое «Хо!», и покачнулся, как дуб под топором дровосека. К несчастью, Гасси тоже покачнулся, тем самым дав Споду время выровнять киль и перегруппировать силы. Простерши окорокоподобную десницу, он схватил Гасси за шиворот и сказал: «Ха!»

Чрезвычайно трудно дать правильный ответ, когда тебе говорят «Ха!» — в этом смысле «Ха!» и «Эй ты!» похожи между собой, — но Гасси был избавлен от необходимости искать подходящий ответ тем обстоятельством, что Спод принялся его трясти, как коктейль в стакане, лишая тем самым дара речи. Очки его упали неподалеку от меня. Я их поднял в надежде, что они ему еще, может быть, когда-нибудь пригодятся, хотя, подумал я, вряд ли это случится в ближайшее время.

Раз уж этот самый Финк-Ноттл, как я уже упоминал, был мой друг детства, с которым мне не раз приходилось делить последнюю шоколадку, и раз уж я видел, что если не вмешаться, то ему грозит опасность превратиться в нечто вроде винегрета или хаша, то, естественно, мне в голову пришла мысль предпринять какие-то шаги, чтобы положить конец этой безобразной сцене. Вопрос, подлежащий рассмотрению, заключался в следующем — какие именно шаги следует предпринять? Моего тоннажа явно не хватало, чтобы сойтись со Сподом в рукопашном бою, и я принялся обмозговывать мысль, а не шарахнуть ли его сзади бревном по голове. Однако этот проект пришлось отклонить, поскольку бревен в наличии не наблюдалось. Эти тисовые — а может, рододендроновые — аллеи в изобилии снабжены ветками и опавшими листьями, но там нет и намека на бревно, которое можно использовать в качестве орудия нападения. И только я подумал, что проблему, видимо, можно решить, если прыгнуть Споду на спину и сдавить ему горло, как Стиффи крикнула: «Гарольд!»

Я понял, что она затеяла. Гасси не принадлежал к числу ее близких друзей, но у этой юной проказницы было доброе сердце, и если выдавался случай спасти жизнь человека, она его не упускала. Поэтому она воззвала к Растяпе, чтобы он вступился и вызволил Гасси. Достаточно было взглянуть на преподобного Пинкера, чтобы понять, что он пребывает в полной растерянности. Не представляя, с какого бока взяться за дело, он задумчиво потирал подбородок и был похож на ту самую кошку в пословице.

Я понимал, что его удерживает. Не это… как его? вертится на языке… Вспомнил — малодушие, то есть когда парень просто-напросто трусит. Так вот, я хотел сказать, что не малодушие удерживало Растяпу Пинкера. Думаю, и львы могли бы у него поучиться храбрости, заочно, а повстречай он Спода на футбольном поле, он без колебаний прыгнул бы ему на спину и завязал ему шею двойным морским узлом. Беда в том, что он был викарий, а церковное начальство косо смотрит на викариев, которые сворачивают шеи своим прихожанам. Вздуйте хорошенько свое духовное чадо — и вам крышка. Словом, преподобного Пинкера раздирали сомнения, и в конце концов он обратился к Споду, призывая его умерить свой пыл.

— Но-но, послушайте, знаете ли! Что? — промямлил он.

Я мог бы сказать Растяпе, что он взялся за дело не с того конца. Когда такая горилла, как Спод, входит в раж, увещевания малоэффективны. Видимо, сообразив это, преподобный отец приблизился к Споду, который тем временем старался придушить Гасси, и положил руку ему на плечо. Увидев, что и это не дает ощутимых результатов, Растяпа потянул на себя. Раздался хруст, и рука Спода разжалась.

Не знаю, приходилось ли вам оттаскивать снежного гималайского барса от его жертвы — скорее всего нет, ибо большая часть человечества редко бывает в Гималаях, — но если когда-нибудь придется, то не ждите со стороны животного ничего, кроме негодования. Выяснилось, что Спод не уступает снежному гималайскому барсу. Разгневанный непростительным, как ему показалось, вмешательством в его личные дела, он двинул преподобного отца по носу, и все сомнения, которые до сих пор терзали Растяпу Пинкера, исчезли в одно мгновение.

По-моему, если существует на свете способ заставить человека забыть, что он посвящен в духовный сан, то это съездить ему хорошенько кулаком по носу. Еще минуту назад Растяпа опасался, что церковное начальство его не одобрит, но теперь, насколько я понял, он сказал себе: «К черту церковное начальство!» или, может быть, что-то более подходящее для викария вроде «Пусть они все подавятся!»

Глядя на это первоклассное представление, я наконец-то понял, что означает выражение «воинствующая церковь». К моему глубокому сожалению, зрелище продолжалось недолго. Спод был исполнен волей к победе, но Растяпа владел научным методом. Недаром он украшал собою университетскую сборную по боксу, не говоря уж о сборной по футболу. Короткая потасовка — и Спод растянулся на земле без признаков жизни, как утопленник, проведший в воде несколько суток. Левый глаз у него сразу затек, и рефери, наверное, мог бы досчитать над ним до ста, так и не дождавшись отклика.

— Молодчина! — удовлетворенно бросила Стиффи и спешно увела Растяпу Пинкера, видимо, для того, чтобы омыть ему лицо и остановить хлеставшую у него из носа кровь. Я протянул Гасси очки, и он принялся машинально крутить их в руках. Похоже, он все еще пребывал в состоянии транса, и тогда я выдвинул предложение, по-моему, для него небезынтересное:

— Не подумай, что я настаиваю, Гасси, но не лучше ли будет тебе убраться отсюда подальше, пока Спод не очухался? Мне почему-то кажется, что когда он придет в себя, у него будет плохое настроение.

Ну и скорость же мы с ним развили! Не успели последние слова сорваться у меня с губ, как мы с ним уже были в конце тисовой, а может, рододендроновой аллеи, как ее ни назови, и еще некоторое время мчались, но потом все-таки перешли на шаг, и Гасси смог наконец высказаться.

— Ну и натерпелся я страху, Берти, — сказал он.

— Да уж, что и говорить, — согласился я.

— У меня перед глазами пронеслась вся моя жизнь.

— Странно. Ты же не тонул.

— Не тонул, но, по-моему, принцип тот же. Слушай, я так благодарен Пинкеру за то, что он вмешался. Славный он малый.

— Таких поискать.

— Чего не хватает современной церкви, так это викариев, которые способны в случае необходимости задать хорошую трепку нахалам вроде Спода. Когда рядом с тобой такой парень, как преподобный Пинкер, чувствуешь себя в полной безопасности.

Я указал ему на обстоятельство, которое он упустил из виду:

— Но он не может всегда находиться рядом. У него и детская воскресная школа, и собрание матерей, и еще куча всяких дел. А Спод, не забудь, хоть и повержен, но скоро восстанет.

У Гасси отвисла челюсть.

— Совсем забыл.

— Послушай моего совета — исчезни на время, уйди в подполье. Стиффи одолжит тебе свой автомобиль.

— Наверное, ты прав, — сказал он и добавил что-то, как мне показалось, довольно обидное об устах младенцев. — Уеду сегодня же вечером.

— Не прощаясь.

— Конечно, не прощаясь. Нет, не туда, давай свернем налево. Хочу зайти в огород при кухне. Я обещал Эм, что приду к ней туда.

— Кому? Кому обещал?

— Эмералд Стокер. А кому же еще? Ей надо нарвать фасоли и прочей зелени к обеду.

И правда, Эмералд Стокер была в огороде. Она расхаживала с большой миской в руках, занятая своими домашними делами.

— Эм, я пришел с Берти, — сказал Гасси.

Она круто повернулась, уронив несколько фасолин.

Я с беспокойством заметил, как просветлело все ее лицо до последней веснушки, когда она увидела Гасси. Будто перед ней возникло прекрасное видение, а не тщедушный очкарик. Ко мне она не проявила никакого интереса, только бросила коротко: «Привет, Берти». Все ее внимание было приковано к Гасси. Она оглядывала его, как мать оглядывает любимое дитя, заявившееся домой после драки с соседскими мальчишками. До этой минуты я по понятным причинам не замечал, в каком виде Гасси вырвался из рук Спода. Его словно пропустили через машинку для выжимания белья.

— Что… что ты с собой сделал? — проговорила она. — У тебя такой вид, будто по тебе грузовик проехал.

— Еще бы, — сказал я, — он выяснял отношения со Сподом.

— Спод? Это который? Человекообразная горилла?

— Он самый.

— И что же случилось?

— Спод чуть душу из него не вытряс.

— Ах ты бедный ягненочек, — сказала Эмералд, адресуясь, естественно, к Гасси, а не ко мне. — Черт возьми! Попался бы он мне сейчас, я бы его проучила!

По странному стечению обстоятельств ее желание сбылось. Послышался оглушительный треск и топот, будто стадо гиппопотамов продиралось к реке сквозь тростниковые заросли, и я узрел Спода, приближающегося со скоростью нескольких узлов с явным намерением немедленно возобновить процесс вытряхивания души из Гасси, прерванный Пинкером и, очевидно, зарегистрированный сознанием Спода под рубрикой «Неоконченные срочные дела». Предсказав, что поверженное чудовище скоро восстанет, я как в воду глядел.

Похоже, вновь прибывший целиком и полностью заимствовал военное искусство у ассирийцев, которые, как мы знаем из близких к ним источников, ворвавшись, будто волк в овчарню, когортою пурпурно-золотой, отчаянно кидались в бой. Голову даю на отсечение, явись Спод к ним в лагерь, они бы тотчас признали в нем своего и приняли с распростертыми объятиями, устлав его путь красной ковровой дорожкой.

Но в одном у ассирийцев было перед Сподом неоспоримое преимущество — в овчарне их не поджидала крепкая спортивная барышня, исполненная материнской заботой о своем подопечном и вооруженная тяжелой фаянсовой миской. Когда Спод схватил Гасси и принялся по уже отработанной методике трясти его, миска опустилась ему на голову со звуком, который одни назвали бы глухим, а другие — ужасно неприятным. Миска разлетелась вдребезги, но свое назначение выполнила. Поскольку силы Спода были, безусловно, несколько подорваны недавним столкновением с преподобным Г. П. Пинкером, он рухнул, как сосенка, топором подрубленная, и остался мирно лежать, где упал. Помнится, я тогда подумал, что этот не самый счастливый день в его жизни, бесспорно, весьма поучителен, ибо если ты гнида — а Спод, разумеется, гнида со дня своего рождения, — то рано или поздно возмездие тебя настигнет. Как сказал однажды Дживс, жернова Господа Бога мелют медленно, но зато чрезвычайно мелко — в общем, смысл такой.

Некоторое время Эмералд Стокер стояла, созерцая дело своих рук, с улыбкой удовлетворения на лице, и я ее не осуждал за самодовольство, ведь она, несомненно, показала в этой борьбе высокий класс. Но вдруг вскрикнув: «Ах ты Господи!» — она скрылась, как вспугнутая во время купания нимфа. Минуту спустя я понял, почему она так торопилась. К месту событий приближалась Мадлен Бассет — а какой поварихе захочется объяснять хозяйке, почему она нахлобучивает фаянсовые миски на головы хозяйкиных гостей.

Мадлен остановила взгляд на останках, и глаза у нее увеличились до размера мячиков для гольфа. Она так посмотрела на Гасси, будто перед ней стоял довольно несимпатичный серийный убийца.

— Что ты сделал с Родериком? — вопросила она.

— А? — сказал Гасси.

— Я говорю, что ты сделал с Родериком?

Гасси поправил очки и пожал плечами:

— Я? Просто немного наказал его. Он сам виноват. Можно сказать, напросился, и мне пришлось дать ему урок.

— Ты негодяй!

— Ничего подобного. Он мог бы убраться вон, нетрудно было сообразить, что его ждет, раз я снял очки. Когда я снимаю очки, каждый знает, что надо бежать, спасая жизнь.

— Ненавижу тебя! Ненавижу! — вскричала Мадлен.

Честно говоря, я думал, что эту реплику можно услышать разве что во втором акте мелодрамы.

— Неужели? — поинтересовался Гасси.

— Да! Ненавижу! Ты мне отвратителен!

— В таком случае, — сказал Гасси, — я немедленно съем сандвич с ветчиной.

И он так смачно впился зубами в мясо, что меня передернуло, а Мадлен пронзительно завизжала:

— Это конец!

Тоже фраза, которую не часто услышишь.

Когда чувства бывших возлюбленных накаляются до такой степени, стороннему наблюдателю разумнее всего бесшумно удалиться, что я и проделал. На подъездной аллее мне повстречался Дживс в Стиффином автомобиле. Рядом с видом шотландского проповедника, негодующего на грехи наши, восседал пес Бартоломью.

— Добрый вечер, сэр, — сказал Дживс. — Вот возил парнишку к ветеринару. Мисс Бинг тревожилась из-за того, что он укусил мистера Финк-Ноттла. А вдруг у животного какая-нибудь заразная болезнь? Рад сообщить, что доктор нашел его безупречно здоровым.

— Дживс, я должен вам ужасную поведать повесть.

— Неужели, сэр?

— Лютня нема, — сказал я, чтобы сразу ввести его в курс дела. Когда я кончил свой рассказ, он согласился с тем, что положение вещей вселяет сильную тревогу.

— Боюсь, что ничего уже нельзя сделать, сэр.

В глазах у меня помутилось. Я привык к тому, что Дживс решает все проблемы, даже самые щекотливые, и его признание меня просто подкосило.

— Вы в растерянности?

— Да, сэр.

— В тупике?

— Совершенно верно, сэр. Возможно, в дальнейшем я буду в состоянии предложить соответствующий план действий, дабы поправить сложившееся положение, однако в данный момент с огорчением должен констатировать, что в голову мне ничего не приходит. Весьма сожалею, сэр.

Я пожал плечами. На душе у меня кошки скребли, но я сохранял мужество.

— Ничего, Дживс. Не ваша вина, что вы не можете найти выход. Поезжайте, Дживс, — сказал я, и он стронулся с места. Бартоломью на прощание взглянул на меня с высокомерным неодобрением, будто хотел спросить, позаботился ли я о спасении своей души.

Я побрел в свою комнату, единственное место в этом ужасном доме, где можно отчасти обрести хоть что-то похожее на мир и покой. Вулканическая жизнь, кипевшая в Тотли-Тауэрсе, совсем меня доконала, и мне хотелось побыть одному.

Должно быть, я провел в покое и мире около получаса, прикидывая, нельзя ли как-нибудь поправить мое бедственное положение, когда из вихря эмоций — так выразился однажды Дживс, — владевших мной, выявилась одна связная мысль, а именно: если я сию минуту не пропущу глоток спиртного, то умру на месте. Надо сказать, что как раз настал час коктейля, и какой бы жлоб ни был папаша Бассет, но аперитивами он снабжал своих гостей исправно. Правда, я обещал Стиффи не попадаться ему на глаза, но я же не подозревал, какая беда меня постигнет. Приходилось выбирать — обмануть доверие Стиффи или погибнуть, и я предпочел первое.

В гостиной у подноса, заставленного бутылками, сидел папаша Бассет. Облизывая пересохшие губы, я поспешил к столу. Сказать, что при виде меня старикашка обрадовался, было бы преувеличением, но спасительной влаги он мне все-таки предложил, и я с благодарностью ее принял. Неловкое молчание длилось минут двадцать, и когда я, прикончив второй стакан, выуживал оттуда оливку, вошла Стиффи. Бросив на меня короткий укоризненный взгляд, из чего я понял, что навсегда утратил ее доверие, она обратилась к папаше Бас сету:

— Привет, дядя Уоткин.

— Добрый вечер, дорогая.

— Решил промочить горло в ожидании обеда?

— Да.

— Напрасно надеешься, — сказала Стиффи, — сейчас объясню почему. Обеда не будет — повариха сбежала с Гасси Финк-Ноттлом.

Глава 16

Замечали ли вы такую забавную вещь: как по-разному воспринимается одно и то же известие двумя разными людьми? Скажем, вы что-то сообщаете Джонсу и Брауну. Джонс сидит с таким видом, будто его пыльным мешком из-за угла шлепнули, а Браун кричит «ура» и бьет чечетку. То же самое относится и к Смиту с Робинсоном. Поистине удивительное явление.

Вот и теперь случилось то же самое. Понятно, что перепалка между Мадлен Бассет и Гасси, свидетелем которой я недавно был, не вселила в меня оптимизма, но сердце, полное скорбей, к надежде малой прилепилось, как сказал не помню кто, и я старался убедить себя, что их любовь сейчас, видимо, оказавшаяся в нокдауне, снова встанет на ноги, исполненная свежих сил, и все будет прощено и забыто. Как известно, у обрученных нередко вслед за перебранкой наступает раскаяние, изобилующее всеми этими «Прости, я погорячился» и «Ах нет, я сама во всем виновата». Любовь, акции которой совсем было упали, снова идет на повышение и является на свет божий как ни в чем не бывало. Благословенна размолвка, которая только укрепляет любовь, как высказался однажды Дживс.

Однако после слов Стиффи моя надежда рухнула, ее будто шарахнули по голове фаянсовой миской с фасолью, и я поник и закрыл лицо ладонями. Вообще мне свойственно во всем видеть светлую сторону, но, чтобы ее видеть, она по меньшей мере должна существовать в природе, чего в данных обстоятельствах не наблюдалось. Это был конец, как сказала бы Мадлен Бассет. Я явился в этот дом в качестве raisonneur’a, чтобы соединить двух юных влюбленных, но даже лучшему в мире raisonneur’y это не по плечу, если один из влюбленных сбежал с неким третьим лицом. Вследствие чего указанный raisonneur не просто лишен возможности действовать — он скован кандалами. Таким образом, на мне в качестве raisonneur’a можно было поставить крест. Поэтому, как было сказано, я поник головой и закрыл лицо ладонями.

А вот для папаши Бассета, напротив, эта сенсационная новость оказалась не менее приятна, чем редкостный освежающий плод. Как вы помните, лицо у меня было закрыто ладонями, так что воочию я не видел, пустился ли старикашка бить чечетку, но коленце, кажется, отколол — во всяком случае, когда он заговорил, по голосу было ясно, что он вне себя от радости, вот-вот лопнет.

Конечно, его восторг был понятен. Из всех возможных претендентов Гасси последний, за исключением, пожалуй, Бертрама Вустера, кого папаша Бассет выбрал бы себе в зятья. Старикашка с самого начала косо смотрел на Гасси, и живи он в те времена, когда отцы сами решали, за кого их дочерям выходить замуж, он бы не долго думая наложил запрет на этот брак.

Гасси как-то рассказывал, что, когда он, Гасси, был представлен Бассету в качестве жениха его, Бассетова, чада, у него, у Бассета, челюсть отвисла, он уставился на Гасси и придушенным голосом выдавил: «Что?!» Старикашка, видимо, ушам своим не верил и надеялся, что его разыграли и что вот-вот настоящий жених выскочит из-за дивана с криком: «Первое апреля!» А когда он, Бассет, уразумел наконец, что с ним не шутят и в качестве зятя ему выпал на долю именно Гасси, он забился в угол и сидел как пень, даже на вопросы не отвечал.

Неудивительно, что от сообщения племянницы старый хрыч взыграл, как от дозы тонизирующего бальзама доктора как-его-там, который — бальзам, а не доктор — воздействует прямо на красные кровяные тельца и вызывает во всем теле приятную теплоту.

— Сбежал? — булькая от радости, переспросил папаша Бассет.

— Да.

— С поварихой?

— Вот именно. Поэтому я и говорю, обеда не будет. Придется обойтись крутыми яйцами, если, конечно, они остались после школьного праздника.

Услышав о крутых яйцах, папаша Бассет поморщился, видно, мысленно вернулся к чаепитию в павильоне, но он был слишком счастлив и не хотел думать о грустном. Он махнул рукой, давая понять, что обед ровным счетом ничего не значит. Мы, Бассеты, если надо, способны мириться с лишениями — вот что означал этот взмах.

— Дорогая, ты уверена, что не ошиблась?

— Я их встретила, когда они выходили из дома. Гасси спросил, нельзя ли взять мой автомобиль.

— Надеюсь, ты ему позволила?

— Конечно. Я сказала: «Сделай одолжение, Гасси».

— Умница. Прекрасный ответ. Стало быть, они уехали?

— Умчались с ветерком.

— И хотят пожениться?

— Как только Гасси получит специальное разрешение. Придется обращаться к архиепископу Кентерберийскому, а это, говорят, влетит в копеечку.

— На хорошее дело не стоит жалеть денег.

— Вот и Гасси так считает. Забросит повариху в имение Бертиной тетки, а сам махнет в Лондон к архиепископу. У него только одно на уме — жениться поскорее.

Когда я услышал сногсшибательное сообщение о том, что Гасси собирается забросить Эмералд Стокер к тете Далии, со мной чуть конвульсии не сделались. Как старушка отнесется к этому вторжению, еще вопрос, думал я, благоговейно восхищаясь глубиной Гассиной любви к своей Эм, толкнувшей его на такой рискованный шаг. Моя престарелая тетка — дама с характером, и если вы ее прогневите, от вас в два счета только мокрое место останется. Говорят, те, кого она в свое время отчитывала на охоте за то, например, что они обгоняли собак, до конца своих дней так полностью и не пришли в себя, а в первые месяцы вообще пребывали в состоянии транса и вздрагивали от каждого резкого звука.

Когда я убрал руки от лица и смог видеть папашу Бассета, я обнаружил, что он смотрит на меня с такой благожелательностью, что даже не верится. Будто это не с ним я только что общался, если этим термином можно обозначить ситуацию, когда в течение получаса двое сидят нос к носу, не проронив ни слова. Очевидно, радость так на него подействовала, что он почувствовал дружеское расположение ко всем на свете и даже на Бертрама теперь мог смотреть без содрогания. Ну просто не смертный человек, а диккенсовский герой.

— Мистер Вустер, ваш стакан пуст, — жизнерадостно проговорил он. — Позвольте его наполнить?

Я сказал, что позволяю. Вообще-то два стакана — это моя норма, но сегодня, когда у меня уверенность в себе сошла на нет, я чувствовал, что третий стакан мне не повредит. В самом деле, я даже ощутил отчетливое желание не останавливаться и на этом. Однажды мне случилось читать про одного типа, который перед обедом обычно выхлебывал по двадцать шесть мартини, и теперь мне стало казаться, что где-то, по большому счету, он был прав.

— Родерик сказал, — заговорил старикашка с таким ликованием, будто ожидал, что его реплика будет встречена одобрительным хохотом в зале судебных заседаний, — что вы не смогли вместе с нами участвовать в школьном празднике, потому что неотложные семейные дела требовали вашего присутствия в Бринкли-Корте. Надеюсь, все там обошлось благополучно?

— Да, благодарю вас.

— Нам всем вас не хватало, но, конечно, делу время, потехе час. Как поживает ваш дядюшка? Надеюсь, он в добром здравии?

— Да, он здоров.

— А тетушка?

— Она уехала в Лондон.

— В самом деле? Должно быть, вы огорчились, что не застали ее. Редкая женщина ваша тетушка, я ею восхищаюсь. Такая гостеприимная, такая жизнерадостная. Я испытал ни с чем не сравнимое удовольствие, когда гостил у нее недавно.

Думаю, от избытка чувств он мог бы бесконечно продолжать в том же духе, но тут Стиффи вдруг очнулась от задумчивости. До этой минуты она стояла и с сомнением поглядывала на дядюшку, будто что-то прикидывая. И вот сейчас, видимо, приняла решение.

— Приятно, что ты так радуешься, дядя Уоткин. Я опасалась, что эта новость тебя огорчит.

— Огорчит? — искренне удивился папаша Бассет. — Как это пришло тебе в голову?

— Ну, ты ведь лишился зятя.

— Именно поэтому сегодня самый счастливый день в моей жизни.

— В таком случае и меня тоже можешь осчастливить, — сказала Стиффи, куя железо, пока горячо, — если отдашь Гарольду приход.

Как вы понимаете, мое внимание было сосредоточено на том, как расхлебать кашу, которая вокруг меня заварилась, поэтому точно не могу сказать, колебался ли папаша Бассет, но если и колебался, то не больше минуты. Должно быть, перед ним все-таки мелькнуло видение крутого яйца и он вновь почувствовал антипатию к Пинкеру, неспособному твердой рукой направлять юных прихожан на путь истинный, но радость от того, что Огастус Финк-Ноттл исчез с горизонта, вытеснила всякие мысли о недостатках молодого священника. Исполненный млеком доброты до такой степени, что, кажется, подойди поближе — и услышишь, как оно плещется, папаша Бассет просто был не способен сейчас никому ни в чем отказать. Уверен, попроси я у него сейчас взаймы пятерку, он ее выложит глазом не моргнув.

— Конечно! Само собой! И говорить не о чем! — разливался он, не уступая жаворонку в небе, о котором часто вспоминает Дживс. — Уверен, Пинкер будет прекрасным приходским священником.

— Самым лучшим, — подхватила Стиффи. — Сейчас он не может развернуться. Никакого размаха, сплошные ограничения. Дайте ему возможность показать себя в качестве приходского священника — и о нем заговорят в церковных кругах. Он способен горы свернуть.

— Я всегда был самого высокого мнения о Гарольде Пинкере.

— И неудивительно. Все важные шишки о нем самого высокого мнения. Они ему цену знают. Образован, хорошо разбирается во всех тонкостях, а проповедь читает — заслушаешься.

— Да, мне нравятся его проповеди. Простые и мужественные.

— Это потому, что он ведет здоровую жизнь на свежем воздухе. Он сильный и тренированный. Атлетический христианин — вот его идеал. Он ведь играл в регби за сборную Англии.

— Неужели?

— Да, был пропфорвардом.

— Правда?

При слове «пропфорвард» я, понятное дело, встрепенулся. Мне и невдомек было, что Растяпа, оказывается, пропфорвард. Ирония судьбы, подумал я. В том смысле, что Планк днем с огнем ищет этого самого форварда и, отчаявшись, уже, кажется, готов отказаться от безнадежных поисков, а я вот мог бы осчастливить его, но наши отношения сложились так, что я лишен возможности это сделать. Огорченный, я в который раз подумал о том, что надо всегда проявлять доброту к любой мелкой сошке, ибо никому не дано знать, когда эта сошка может нам пригодиться.

— Значит, я могу сказать Гарольду, что дело на мази? — спросила Стиффи.

— Прости?

— Я хочу сказать — ты официально объявляешь, что отдаешь Гарольду приход?

— Да-да, конечно, безусловно.

— Ох, дядя Уоткин! Как мне тебя благодарить?

— Не беспокойся, дорогая, все в порядке, — сказал папаша Бассет, обретая еще большее сходство с диккенсовским героем. — А теперь, — продолжал он, снимаясь с якоря и направляясь к двери, — ты, Стефани, и вы, мистер Вустер, должны меня извинить. Надо пойти к Мадлен и…

— …поздравить ее?

— Я хотел сказать — осушить ей слезы.

— Ну, это вряд ли.

— Думаешь, она не в отчаянии?

— Дядя Уоткин, ну какая девушка придет в отчаяние, чудом избавившись от необходимости идти замуж за Гасси Финк-Ноттла?

— Да, правда, истинная правда, — сказал папаша Бассет, выскакивая из комнаты, как полузащитник, который хоть и не научился подавать обратный пас, бегал как страус.

Если у меня возникали сомнения, отбивал ли сэр Уоткин Бассет чечетку, то насчет Стиффи все было яснее ясного. Она совершила грациозный пируэт, и даже самый невнимательный наблюдатель тотчас догадался бы, что, будь у нее сейчас на голове шляпа, а в шляпе розы, она бы принялась осыпать ими все вокруг. Кажется, мне еще не приходилось видеть юную пигалицу в таком восторженном состоянии. Само собой, интересы Растяпы Пинкера были дороги моему сердцу, а потому я отринул свои печали и разделил с ней ее радость. К чему постоянно и неизменно готов Бертрам Вустер, спросите вы, и я вам отвечу — забыть о своих бедах, когда друг празднует счастливый поворот в своей судьбе.

Стиффи говорила без умолку, не давая мне рта раскрыть. Женщины — народ в этом смысле чрезвычайно одаренный. Посмотришь — в чем душа держится, а запросто граммофон переговорит и рассуждает складно и без устали, точно какой-нибудь ротный старшина, словечка не вставишь. Моя тетушка Агата, например, как пустится меня бранить на одном дыхании и без единой запинки, так и не остановится, пока ее изобретательность не иссякнет.

На этот раз Стиффи распространялась на тему о том, какое невероятное счастье привалило прихожанам Растяпы Пинкера, ибо они получат не просто замечательного приходского священника, святого человека, который будет пестовать их души, но еще и такую жену вышеупомянутого священника, какая им и не снилась. Когда она перевела дух, расписав, как будет раздавать суп благочестивым беднякам и нежным голосом справляться об их ревматизме, я наконец смог взять слово. В самый разгар ликования и потирания рук меня посетила одна здравая мысль.

— Согласен с тобой, — сказал я, — действительно все счастливо устроилось, и, вероятно, ты права, считая этот день счастливейшим днем в этом самом радостном году твоей жизни, однако, по-моему, ты кое-что упускаешь из виду, а об этом следовало бы подумать.

— О чем ты? Кажется, я ничего не упустила.

— Я об обещании папаши Бассета.

— Все в ажуре. Чего ты бьешь копытом?

— Будь я на твоем месте, я бы попросил у папаши Бассета письменное обязательство.

Стиффи словно с разбегу налетела на пропфорварда. Выражение восторга у нее на лице уступило место озабоченности, и она, нахмурившись, прикусила нижнюю губу. Очевидно, мои слова дали ей пищу для размышлений.

— Думаешь, дядя Уоткин нас надует?

— Твой дядя Уоткин способен на любую подлость, если на него наедет, — серьезно сказал я. — Ни на грош ему не верю. Где Пинкер?

— Наверное, остался на лужайке.

— Тогда хватай его и тащи сюда, надо заставить папашу Бассета оформить его предложение в письменном виде.

— Слушай, по-моему, ты меня запугиваешь.

— Да нет, просто советую себя обезопасить.

Стиффи снова призадумалась, покусывая нижнюю губу.

— Ладно, — наконец сказала она. — Сбегаю за Гарольдом.

— Не мешало бы прихватить парочку юристов! — добавил я ей вдогонку.

Минут пять я посидел, погруженный в раздумья о своих плачевных делах, а потом вошел Дживс и сказал, что меня просят к телефону.

Глава 17

Наверное, я побелел, несмотря на здоровый загар.

— Кто меня просит, Дживс?

— Миссис Траверс, сэр.

Именно этого я и опасался. Как уже упоминалось, от Тотли-Тауэрса до Бринкли-Корта рукой подать, и, кроме того, Гасси в лихорадочном возбуждении наверняка всю дорогу жал на акселератор и гнал с предельной скоростью. Видимо, они только что подвалили, и тетя Далия звонит, чтобы узнать, какого черта. Зная, как старушенция ненавидит, когда с ней разыгрывают шуточки — а непрошеное вторжение Гасси в сопровождении Эм — деяние, которое безусловно можно отнести к категории шуточек, — я собрался с силами, чтобы во всеоружии встретить надвигающуюся бурю.

Разумеется, вы можете сказать, что я не обязан отвечать за дурацкий поступок Гасси, но на самом деле у теток так уж заведено — винить племянников во всем, что бы ни случилось. Видимо, для этой цели племянники и существуют. Думаю, только по чистой оплошности моя тетя Агата не обвинила меня, когда года два назад ее сына Тоса чуть не поперли из школы за то, что он удрал вечером в парк с аттракционами, чтобы выиграть кокосовый орех.

— Ну и как она, Дживс?

— Сэр?

— Вам не показалось, что она рвет и мечет?

— В общем, нет, сэр. Голос у миссис Траверс всегда довольно громкий. Позвольте узнать, разве имеется какая-либо особая причина, чтобы, как вы изволили выразиться, ей рвать и метать?

— В том-то и дело. Сейчас нет времени рассказывать, но, уверяю, небеса потемнели, а от берегов Исландии движется циклон, сопровождаемый крутыми перепадами давления.

— Мне очень жаль, сэр.

— И не только вам. Как звали того парня, вернее, парней — по-моему, там был не один, — которые вошли в пещь огненную?

— Седрах, Мисах и Авденаго, сэр.

— Вот-вот. На языке вертелось. Я еще в школе про них читал. Мне тогда вручили приз за знание Библии. Теперь-то я понимаю, что они чувствовали. Тетушка Далия? — сказал я, потому что в эту минуту уже добрался до телефона.

Я ожидал услышать оглушительные проклятия, но, к моему удивлению, тетя Далия, похоже, пребывала в прекрасном расположении духа. В ее голосе я не уловил и намека на укоризну.

— Привет, юный враг рода человеческого, — прогудела она. — Как дела? Скрипишь помаленьку?

— Отчасти. А вы как?

— Превосходно. Скажи, от чего я тебя оторвала? От десятого коктейля?

— От третьего, — уточнил я. — Обычно я торможу на втором, но сегодня папаша Бассет навязал мне третий. Он в ударе и демонстрирует невиданную щедрость. Пожалуй, с него станется зажарить бычью тушу на Базарной площади, если, конечно, раздобудет быка.

— Он что, в стельку пьян?

— Не то чтобы в стельку, но здорово навеселе.

— Слушай, оторвись на минуту от пьяной оргии, я тебе сообщу новость. Возвращаюсь из Лондона примерно четверть часа назад — и как ты думаешь, что меня ждет? Тритонолюб Спирт-Боттл и с ним девица, вылитый китайский мопс, весь в веснушках.

Я перевел дух и собрался держать речь в свою защиту. Пришло время обелить Бертрама. Правда, пока что тетка была сама приветливость, ни намека на приближающуюся грозу, но можно ли ей доверять: а вдруг она просто выбирала удобный момент, чтобы устроить мне выволочку? От теток так легко не отмахнешься.

— Да, — говорю, — я слышал, что он к вам направляется в компании веснушчатого мопсообразного создания. Сожалею, тетя Далия, что вы подверглись этому непрошеному вторжению, и хочу, чтобы вы поняли: не я подбил Гасси на этот шаг. Он у меня ни совета, ни одобрения не спрашивал. Я и понятия не имел о том, что он затеял. Знай я, что он собирается навязать вам свое общество…

Ту т я умолк, потому что тетушка довольно категорично предложила мне закупорить свою глотку:

— Довольно молоть вздор, пустомеля. С чего это ты тут соловьем разливаешься?

— Я только хотел выразить сожаление, что вам пришлось…

— Ладно уж. Можешь не извиняться. Я очень довольна. Конечно, предпочла бы, чтобы Спирт-Боттл не дышал мне в затылок и не занимал место, предназначенное для других целей, но девица пришлась как нельзя более кстати, ну прямо как манна небесная.

До меня сразу дошло, что она хотела сказать, недаром же в школе я получил награду за отличное знание Библии, о чем раньше уже сообщалось. Тетя Далия имела в виду один случай с детьми израилевыми, которые шлялись, кажется, по какой-то пустыне, что ли, и испытывали острую нужду в продовольствии, хотя привыкли обходиться весьма скудным пропитанием. Едва они начали судачить, что хорошо бы разжиться малой толикой манны, и роптать по поводу пустоты провиантских складов, как с неба им сбросили кучу этой самой манны, и все окончилось благополучно.

Само собой, тетушкино заявление несколько меня удивило, и я поинтересовался, почему она обрадовалась Эмералд Стокер не менее бурно, чем сыны израилевы манне небесной.

— Потому что она, как солнечный свет, озарила дом, погруженный во мрак. И явилась как нельзя более кстати. Когда ты сегодня здесь был, ты видел Анатоля?

— Нет. А что?

— Хотела узнать, заметил ли ты, что ему нездоровится. Вскоре после твоего отъезда у него появилась mal au foie[32], как он это назвал, и он слег.

— Огорчен.

— Вот и Том тоже. Ему тошно становится от одной мысли об обеде, приготовленном судомойкой. Девица она, бесспорно, достойная, но поклонница тактики выжженной земли, а у Тома несварение, ты же знаешь. Положение ужасное, и вдруг Спирт-Боттл объявляет, что этот его китайский мопс — первоклассная повариха, и мы тут же возложили на нее все дела. Кстати, кто она? Ты о ней что-нибудь знаешь?

Конечно, я мог сполна снабдить тетю Далию исчерпывающей информацией:

— Она дочь процветающего американского миллионера по фамилии Стокер, который, я думаю, разразится всевозможными американскими проклятиями, когда узнает, что она вышла за Гасси, ведь такой зять, как Гасси, согласитесь, не каждому придется по вкусу.

— Значит, на Мадлен Бассет он не женится?

— Нет, свадьба отменяется.

— Это точно?

— Совершенно точно.

— Не очень-то ты преуспел на поприще raisonneur’a.

— Да уж.

— Ну, по-моему, этот китайский мопс будет хорошей женой Спирт-Боттлу. По-моему, она славная девочка.

— Лучше не бывает.

— Но при таком раскладе ты попадаешь в переплет, правда? Если Мадлен Бассет теперь свободна, она, наверное, ждет, чтобы ты заполнил пустоту?

— Старушка, это кошмар, который постоянно меня преследует.

— Неужели Дживс не может ничего придумать?

— Говорит, что нет. Но он всегда так — сначала теряется, но потом вдруг взмахнет волшебной палочкой и все устроит. Поэтому я не теряю надежды.

— Да, уверена, ты, как всегда, выпутаешься. Не отказалась бы получать по пятерке всякий раз, как ты в последний момент ускользаешь от венца живой и невредимый. Помнится, ты как-то сказал, что веришь в свою счастливую звезду.

— И правда верю. Но все же не стану делать вид, что не чувствую грозящей мне опасности. Чувствую, и еще как. Положение мое крайне сложное.

— И тебя тянет утопить горе в вине? Ну ладно, знаешь, зачем я звоню? Сейчас скажу, и ты сможешь продолжить свою оргию.

— Да ведь вы уже сказали, — удивился я.

— Ничего подобного. Неужели ты вообразил, что я трачу время и деньги, чтобы болтать о твоих интрижках? Дело вот в чем. Ты видел у Бассета эту штуку из черного янтаря?

— Статуэтку? Конечно, видел.

— Хочу купить ее для Тома. У меня появилось немного денег. Школьная подруга оставила мне небольшое наследство, и я сегодня ездила в Лондон повидаться с моим поверенным. Там выходит около двух тысяч фунтов, и я хочу, чтобы ты сторговал мне эту статуэтку.

— По-моему, дело это нелегкое.

— Ничего, у тебя получится. Если будет необходимо, подними цену до полутора тысяч. Вот если бы тебе удалось просто сунуть ее в карман… Это бы избавило нас от кучи лишних затрат. Но боюсь, это тебе не под силу, так что бери Бассета за бока и убеждай продать статуэтку.

— Ладно, приложу все силы. Я ведь знаю, как дядя Том жаждет ее получить. Положитесь на меня, тетя Далия.

— Ну вот и славно.

Я вернулся в гостиную и принялся думать. У нас с папашей Бассетом сложились такие отношения, что я не представлял себе, как подступиться к делу, но, с другой стороны, у меня от сердца отлегло — слава Богу, старушка отказалась от мысли похитить кикимору. Я и радовался, и удивлялся, ибо суровый опыт прошлых лет убеждал меня, что, когда тетушка хочет ублажить любимого мужа, для нее все средства хороши. Это ведь она инициировала — надеюсь, я не перепутал это слово с каким-нибудь другим — кражу молочника в виде коровы, и на этот раз она тоже могла бы избрать более экономный метод. С ее точки зрения, если один коллекционер похищает экспонат у другого коллекционера — это нельзя считать кражей. Впрочем, в этом, кажется, что-то есть. Папаша Бассет, когда гостил в Бринкли, безусловно, хорошенько обобрал бы коллекцию дядюшки Тома, но, к счастью, с него глаз не спускали. Эти коллекционеры начисто лишены совести и ничем не отличаются от грабителей с большой дороги, за которыми охотится полиция.

Вот об этом я и размышлял, гадая, как бы мне найти подход к папаше Бассету, ведь он от одного моего вида трясется, как желе на ветру, и в присутствии Бертрама слова не вымолвит, сидит истуканом, глядя в пространство… Внезапно дверь отворилась, и в гостиную вошел Спод.

Глава 18

Первое, что меня поразило, — это изумительно живописный синяк под Сподовым глазом — такой впору последнему забулдыге, — и я слегка даже растерялся, не зная, что сказать. В том смысле, что одни в таких случаях ждут сочувствия, другие предпочитают, чтобы вы сделали вид, что не замечаете в их наружности ничего необычного. В конце концов, придя к выводу, что самое умное — приветствовать его небрежным «А, это вы, Спод», я так и поступил, хотя, оглядываясь назад, думаю, уместнее было бы приветствовать его небрежным «А, это вы, Сидкап». Здороваясь, я заметил, что он злобно сверкает на меня своим единственным открытым глазом. Кажется, я уже говорил про его взгляд, что он с шестидесяти метров открывает устрицу, и теперь я убедился, что, даже когда у него функционирует всего один глаз, воздействие его взгляда не менее устрашающе. Примерно так же смотрит на меня моя тетушка Агата.

— Я вас искал, Вустер, — сказал Спод.

Он говорил противным лающим голосом, каким, наверное, когда-то отдавал распоряжения своим приспешникам. До того как ему достался титул, он был одним из местных диктаторов, некогда довольно распространенных в столице, и возглавлял банды молодчиков, одетых в черные шорты и орущих «Хайль, Спод!» или что там у них полагается. Став лордом Сидкапом, он это дело бросил, но по старой привычке ко всем без исключения адресовался так, будто распекал младшего товарища, посадившего на шорты пятно.

— В самом деле? — сказал я.

— Искал. — Он помолчал, продолжая буравить меня одиноким глазом, потом изрек: — Так!

«Так!» — выражение из того же ряда, что и «Эй вы!» или «Ха!», на которые трудно дать находчивый ответ. Поскольку мне не пришло в голову ничего подходящего, я просто закурил сигарету, рассчитывая придать себе беззаботный вид, хотя, боюсь, эта затея с успехом провалилась.

— Выходит, я был прав! — пролаял Спод.

— А?

— В своих подозрениях.

— А?

— Они подтвердились.

— А?

— Хватит акать, жалкий вы червь, и слушайте, что я скажу.

Я счел за лучшее не возражать ему. Вы, наверное, подумали, что Спод, сначала поверженный наземь преподобным Г. П. Пинкером, а потом с помощью фаянсовой миски с фасолью отправленный в нокдаун Эмералд Стокер, вызывает у меня презрение и я немедленно отчитаю его за жалкого червя, однако, уверяю вас, подобная мысль мне и в голову не пришла. Он потерпел поражение, да, но дух его не сломлен, а мускулы на его ручищах по-прежнему тверды как сталь, так что, рассудил я, если ему хочется, чтобы я ограничил употребление междометия «А?», пусть только слово скажет.

Продолжая сверлить меня единственным действующим глазом, он сказал:

— Шел мимо только что.

— О?

— Слышал, как вы говорите по телефону.

— О?

— С теткой.

— О?

— Хватит твердить «О?», черт подери!

Вообще-то такие ограничения немного затрудняли процесс поддержания живой беседы, но тут уж ничего не поделаешь. Я решил хранить достойное молчание, а он произнес:

— Тетка настаивала, чтобы вы украли у сэра Уоткина черную статуэтку.

— Ничего подобного!

— Ну уж извините. Знал, что вы будете все отрицать, поэтому принял меры предосторожности и записал дословно, что вы говорили. Была упомянута статуэтка, на что вы сказали: «По-моему, дело это нелегкое». Тетка, видимо, стала настаивать, и вы согласились. Вот ваши слова: «Ладно, приложу все силы. Я ведь знаю, как дядя Том жаждет ее заполучить. Положитесь на меня, тетя Далия». Какого черта вы булькаете?

— Я не булькаю, — поправил его я. — Я смеюсь. Потому что вы все перепутали, хотя, должен признать, точность, с которой вы воспроизвели диалог, делает вам честь. Вы пользуетесь стенографией?

— В каком таком смысле я все перепутал?

— Тетя Далия просила меня уговорить сэра Уоткина продать статуэтку.

Он фыркнул и сказал «Ха!», а я подумал, что это несправедливо: ему можно говорить «Ха!», а мне не позволено воскликнуть ни «А?», ни «О?». В таких делах необходимо идти на разумный компромисс, иначе мало ли что может получиться.

— Так я вам и поверил!

— Не верите?

— Разумеется, нет. Не такой я дурак. Вопрос, по-моему, дискуссионный, как, помнится, однажды выразился Дживс, однако я возражать не стал.

— Знаю я эту вашу тетку, — продолжал Спод. — Она готова пломбы у вас из зубов похитить, если будет уверена, что ее за руку не схватят. — Спод ненадолго умолк, и ход его мысли не был для меня тайной: он вспомнил о молочнике в виде коровы. Спод с самого начала подозревал — и должен признаться, не без оснований, — что кража инспирирована — так, кажется — моей тетушкой. Главное, доказать ничего было нельзя, и это особенно злило Спода. — Ну так вот, Вустер, я настоятельно вам советую не стать на этот раз орудием в ее руках, потому что, если вас поймают — а так оно и будет, — то наказания вам не избежать. Не надейтесь, что сэр Уоткин замнет дело, чтобы избежать скандала. Пойдете в тюрьму как миленький. Он вас терпеть не может и засадить вас без права замены штрафом — для него просто подарок.

Однако какая мстительная скотина этот старикашка Бассет, подумал я, но счел, что высказываться сейчас не время, и просто кивнул в знак понимания. Я благодарил Бога, что никакой роковой случайности, по выражению Дживса, не предвидится. Ничто на свете не заставит меня похитить проклятую кикимору. Это я знал твердо и потому был спокоен и бесстрастен, если можно быть спокойным и бесстрастным под взглядом верзилы в восемь футов шесть дюймов ростом, у которого один глаз подбит, а другой прожигает вас, подобно ацетиленовой паяльной трубке.

— Да, сэр, каталажка по вас плачет, — сказал Спод и принялся было расписывать, как он будет приходить в дни посещений и с большим удовольствием строить мне рожи, когда дверь отворилась и вошел папаша Бассет.

Это был иной Бассет, совсем не похожий на того веселого и гостеприимного хозяина, который недавно отсюда вышел. Тогда он ликовал, как ликовал бы на его месте любой отец, чья дочь передумала выходить замуж за Гасси Финк-Ноттла. Сейчас физиономия у него вытянулась, и вид был как у едока, который слишком поздно обнаружил, что проглотил устрицу не первой свежести.

— Мадлен говорит… — начал он и осекся, заметив синяк у Спода под глазом. И то сказать, синяк был такой, который невозможно не заметить, даже если у вас хватает собственных неприятностей. — Господи Боже мой, Родерик, вы упали?

— Упал! Как бы не так! Викарий засветил мне в глаз.

— О Боже! Какой викарий?

— Здесь, по-моему, только один викарий.

— Вы хотите сказать, вас ударил мистер Пинкер? Родерик, вы меня поражаете.

— Я сам был поражен. Настоящее откровение для меня, уверяю вас. Даже не подозревал, что викарии так виртуозно владеют левым хуком. Сначала он с большой ловкостью сделал ложный выпад, чтобы отвлечь мое внимание, а потом нанес штопорный удар, которым нельзя не восхищаться. Как-нибудь попрошу его, чтобы обучил меня этому приему.

— Вы что, не питаете к нему враждебных чувств?

— Разумеется, не питаю. Приятная маленькая схватка, какие тут могут быть обиды. Против Пинкера ничего не имею. А вот о поварихе не могу этого сказать. Она стукнула меня по голове тяжелой фаянсовой миской. Подкралась сзади, совсем не спортивно. Если не возражаете, пойду поговорю с ней.

Он с таким удовольствием предвкушал, как отчитает Эмералд Стокер, что я почувствовал легкий укор совести. Ведь мне предстояло сообщить ему, что надежды его тщетны.

— Не выйдет, — сказал я. — Ее здесь нет.

— Не мелите вздор. Она в кухне, где ей еще быть!

— К сожалению, ее там нет. Она сбежала с Гасси Финк-Ноттлом. Свадьба состоится, как только он получит разрешение архиепископа Кентерберийского.

Спод пошатнулся. У него был только один действующий глаз, и Спод ухитрился выжать из него все, что возможно.

— Это правда?

— Истинная правда.

— Ну тогда другое дело. Если Мадлен снова свободна… Вустер, дружище, спасибо, что сказали.

— Пожалуйста, Спод, старина, или, вернее, лорд Сидкап, старина.

Кажется, только сейчас папаша Бассет осознал, что стройный, элегантный молодой человек, стоящий с независимым видом у дивана, не кто иной, как Бертрам Вустер.

— Мистер Вустер… — начал было он, но умолк, судорожно сглотнул и нетвердым шагом направился к столу, где стояли напитки. Вид у него был безумный. Он смог заговорить, только пропустив щедрый глоток живительной влаги. — Я сейчас видел Мадлен.

— Да? Как она себя чувствует? — вежливо осведомился я.

— По-моему, сошла с ума. Говорит, что собирается замуж за вас.

Ну, я более или менее подготовил себя к чему-то подобному, и если не считать того, что меня затрясло, как бланманже на ветру, и того, что челюсть у меня отвисла как минимум на шесть дюймов, я ни единым знаком не выдал своего замешательства, чем выгодно отличался от Спода, который снова пошатнулся и взревел, точно бурый медведь, отдавивший себе лапу:

— Вы шутите!

Папаша Бассет горестно покачал головой. Глаза и щеки у него ввалились.

— Хотел бы я, чтобы это была шутка, Родерик. Неудивительно, что вы ошеломлены. Вполне разделяю ваши чувства. Совсем голову потерял. Не вижу никакого выхода. Когда Мадлен мне это сказала, я был как громом поражен.

Спод изумленно выпучил на меня свой одинокий глаз. Казалось, он не может взять в толк, что происходит. В глазу у него появилось недоуменное выражение:

— Она не может выйти замуж за это!

— Еще как может.

— Но этот еще хуже того, с рыбьей физиономией.

— Согласен. Намного хуже. Сравнения нет.

— Пойду поговорю с ней, — сказал Спод и вышел прежде, чем я успел выразить возмущение тем, что меня назвали это.

На мое счастье, в гостиную вошли Стиффи и Растяпа Пинкер, иначе, оставшись один на один с папашей Бассетом, вряд ли я нашел бы тему для легкой, живой и занимательной беседы.

Глава 19

Хоть нос у Пинкера, как и следовало ожидать, сильно распух с тех пор, как мы виделись в последний раз, однако сам он пребывал в превосходном расположении духа. Стиффи тоже вся сияла и лучилась от радости. Очевидно, ни тот ни другая не сомневались, что их ждет счастливый конец. Сердце у меня кровью облилось при виде этих юных олухов. Я внимательно наблюдал за лицом папаши Бассета, когда Спод расписывал ему левый хук Растяпы Пинкера, — оно явно не сулило ничего хорошего.

Землевладельцы, наделенные правом распоряжаться церковными приходами, предъявляют кандидатам на эти лакомые посты очень строгие требования, и левый хук, какой бы искусный он ни был, не числится в списке таких требований. Вот если бы папаша Бассет был спортивным тренером, гоняющимся за молодыми талантами, а Пинкер — многообещающим юнцом, которого можно подготовить к отборочному матчу из шести раундов, старый хрыч смотрел бы на него с умилением. А сейчас сэр Уоткин Бассет нацелил на Растяпу холодный, суровый взгляд, как если бы бедолага сидел на скамье подсудимых по обвинению в продаже свиней без лицензии или небрежении правилами противопожарной безопасности. Очевидно, над головой Растяпы Пинкера нависла беда, и на счастливый конец я не поставил бы и ломаного гроша.

Но Стиффи этого предвестия грозы, столь очевидного для моего проницательного ума, похоже, совершенно не ощущала. Внутренний голос не шептал ей на ухо, что она вот-вот с оглушительным треском шлепнется с небес на землю. Она ликовала, направо и налево расточая улыбки, совершенно уверенная в том, что дядюшкина подпись под официальным документом не более чем пустячная формальность.

— А вот и мы, дядя Уоткин, — с сияющей улыбкой проговорила она.

— Вижу.

— Я привела Гарольда.

— Это не укрылось от моего внимания.

— Мы с ним все обсудили и пришли к выводу, что должны заручиться твоим письменным разрешением.

С каждой минутой взгляд старикашки Бассета становился все холоднее и суровее, а я все явственнее ощущал, будто мы находимся в полицейском суде на Бошер-стрит. Для полного сходства не хватало только насморочного судебного пристава, спертого, хоть топор вешай, воздуха и слоняющихся в поисках работы молодых адвокатов.

— Боюсь, я не совсем тебя понимаю, — сказал папаша Бассет.

— Ну что ты, дядюшка Уоткин, чего ты не понимаешь! Речь идет о приходе Гарольда.

— Разве у мистера Пинкера есть приход? Мне об этом ничего не известно.

— Я говорю о том приходе, который ты собираешься ему дать.

— Да? — сказал папаша Бассет. Мне еще в жизни не приходилось слышать ничего противнее этого «да?». — Я только что видел Родерика, — добавил он, переходя к сути дела.

Услышав о Споде, Стиффи хихикнула, что, по-моему, было непростительной ошибкой. Бывают, конечно, случаи, когда игривое хихиканье уместно, но иногда оно не лезет ни в какие ворота. Я заметил, что папаша Бассет начал надуваться, прямо как та забавная круглая рыбина, что ловится у берегов Флориды, и к тому же еще и клокотать, наподобие вулкана, который готов извергнуться на окрестные поселения к ужасу их обитателей, запоздало сожалеющих о том, что они не обосновались где-нибудь в другом месте.

И даже сейчас Стиффи не осознала, что гроза вот-вот разразится. Она залилась серебристым смехом. Я замечал, что некоторые девицы выказывают крайнюю тупость в восприятии атмосферных явлений. Эти юные представительницы слабого пола, по-моему, не понимают, что в некоторых обстоятельствах серебристый смех более чем неуместен.

— У него, наверное, хороший фонарь.

— Прости, не понял.

— Ну, синяк под глазом у него есть?

— Да.

— Так я и знала! У Гарольда силы на десятерых хватит, потому что он сердцем чист. Так как же насчет письменного обещания, дядя Уоткин? Я прихватила с собой вечное перо. Давай приступим?

Я ожидал, что папаша Бассет взорвется, как бомба, упавшая на склад взрывчатых веществ. Однако вместо этого он продолжал хранить холодную неприступность, свойственную мировым судьям, сдирающим с молодых людей по пятерке за мальчишеские шалости.

— По-моему, ты чего-то недопонимаешь, Стефани, — отчеканил он металлическим голосом, каким некогда обращался к обвиняемому Вустеру. — Я не намерен вверять приход мистеру Пинкеру.

Для Стиффи эти слова были полнейшей неожиданностью. Она пошатнулась вся, от растрепанных ветром волос до самых каблучков, затрепетала и, наверное, упала бы, если бы не уцепилась за локоть Гарольда. Ее можно понять. Она была уверена, что все уладилось, и вдруг, как гром среди ясного неба, эти роковые слова. Бедняжка Стиффи сразу утратила все свое мужество, если можно говорить о мужестве в применении к юной барышне. Думаю, она почувствовала примерно то же, что и Спод, когда Эмералд Стокер шарахнула его по черепушке тяжеленной фаянсовой миской. Глаза у нее выпучились, и она пискнула срывающимся голосом:

— Но, дядя Уоткин! Ты же обещал!

Я бы мог ей сказать, что она зря старается — тщетно взывать к лучшим чувствам этого старого стервятника, ибо мировые судьи, даже если они в отставке, напрочь лишены подобных чувств. Слезы, дрожавшие в ее голосе, кажется, разжалобили бы и каменное сердце, но на папашу Бассета они произвели не больше действия, чем привычное щебетание канарейки.

— Всего лишь предварительно, — сказал старый хрыч. — Тогда я еще не знал, что мистер Пинкер так жестоко избил Родерика.

При этих словах Растяпа Пинкер, который прислушивался к разговору с полным равнодушием, точно чучело, набитое искусным таксидермистом, вдруг неожиданно подал признаки жизни, издав звук, напоминающий шипение воды в водопроводном кране. Другой бы и внимания не обратил на этот звук, но папаша Бассет, покосившись на Растяпу, коротко бросил:

— Да, мистер Пинкер?

Минуты через две Растяпа сначала тихо булькнул, а потом перешел на членораздельную речь.

— Я… э-э, — проговорил он, — э-э…

— Пожалуйста, продолжайте, мистер Пинкер.

— Это было… В том смысле, что это не было…

— Если бы вы взяли на себя труд изъясняться немного проще, мистер Пинкер, вы оказали бы неоценимую помощь в расследовании данного дела. Должен признаться, вашему стилю немного недостает простоты.

Такими вот плоскими, как подошва, остротами в надежде снискать в печати комментарий «смех в зале» папаша Бассет пробавлялся в свои прежние славные дни на Бошер-стрит, но на этот раз номер у него не прошел. У меня лично его шуточки не вызвали даже усмешки, у Растяпы Пинкера тоже — он только опрокинул изящную фарфоровую фигурку и покраснел еще ярче прежнего. Стиффи героически бросилась ему на выручку:

— Дядя Уоткин, нет необходимости разговаривать так, будто ты в суде.

— Извини, в чем дело?

— По-моему, будет лучше, если ты позволишь все тебе объяснить. Гарольд хотел сказать, что не он жестоко избил Родерика, а Родерик жестоко избил его.

— В самом деле? Я слышал совсем другое.

— Нет же, все было именно так.

— Готов выслушать твою версию этого прискорбного происшествия.

— Хорошо. Так вот. Гарольд разговаривал с Родериком нежно, как голубок, и вдруг Родерик ни с того ни с сего размахнулся и съездил ему по носу. Если не веришь мне, посмотри сам. У бедного Гарольда кровь хлестала, как версальский фонтан. Что, по-твоему, Гарольд должен был делать? Подставить другой нос?

— По-моему, мистеру Пинкеру не следовало забывать, что он служитель церкви. Он должен был пожаловаться мне, а я бы уж проследил за тем, чтобы Родерик принес ему свои извинения.

Раздался словно пушечный выстрел, стены задрожали. Это фыркнула Стиффи.

— Извинения! — вскричала она. — Да какой от них толк? Гарольд повел себя совершенно правильно. Он дал сдачи и одним ударом уложил Родерика. Любой на его месте поступил бы так же.

— Любой, кто не носит духовный сан.

— Ну что ты, дядя Уоткин, нельзя же все время думать о своем духовном сане. Не до того было. Родерик едва не убил Гасси Финк-Ноттла.

— А мистер Пинкер ему помешал? Боже правый!

Последовало молчание — папаша Бассет боролся с охватившими его чувствами. Тут Стиффи, как раньше Растяпа Пинкер при объяснении со Сподом, решила пустить в ход доброе слово. По ее выражению, Гарольд разговаривал со Сподом нежно, как голубок, и если память мне не изменяет, так оно и было. И сейчас Стиффи сама заворковала, как голубка. Барышни умеют лепетать ласково и трогательно, если считают, что это поможет делу.

— Не похоже на тебя, дядя Уоткин! Неужели ты отступишь от своего обещания?

Тут я бы мог ей возразить: как раз очень даже на него похоже.

— Не могу поверить, что ты способен так жестоко поступить со мной. Я тебя не узнаю, дядя Уоткин. Ты всегда был такой добрый. Я так тебя люблю и уважаю. Ты мне как отец. Неужели ты хочешь теперь бросить все псу под хвост?

Такая страстная мольба, безусловно, тронула бы любого. Только не папашу Бассета. По-моему, он начисто лишен жалости и сострадания.

— Если за этим странным выражением скрывается просьба изменить мои намерения и предоставить мистеру Пинкеру приход, то должен тебя разочаровать. Я этого не сделаю. Считаю, что он недостоин места приходского священника, он себя показал с самой худшей стороны. Удивляюсь, что после всего случившегося у него хватает совести оставаться помощником викария.

Безусловно, это было тяжкое обвинение, и, услышав его, Растяпа Пинкер не то охнул, не то икнул. Я бросил на старого сквалыгу холодный взгляд и поджал губы, хотя сомневаюсь, что он заметил, какое презрение выражалось у меня на лице, потому что его внимание было приковано к Стиффи. Она густо покраснела и стала почти того же цвета, что Растяпа Пинкер, и до меня явственно донеслось зубовное лязганье. Сквозь эти свои стиснутые зубы она произнесла:

— Значит, вот как ты настроен?

— Да.

— Это твое окончательное решение?

— Безусловно.

— И ты его не изменишь?

— Никогда.

— Ясно, — сказала Стиффи и прикусила зубами нижнюю губку. — Ну, ты еще об этом пожалеешь.

— Не думаю.

— Пожалеешь. Вот подожди, дядя Уоткин, тебя начнут мучить угрызения совести. Ты еще не знаешь, на что способна женщина, — проговорила Стиффи, подавив рыдания — а может быть, опять же это была икота, — и выбежала из комнаты.

Едва она скрылась, как вошел Баттерфилд. Папаша Бассет воззрился на него с плохо скрытой досадой, с какой раздражительные субъекты обычно смотрят на дворецких, которые являются не вовремя.

— Да, Баттерфилд? В чем дело? Что вам нужно?

— Констебль Оутс хочет с вами поговорить, сэр.

— Кто?

— Констебль Оутс, из полиции, сэр.

— Что ему нужно?

— Как я понял, у него появилась улика, с помощью которой можно установить, кто из мальчиков бросил в вас крутое яйцо, сэр.

Эти слова подействовали на папашу Бассета, как звук сигнальной трубы на полковую лошадь, хотя, честно сказать, я никогда не видел полковой лошади. Старикашка мгновенно преобразился. Лицо у него оживилось и приобрело то выражение, какое можно наблюдать у гончей, напавшей на след. Он не вскричал «Ату-ту-ту!» — наверное, просто не знал такого слова, — но пулей выскочил из комнаты, а за ним на почтительном расстоянии последовал Баттерфилд.

Растяпа Пинкер, водворив на место фотографию в рамке, которую он успел смахнуть с ближайшего столика, сдавленным голосом спросил:

— Как ты думаешь, Берти, что Стиффи имела в виду?

Мне и самому было бы интересно узнать, что крылось за словами юной пигалицы. Во всяком случае, по-моему, что-то зловещее. В выражении «вот подожди» явно слышалась угроза. Вопрос Растяпы Пинкера отнюдь не был праздным.

— Трудно сказать, — подумав, ответил я, — что ей могло взбрести на ум.

— Она такая вспыльчивая.

— Что есть, то есть.

— Знаешь, мне как-то тревожно.

— Тебе-то что? Пусть папаша Бассет тревожится. Зная Стиффи, я бы на его месте…

Если бы мне удалось договорить, то я бы заключил словами: «…упаковал вещи и слинял в Австралию», но, случайно взглянув в окно, я лишился дара речи.

Окно выходило на подъездную аллею, и оттуда, где я стоял, мне была видна парадная лестница. Когда я увидел, кто поднимается по ступенькам, сердце у меня подпрыгнуло и оборвалось.

Это был Планк. Квадратная загорелая физиономия, решительный шаг — ошибки быть не могло. Еще минута — Баттерфилд проведет его в гостиную, и мы с ним встретимся. От ужаса я совсем потерял голову и не представлял себе, как поступить.

Первой мыслью было дождаться, когда он войдет в дом, и тогда сразу выскочить из окна, благо оно было распахнуто. Думаю, Наполеон на моем месте поступил бы именно так. Я решил, как сказала бы Стиффи, не тянуть кота за хвост, но вдруг смотрю — под окном слоняется скотч-терьер Бартоломью. Тут я понял, что придется фундаментально пересмотреть разработанную ранее стратегию. Нельзя вылезать из окна на глазах у скотч-терьера, тем более если он, как Бартоломью, склонен во всем видеть дурное. Со временем он, безусловно, поймет, что принял за грабителя, удирающего с добычей, обыкновенного безобидного гостя, и охотно принесет свои извинения, но к тому времени мои нижние конечности будут все в дырках, как швейцарский сыр.

Следуя альтернативной стратегии, я нырнул за диван, шепнув Растяпе Пинкеру: «Никому ни слова! Не хочу, чтобы этот тип меня видел», — и устроился там, как черепаха в панцире.

Глава 20

Хорошо известно не только в «Трутнях», но и повсеместно, что Бертрам Вустер умеет держать удар и не теряет лица, как бы сурово ни обходилась с ним жизнь. Дубинкою судьбы избитый в кровь, он головы своей пред ней не склонит, как сказал не помню кто. Словом, Бертрам не из трусливых.

Однако должен признаться, что, сидя скорчившись в своем убежище, я понемногу начал заводиться. Тотли-Тауэрс, как я уже говорил, действовал на меня угнетающе. По-моему, жить в этом проклятом месте совершенно невозможно. То гнездишься на комодах, как горный орел, то, как утка, ныряешь за диваны. Занятие, замечу, само по себе довольно хлопотное и неблагодарное, к тому же оно крайне пагубно сказывается и на состоянии души, и на состоянии складки на брюках. Ну, скажите, как тут не заводиться!

Я все больше ожесточался против этого самого Планка, который, похоже, преследует меня, будто фамильное привидение. Какая нелегкая его сюда принесла? Как Тотли-Тауэрс ни ужасен, но по крайней мере я надеялся, что встреча с Планком мне тут не грозит. У него прекрасный дом в Хокли, и непонятно, почему, черт подери, ему там не сидится.

Мое раздражение распространялось и на туземцев, с которыми Планк общался в ходе своих экспедиций. Он сам говорил, что много лет подряд являлся, куда его не звали — то в Бразилию, то в Конго, то еще куда-нибудь. И ни один из аборигенов даже не потрудился проткнуть его копьем или, на худой конец, пустить в него отравленную стрелу из фамильного духового ружья. Тоже мне, дикари называется! Вот раньше были дикари так дикари, я о них в детстве читал. Попадись им Планк, он и охнуть бы не успел, как угодил бы в колонку некрологов. По сравнению с ними нынешний дикарь — отпетый лодырь и непротивленец. Ему на все наплевать. Пусть другие суетятся. Пусть Джордж отдувается. И куда человечество идет, страшно подумать!

Из моего укрытия я мог обозреть лишь очень ограниченную часть пространства, но, углядев пару грубых башмаков, обувь землепроходца, я сообразил, что в отворившуюся дверь Баттерфилд ввел Планка, и минуту спустя, когда вошедший заговорил, догадка моя подтвердилась. У Планка был голос, который, раз услышав, надолго сохранишь в памяти.

— Привет, — сказал он.

— Здравствуйте, — ответил Растяпа Пинкер.

— Хорошая погодка.

— Очень хорошая.

— Что здесь происходит? Почему в парке палатки, качели и прочий вздор?

Когда Растяпа объяснил, что недавно закончился ежегодный школьный праздник, Планк поспешил выразить удовлетворение, что эта напасть его миновала. Школьные праздники, сказал он, чреваты опасностью, благоразумным людям следует всячески их избегать, особенно если там затевается конкурс на самого хорошенького младенца.

— А у вас проводился конкурс среди младенцев?

— Да, как обычно. Матери всегда на этом настаивают.

— Да, матерей-то и нужно опасаться, — сказал Планк. — Эти звереныши и сами по себе тоже порядочная гадость — того и гляди обслюнявят вас с головы до ног, и это еще в лучшем случае, — а их мамаши так просто опасны для общества. Вот посмотрите, — сказал он, видимо, задирая штанину. — Видите шрам на икре? Однажды в Перу я имел глупость согласиться быть судьей конкурса на самого хорошенького младенца. Мамаша одного из тех, кто удостоился всего лишь поощрительного отзыва, пырнула меня туземным кинжалом, когда я спускался с кафедры, за которой держал речь. Боль была страшная, до сих пор нога к дождю ноет. Как говорит один мой приятель, рука, качающая колыбель, правит миром. Не знаю, насколько это верно, но с кинжалом эта рука управляется весьма умело.

Признаться, мне пришлось до некоторой степени пересмотреть тот суровый приговор, который я вынес современным дикарям, обвинив их в лености и равнодушии. Возможно, в последнее время туземцы-мужчины утратили былую хватку, но туземные дамы, видимо, все еще отличаются здравым подходом к жизни, хотя, конечно, если речь идет о Планке и ему подобных, тут пырнуть кинжалом в икроножную мышцу — не более чем первый шаг в нужном направлении, проба пера, так сказать.

— Вы живете в этих краях? — спросил Планк, видимо, намереваясь поболтать.

— Да, здесь, в деревне.

— В Тотли?

— Да.

— А команда регби тут есть, не знаете?

Пинкер ответил, что нет, что здешние спортсмены предпочитают футбол по правилам Национальной ассоциации. Услышав это, Планк воскликнул: «Боже правый!» — должно быть, содрогнувшись от отвращения.

— А вы когда-нибудь играли в регби?

— Немного.

— Стоит заняться им всерьез. Самый лучший вид спорта. Пытаюсь сколотить в Хокли классную команду, гордость Глостершира. Тренирую своих молодцов ежедневно, и они выдают неплохие результаты, в самом деле очень неплохие. Кто мне нужен, так это пропфорвард.

Нужен ему был пропфорвард, а получил он папашу Бассета, который в этот момент торопливым шагом вошел в гостиную. Последовал короткий обмен приветствиями: «Добрый вечер, Планк», «Добрый вечер, Бассет».

— Любезно с вашей стороны навестить меня, — сказал папаша Бассет. — Хотите выпить?

— Ах! — вздохнул Планк, и стало понятно, что он только этого и ждал.

— Пригласил бы вас к обеду, но, к сожалению, повариха сбежала с одним из наших гостей.

— С его стороны весьма разумный поступок. Уж если сбегать, то с поварихой. Хорошую повариху в наше время днем с огнем не сыщешь.

— Теперь у нас в доме весь распорядок нарушен. Ни дочь, ни племянница не способны приготовить даже самых простых блюд.

— Придется вам ходить в трактир.

— По-видимому, единственный выход.

— Вот в Западной Африке всегда можно заглянуть к туземному вождю и пообедать чем бог послал.

— Но мы не в Западной Африке, — возразил папаша Бассет, как мне показалось, довольно раздраженно. По-моему, его можно было понять. Когда попадаешь в передрягу, а тебе начинают говорить, как было бы хорошо, если бы ты был не здесь, а там, где тебя нет, это всегда злит.

— В Западной Африке мне часто приходилось обедать в гостях, — продолжал Планк. — Туземцы в мою честь закатывали шикарные обеды, хотя всегда присутствовал страх, что главное лакомство, которым вас потчуют, — это какой-нибудь родственник жены хозяина, зажаренный на медленном огне и приправленный острым местным соусом. Какой уж тут аппетит, хотя червячка заморить можно, особенно если с голоду умираешь.

— Да уж, могу себе представить.

— Впрочем, дело вкуса.

— Совершенно справедливо. Вы хотели меня видеть по какому-то делу, Планк?

— Да нет, ничего особенного.

— Тогда, если вы меня извините, я вернусь к Мадлен.

— Кто такая Мадлен?

— Моя дочь. Когда вы пришли, у нас с ней был серьезный разговор.

— С девицей что-нибудь стряслось?

— Да, страшная неприятность. Собирается вступить в брак, который не принесет ей ничего, кроме несчастья.

— Все браки приносят несчастье, — сказал Планк, который, кстати сказать, судя по всему, был холостяк. — В результате браков появляются младенцы, а где младенцы, там конкурсы на самого хорошенького из них. Я уже рассказал этому джентльмену, что со мной случилось в Перу, и показал ему шрам у меня на ноге, который я заработал по собственной глупости, согласившись судить конкурс среди младенцев. Хотите посмотреть?

— Может быть, в другой раз.

— В любое время, когда пожелаете. Почему этот брак принесет вашей дочери несчастье?

— Потому что мистер Вустер ей не пара.

— Кто такой мистер Вустер?

— Тот субъект, за которого она собирается выйти замуж. Типичный молодой бездельник, каких в наше время так много.

— Я знавал парня по фамилии Вустер, но едва ли это он, потому что моего Вустера недавно в Замбези съел крокодил, то есть он не в счет. Ладно, Бассет, возвращайтесь к дочери и передайте ей от меня, что если она начнет выходить замуж за каждого встречного и поперечного, значит, у нее с головой не все в порядке. Ей бы посмотреть, как живут жены туземных вождей, тогда у нее живо пропало бы желание делать глупости. Ох и жизнь у этих женщин! Только и знают, что толкут маис и рожают хорошеньких младенцев. Ну, Бассет, всего доброго, не стану вас задерживать.

Хлопнула дверь, это папаша Бассет вышел из гостиной, и Планк снова обратился к Пинкеру:

— Специально не стал ничего объяснять этому старому ослу — боюсь, до смерти заговорит, а у меня ведь дело. Не скажете ли, случайно, где можно найти парня по фамилии Пинкер?

— Моя фамилия Пинкер.

— Вы уверены? Кажется. Бассет сказал, что вы Вустер.

— Нет, Вустер — это тот, который собирается жениться на дочери сэра Уоткина.

— Да-да, теперь понял. Неужели вы тот, кто мне нужен? Пинкер, которого я ищу, — викарий.

— Да, я викарий.

— Правда? В самом деле вы совершенно правы. Вижу, воротничок у вас застегивается сзади. Вы не Г. П. Пинкер, случайно?

— Да.

— Несколько лет назад играли пропфорвардом за Оксфорд и сборную Англии?

— Да.

— Скажите, не заинтересует ли вас должность приходского священника?

Раздался грохот, и я понял, что Растяпа от избытка чувств опрокинул очередной столик. А потом охрипшим голосом проговорил нечто в том смысле, что получить приход — его самое заветное желание; и Планк сказал, что рад это слышать.

— Наш священник в Хокли слагает с себя обязанности, ему вот-вот стукнет девяносто, и я изъездил все окрестности в поисках замены. Задача невероятно трудная, ведь мне нужен хороший пропфорвард, а среди священников мало кто отличит футбол от волейбола. Не видел, к сожалению, как вы играете, потому что долго жил за границей, но ваше прошлое говорит само за себя. Думаю, вы классный игрок. Итак, можете приступать к своим обязанностям, как только старик Беллами уйдет на покой. Вернусь домой и сразу же отправлю вам письмо с официальным предложением.

Растяпа сказал, что не знает, как его благодарить, а Планк ответил, что не стоит благодарности.

— Это я должен вас благодарить. У нас в Хокли с хавбеками и полузащитниками полный порядок, но в прошлом году мы продули Верхнему Бличингу из-за того, что наш пропфорвард совсем мышей не ловит. Ничего, в этом году мы им покажем. Какое счастье, что я вас нашел, а все благодаря моему другу, старшему инспектору Уитерспуну из Скотленд-Ярда. Сегодня он мне позвонил и сказал, где вас найти. Сказал, что, если я наведаюсь в Тотли-Тауэрс, мне наверняка дадут ваш адрес. Удивительно, как эти парни из Скотленд-Ярда все разнюхивают. Думаю, тут сказывается многолетний опыт. Что это за шум?

Растяпа Пинкер сказал, что ничего не слышит.

— Вроде бы кто-то подавился. По-моему, тут, за диваном. Взгляните, пожалуйста.

Растяпа Пинкер сунулся ко мне за диван.

— Никого нет, — соврал он, великодушно рискуя бессмертием души ради спасения друга.

— Мне показалось, там собаку тошнит, — сказал Планк.

Действительно, я громко поперхнулся, когда услышал про черное вероломство Дживса, и упустил из виду, что молчание — золото, особенно в данных обстоятельствах. Глупо, конечно, с моей стороны, но черт подери, если годами пригреваешь на своей груди личного камердинера и вдруг на ровном месте обнаруживаешь, что он, этот камердинер, намеренно натравливает на тебя ученых исследователей Бразилии, то ты вправе вести себя как собака, которую тошнит.

Такой подлости я от Дживса не ожидал и был настолько ошеломлен, что на минуту-другую потерял нить разговора. Потом туман рассеялся, и до меня дошло, что Планк переменил тему:

— Интересно, как там идут дела у Бассета с дочерью? Вы что-нибудь знаете об этом самом Вустере?

— Он один из моих лучших друзей.

— А Бассет, кажется, его недолюбливает?

— Да.

— Ну что ж, о вкусах не спорят. Которая из двух девиц Мадлен? Я видел обеих, хотя мы не знакомы. Мадлен — это козявка с голубыми глазищами?

Представляю, как передернуло Растяпу Пинкера, когда его возлюбленную назвали козявкой, хотя, конечно, умом он должен был понимать, что она и есть козявка. Впрочем, ответил он без тени раздражения:

— Нет, это племянница сэра Уоткина, Стефани Бинг.

— Бинг? Почему это имя мне что-то напоминает? Ну да, конечно. Старина Джонни Бинг, он однажды был со мной в экспедиции. Такой рыжеволосый… Сто лет его не видел. Бедолага, его как-то укусила пума, и говорят, он до сих пор каждый раз осторожничает, когда надо сесть. Значит, Стефани Бинг, да? Полагаю, вы с ней знакомы?

— Знаком, и очень хорошо.

— Славная девушка?

— По-моему, да. С вашего разрешения, пойду порадую ее хорошей новостью.

— Какой?

— О приходе.

— Ах ну да. Думаете, ей это интересно?

— Уверен в этом. Мы собираемся пожениться.

— Боже правый! Что, никак не отвертеться?

— Я бы ни в коем случае не хотел отвертеться.

— Поразительно! Я вот однажды на попутных машинах удирал из Иоганнесбурга в Кейптаун, чтобы только отвертеться от женитьбы, а вас такая перспектива радует. Ну да ладно, вкусы бывают разные, идите к своей Стефани Бинг. А я перед уходом перекинусь парой слов с Бассетом. Он тоску на меня наводит, но ничего не попишешь — приличия надо соблюдать.

Хлопнула дверь, и воцарилась тишина. Я выждал несколько минут на всякий случай, убедился, что путь свободен, вылез из-за дивана и принялся разминать затекшие конечности. В эту минуту дверь отворилась и вошел Дживс с подносом в руках.

Глава 21

— Добрый вечер, сэр, — сказал он. — Не желаете ли аперитив? Я помогаю мистеру Баттерфилду. В данный момент он подслушивает под дверью комнаты, где сэр Уоткин беседует с мисс Бассет. Мистер Баттерфилд собирает материал для своих мемуаров и старается использовать для этого любую возможность.

Я бросил на Дживса один из моих особенных взглядов. Я был холоден и тверд, как крутое яйцо, которым запустили в Бассета. Я, как никогда, был полон праведного негодования:

— Чего я желаю, Дживс? Во всяком случае, не кусок клеклого хлеба с дохлой сардинкой…

— С анчоусом, сэр.

— Ну, пусть с анчоусом. Не будем мелочиться. Я требую объяснений, я на них настаиваю.

— Сэр?

— Надеетесь, вам с помощью этого вопроса удастся уклониться от темы? Отвечайте, Дживс, просто, без обиняков, да или нет. Зачем вы направили Планка в Тотли-Тауэрс?

Я думал, он от этого вопроса сникнет, как мокрый носок, но он даже бровью не повел:

— Печальный рассказ о горестях мисс Бинг ранил мое сердце, сэр. Случайно повстречав эту молодую леди, я заметил, что она крайне огорчена отказом сэра Уоткина передать приход мистеру Пинкеру. Я сразу понял, что в моих силах помочь ее горю. На почте в Хокли мне сообщили, что местный священник вскоре собирается уйти на покой, и поскольку я был осведомлен о том, что майор Планк желает усилить линию нападения своей футбольной команды, мне пришла в голову блестящая мысль — познакомить его с мистером Пинкером. Мистеру Пинкеру необходимо получить приход, для того чтобы сочетаться брачными узами с мисс Бинг, а майору Планку нужен такой священник, как мистер Пинкер с его опытом игры в качестве пропфорварда, чтобы успешно сражаться с другими командами на футбольном поле. Мне показалось, что интересы мистера Пинкера и майора Планка совершенно сов падают.

— Ваш расчет оправдался. Растяпа Пинкер прошел на ура.

— Он сменит мистера Беллами?

— Сразу как только Беллами уйдет на покой.

— Счастлив это слышать, сэр.

Я ответил не сразу — затекшая нога причиняла боль. Растерев икру, я, по-прежнему холодно, проговорил:

— Вы-то, может быть, и счастливы, но обо мне этого не скажешь, особенно в последние четверть часа. Пришлось сидеть скорчившись за диваном и трястись от страха, что в любую минуту Планк меня обнаружит. Вы не удосужились представить себе, что будет, если мы с ним встретимся?

— Я был уверен: вы с вашим острым умом найдете способ избежать встречи с майором Планком, сэр, и я не ошибся. Вы прятались за диваном?

— Скорчившись в три погибели.

— Необыкновенно удачный маневр, сэр, если позволите заметить. Свидетельствует о быстроте реакции и редкой находчивости, которые трудно переоценить, сэр.

Лед растаял. Не будет преувеличением сказать, что я растрогался. Не так уж часто окружающие изливают на меня бальзам похвал, а такие, например, как тетя Агата, вообще никогда словечка доброго обо мне не вымолвят. Я еще смаковал — по-моему, в данном случае глагол «смаковать» уместен — такие приятные выражения, как «острый ум», «быстрая реакция» и «редкая находчивость», как вдруг, вспомнив о маячившей впереди свадьбе с Мадлен Бассет, вздрогнул так сильно, что Дживс поинтересовался, не захворал ли я. Я потряс башкой:

— Физически нет, Дживс, а вот психологически — да.

— Я не совсем вас понимаю, сэр.

— Так вот вам новость из уст самого Бертрама Вустера. Я женюсь.

— В самом деле, сэр?

— Да, Дживс, я женюсь. Грядет обряд венчания.

— Не будет ли с моей стороны вольностью, если спрошу…

— …на ком? Могли бы и не спрашивать. Гасси Финк-Ноттл сбежал с Эмералд Стокер, в результате возник… э-э… как это называется?

— Может быть, вакуум, сэр?

— Именно. Возник вакуум, и я призван его заполнить. Если, конечно, вы не придумаете, как мне выпутаться.

— Все мои помыслы я обращу на решение этой проблемы, сэр.

— Благодарю вас, Дживс, — сказал я и приготовился продолжать в том же духе, но в этот момент увидел, как отворяется дверь, и онемел от страха. К счастью, это оказался не Планк, а Стиффи.

— Привет, — сказала она. — Я ищу Гарольда.

Взглянув на девицу, я понял, что Дживс был прав. Она совсем пала духом. Лоб нахмурен, и общий облик свидетельствует о душевных страданиях. Мне было приятно, что я могу подмешать в ее жизнь немного солнечного света. Отложив до поры мои собственные тревоги, я сказал:

— А он ищет тебя. У него потрясающие новости. Ты знаешь Планка?

— Да. А что?

— Сейчас объясню. До сих пор он был для тебя некой абстрактной личностью, обитающей где-то в Хокли и продающей статуэтки из черного янтаря. Но у этой личности есть и другая сторона.

Стиффи выказала признаки нетерпения:

— Если ты думаешь, что Планк меня интересует…

— Так он тебя не интересует?

— Нисколько.

— Ничего, сейчас заинтересует. У него, как я уже сказал, есть другая сторона. Он землевладелец и имеет право распоряжаться церковными приходами. Не буду тянуть, всегда лучше, если есть возможность, сразу брать быка за рога. Короче — Планк отдает приход Гарольду.

Я не ошибся, предполагая, что это известие в корне изменит настроение девицы. Вообще-то мне не приходилось видеть, как покойник соскакивает с катафалка и становится душой общества, но Стиффи наглядно продемонстрировала подобное превращение, когда мои слова просочились в ее сознание. Ее глаза, вернее, голубые глазищи, как справедливо заметил Планк, вспыхнули ярким светом, и ликующий вопль сорвался с ее губ. Но затем взгляд у нее снова затуманился — видимо, ей в душу закрались сомнения.

— Это правда?

— Совершенная правда.

— Или ты меня дурачишь?

Я надменно вскинул голову:

— И в мыслях не было. По-твоему, Бертрам Вустер способен на такие шуточки? Вселить в человека надежду, а потом… как там, Дживс?

— Разбить ее вдребезги, сэр.

— Благодарю вас, Дживс.

— Не стоит, сэр.

— Сведения достовернейшие, Стиффи. Прямо из первых рук. Я присутствовал при разговоре. Сидел за диваном.

И все-таки Стиффи казалась растерянной:

— Не понимаю. Ведь Планк даже не знаком с Гарольдом.

— Их свел Дживс.

— Это правда, Дживс?

— Да, мисс.

— Ах, какой вы молодчина!

— Благодарю вас, мисс.

— И он в самом деле отдает приход Гарольду?

— Да, приход в Хокли, — подтвердил я. — Он сегодня же напишет Гарольду письмо с официальным предложением. Тамошний священник еще священнодействует, но он стар, немощен и мечтает сложить с себя полномочия, как только ему найдут дублера. Судя по всему, Растяпа ринется в Хокли спасать души прихожан в ближайшие дни.

Мой искренний и убедительный тон развеял последние сомнения Стиффи. Дурные предчувствия как рукой сняло. Глаза засверкали, словно те самые две звезды, о которых поется в песне, она издала дикий вопль и пустилась в пляс. Потом вдруг остановилась и спросила:

— Интересно, каков собою Планк?

— В каком смысле?

— Ну, например, он бородатый?

— Нет.

— Это хорошо. Я хочу его поцеловать, а борода может послужить препятствием.

— И мысль эту из головы выбрось, — возразил я, ибо психология Планка была для меня все равно что открытая книга. Высказывания этого закоренелого холостяка убедили меня, что он скорее даст проткнуть себе икроножную мышцу туземным кинжалом, чем согласится, чтобы прекрасные девы осыпали поцелуями его лицо. — Его хватит удар.

— Все-таки я должна кого-нибудь поцеловать. Дживс, можно, я вас поцелую?

— Нет, благодарю вас, мисс.

— А тебя, Берти?

— Лучше не надо.

— Тогда пойду поцелую дядю Уоткина, хотя в последнее время он ведет себя как скотина чистейшей воды.

— Думаешь, только в последнее?

— А поцеловав, выложу ему новости — надо его проучить, пусть поймет, что сам упустил свое счастье. Скажу, что, отказавшись от Гарольда, он поступил как тот индеец.

Честно говоря, я не понял, куда она клонит:

— Какой индеец?

— Один дикарь-простофиля — я о нем читала со своей гувернанткой, — он сдуру собственными руками выбросил… как там, Дживс?

— Жемчужину, ценнее во сто крат всех их сокровищ, вместе взятых, мисс.

— А-а, ну да. Надеюсь, скажу я ему, что священник, которого он себе найдет, будет насморочный, косноязычный и худосочный. Ой, заговорила о дяде Уоткине и вспомнила — теперь мне это уже ни к чему.

И она, как фокусник, извлекающий кролика из шляпы, выудила из тайников своих одежд черную кикимору.

Глава 22

Уж лучше бы Стиффи достала гремучую змею. Я в ужасе уставился на уродца. Только его мне сейчас и не хватало для полного счастья.

— Откуда у тебя это? — спросил я сиплым, срывающимся голосом.

— Стянула.

— Ради всего святого, зачем?

— Неужели не ясно? Чтобы пойти к дяде Уоткину и сказать ему, что если он не выполнит данного Гарольду обещания, то не видать ему его драгоценной статуэтки. Политика с позиции силы — так ведь это называется, Дживс?

— Иначе говоря, шантаж, мисс.

— Да, иначе говоря, шантаж. Если имеешь дело с такими типами, как дядя Уоткин, все средства хороши. Но теперь, когда Планк разрешил наши трудности и нет нужды прибегать к крайним мерам, эта вещь мне больше не нужна, и, по-моему, самое разумное — поставить ее на место, пока не хватились. Берти, пойди и отнеси ее в комнату, где хранится коллекция. Вот тебе ключ.

Я отпрянул, как если бы она дала мне подержать скотч-терьера Бартоломью. Я считаю себя preux chevalier и тем горжусь, мне нравится угождать прекрасным дамам — по мере возможности, но бывают моменты, когда приходится объявлять nolle prosequi. Сейчас настал именно такой момент. При одной мысли о том, чтобы пойти на опасное дело, которое мне предлагала Стиффи, я покрылся гусиной кожей.

— И близко не подойду к проклятой комнате! С моим везеньем я сразу наткнусь на твоего дядю Уоткина под ручку со Сподом — и как мне им объяснить, что я там делаю и каким образом проник в запертую на ключ комнату? Кроме того, я не могу разгуливать по дому, когда здесь Планк.

Стиффи залилась своим так называемым серебристым смехом, которым, по-моему, как я уже писал, она бессовестно злоупотребляла:

— Дживс мне рассказал про тебя и про Планка. Ужасно смешно.

— Рад, что тебе смешно. Мне лично было совсем не до смеха.

Дживс, как всегда, нашел выход из положения:

— Если вы передадите означенную вещь мне, мисс, я позабочусь о том, чтобы она вернулась на место.

— Благодарю вас, Дживс. Ладно, до свидания. Пойду отыщу Гарольда, — сказала Стиффи и удалилась, грациозно пританцовывая.

Я пожал плечами:

— Ох уж эти женщины, Дживс!

— Да, сэр.

— Ну и народ!

— Да, сэр.

— Помните, что я вам сказал о Стиффи, когда мы были в Тотли-Тауэрсе в прошлый раз?

— Нет, к сожалению, в данный момент не припоминаю, сэр.

— Она еще подсунула мне каску полицейского Оутса, а тут как раз папаша Бассет и его прихвостни ворвались в мою комнату с обыском. Предвосхищая будущее, я тогда обратил ваше внимание на то, что Стиффи, по которой, как известно, психушка плачет, собралась замуж за преподобного Г. П. Пинкера, самого придурковатого из тех, кто когда-либо вещал прихожанам о хеттеях и хананеях, и задался вопросом, чего же ожидать от их отпрысков, если таковые явятся на свет.

— Да, сэр, теперь вспоминаю.

— Унаследуют ли они, спрашивал я себя, совокупную дурь обоих родителей?

— Да, сэр, насколько могу припомнить, вас особенно тревожила судьба нянь, гувернеров и школьных преподавателей, которые возьмут на себя ответственность за воспитание вышеупомянутых отпрысков…

— …не подозревая, с чем им придется столкнуться. Совершенно верно. Эта мысль до сих пор меня гложет. Однако нам сейчас недосуг углубляться в данный предмет. Возьмите-ка лучше черную кикимору и не мешкая водворите ее на место.

— Да, сэр. Коль предстоит тебе свершенье, верши его без промедленья, — сказал он, направляясь к двери, а я в который уже раз восхитился тем, как складно он сочиняет.

Теперь самое время, подумал я, прибегнуть к стратегии, разработанной мною с самого начала, а именно — бежать отсюда через окно. Пока Планк шляется по дому и в любой момент может ввалиться сюда, поближе к напиткам, самое безопасное для меня — удалиться в тисовую, или рододендроновую, аллею и отсидеться там, пока он не уберется восвояси. Итак, в соответствии с планом я поспешил к окну и — представьте себе мой испуг и досаду — обнаружил, что Бартоломью, вместо того чтобы прогуливаться по парку, устроил себе сиесту на травке под окном. Я уже перекинул ногу через подоконник и только тогда заметил мерзкое животное. Еще секунда — и я бы упал прямо на него, подобно летнему дождю, что низвергается нежданно с небес на землю, как сказал не помню кто.

Легко догадаться, что это impasse[33], как говорят французы. Я стоял, обдумывая свое положение, когда за дверью послышались шаги. Коль предстоит тебе свершенье, верши его без промедленья, сказал я себе и снова бросился за диван, побив на долю секунды свой предыдущий рекорд.

Лежа в своем тесном закутке, я удивлялся, почему не слышно никакого разговора. До сих пор все входящие начинали чесать языки, как только переступали порог. Странно, подумал я, теперь ко мне, кажется, занесло парочку глухонемых. Однако, осторожно выглянув из-за дивана, я понял, что ошибся. Это была вовсе не парочка глухонемых, а Мадлен. Она направлялась к фортепиано, и шестое чувство мне подсказало, что сейчас она примется петь старинные народные песни. Как я уже упоминал, на досуге Мадлен довольно часто предавалась этому занятию. Она особенно усердствовала в минуты бурных переживаний, когда желала успокоиться. Вот и сейчас, видно, настала такая минута.

Мои опасения оправдались. Мадлен принялась голосить и пропела две песни кряду, не переводя дыхания и при мысли о том, что подобное испытание будет моим уделом на всю оставшуюся жизнь, я похолодел. У меня всегда была своего рода аллергия на старинные народные песни, и чем они стариннее, тем пуще аллергия.

К счастью, не успела Мадлен начать третью балладу, как послышались тяжелые шаги, дверь отворилась, кто-то шумно засопел и произнес голосом Спода, хриплым от избытка чувств: «Мадлен!»

— Мадлен, а я везде тебя ищу.

— О, Родерик! Как твой глаз?

— Мне сейчас не до глаза, — сказал Спод. — Я не о глазах пришел рассуждать.

— Говорят, если приложить бифштекс, отек спадет.

— И не о бифштексах. Сэр Уоткин сообщил мне ужасную новость о тебе и о Вустере. Это правда, что ты собираешься за него замуж?

— Да, Родерик, это правда.

— Как ты можешь любить этого осла, этого дебила Вустера?! — вскричал Спод, и я нашел его слова чрезвычайно грубыми. «Выбирайте выражения, Спод», — мог бы я сказать, выпрямившись во весь рост и глядя ему прямо в глаза. Однако по ряду соображений я ничего такого не сказал, а, напротив то го, остался сидеть, скрючившись за спинкой дивана. Мадлен вздохнула, а может, просто под диваном гулял сквозняк.

— Нет, Родерик, я его не люблю. Моя душа к нему нисколько не стремится. Но мой долг подарить ему счастье.

Спод сказал «Тьфу!» или что-то вроде того.

— Ради всего святого! — воскликнул он. — Зачем? Какое тебе дело до этого жалкого червя Вустера и его счастья?

— Родерик, он меня любит. Ты ведь, наверное, заметил, как он на меня смотрит? Его взгляд полон немого обожания.

— Делать мне больше нечего, что ли, как заглядывать Вустеру в глаза? Воображаю, какой взгляд у этого тупицы. Мадлен, давай объяснимся начистоту.

— Я тебя не понимаю, Родерик.

— Сейчас поймешь.

Видимо, произнеся «сейчас поймешь», он схватил ее за руку, потому что она громко вскрикнула «Ой!». Моя догадка подтвердилась, когда она сказала, что он причинил ей боль.

— Прости, прости, — забормотал Спод. — Но я не могу допустить, чтобы ты сломала себе жизнь. Нельзя тебе выходить за Вустера. Ты должна выйти за меня.

Я был «за», как говорится, и сердцем и душой. Озолоти меня — Спода я не полюблю, это факт, но эти речи его мне очень понравились. Осталось поднажать еще немного, и Бертрам будет свободен от своих почетных обязательств. Жаль только, что Спод так долго раскачивался.

— Я тебя полюбил, когда ты была вот такой.

Не имея возможности видеть Спода, я так и не узнал, какого роста была Мадлен, когда Спод ее полюбил, но, по моим предположениям, он держал руку не слишком высоко над полом. Футах в двух, я думаю.

Мадлен была явно растрогана. Я услышал, как в горле у нее булькнуло.

— Знаю, Родерик, знаю.

— Ты догадывалась?

— Да, Родерик. О, как печальна жизнь!

Спод не разделял подобных взглядов на жизнь:

— Вовсе нет. Жизнь прекрасна. Во всяком случае, станет прекрасной, если ты пошлешь подальше этого кретина Вустера и выйдешь за меня.

— Я всегда к тебе очень хорошо относилась.

— Значит, решено?

— Дай мне время подумать.

— Пожалуйста. Я готов ждать.

— Не хочу разбивать сердце Берти.

— Но почему? Ему это пойдет на пользу.

— Он так меня любит.

— Вздор. По-моему, он не способен любить никого и ничего, кроме сухого мартини.

— Как ты можешь так говорить? Ведь он примчался сюда, потому что жить без меня не может, — разве нет?

— Как бы не так. Он тебя обманывает. А на самом деле явился в Тотли-Тауэрс, чтобы стащить у твоего отца статуэтку из черного янтаря.

— Как?!

— Вот так! Мало того что он дебил, но он еще и жалкий вор.

— Не может быть!

— Очень даже может. Его дядя жаждет заполучить эту статуэтку для своей коллекции. Не далее чем полчаса назад я слышал, как Вустер разговаривал по телефону со своей теткой. «Украсть статуэтку, — сказал он, — не так просто, но я постараюсь, ведь я знаю, как дядя Том о ней мечтает». Вустер всегда был вором. Когда мы впервые встретились — это было на Бромптон-роуд, в антикварной лавке, — он чуть было не стащил зонт у твоего отца.

Чудовищная ложь, мне ничего не стоит ее опровергнуть. Действительно, Спод, папаша Бассет и я случайно встретились в упомянутой антикварной лавке, но что касается зонта, то тут просто смешное недоразумение. Этот предмет первой необходимости, принадлежавший папаше Бассету, стоял, прислоненный к креслу какого-то там века. Я его взял машинально, очевидно, движимый первобытным инстинктом, который побуждает индивидуума, лишенного зонта — а в то утро я относился именно к этой категории, — бессознательно хватать первый попавшийся ему на глаза зонт с такой же неизбежностью, с какой цветок тянется к солнцу. Все можно было бы объяснить в двух словах, но мне не дали сказать даже одного, замарав тем самым мою репутацию.

— Родерик, ты меня просто сразил! — сказала Мадлен.

— Я так и думал, что ты схватишься за голову.

— Если все это правда, если Берти и в самом деле вор…

— Ну?

— Разумеется, я порву с ним всякие отношения. Но я не могу в это поверить.

— Пойду приведу сэра Уоткина, — сказал Спод. — Надеюсь, ему-то ты поверишь.

Топая как слон, Спод удалился, а Мадлен, должно быть, погрузилась в раздумье, потому что я не слышал ни звука. Потом дверь отворилась, и до меня донеслось покашливание, которое я узнал без малейшего труда.

Глава 23

Это было легкое Дживсово покашливание, оно всегда наводило меня на мысль о старой овце, перхающей где-то в отдалении, среди гор. Если помните, подобным же образом он кашлянул, когда я впервые предстал перед ним в своей тирольской шляпе. Как правило, это его покашливание означает неодобрение, но иногда Дживс им пользуется, если хочет коснуться в разговоре какой-нибудь щекотливой темы. Едва он заговорил, я понял, что сейчас именно такой случай, ибо голос у него звучал приглушенно.

— Осмелюсь осведомиться, не могли бы вы уделить мне несколько минут, мисс?

— Конечно, Дживс.

— Речь пойдет о мистере Вустере, мисс.

— Вот как?

— Вначале должен признаться, что, когда вы с лордом Сидкапом разговаривали, я проходил мимо и случайно услышал высказывания его сиятельства относительно мистера Вустера. У его сиятельства зычный голос. И я оказался в двусмысленном положении, разрываясь между преданностью господину и естественным желанием исполнить свой долг гражданина.

— Я вас не понимаю, Дживс, — сказала Мадлен, и со мной вместе нас, непонимающих, стало двое.

Дживс снова кашлянул.

— Мне бы не хотелось позволить себе вольность, мисс, но если бы я мог говорить откровенно…

— Пожалуйста, говорите.

— Благодарю вас, мисс. Слова его сиятельства, кажется, подтверждают слух, носящийся среди прислуги, о том, что вы намереваетесь сочетаться брачными узами с мистером Вустером. Не покажется ли нескромным с моей стороны, если я позволю себе осведомиться, правда ли это?

— Да, Дживс, это правда.

— Если бы я мог заручиться вашим великодушным прощением, я бы осмелился заметить, что, как мне кажется, мисс, вы совершаете ошибку.

«Отлично сказано, Дживс, вы на правильном пути», — поду мал я, надеясь, что он будет продолжать в том же духе. Я с тревогой ждал, что ответит Мадлен, — а вдруг она выпрямится во весь рост и укажет Дживсу на дверь? Но мои опасения не оправдались. Она только повторила, что не понимает, о чем он говорит.

— Если позволите, мисс, я бы мог объяснить. Не хотелось бы дурно отзываться о моем господине, но, мне кажется, вы имеете право знать, что он клептоман.

— Как?!

— Да, мисс. Я надеялся, что мне удастся сохранить это в тайне, как удавалось до сих пор, но в настоящее время мистер Вустер зашел слишком далеко, и я больше не вправе ему потворствовать. Сегодня, раскладывая его вещи, я обнаружил под стопкой нижнего белья эту маленькую черную статуэтку.

Я услышал, как у Мадлен вырвался звук, напоминающий чихание сифона, в котором заканчивается вода.

— Но ведь она принадлежит моему папе!

— Прошу прощения, мисс, но если мистеру Вустеру что-то приглянется, то для него не имеет значения, кому данная вещь принадлежит.

— Значит, лорд Сидкап говорил правду?

— Совершенную правду, мисс.

— Он сказал, что мистер Вустер пытался украсть папин зонтик.

— Обвинение, сформулированное лордом Сидкапом, безупречно обосновано, мисс. Зонты, ювелирные изделия, статуэтки и прочие предметы такого рода в равной степени привлекают внимание мистера Вустера. Думаю, он ничего не может с собой поделать. Это одна из форм психического заболевания. Однако трудно сказать, разделят ли присяжные подобную точку зрения.

Мадлен снова изобразила сифон, в котором кончилась вода.

— Вы думаете, его могут посадить в тюрьму?

— Подобный поворот событий представляется мне весьма вероятным, мисс.

Мне было ясно, что Дживс на верном пути. Его изощренный интеллект подсказал ему вернейший способ помешать девице выйти замуж за кого не надо, а именно — внушить ей, что в один прекрасный момент медовый месяц может быть прерван полицией, нагрянувшей в их любовное гнездышко, чтобы арестовать новобрачного за кражу. Какую юную девицу порадует подобная перспектива, и стоит ли обвинять Мадлен, если она предпочтет кого-нибудь вроде Спода, этой гориллы в человеческом облике, твердо соблюдающего закон. Мне казалось, я слышу ход мысли Мадлен, работающей в этом направлении, и я от души рукоплескал Дживсу, его блестящему знанию психологии индивидуума, как он называет эту премудрость.

Разумеется, я прекрасно понимал, что от всех этих разговоров мое положение в доме Бассетов станет еще неприятнее, но бывают минуты, когда необходимо пустить в дело нож хирурга. Кроме того, меня поддерживала мысль, что, как только я смогу выбраться из-за дивана, будет проще простого прокрасться туда, где меня уже ждет, закусив удила, автомобиль, и рвануть в Лондон, не задерживаясь, чтобы попрощаться и поблагодарить за гостеприимство. Таким образом я сразу избавлюсь от всех возможных неприятностей.

Мадлен все никак не могла успокоиться.

— О Господи! О Боже мой! — причитала она.

— Да, мисс.

— Какой удар!

— Мне понятны ваши чувства, мисс.

— Вы давно об этом знали?

— С тех пор как поступил в услужение к мистеру Вустеру.

— О Боже, Боже мой! Благодарю вас, Дживс.

— Не за что, мисс.

Должно быть, Дживс дематериализовался — интересно, уместен ли тут этот глагол? — ибо наступила полная тишина, и какое-то время ничего не происходило, не считая того, что у меня защекотало в носу. Не пожалел бы десяти соверенов, лишь бы чихнуть, однако подобный поступок, безусловно, не укладывался в рамки принятого мной стратегического курса.

И я продолжал тихо сидеть, скрючившись в своей норе и размышляя о том о сем, как вдруг дверь снова отворилась: в гостиную явились участники массовой сцены. Я насчитал три пары ног и вывел заключение, что они принадлежат Споду, папаше Бассету и Планку.

Спод, если помните, ушел за папашей Бассетом, а Планк, вероятно, увязался за ними в надежде пропустить рюмку-другую на посошок.

Спод заговорил первым, и в его голосе слышалось торжество победителя, застукавшего на месте преступления опасного соперника.

— А вот и мы, — сказал он. — Я привел сэра Уоткина, чтобы он подтвердил мои слова о том, что Вустер — жалкий воришка, который тащит все, что не приколочено гвоздями. Согласны со мной, сэр Уоткин?

— Конечно, Родерик. Не далее как месяц назад он со своей теткой похитил у меня корову-сливочник.

— Что это еще за корова-сливочник? — поинтересовался Планк.

— Серебряный кувшинчик для сливок, жемчужина моей коллекции.

— Неужели им удалось улизнуть?

— Да.

— Ах, — сказал Планк. — В таком случае мне необходимо выпить виски с содовой.

Папаша Бассет вошел в раж. Его голос заглушил шипение сифона, которым орудовал Планк.

— Только по милости провидения Вустер не похитил у меня зонт в тот раз, на Бромптон-роуд. Самый большой порок этого молодого человека состоит в том, что он не ведает разницы между meum и tuum[34]. Однажды он предстал передо мной в суде по обвинению в краже каски у полисмена. Не устаю сожалеть, что тогда я ограничился всего лишь штрафом в пять фунтов.

— Неуместная доброта, — припечатал Спод.

— Я и сам это чувствую, Родерик. Суровое наказание могло бы сослужить Вустеру хорошую службу.

— Таким типам ничего не должно сходить с рук, — сказал Планк. — В Мозамбике у меня был мальчик-слуга. Так он повадился таскать у меня сигары. Я по глупости его простил — он меня заверил, что больше этого не повторится, так как он уверовал в Бога. Недели не прошло, как мальчишка удрал, прихватив ящик гаванских сигар и мою вставную челюсть, которую продал соседнему туземном вождю. Чтобы получить ее назад, пришлось пожертвовать ящиком контрабандного джина и двумя нитками бус. Строгость и еще раз строгость. Железная рука. Иного не дано, все прочее воспринимается как признак слабости.

Мадлен всхлипнула, во всяком случае, звук, который мне послышался, был похож на всхлип.

— Но, папа…

— Да?

— Как я понимаю, Берти ничего не может с собой поделать.

— Но, дитя мое, именно за эту привычку потакать своим склонностям и тащить все, что под руку попадется, мы его и осуждаем.

— Я хотела сказать, что у него клептомания.

— Да ну? Кто тебе сказал?

— Дживс.

— Странно. Почему об этом зашла речь?

— Потому что Дживс отдал мне это. Он ее нашел в комнате у Берти. Он был очень встревожен.

Последовало молчание, я бы сказал — ошеломленное молчание. Потом папаша Бассет воскликнул: «Боже правый!», Спод произнес: «Боже мой!», а Планк проговорил с удивлением: «Но это же та самая статуэтка, которую я продал вам, Бассет, помните?» Мадлен снова всхлипнула, а у меня опять защекотало в носу.

— Поразительно! — сказал папаша Бассет. — Говоришь, Дживс ее нашел в комнате Вустера?

— Да, под стопкой белья.

Папаша Бассет крякнул, точно издыхающая утка:

— Как правы были вы, Родерик! Вы ведь мне говорили, что Вустер явился сюда, чтобы похитить статуэтку. Но не понимаю, как он проник в комнату, где хранится коллекция.

— У этой публики свои приемы.

— Похоже, на эту штуку большой спрос, — сказал Планк. — Только вчера у меня дома какой-то фрукт с лицом преступника пытался продать ее мне.

— Вустер!

— Нет, не Вустер. Моего фрукта зовут Тирольский Джо.

— Может, это кличка Вустера.

— Может. Об этом я как-то не подумал.

— Ну а теперь, после всего этого… — сказал папаша Бассет.

— Да, после этого, — подхватил Спод, — ты ведь не выйдешь за него замуж, правда, Мадлен? Он еще хуже, чем Финк-Ноттл.

— Кто такой Финк-Ноттл? — поинтересовался Планк.

— Тот тип, который сбежал с Эмералд Стокер, — сказал папаша Бассет.

— Кто такая Эмералд Стокер? — спросил Планк. Никогда не встречал человека, которого бы в такой степени терзал информационный голод.

— Повариха.

— Ах да. Вспомнил, вы же мне говорили. Этот парень знает, что делает. Я решительно против любого брака, но если уж идти на этот отчаянный шаг, то стоит извлечь из него какую-то выгоду, женившись на женщине, которая сумеет управиться с куском мяса. Я знавал одного парня в Федеральных штатах Малайи, так он…

Вероятно, Планк собирался поведать какую-то забавную историю, но Спод не дал ему договорить. Адресуясь к Мадлен, он сказал:

— Я знаю, что тебе надо сделать. Выйти замуж за меня. И пожалуйста, не спорь со мной. Ну так как?

— Да, Родерик, я согласна стать твоей женой.

Спод издал воинственный клич, от которого у меня еще сильнее защекотало в носу.

— Вот то-то! Совсем другой разговор! Идем в сад. Мне надо так много тебе сказать.

Тут он, должно быть, заключил Мадлен в объятия и потащил прочь. Я услышал, как за ними захлопнулась дверь, после чего папаша Бассет, в свою очередь, тоже издал пронзительный клич, по мощности не уступающий тому, что недавно сорвался с губ Спода. Очевидно, старикашку охватил буйный восторг, причину которого нетрудно понять. Отец, чья дочь чуть не вышла за Гасси Финк-Ноттла, потом чуть не вышла за меня, а потом наконец прозрела и подцепила видного представителя британской аристократии, имеет право быть вне себя от счастья. Лично мне Спод не нравился, и, пырни его кинжалом какая-нибудь перуанская матрона, я бы только порадовался, но было бы нелепо отрицать, что с матримониальной точки зрения он лакомый кусочек.

— Леди Сидкап! — Старикашка смаковал эти два слова, будто драгоценный марочный портвейн.

— Кто такая леди Сидкап? — спросил одержимый жаждой познания Планк.

— Моя дочь скоро станет ею. Одна из древнейших фамилий Англии. Тот молодой человек, который только что здесь был, — это лорд Сидкап.

— Я думал, его зовут Родерик.

— Родерик — это его имя.

— А! Теперь понял. Теперь картина мне ясна. Ваша дочь собиралась выйти за малого по фамилии Финк-Ноттл?

— Да.

— Затем переметнулась к этому самому Вустеру, он же, возможно, Тирольский Джо?

— Да.

— А теперь она решила выйти за лорда Сидкапа?

— Да.

— Ясно как божий день, — сказал Планк. — Я знал, что в конце концов разберусь. Всего лишь вопрос концентрации внимания и исключения второстепенного. Вы одобряете этот брак? Разумеется, в той степени, — добавил он, — в какой вообще можно одобрять брак.

— В высшей степени одобряю.

— В таком случае выпью-ка еще стакан виски с содовой.

— Присоединяюсь, — подхватил папаша Бассет.

В эту минуту, не в силах больше сдерживаться, я чихнул.

— Говорил же я, что там за диваном кто-то есть, — сказал Планк, обогнул диван и воззрился на меня так, будто я туземный вождь, неспособный усвоить правила игры в регби.

— Отсюда доносились подозрительные звуки. Господи, это же Тирольский Джо!

— Это Вустер!

— Кто такой Вустер? Ах да, вспомнил, вы мне о нем говорили. Какие шаги вы собираетесь предпринять?

— Я вызвал Баттерфилда.

— Кто такой Баттерфилд?

— Дворецкий.

— Зачем вам дворецкий?

— Велю ему позвать Оутса.

— Кто такой Оутс?

— Здешний полисмен. Он пошел на кухню пропустить стаканчик виски.

— Виски! — задумчиво произнес Планк и, будто вспомнив о чем-то, направился к столу, где стояли напитки.

Дверь отворилась.

— Баттерфилд, пожалуйста, попросите Оутса прийти сюда.

— Слушаю, сэр Уоткин.

— Бедолага, он не совсем в форме, — сказал Планк, глядя вслед удаляющемуся Баттерфилду. — Две-три футбольные тренировки, и будет как огурчик. Что собираетесь делать с Тирольским Джо? Предъявите обвинение?

— А как же. Он, конечно, надеется, что я этого не сделаю, потому что испугаюсь скандала, но он ошибается. Я дам делу законный ход.

— Правильно. Припаяйте ему на полную катушку. Вы ведь здешний мировой судья, правда?

— Да, и я намерен дать ему двадцать восемь суток по второму разряду.

— Может быть, шестьдесят? Хорошая круглая цифра. А на шесть месяцев не получится?

— Боюсь, не получится.

— Да, вероятно, у вас существуют строгие тарифы. Ладно, двадцать восемь дней лучше, чем ничего.

— Констебль Оутс, — сказал появившийся в дверях Баттерфилд.

Глава 24

Не знаю почему, но когда вас ведут в полицейский застенок, вы себя чувствуете довольно глупо. По крайней мере со мной дело обстояло именно так. Я хочу сказать, что если вы шествуете бок о бок со стражем закона, у вас возникает ощущение, будто в каком-то смысле вы у него в гостях и вам следует проявлять к нему всяческий интерес и вызывать на разговор. Однако на самом деле задача эта непосильная — ни живого обмена мыслями, ни легкой беседы не получается. Помнится, в частной школе, той самой, где я получил приз за знание Библии, достопочтенный Обри Апджон, наш главный принципал, имел обыкновение брать нас по одному на воскресные образовательные прогулки, и, когда подходила моя очередь, я отнюдь не блистал красноречием. Вот и теперь со мной случилось то же самое. Как ни старался я быть небрежным и раскованным, когда в сопровождении констебля Оутса держал путь к деревенской кутузке, мне не удавалось выдавить из себя ни слова.

Возможно, будь я преступником высокого класса, которому светит лет десять за грабеж, поджог или еще что-нибудь такое, вот тогда совсем другое дело. Но я был мелкая сошка, тянул всего на каких-то двадцать восемь суток по второму разряду, и не мог избавиться от ощущения, что констебль смотрит на меня сверху вниз, не презрительно, пожалуй, в прямом смысле слова, но надменно. Должно быть, он считал, что с такой мелочью не стоит и связываться.

Да, и вот еще что. Рассказывая о своем предыдущем посещении Тотли-Тауэрса, я упомянул, что когда папаша Бассет заточил меня в моей комнате, то внизу на лужайке он сосредоточил местные полицейские силы, чтобы я не улизнул через окно. Местные полицейские силы, естественно, были представлены в лице все того же Оутса, а поскольку в ту ночь дождь лил как из ведра, думаю, не ошибусь, если скажу, что упомянутый Оутс затаил на меня зло. Даже самый добрый констебль и то не мог бы благожелательно взирать на арестанта, по чьей вине рисковал схватить сильную простуду в самый разгар служебной карьеры.

Как бы то ни было, сейчас Оутс выказал себя человеком не слова, но дела и деловито запер меня в тюремную камеру. В Тотли таковая имелась в единственном числе и вся целиком была предоставлена в мое распоряжение. Камера оказалась уютной комнаткой об одно окошко, незапертое, но слишком маленькое — через него не пролезешь, — с зарешеченной дверью, нарами и крепким запахом пьянства и хулиганства, который всегда стоит в гостеприимных местах заключения и отдыха. Затрудняюсь решить, был ли этот застенок лучше или хуже того, что мне отвели на Бошер-стрит. По правде говоря, хрен редьки не слаще.

Сказать, что я рухнул на нары и забылся сном — значило бы обмануть моего читателя. Ночь я провел беспокойно. Мог бы поклясться, что глаз не сомкнул, но, видимо, все-таки сомкнул, потому что вдруг увидел солнечный свет, бьющий в окно, и моего тюремщика, который принес мне завтрак.

Я умял его с аппетитом, не свойственным мне в столь ранний час. Покончив с едой, выудил из кармана старый конверт и принялся за работу, которую, бывало, проделывал и прежде, когда провидение начинало размахивать своей дубинкой у меня над головой, а именно: стал подводить баланс «Приход — Расход», чем, помнится, имел обыкновение заниматься Робинзон Крузо. Цель у меня была простая — посмотреть, где я на данный момент в выигрыше, а где терплю убытки.

Итог у меня получился такой.

Приход — Расход

Завтрак недурен. Кофе вполне хороший. Удивлен. — Хватит думать о желудке, арестант несчастный. Это кто арестант? — Арестант — это ты. Ладно, пусть так, если угодно. Но я не виновен. Руки мои чисты. — А лицо не очень. Вид не так чтобы очень что? — Тебя как будто кошка из мусорной кучи притащила. Принять ванну — и все дела. — В тюрьме? Держи карман шире. Думаешь, действительно засадят? — Ты же слышал, что сказал папаша Бассет. Интересно, каково это — отсидеть двадцать восемь суток? До сих пор ограничивался одной ночью. — Узнаешь, почем фунт лиха. Умрешь от тоски. Не знаю, не знаю. Там дают мыло и молитвенник, если не ошибаюсь. — Какая тебе польза от мыла и молитвенника? Могу устроить из них какую-нибудь настольную игру. Зато не должен буду жениться на Мадлен. Что скажешь на это?

Тут уж «Расход» прикусил язык, неплохо я его поддел. Ища в тарелке, не завалялась ли где крошка хлеба, не замеченная мною, я все же чувствовал себя щедро вознагражденным за все выпавшие на мою долю неприятности. Некоторое время я предавался размышлениям, все больше и больше примиряясь со своей участью, как вдруг послышался серебряный голосок, и от неожиданности я подскочил, как вспугнутый кузнечик. В первую минуту я не понял, откуда эти звуки исходят, и подумал, что явился мой ангел-хранитель, хотя всегда, не знаю почему, считал, что он особа мужского пола. Потом увидел за решеткой нечто вроде человеческого лица и, присмотревшись, узнал Стиффи.

Сердечно поздоровавшись с ней, я поинтересовался, как она сюда попала:

— Вот уж не думал, что Оутс тебя впустит. Или сегодня день посещений?

Стиффи сказала, что бдительный страж ушел в Тотли-Тауэрс для объяснения с дядей Уоткином и она проскользнула сюда, как только он удалился.

— Берти, — сказала она, — может, принести тебе напильник?

— Зачем мне напильник?

— Осел! Чтобы распилить решетку на окне.

— На окне нет решетки.

— Разве? Жаль. Ну да ладно. Ты завтракал?

— Только что.

— Ну и как, ничего?

— Вполне.

— Вот хорошо, а то я мучилась угрызениями совести.

— Ты? Почему?

— Пошевели мозгами. Если бы я не стащила статуэтку, тебя бы сюда не заперли.

— Ладно, не огорчайся.

— Не могу. Хочешь, скажу дяде Уоткину, что ты ни при чем, что это моих рук дело? Надо смыть пятно с твоего имени.

Я с величайшей поспешностью отверг ее предложение:

— Ни в коем случае. И не мечтай.

— Разве ты не хочешь смыть пятно со своего имени?

— Не такой ценой. Не хочу перекладывать ответственность на тебя.

— Не беспокойся. Меня дядя Уоткин не засадит в кутузку.

— Надеюсь. Но если Растяпа Пинкер все узнает, его хватит удар.

— Ой! Я об этом не подумала.

— Ну так хоть сейчас подумай. Он поневоле начнет сомневаться, стоит ли ему, викарию, навеки связывать свою судьбу с твоей. Будет раздумывать, правильно ли он поступает, колебаться. Другое дело, если бы ты была подружкой гангстера. Тогда, пожалуйста, тащи что под руку попадет, он тебя за это только по головке погладит. А с Растяпой Пинкером все иначе. Как жена викария ты станешь хранительницей приходской казны. Если Растяпа узнает про этот случай, он не будет ведать ни минуты покоя.

— Да, понимаю. Наверно, ты прав.

— Представляешь себе, как он будет вздрагивать, увидев тебя у ящика с церковными пожертвованиями? Нет, ты должна быть нема как могила.

Она вздохнула, видно, ее все еще мучили угрызения совести, но мои доводы были слишком убедительны.

— Конечно, ты прав, но меня бесит, что ты в тюрьме.

— Выкинь из головы. Ущерб возмещен.

— Чем?

— Мне не надо идти на эшафот.

— Идти на?… А, понимаю. Не надо жениться на Мадлен.

— Конечно. Я ничего дурного о Мадлен не хочу сказать, как я тебе однажды уже объяснял, но при мысли о том, чтобы связать себя с нею священными узами, меня бросает в дрожь. Однако этот факт ни в коей мере не умаляет достоинств Мадлен. Множество самых блестящих женщин, если бы мне пришлось на них жениться, вызвали бы у меня точно такие же ощущения. Я их уважаю, восхищаюсь ими, преклоняюсь перед ними — но только на расстоянии, и Мадлен как раз из их числа.

Развивая эту тему, я приготовился было поговорить о народных песнях, но тут какой-то хриплый голос ворвался в наш tкte а tкte, если данное выражение подходит в случае, когда собеседники находятся по разные стороны железной решетки. Голос принадлежал констеблю Оутсу, вернувшемуся из Тотли-Тауэрса. Присутствие Стиффи явно ему не понравилось, и он строго спросил:

— Это что такое?

— Что — это? — не долго думая нанесла ответный удар Стиффи, и я еще подумал, как ловко она его уела.

— Разговаривать с заключенными запрещается, мисс.

— Оутс, вы осел, — сказала Стиффи.

Это была истинная правда, но констебль обиделся и возмущенно отверг такое обвинение. Тогда Стиффи предложила ему заткнуться:

— Эх вы, полиция! Я же только хотела немного ободрить заключенного.

Констебль хмыкнул, как мне показалось, с досадой, и минуту спустя мое впечатление подтвердилось.

— Это я нуждаюсь в ободрении, — мрачно сказал он. — Я виделся с сэром Уоткином, и он мне сказал, что не будет выдвигать обвинение.

— Что?! — вскричал я.

— Что?! — взвизгнула Стиффи.

— То, — сказал констебль, и мне стало ясно, что хоть солнце на небе давно, а в душе его темно. Честное слово, я ему даже посочувствовал. Для служителя закона нет горше обиды, чем если преступник ускользает из рук. Это все равно что крокодилу где-нибудь на Замбези или пуме в Бразилии видеть, как Планк, которым они собирались позавтракать, взмывает у них из-под носа на дерево недосягаемой высоты.

— Сковать полицию по рукам и ногам, вот как я это называю, — буркнул он и, кажется, плюнул на пол. Естественно, видеть я этого не мог, но звук плевка слышал явственно.

Стиффи гикнула вне себя от радости, и я тоже, помнится, гикнул. На самом деле, как я ни храбрился, мне совсем не улыбалось гнить в застенке целых двадцать восемь дней. Одна ночь за решеткой — куда ни шло, но все хорошо в меру.

— Ну, так чего мы ждем? — сказала Стиффи. — Пошевеливайтесь, констебль. Живо отворяйте двери.

Не скрывая досады и разочарования, Оутс отпер замки, и мы со Стиффи вышли на широкие просторы по ту сторону тюремных стен.

— Прощайте, Оутс, — сказал я, ибо всегда приятно отдать дань вежливости своему бывшему тюремщику. — Рад был познакомиться. Поклон миссис Оутс и детишкам.

В ответ Оутс громко фыркнул — звук получился такой, будто бегемот вытащил ногу из болота. Я заметил, что Стиффи поморщилась. По-моему, поведение Оутса ей не понравилось.

— Знаешь, — сказала она, когда полицейский участок остался позади, — с Оутсом надо что-то делать. Надо дать ему хороший урок. Пусть не думает, что жизнь состоит из одних удовольствий. Правда, с ходу мне ничего подходящего не приходит в голову, но один ум хорошо, а два лучше. Берти, не уезжай и помоги мне проучить Оутса так, чтобы он на всю жизнь запомнил.

Я вздернул одну бровь:

— Ты хочешь, чтобы я остался здесь в качестве гостя дяди Уоткина?

— Можешь пожить у Гарольда. У него есть свободная комната.

— Нет уж, извини.

— Значит, не останешься?

— Нет. Хочу убраться из Тотли как можно скорее, и чем дальше, тем лучше. И можешь сколько хочешь твердить, что я отпетый трус, меня этим не проймешь.

Она состроила гримасу, которую французы, по-моему, называют moue[35], то есть, попросту говоря, надулась как мышь на крупу.

— Я так и знала, что тебя бесполезно просить. Нет в тебе ни спортивного духа, ни боевого задора, и в этом твоя беда. Придется привлечь Гарольда.

Я замер на месте, потрясенный той картиной, которую вызвали ее слова в моем воображении, а Стиффи, всем своим видом выказав обиду и негодование, удалилась. Пока я стоял, гадая, какую кашу она теперь заварит на беду преподобному Пинкеру, и надеясь, что у него хватит благоразумия отказаться от Стиффиных затей, подкатил автомобиль, в котором, к своей несказанной радости, я увидел Дживса.

— Доброе утро, сэр, — сказал он. — Надеюсь, вы хорошо спали?

— Урывками, Дживс. Эти нары ужасно жесткие, все бока отлежал.

— Могу себе представить, сэр. Позволю себе заметить, что, к моему глубокому сожалению, эта тревожная ночь оставила след на вашем внешнем облике. Я бы не стал утверждать, что у вас вид достаточно soigne[36].

Конечно, я мог бы его осадить, бросив, например, что-нибудь вроде: «Мне бы ваши заботы, Дживс», — но я не стал этого делать. У меня в голове роились более глубокие мысли. Я пребывал в философском настроении.

— Знаете, Дживс, — сказал я, — век живи — век учись.

— Сэр?

— В смысле, что у меня теперь на многое открылись глаза. Я получил хороший урок. Теперь мне понятно, как можно ошибиться, навешивая на ближнего ярлык отпетого негодяя только потому, что он ведет себя как отпетый негодяй. Приглядись внимательнее — и увидишь человечные черты там, где менее всего ожидаешь.

— Весьма глубокое наблюдение, сэр.

— Возьмем, например, сэра Уоткина Бассета. Со свойственной мне опрометчивостью я занес его в разряд законченных злодеев, в которых нет ничего человеческого. И что же мы видим? Оказывается, и он может проявить великодушие. Загнав Бертрама в угол, он против ожидания не стал его добивать, он, карая, не забыл о милосердии и отказался от судебного преследования. Я тронут до глубины души тем, что под его отталкивающей оболочкой скрывается золотое сердце. Дживс, почему у вас вид как у надутой лягушки? Разве вы со мной не согласны?

— Не вполне, сэр, — в той части, где вы приписываете снисходительность, проявленную сэром Уоткином, исключительно его душевной доброте. Он руководствовался совсем иными побуждениями.

— Не понял, Дживс.

— Мне пришлось выдвинуть условие, чтобы вас освободили, сэр.

Я совсем запутался. По-моему, малый начал заговариваться. А какой прок от камердинера, который несет околесицу!

— Что вы хотите этим сказать? Условие чего?

— Моего поступления на службу к сэру Уоткину, сэр. Мне следовало упомянуть, что во время моего пребывания в Бринкли-Корте сэр Уоткин был настолько добр, что высоко оценил усердие, с которым я выполняю свои служебные обязанности, и предложил мне расстаться с вами и поступить к нему. Я принял предложение сэра Уоткина, но при условии что он вас освободит.

Полицейский участок в Тотли находится на главной улице, и оттуда, где мы стояли, были видны лавки мясника, булочника, бакалейщика, а также трактир, где торговали табаком, пивом и спиртными напитками. Когда до меня дошел смысл того, что сказал Дживс, мясник, булочник, бакалейщик и трактирщик задрожали и задергались у меня перед глазами, будто в пляске Святого Витта.

— Вы от меня уходите? — с трудом проговорил я, не веря собственный ушам.

У Дживса чуть дрогнули уголки губ. Он словно бы собрался улыбнуться, но потом, понятное дело, раздумал.

— Временно, сэр. Полагаю более чем вероятным, что по прошествии недели или около того между сэром Уоткином и мною объявятся некие расхождения во взглядах, в результате чего я буду вынужден отказаться от места. И если к этому времени вы еще не обзаведетесь новым камердинером, я с радостью вернусь к вам в услужение.

Теперь я все понял. Значит, это была хитрость, и, уверяю вас, весьма удачная. Мозг Дживса, разросшийся благодаря постоянной рыбной подпитке, нашел решение, приемлемое для всех сторон. Туман, застилавший мне глаза, рассеялся. Мясник, булочник, бакалейщик и трактирщик, приторговывающий табаком, пивом и спиртными напитками, перестали дрожать и дергаться, как эпилептики, и status quo был восстановлен.

Бурный поток чувств захлестнул Бертрама.

— Дживс… — сказал я. Голос у меня срывался, но что поделаешь — мы, Вустеры, всего лишь люди. — Вам нет равных. Там, где прочие ждут указаний, вам ведомо все наперед, как сказал один поэт. Не знаю даже, чем мне вас отблагодарить.

Он, по обыкновению, тихо кашлянул, как далекая овца.

— В вашей власти вознаградить меня, сэр, если вы будете столь добры.

— Говорите, Дживс. Просите все, чего пожелаете. И полцарства в придачу.

— Если бы вы могли расстаться с вашей тирольской шляпой, сэр…

Мне давно следовало понять, куда он клонит. Овечье перханье должно было меня насторожить. Но я потерял бдительность, и этот удар чуть не сбил меня с ног. В первую минуту я, признаться, даже пошатнулся.

— Не кажется ли вам, что вы зашли слишком далеко?

— Я лишь внес предложение, сэр.

Я снял шляпу и остановил на ней свой взгляд. В лучах утреннего солнца она вся заиграла — такая голубая, с розовым пером.

— Вы отдаете себе отчет в том, что разбиваете мне сердце?

— Мне очень жаль, сэр.

Я вздохнул. Но как известно, Вустеры умеют держать удар.

— Хорошо, Дживс. Так и быть.

Я отдал ему шляпу. Ну прямо родной отец, который скрепя сердце выбрасывает из саней любимое дитя, чтобы отвлечь бегущую за ним по пятам волчью стаю, — так принято, я слышал, поступать зимой в России. Но что поделаешь?

— Дживс, вы намерены сжечь мою тирольскую шляпу?

— Отнюдь нет, сэр. Я подарю ее мистеру Баттерфилду. Он считает, что она ему поможет в деле обольщения.

— В каком деле?

— Мистер Баттерфилд ухаживает за одной вдовой из здешней деревни, сэр.

Признаться, я был удивлен:

— Но ведь ему прошлым летом исполнилось сто четыре года!

— Да, сэр, годами он стар, но…

— …молод душою?

— Совершенно верно, сэр.

Сердце у меня растаяло. Я больше не думал о себе. Мне пришло в голову, что, к сожалению, приходится уезжать, не оставив Баттерфилду чаевые. Так пусть шляпа послужит ему возмещением убытка.

— Хорошо, Дживс, вручите ему эту шляпу. И пожелайте ему от меня удачи в сердечных делах.

— Непременно так и сделаю. Благодарю вас, сэр.

— Не за что, Дживс.

Тысяча благодарностей, Дживс!

Глава 1

Удобно усевшись за стол и приступив к яичнице с ветчиной, которую Дживс дал мне от щедрот своих, я испытывал, если можно так выразиться, странную экзальтацию. Обстановка казалась благоприятствующей. Я снова был в своей старой насиженной цитадели, и сама мысль, что я больше не увижу Тотли-Тауэрс, сэра Уоткина Бассета, его дочь Мадлен и, главное, презренного Спода, или лорда Сидкапа, как он теперь себя называет, действовала на меня, как средняя взрослая доза одного из тех общедоступных лекарств, которые поднимают общий тонус и вселяют в человека бодрость.

— Яичница, Дживс, — объедение, — сказал я. — Вкусней не бывает.

— Да, сэр?

— Без сомнения, эти яйца откладывали довольные жизнью несушки. И кофе отменный. Не премину пропеть хвалу и бекону. Скажите, вам не кажется, что со мной сегодня утром что-то творится?

— По-моему, вы в хорошем настроении, сэр.

— Да, Дживс, сегодня я чувствую себя счастливым.

— Очень рад это слышать, сэр.

— Можно сказать, я на седьмом небе, и радуга висит у меня через плечо.

— Прекрасное положение вещей, сэр.

— Помните то слово, начинается с «эй», я слышал, как вы иногда говорите его?

— Эйфория, сэр?

— Вот именно. У меня давно не было такого острого приступа эйфории. Я полон до краев витамином В. Хотя, конечно, как долго это продлится, неизвестно. Бывает, только развеселишься, а тут уже тучи начинают делать свое черное дело.

— Совершенно верно, сэр.

Я наблюдал, как солнечный восход

Ласкает горы взором благосклонным,

Потом улыбку шлет лугам зеленым

И золотит поверхность бледных вод.

Но часто позволяет небосвод

Слоняться тучам перед светлым троном.

Они ползут над миром омраченным,

Лишая землю царственных щедрот[37].

— Вот именно, — согласился я, подумав, что сам не смог бы сказать складнее. — Всегда нужно быть готовым к перемене погоды. Но пока она не произошла, будь счастлив в полную меру.

— Абсолютно точно, сэр. Carpe diem[38], советовал римский поэт Гораций. Английский поэт Геррик выразил те же мысли и чувства, сказав, что «нужно розы рвать, пока они свежи». Ваш локоть в масленке, сэр.

— Ой, спасибо, Дживс.

Что ж, пока неплохо. Начало удачное. Но как вести повествование дальше, просто не знаю. Не представляю себе, как писать новую главу Истории Бертрама Вустера — а именно на это я собираюсь замахнуться, — не углубляясь в прошлое, не упоминая событий, случившихся в предыдущих главах и не объясняя, кто есть кто и что, где, когда и почему произошло; но начни я объяснять все это, что скажут те читатели, которые идут со мной рука об руку с самого начала? Они закричат: «Старье!» или, как говорят французы: «Dйjа vu»[39].

С другой стороны, я не должен забывать и о новичках. Нельзя допустить, чтобы бедолаги бились над решением ребусов. А то между нами может состояться примерно следующий обмен репликами:

АВТОР. Я почувствовал огромное облегчение, улизнув из Тотли-Тауэрс. НОВИЧОК. Что это, Тотли-Тауэрс? АВТОР. Дело шло к тому, что мне придется жениться на Мадлен. НОВИЧОК. Кто это Мадлен? АВТОР. Понимаете, Гасси Финк-Ноттл сбежал с кухаркой. НОВИЧОК. Кто это Гасси Финк-Ноттл? АВТОР. Но к счастью, поблизости оказался Спод и перехватил ее, чем спас меня от эшафота. НОВИЧОК. Кто это Спод?

Сами видите, положение безнадежное. Бестолковщина, одним словом. Я вижу единственный выход: попросить читателей со стажем отвлечься ненадолго, есть множество дел, которыми они могли бы заняться — помыть машину, разгадать кроссворд, выгулять собаку, — пока я введу в курс дела начинающих.

Короче говоря, в силу обстоятельств, о которых здесь нет нужды распространяться, Мадлен Бассет, дочь сэра Уоткина Бассета из Тотли-Тауэрса, графство Глостершир, долгое время полагала, что я безнадежно в нее влюблен, и уведомила меня, что если ей когда-нибудь представится случай дать своему нареченному Гасси Финк-Ноттлу от ворот поворот, она выйдет за меня замуж. Такой поворот нисколько меня не устраивал, ведь хотя я и сознавал, что она писаная красавица, она отвращала меня тем, что была сладко-слезливой барышней, звезды на небе считала божьими цветочками и верила, будто всякий раз, как высморкается фея, на свет появится младенец. А это, как вы сами понимаете, последнее, что захочешь иметь у себя в доме.

Так вот, когда Гасси неожиданно сбежал с кухаркой, казалось, что Бертраму уже недолго осталось гулять на свободе. Если девушка думает, что вы в нее влюблены, и выражает желание выйти за вас замуж, не скажете же вы ей, что с большей радостью сдохнете в канаве. Конечно, это при условии, что вы, как говорится, истый preux chevalier[40], а быть таковым я всегда стремлюсь.

Но в тот момент, когда я уже был готов надеть терновый венец, вдруг, как я сказал, появился Спод, теперь живущий под именем лорда Сидкапа. Он давно любил ее за одухотворенность, но все не мог собраться об этом сказать, и теперь, когда он объяснился, они тут же спелись. Возможно, сознание того, что она нашла себе пару и больше не представляет угрозы, было важнейшей составляющей моей теперешней эйфории.

Надеюсь, после этих разъяснений все стало ясно и дураку. Итак, продолжим. На чем мы остановились? Ах, я сказал Дживсу, что пребываю на седьмом небе и радуга висит у меня через плечо, но усомнился в том, что это продлится долго, и оказался прав: не успел я дважды поднести вилку ко рту, как жизнь дала мне почувствовать, что она не сладкозвучная песня, а цепь колдобин и суровых испытаний.

— Мне показалось, Дживс, — завел я досужий разговор, потягивая кофе, — или действительно сегодня утром, когда с меня спала пелена сна, я слышал стук вашей пишущей машинки?

— Да, сэр. Я кое-что сочинял.

— Письмо Чарли Силверсмиту по долгу родства или, может быть, стихи в духе того чудака, который призывал срывать розы?

Чарли Силверсмитом звали его дядю, который служил дворецким в Деверил-Холле, где в свое время мы так мило гостили.

— Ни то ни другое, сэр. Я записывал недавние события в Тотли-Тауэрс для клубной книги.

Здесь — вот ведь незадача! — я снова должен попросить читателей-ветеранов отвлечься, пока я буду растолковывать, что к чему, новобранцам.

Дживс, да будет вам известно (это я уже обращаюсь к новобранцам), состоит в клубе дворецких и камердинеров, расположенном в районе Керзон-стрит, а каждый член этого клуба, согласно уставу, обязан заносить в клубную книгу самые свежие сведения о своем хозяине, чтобы желающие найти место, ознакомившись с ними, могли знать, что их ждет. Решивший наняться на работу член клуба заглядывает в клубную книгу, и если выясняется, что интересующий его джентльмен каждое утро оставляет на крыльце крошки для птиц и регулярно спасает золотоволосых детей, бросаясь под колеса автомобилей, то все в порядке, и он соглашается на работу без колебаний. Если же выясняется, что предполагаемый хозяин частенько пинает голодных собак и по утрам запускает овсянкой в прислугу, то искатель места вовремя получает предупреждение, что надо держаться от такого субъекта подальше.

Очевидно, рациональное зерно во всем этом есть, но, по-моему, такая книга — это бомба замедленного действия, и она должна быть запрещена. Дживс сказал, что одиннадцать страниц в ней посвящены мне; а как отреагирует тетя Агата, спросил я, попади книга ей в руки, ведь я у нее и так на плохом счету? Она уже высказывалась обо мне напрямик несколько лет назад, когда я был найден в спальне с двадцатью тремя кошками, — можно подумать, мне их общество было в радость! — и еще раз, когда я был обвинен — как вы понимаете, облыжно — в том, что бросил на острове посреди озера члена кабинета министров А. Б. Филмора. Какой же простор дадут ее красноречию мои злоключения в Тотли-Тауэрс! «Воображение просто пасует, Дживс», — сказал я.

На это Дживс заявил, что книга не попадет в руки тете Агате: вряд ли она заглянет в «Ганимед» — так называется клуб, — и поэтому нечего, мол, беспокоиться. Его доводы казались убедительными, и ему более или менее удалось унять мой трепет, но все-таки я не мог избавиться от чувства беспокойства, и, когда я обратился к нему, мой голос дрожал от волнения.

— Боже мой! — выпалил я, если слово «выпалил» сюда подходит. — Неужели вы действительно собираетесь записать события в Тотли?

— Да, сэр.

— И как меня подозревали в краже янтарной статуэтки у старика Бассета?

— Да, сэр.

— И что я провел ночь в тюремной камере? Нельзя ли без этого обойтись? Почему бы не предоставить мертвому прошлому погребать своих мертвецов? Почему бы не предать все это забвению?

— Это невозможно, сэр.

— Почему невозможно? Не говорите мне, что вы ничего не забываете. Ваша голова не бездонная бочка.

Я думал, что положил его на лопатки, но не тут-то было.

— Как член клуба, я не имею права оказать вам эту услугу. Пункты устава, касающиеся клубной книги, очень строги, и за неподачу сведений установлено суровое наказание. Известны прецеденты, когда провинившихся исключали.

— Понимаю, — сказал я. Я вполне сознавал, что он раздираем противоречием: вассальная приверженность побуждала его служить молодому хозяину верой и правдой, в то время как естественное нежелание вылететь из горячо любимого клуба подталкивало его отмахнуться от хозяйских терзаний. Ситуация, как мне казалось, вынуждала искать компромисс.

— Не могли бы вы тогда как-то подретушировать свой рассказ? Выкинуть парочку наиболее смачных эпизодов?

— Боюсь, что нет, сэр. От нас требуют полного отчета. Комитет на этом настаивает.

Думаю, я погорячился, когда выразил пожелание, чтобы члены его проклятого комитета поскользнулись на банановой кожуре и свернули себе шеи, потому что, как мне показалось, по его лицу скользнула тень страдания. Но он умел уважать чужое мнение и простил мне этот выпад.

— Понимаю ваши чувства, сэр. Но поставьте себя на место членов комитета. Клубная книга — исторический документ. Она существует уже более восьмидесяти лет.

— Тогда она должна быть величиной с дом.

— Нет, сэр, она состоит из отдельных томов. Записи в последнем ведутся уже около двенадцати лет. И нужно помнить, что не всякий хозяин заслуживает того, чтобы много о нем писать.

— Заслуживает?!

— Я хотел сказать: дает к этому повод. Как правило, нескольких строк бывает достаточно. Ваши восемнадцать страниц — исключение.

— Восемнадцать? Я думал, что одиннадцать.

— Вы забываете про мой отчет о ваших злоключениях в Тотли-Тауэрс, который я уже почти закончил. Предвижу, что он займет примерно семь страниц. Позвольте, сэр, я похлопаю вас по спине.

Он вызвался оказать мне эту любезность, потому что я поперхнулся глотком кофе. Хватило нескольких похлопываний, чтобы я пришел в себя и почувствовал, что разгневан не на шутку, как это бывает всякий раз, когда речь заходит о его литературной работе. Восемнадцать страниц, — как вам это! — и на каждой уйма таких фактов, которые, всплыви они наружу, отправят на дно мою репутацию. Я испытывал сильное желание отдубасить тех, кто все это выдумал, и в моем голосе зазвучал благородный гнев.

— Ужасно. Просто ужасно. Знаете, чему ваш проклятый комитет способствует? Шантажу, вот чему. Представьте, что книга попала в руки недостойного человека. Чем это может кончиться? Полным крахом репутации, Дживс.

Выпрямился он в этот момент или нет, я не знаю: я зажигал сигарету и не видел, — но он заговорил ледяным тоном, каким говорят, когда вытянутся во весь рост:

— Среди членов клуба «Ганимед» нет недостойных людей.

Я запротестовал:

— Это вы так думаете. А как же Бринкли? — спросил я. — Он ведь член клуба?

Этот Бринкли поступил ко мне на службу несколько лет назад по рекомендации агентства, когда наши пути с Дживсом ненадолго разошлись из-за того, что он не одобрял моего увлечения игрой на банджолайке.

— Провинциальный член, сэр. Он редко появляется в клубе. Кстати, сэр, его фамилия не Бринкли, а Бингли.

Я раздраженно отмахнулся мундштуком. Бринкли он или Бингли — погоды не делало.

— Как его зовут, не суть важно, Дживс. А важно, что, отлучившись из дома в свое свободное время, он вернулся в состоянии сильного опьянения, поджег дом и пытался нашинковать меня, как кочан капусты.

— Очень неприятный инцидент, сэр.

— Услыхав шум, я спустился из своей комнаты и стал свидетелем его рукопашной схватки с напольными часами, которые, видно, чем-то ему не угодили. Потом он опрокинул лампу и бросился на меня по лестнице с саблей наголо. Только чудом я остался ныне здравствующим Бертрамом Вустером, воистину только чудом. А вы говорите, что среди членов клуба «Ганимед» нет недостойных людей. Ха! — сказал я. Я редко пользуюсь этим междометием, но сейчас не удержался.

Обстановка накалялась. Закипала обида, рвалось наружу недовольство. К счастью, в этот момент заверещал телефон и отвлек мое внимание. Дживс подошел к телефону.

— Миссис Траверс, сэр, — доложил он.

Глава 2

Я и сам уже догадался, что на проводе моя добрая почтенная тетушка Далия, имеющая привычку говорить по телефону с таким легочным напором, словно она американский свинопас, скликающий своих подопечных к кормушке на просторах Дикого Запада. Она обрела громогласность еще в юности, когда часто ездила на псовую охоту. Представьте себе, что гончие то норовят попасть под копыта лошадей, то отвлекаются на погоню за кроликами, и вы поймете, что девушка на охоте быстро становится голосистой. Думаю, что когда тетя в голосе, ее слышно в соседних графствах.

Я с радостью подошел к телефону. Мало с кем из друзей и близких мне так приятно общаться, как с этой добродушной сестрой моего покойного отца, и к тому же мы давно не виделись. Она почти безвыездно живет в своем имении в окрестностях Маркет-Снодсбери, графство Вустершир, а я, о чем говорят и записи, только что сделанные Дживсом в клубной книге, в последнее время не приезжал в те края за недосугом. Я поднял трубку, весело улыбаясь. От моей улыбки, конечно, не было проку — тетка все равно не могла ее видеть, — но ведь важен настрой, в конце концов.

— Привет, пожилая родственница.

— Привет, юное недоразумение. Ты не пьян?

Подозрение, что я могу быть под мухой в десять часов утра, естественно, уязвило мое самолюбие, но я в который раз сказал себе, что такой уж они народ, эти тетушки. Дайте мне тетушку, всегда говорю я, и я вам покажу пожилую даму, которую нимало не заботит, как глубоко ее obiter dicta[41] могут оскорбить племянника. С подчеркнутой холодностью я успокоил ее относительно волновавшего ее вопроса и спросил, чем могу быть полезен.

— Пообедаете у меня?

— Я не в Лондоне. Я звоню из дому. Ты можешь, как ты выражаешься, быть полезен своим приездом ко мне. Сегодня, если у тебя получится.

— До чего приятно это слышать, старая прародительница. Ваше приглашение меня очень обрадовало, — сказал я, всегда готовый воспользоваться ее гостеприимством и вновь переведаться с бесподобными съедобностями, которые стряпает ее замечательный французский повар Анатоль, благодетель пищеварительных трактов. Я всегда жалею, что у меня нет запасного желудка, чтобы поручить и его заботам Анатоля. — Сколько я буду у вас гостить?

— Сколько пожелаешь, беспечный ты мой. Я дам тебе знать, когда пора будет выметаться. Главное — чтобы ты приехал.

Конечно, я был, как и всякий бы на моем месте, тронут той настойчивостью, с которой она добивалась моего визита. А то в кругу моих знакомых слишком многие, приглашая меня в гости, специально подчеркивают, что ждут меня только на выходные, и обязательно говорят, что самый удобный обратный поезд отходит в понедельник утром. Я улыбнулся еще шире.

— Очень мило, что вы меня пригласили, ближайшая родственница.

— Ну, разумеется, мило.

— Предвкушаю радость свидания с вами.

— Еще бы.

— Каждая минута до нашей встречи будет казаться мне часом. Как дела у Анатоля?

— Ты только о нем и думаешь, прожорливый поросенок.

— Что делать? Вкусовые ощущения устойчивы. Как поживает его искусство?

— Оно в расцвете.

— Прекрасно.

— Медяк говорит, что кухня Анатоля стала для него откровением.

Я попросил ее повторить. Мне послышалось, будто она сказала: «Медяк говорит, что кухня Анатоля стала для него откровением», — хотя я знал, что она не могла так сказать. Но оказывается, все-таки сказала.

— Медяк? — переспросил я, не веря своим ушам.

— Гарольд Уиншип. Он просил называть его Медяком. Он живет сейчас у меня. Говорит, что он твой приятель, в чем он, конечно, никогда не признался бы, если бы не существовали веские улики. Вы ведь знакомы? По его словам, вы вместе учились в Оксфорде.

Я издал возглас радости, а она сказала, чтобы я не смел больше так орать, иначе она взыщет с меня компенсацию за свои лопнувшие барабанные перепонки. В общем, как говорит старинная пословица, горшок стал чайнику за копоть пенять: мои-то барабанные перепонки были на пределе с самого начала переговоров.

— Знакомы? — повторил я. — Знакомы — не то слово. Мы были просто как… Дживс!

— Да, сэр?

— Как звали ту парочку?

— Простите, сэр?

— В Древней Греции, если не ошибаюсь. Ее часто поминают, когда заходит речь о закадычной дружбе.

— Вы имеете в виду Дамона и Пифия, сэр?

— Точно. Мы были просто как Дамон и Пифий, старая прародительница. Но что он делает в ваших пенатах? Я не знал, что вы с ним знакомы.

— Мы и не были знакомы. Но его мать — моя старая школьная подруга.

— Понимаю.

— И когда я узнала, что он баллотируется в парламент на внеочередных выборах в Маркет-Снодсбери, я написала ему, что он может расположиться у меня. Это гораздо лучше, чем прозябать в гостинице.

— В Маркет-Снодсбери идет избирательная кампания?

— Вовсю.

— И Медяк один из кандидатов?

— Он выдвинут от консерваторов. Ты, кажется, удивлен.

— Еще как. Можно даже сказать, потрясен. Я и не подозревал, что у него есть общественная жилка. Как его успехи?

— Пока трудно сказать. В любом случае ему необходима всесторонняя помощь, поэтому я хочу, чтобы ты приехал и поагитировал за него.

Я в раздумье пожевал нижнюю губу. В такую минуту следует проявлять осмотрительность, а то еще мало ли что.

— Что от меня потребуется? — осторожно поинтересовался я. — Мне не придется целовать младенцев?

— Конечно, нет, тупица ты беспросветный.

— Я слышал, что предвыборные кампании в основном состоят из целования младенцев.

— Да, но целовать их должен бедняга кандидат. Ты будешь ходить по домам и агитировать жителей за Медяка, больше от тебя ничего не потребуется.

— Тогда можете на меня положиться. С этой задачей я справлюсь. Старина Медяк! — сказал я, растрогавшись. — Встреча с ним согреет мне душу, ну, и все такое.

— Душу и все такое ты сможешь согреть уже сегодня. Он на день приезжает в Лондон и хочет с тобой пообедать.

— Ух ты! Прекрасно. В котором часу?

— В полвторого.

— Где?

— В гриль-баре «Баррибо».

— Я буду там. Дживс, — сказал я, повесив трубку, — помните Медяка Уиншипа, который был для меня когда-то тем же, чем Дамон был для Пифия?

— Да, сэр, конечно.

— В Маркет-Снодсбери идет избирательная кампания, и он кандидат от консерваторов.

— Та к я и понял из слов вашей тети, сэр.

— Вы что, слышали, что она говорила?

— Почти беспрепятственно, сэр. У мадам довольно пронзительный голос.

— Это уж точно, пронзает, — сказал я, потирая ухо. — Не легкие, а прямо кузнечные мехи.

— Исключительная сила звука, сэр.

— Неужели тетя пела мне колыбельные, когда я был крошкой? Наверно, нет, иначе я с перепугу решил бы, что взорвался отопительный котел, и вырос заикой. Но все это несущественно, главное — что мы сегодня отбываем к ее шалашу. Я пообедаю с Медяком. В мое отсутствие упакуйте, пожалуйста, всякие там носки-галстуки.

— Слушаюсь, сэр, — ответил он, и мы больше не возвращались к разговору о клубной книге.

Глава 3

Через несколько часов я отправился на свидание, испытывая неподдельную радость. Медяк — мой старинный приятель, может быть, не такой старый, как Копченая Селедка или как Китекэт Поттер-Перебрайт, с которыми я «топтал траву родных полей»[42] в приготовительной школе, пансионе и университете, но, безусловно, очень давнишний. Мы занимали в оксфордском общежитии соседние комнаты, и не будет преувеличением сказать, что с той минуты, как он заглянул ко мне за сифоном для газировки, мы с ним стали как родные братья и оставались столь же близки после того, как покинули этот центр науки.

Долгое время он был видным членом «Клуба шалопаев», приобретшим широкую известность благодаря своей неуемности и заводному темпераменту, но внезапно он отстранился от дел и переселился в деревню — как ни странно, в Стипл-Бампли, графство Эссекс, где находится обиталище моей тети Агаты. Говорят, виной тому была его помолвка с некой своевольной девицей, которая отрицательно относилась к его членству в клубе. Подобные девицы встречаются всюду и везде, и, по-моему, лучше держаться от них подальше.

Естественно, эти обстоятельства нас разлучили. Он не приезжал в Лондон, а я, конечно, ни разу не наведался в Стипл-Бампли. В места, где можно повстречать тетю Агату, я не ездок. Лезть в петлю, ей-богу, смысла не вижу. Но Медяка мне очень не хватало. Как говорится, «о, если бы коснуться исчезнувшей руки»[43].

Войдя в «Баррибо», я встретил его в холле, где до обеда пропускают стаканчик, чтобы потом пройти в гриль-бар, и после приветствий вроде «Кого я вижу!» и «Сколько лет, сколько зим» — неизбежных, когда две исчезнувшие руки, которые были разлучены много лет, вновь ощупывают друг друга, — он спросил меня, не хочу ли я прогреть горло.

— Я тебе компанию не составлю, — сказал он. — Не то чтобы я заделался трезвенником — немного легкого вина за ужином выпить могу, — но моя невеста хочет, чтобы я отказался от коктейлей. Говорит, от них сосуды теряют эластичность.

Если вы собираетесь спросить, не поморщился ли я в тот момент, то спешу заверить вас, что поморщился. Его слова косвенно свидетельствовали о том, что, уехав, он оказался под каблуком у красотки с дурным характером и что она и вправду своевольная девица. В противном случае она бы не стала так бесцеремонно отталкивать чашу от его уст. Она явно сумела сделать так, что ему даже нравилось такое обращение: в его словах звучала не мрачная злоба человека, раздавленного железной пятой, а собачья преданность. По-видимому, он смирился и не возражал, чтобы им помыкали.

Я-то, подумалось мне, совершенно иначе вел себя в бытность женихом Флоренс Крэй, властолюбивой дочки моего дяди Перси. Наша помолвка быстро превратилась в размолвку; Флоренс переиграла и обручилась с типом по фамилии Горриндж, который писал верлибры. Однако пока я был ее женихом, я чувствовал себя одной из тех чернокожих рабынь, над которыми измывалась Клеопатра, и меня это, мягко говоря, раздражало. Медяк же, судя по всему, и не думал раздражаться. Когда человек чем-то раздражен, это сразу видно, а тут я ничего такого не заметил. Похоже, он считал монарший запрет на коктейли лишним доказательством того, что она ангел милосердия, неустанно радеющий о его благе.

Вустеры предпочитают не пить в одиночестве, особенно если кто-то рядом наблюдает, не теряют ли эластичность их сосуды, поэтому я отказался от возлияния (с неохотой, поскольку страдал от жажды) и с ходу перешел к главному вопросу повестки дня. По дороге в «Баррибо», как вы догадываетесь, я углубился в размышления о баллотировке Медяка в парламент и теперь хотел знать, что за этим начинанием кроется. Оно казалось мне нелепым.

— Тетя Далия говорит, ты поселился у нее на время предвыборной кампании, чтобы легче было добираться до Маркет-Снодсбери и умасливать там избирателей.

— Да, она любезно пригласила меня к себе. Они с моей мамой вместе учились в школе.

— Да, она мне говорила. Интересно, была ли она в то время такая же краснощекая, как теперь? Ну, и как тебе нравится в гостях?

— Там просто чудесно.

— Все по высшему разряду. Песчаная почва, центральное водоснабжение и канализация, большой парк. И конечно, стряпня Анатоля.

— О! — воскликнул Медяк, и я думаю, он почтительно снял бы шляпу, если бы только она была у него на голове. — Очень одаренный человек.

— Повар божьей милостью, — согласился я. — Его обеды должны придать тебе сил для предвыборной борьбы. Как идет кампания?

— Успешно.

— Ты уже целовал младенцев?

— О! — вновь воскликнул он уже с дрожью в голосе. Я почувствовал, что задел его больное место. — Знал бы ты, Берти, как эти субчики-младенцы пускают слюни. Но отступать нельзя. Мой помощник говорит, чтобы я ни перед чем не останавливался, если хочу победить на выборах.

— А зачем тебе эта победа? Я-то думал, ты к парламенту и на пушечный выстрел не подойдешь, — сказал я, поскольку знал, что общество там не такое уж избранное. — Что толкнуло тебя на этот опрометчивый шаг?

— Моя невеста захотела, чтобы я баллотировался, — ответил он, и когда он произносил слово «невеста», его голос переливчато задрожал, как у воркующего со своей горлицей голубка. — Она решила, что я должен делать карьеру.

— Ты-то сам этого хочешь?

— Не особенно, но она очень настаивает.

Сердечное сжатие, возникшее у меня, когда я узнал, что эта щучка заставила его покончить с коктейлями, теперь усилилось. Мне, как человеку бывалому, чем дальше, тем яснее становилось, что на этой горячей любви он рискует сильно обжечься, и я даже чуть было не посоветовал Медяку просто телеграфировать ей: «Между нами все кончено», — собрать чемодан и сесть на первый пароход, идущий в Австралию. Но, предчувствуя, что такой совет может его обидеть, я ограничился тем, что спросил, из чего состоит процедура выдвижения, или, выражаясь по-американски, «проталкивания» кандидата. Не то чтобы этот вопрос меня особенно занимал, просто хотелось поговорить о чем-то постороннем, не имеющем касательства к его ужасной невесте.

Тень набежала на его лицо, которое, как я забыл сказать, было достойно лицезрения (ясный взор, загорелые щеки, волевой подбородок, медные волосы, прямой нос). Кроме того, оно венчало собой тело, радовавшее глаз мускулистостью и стройностью. Можно сказать, что обликом он напоминал Эсмонда Хаддока, хозяина Деверил-Холла, который ежемесячно вручал конверт с жалованьем дяде Дживса — Чарли Силвер-смиту. С виду такой же лирик, готовый в любую минуту зарифмовать «луну» с «весной», он тем не менее, как и Эсмонд, производил впечатление силача, способного, если потребуется, свалить одним ударом быка. Не знаю, представлялась ли ему такая возможность, ведь быка не так часто можно встретить. Однако людей в студенческие годы он валил без разбора, три года выступая на ринге в тяжелом весе за команду университета. Возможно, среди его жертв попадались и быки.

— Это было похоже на страшный сон, — сказал он, по-прежнему пасмурный из-за воспоминаний о пережитом. — Народу в комнату набилось столько, что не продохнуть, — душегубка да и только, и я должен был сидеть и выслушивать приветствия до полуночи. Потом я стал выступать повсюду с речами.

— Так почему же ты сейчас не в своем округе, не выступаешь с речами? Тебе дали выходной?

— Я приехал нанять секретаршу.

— Неужели у тебя до сих пор не было секретарши?

— Была, конечно, но моя невеста ее уволила. Они не сошлись характерами.

Помнится, я поморщился, узнав, что его невеста ввела запрет на коктейли, но теперь я скроил еще более кислую мину. Чем больше я слышал о его нареченной, тем меньше она внушала мне симпатий. Вот кто легко нашел бы общий язык с Флоренс Крэй, повстречай они друг друга. Ну прямо родственные души, или «несносные третирщицы», как назвала бы их одна моя знакомая горничная.

Я, разумеется, не сказал этого вслух. Всему свое время: время назвать кого-то «несносной третирщицей» и время промолчать. Стоит нелестно высказаться о невесте, и уже, как говорится, погладил против шерстки жениха, а кто рискнет погладить против шерстки бывшего боксера-тяжеловеса?

— У тебя есть кто-нибудь на примете? — спросил я. — Или ты отправишься на ярмарку секретарш и будешь смотреть, что есть в наличии?

— Я имею виды на одну американку, с которой свел знакомство до отъезда из Лондона. Мы на двоих снимали квартиру с Литтлуортом по прозвищу Носач, который тогда писал роман, и она каждый день приходила ему помогать. Носач свои сочинения диктует, и он говорил, что она классная стенографистка и машинистка. У меня есть ее адрес, но, возможно, она уже там не живет. Съезжу после обеда проверю. Ее зовут Магнолия Гленденнон.

— Не может быть.

— Почему?

— Что за имя такое Магнолия!

— Нормальное имя для Южной Каролины, откуда она родом. В Америке в южных штатах этих Магнолий как собак нерезаных. Но я не кончил рассказывать про избрание в парламент. Прежде всего, конечно, твою кандидатуру должны выдвинуть.

— Как ты этого добился?

— Все устроила моя невеста. Она знакома с одним министром, и он пустил в ход свои связи. Его фамилия Филмер.

— А. Б. Филмер?

— Точно. Он твой приятель?

— Я бы так не сказал. Наше мимолетное знакомство произошло на крыше летнего домика, куда нас загнал один желчный лебедь. Опасность сблизила нас ненадолго, но закадычными друзьями мы не стали.

— Где это случилось?

— На острове посреди озера в имении моей тети Агаты в Стипл-Бампли. Ты ведь живешь в Стипл-Бампли и, наверно, бывал у нее.

Тут его посетила ошеломляющая догадка, как тех солдат, которые, по словам Дживса, переглядывались на какой-то Дарьенской вершине[44].

— Леди Уорплесдон твоя тетя?

— Самая что ни на есть.

— Она никогда об этом не говорила.

— И не скажет. Скорее она постарается это скрыть.

— Боже, значит, она твоя двоюродная сестра.

— Тетя! Нельзя быть тем и другим сразу.

— Я говорю про Флоренс. Флоренс Крэй, мою невесту.

Не скрою, новость потрясла меня, и если бы я не сидел, то, наверно бы, пошатнулся. Хотя чему тут удивляться. Флоренс принадлежит к тому сорту девиц, которые всегда найдут, с кем обручиться: сперва она вверила себя Стилтону Чезрайту, потом мне и, наконец, Перси Горринджу, автору инсценировки ее романа «Морские брызги». Пьеса, кстати, недавно была показана публике в Театре герцога Йоркского, но провалилась и была снята с репертуара в первую же субботу. Один критик заявил, что этот спектакль лучше смотрится при опущенном занавесе. Интересно, как Флоренс при ее самомнении перенесла все это?

— Ты обручился с Флоренс? — воскликнул я, все еще ошеломленный посетившей меня догадкой.

— Да. Ты не знал?

— Никто мне ничего не рассказывает. Значит, обручился с Флоренс. Ну-ну.

Менее деликатный человек, чем Бертрам Вустер, возможно, прибавил бы: «Попал ты в переплет» — или что-нибудь из той же оперы, поскольку не приходилось сомневаться, что дело этого несчастного плохо, но уж чего-чего, а деликатности Вустерам не занимать. Я только схватил его руку, потряс ее и пожелал ему счастья. Он поблагодарил меня.

— Тебе можно позавидовать, — сказал я лицемерно.

— Я сам себе завидую.

— Она очаровательная девушка, — продолжал я лицемерить.

— Вот именно.

— Умна к тому же.

— На редкость. Романы пишет.

— Один за другим.

— Ты читал «Морские брызги»?

— Просто из рук не выпускал, — соврал я: на самом деле я и не брал его в руки. — Ты видел пьесу?

— Дважды. Жаль, что она не пошла. Инсценировка Горринджа — детище глупца.

— Да, и непроходимого: я как первый раз его увидел, так сразу и раскусил.

— Жалко, что Флоренс не раскусила.

— Да. Кстати, какова судьба Горринджа? Когда я слышал о нем в последний раз, он был еще женихом Флоренс.

— Она разорвала помолвку.

— И очень мудро поступила. У него были длинные бакенбарды.

— Она считала его виновным в провале пьесы и прямо так ему и сказала.

— Да уж, она не из тех, кто смолчит.

— Что ты имеешь в виду?

— Что искренность, честность и прямодушие у нее в крови.

— Да, это правда.

— Она открыто высказывает свое мнение.

— Всегда.

— Прекрасное свойство.

— В высшей степени.

— Такая девушка, как Флоренс, никому спуску не даст.

— Точно.

Воцарилось молчание. Он сплетал и расплетал пальцы, и я чувствовал по каким-то признакам в его поведении, что он хотел бы что-то сказать, но не может решиться. Помню, такую же робость выказывал его преподобие Пинкер (он же Свинкер), когда собирался с духом, чтобы пригласить меня в Тотли-Тауэрс; или взять собак — они кладут вам лапу на колено и заглядывают в лицо, тихо, без всякого тявканья, но давая понять, что есть тема, на которую у них язык чешется высказаться.

— Берти, — произнес он наконец.

— Ау.

— Берти.

— Да.

— Берти.

— Да здесь я. Прости, но не в родстве ли ты с какой-нибудь испорченной граммофонной пластинкой? Может быть, ею была напугана твоя мать?

И тут слова полились потоком, как будто кто-то вынул затычку.

— Берти, я должен сказать тебе кое-что о Флоренс, хотя ты ее двоюродный брат и, наверно, все это и без меня прекрасно знаешь. Она чудесная девушка и, в общем, безупречная во всех отношениях, но у нее есть одна черта, довольно неудобная для тех, кто ее любит и помолвлен с ней. Не подумай, что я ее осуждаю.

— Что ты, что ты.

— Я говорю об этом так, между прочим.

— Конечно.

— Так вот, она не прощает поражений. Чтобы она не разочаровалась в тебе, ты должен выйти победителем. Она ведет себя как сказочные принцессы, которые заставляли добрых молодцев исполнять желания: то заберись им на хрустальную гору, то добудь волосок из бороды татарского хана, а не справился — катись колбаской.

Я припомнил, что это за принцессы, о которых говорил Медяк: я всегда считал их дурехами. Почему, собственно, умение жениха забираться на хрустальные горы — залог счастливого брака? Вряд ли это умение будет требоваться чаще чем раз в десять лет.

— Горриндж, — продолжал Медяк, — потерпел неудачу, и она стала для него роковой. Мне рассказывали, что когда-то Флоренс была помолвлена с жокеем-аристократом и забраковала его, потому что он упал с лошади, беря препятствие на скачках «Гранд нэшнл». Она очень требовательна к людям. Разумеется, я восхищаюсь этим.

— Ну, разумеется.

— Такая девушка имеет право высоко держать планку.

— Несомненно.

— Но как я уже сказал, ее требовательность ставит меня в затруднительное положение. Бог знает, почему она вбила себе в голову, что я должен победить на этих выборах в Маркет-Снодсбери (мне-то всегда казалось, что она равнодушна к политике), так что если я проиграю, то прости-прощай наша любовь. Поэтому…

— Настал момент, когда все люди доброй воли должны прийти на помощь партии?

— Вот именно. Ты будешь за меня агитировать. Так агитируй и в хвост и в гриву и позаботься, чтобы Дживс от тебя не отставал. Я просто обязан победить.

— Можешь на нас положиться.

— Спасибо, Берти, я всегда знал, что ты настоящий друг. А сейчас пойдем пообедаем.

Глава 4

Обогатив клеточный материал отличным обедом, который всегда подают в отеле «Баррибо», и условившись, что Медяк заедет за мной ближе к вечеру (мой собственный спортивный автомобиль слег с нервным расстройством), мы двинулись в разные стороны: он — на поиски Магнолии Гленденнон, а я — обратно в фамильную цитадель.

Понятно, что я шел по лондонским улицам в глубоком раздумье. На днях я читал приключенческий роман, где про героиню было сказано, что от удара в глаз у нее мысли разбежались в разные стороны, и я подумал, что мы с ней два сапога пара.

На душе у меня было муторно. Тяжело узнать, что твой старинный приятель, и притом закадычный, стал женихом Флоренс Крэй. Я вспомнил, что ощущал я сам, оказавшись в этой неприятной роли. Я тогда чувствовал себя замурованным в подземелье узником «Тайной девятки».

Хотя скажу справедливости ради, что ее облицовка была просто загляденье. В кладовой моей памяти сохранилась картина, относящаяся ко времени жениховства Стилтона Чезрайта: высокая пепельная блондинка с гибкой фигурой и потрясающим профилем. Девушка с такими внешними данными вполне могла стать украшением гарема одного из султанов, что посолиднее. Я хоть и давно ее не видел, но предполагал, что все эти достоинства по-прежнему при ней. Недаром Медяк, говоря о своей возлюбленной, с такой легкостью перевоплотился в воркующего голубка!

Но смазливая внешность — еще не все. Взвешивая все «за» и «против», надо учитывать, что Флоренс командирша по природе и видит своего суженого этаким расторопным мальчиком на побегушках. С самого детства она была… как это… начинается с «д»… нет, вылетело слово… но сейчас вы поймете, что я хочу сказать. Еще в школе я выиграл конкурс на лучшее знание библейских текстов, для чего мне, естественно, потребовалось как следует изучить Священное Писание, и во время своих занятий я как-то наткнулся на рассказ про военного, который говорил одному: «пойди», и тот шел; и другому: «приди», и тот приходил[45]. Ну, в точности как Флоренс. Уж она бы задала жару тому, кто осмелился бы прийти, когда она сказала «пойди» или наоборот. Деспотичная — вот слово, которое я пытался вспомнить. Она была деспотичной, как уличный регулировщик. Неудивительно, что на душе у меня было муторно. Я считал, что Медяк сорвал в саду любви лимон, по ошибке приняв его за персик.

Но потом мои мысли приняли менее мрачное направление. Такое частенько случается после хорошего обеда, даже если за ним вы не выпили ни капли. Я напомнил себе, что многим мужьям даже нравится, когда жены заставляют их крутиться, и, возможно, Медяк был как раз из таких. Не исключено, что он придерживался той точки зрения, что, если жена учит тебя сидеть смирно, служить и по команде брать кусочки сахара, положенные тебе на нос, этому надо радоваться, ведь, значит, она проявляет к тебе интерес.

Приободрившись, я потянулся за портсигаром, но не успел я открыть его, как уже — растяпа этакий! — выронил на мостовую. Я сошел с тротуара, чтобы поднять его, но тут за моей спиной раздался автомобильный гудок, и, начав делать пируэт, я увидел, что через какие-нибудь две секунды борт мне протаранит мчащееся такси.

Сложность пируэта — говорю это для непосвященных — состоит в том, что, если вы не танцовщик, у вас могут заплестись ноги; как раз это со мной и произошло. Мой левый ботинок зацепился за правую лодыжку, я потерял равновесие, покачнулся и через долю секунды повалился, словно какое-нибудь величественное дерево под топором дровосека; я сидел на мостовой с разбежавшимися мыслями в голове, и тут чья-то незримая рука вцепилась в мой локоть и вытащила меня на безопасный берег. Такси проехало и свернуло за угол.

Разумеется, первое, что делает в таких случаях человек, наделенный тонкими чувствами, — это благодарит своего храброго спасителя. Я повернулся, чтобы так поступить, и увидел, что мой храбрый спаситель — вот так сюрприз! — не кто иной, как Дживс. Свалился как снег на голову. Я понятия не имел, что он тут делает, и в первый момент даже подумал, что это не он, а его астральное тело.

— Дживс! — выпалил я. Я почти уверен, что это слово сюда подходит. В общем, пусть будет так: выпалил.

— Добрый день, сэр. Надеюсь, вы не пострадали. Вы были на волосок от гибели.

— Вот именно. Не скажу, что целая жизнь промелькнула в этот миг перед моим мысленным взором, но уж добрая ее половина точно. Но вы…

— Не стоит благодарности, сэр.

— Если бы не вы, завтра мое имя фигурировало бы в колонке некрологов.

— Рад был помочь, сэр.

— Удивительное дело, вы — как американская морская пехота: всегда словно из-под земли вырастаете в критический момент. Помню, как вы появились в тот раз, когда А. Б. Филмер и я выясняли отношения с лебедем, и подобным случаям несть числа. Когда буду в следующий раз молиться, обязательно распишу в красках ваши благодеяния. Но что вас занесло в эти края? Кстати, где мы находимся?

— На Керзон-стрит, сэр.

— Да, конечно. Я бы сам сообразил, если бы не погрузился в размышления.

— Вы были погружены в размышления, сэр?

— С головой. Я расскажу об этом после. Кажется, здесь неподалеку находится ваш клуб?

— Да, сэр, за углом. В ваше отсутствие я упаковал вещи и решил пойти туда пообедать.

— На мое счастье. Если бы вы не пошли в клуб, я был бы сейчас… Как там в вашей прибаутке? Где про колесо.

— «Всего лишь пыль под колесом твоей повозки»[46], сэр.

— Или, скорее, повозки таксиста. Почему вы так испытующе на меня смотрите, Дживс?

— Мне кажется, что после этого неприятного происшествия у вас несколько взъерошенный вид, сэр. Если вы позволите, я бы предложил вам сейчас направиться вместе со мной в клуб «Ганимед».

— Понял. Вы меня там умоете и почистите.

— Именно так, сэр.

— И может быть, дадите виски с содовой?

— Разумеется, сэр.

— Мне это будет очень кстати. Медяк без пяти минут трезвенник, так что коктейлей мы до обеда не пили. И знаете, почему он не пьет? Потому что девица, с которой он помолвлен, неразумно толкает его к воздержанию от спиртного. И знаете, кто эта девица? Моя двоюродная сестра Флоренс Крэй.

— В самом деле, сэр?

Разумеется, я не рассчитывал, что он выпучит глаза и запрыгает по тротуару: он сдержанно реагировал на любую новость, какой бы сногсшибательной она ни была; но я понял по тому, как изогнулась и поднялась на три миллиметра его бровь, что мое сообщение его заинтересовало. И его реплика «В самом деле, сэр?» несла, что называется, большую смысловую нагрузку. Он подразумевал под этим, что такой поворот событий мне на руку, потому что как только бывшая невеста заключает новую помолвку, она перестает представлять потенциальную угрозу для бывшего жениха, и можно больше не опасаться, что она вдруг передумает. Я разгадал подтекст и полностью согласился с Дживсом, хотя, естественно, не заявил об этом вслух.

Дело в том, что Дживс всегда помогает мне выпутываться из недоразумений с прекрасным полом, и он знает всю подноготную про разнообразных женщин, которым время от времени едва не удается затащить меня под венец: но, разумеется, мы с ним не обсуждаем их. Обсуждать женщину, на наш взгляд, значит трепать ее имя, а трепать имя женщины не в правилах Вустеров. И Дживсов тоже. Не поручусь за Чарли Силверсмита, но думаю, что и он не нарушает в этом отношении моральный кодекс. Подобные неписаные правила впитываются с молоком матери.

Словом, я просто сообщил Дживсу, что Флоренс заставила Медяка баллотироваться в парламент и что мы будем агитировать за него избирателей, и попросил его не жалеть сил, чтобы сформировать у них надлежащее мнение. После того как он ответил: «Да, сэр», «Слушаюсь, сэр» и «Понимаю, сэр», — мы проследовали в клуб «Ганимед».

В клубе было как нельзя уютней. Неудивительно, что Дживс предпочитает проводить здесь большую часть свободного времени. По сравнению с «Клубом шалопаев» этот клуб, конечно, был пресноват. Я справедливо предполагал, что не увижу здесь в обеденное время ни разбросанного хлеба, ни рассыпанного сахара: это никак не вязалось бы с тем, что здешняя публика — пожилые дворецкие и камердинеры в летах, однако в отношении комфорта пожаловаться было не на что. Грохнувшись на мостовую, я ушиб мягкие места, и я почувствовал себя лучше только после того, как, умытый и почищенный, снова в полном параде погрузился в глубокое кресло в курительной комнате.

Потягивая виски с содовой, я вернулся к разговору о баллотировке Медяка, которая, естественно, была темой дня.

— Думаете, он имеет шансы, Дживс?

Он ответил не с кондачка, а все взвесив, как будто решался на вложение денег.

— Трудно сказать, сэр. Маркет-Снодсбери, как и многие другие провинциальные городки Англии, можно назвать чопорным. Там придают большое значение респектабельности.

— Медяк достаточно респектабелен.

— Вы правы, сэр, но вам же известно: он человек с прошлым.

— Так, мелкие грешки.

— Однако узнай о них избиратели — и он лишится их поддержки.

— Но ведь узнать им неоткуда. Правда, он есть в клубной книге…

— Одиннадцать страниц, сэр.

— Но вы уверяете, что ее содержание никогда не будет разглашено.

— Никогда, сэр. На этот счет мистер Уиншип может быть совершенно спокоен.

От слов Дживса я вздохнул свободнее.

— Дживс, — сказал я, — от ваших слов я вздохнул свободнее. Вы же знаете, я всегда тревожусь из-за клубной книги. Ее ведь хранят под замком?

— В общем, нет, сэр, но она надежно пристроена в кабинете секретаря.

— Тогда не о чем беспокоиться.

— Я бы так не сказал, сэр. У мистера Уиншипа, наверно, были товарищи по проделкам, и они могут по неосторожности поделиться с кем-нибудь воспоминаниями, которые попадут в светскую хронику крупных газет и оттуда — в газеты Маркет-Снодсбери. По-моему, их всего две, и одна из них — непримиримый противник консерваторов, которых представляет мистер Уиншип. Такое может произойти, и последствия будут катастрофическими. В данный момент я не имею возможности узнать, кто именно соперник мистера Уиншипа, но я уверен, что он — образец респектабельности и что его прошлое можно без ущерба для него подвергнуть самому дотошному расследованию.

— Что за мрачность, Дживс? Почему вы не рвете розы? Поэт Геррик осудил бы вас.

— Простите, сэр. Я не знал, что вы принимаете судьбу мистера Уиншипа так близко к сердцу, иначе я был бы более осторожен в высказываниях. Для него очень важно победить на выборах?

— Жизненно необходимо. Флоренс укажет ему на дверь, если он проиграет.

— Вы шутите, сэр?

— Он сам так говорит, и думаю, он прав. Его доводы весьма убедительны. Он говорит — она очень требовательна к людям и не прощает поражений. Доподлинно известно, что она дала отставку Перси Горринджу из-за того, что пьеса, которую он написал по ее роману, выдержала только три представления.

— В самом деле, сэр?

— Проверенный факт.

— В таком случае будем надеяться, что мои опасения не оправдаются, сэр.

В то время, когда мы тешили себя надеждой на то, что его опасения не оправдаются, на мой стакан с виски упала тень, и я увидел, что около нас стоит еще один член клуба — человечек из разряда «спасайся кто может», с брюшком, одетый скорее по-загородному, чем по-городскому, в галстуке, говорящем о его принадлежности к Сторожевой бригаде, хотя вряд ли это могло быть так. В отношении его манер мне в тот момент не пришло на ум более точного эпитета, чем «фамильярные», но, заглянув потом в словарь синонимов из библиотеки Дживса, я обнаружил, что они были «панибратскими, развязными, нахальными, несдержанными, непочтительными, хамскими, бесцеремонными и назойливыми». Если я скажу вам, что первым делом он ткнул Дживса под ребра корявым указательным пальцем, вы поймете, что я имею в виду.

— Привет, Реджи, — сказал он, и я замер в кресле, потрясенный открытием, что Дживса зовут Реджинальдом. Мне раньше и в голову не приходило, что у Дживса есть имя. Хорошо еще, что не Берти, а то какая возникла бы путаница.

— Добрый день, — ответил Дживс, и мне стало ясно, что этот господин не входит в круг его ближайших друзей. В голосе Дживса сквозила холодность, которой мог пренебречь разве что такой несдержанный и непочтительный человек, как его знакомец.

Тип «спасайся кто может», казалось, не заметил, что ему не рады. Он продолжал вести себя так, как будто встретил старинного приятеля.

— Как делишки, Реджи?

— Спасибо, пребываю в добром здравии.

— Ты что, похудел? Тебе нужно жить в деревне, как я, и питаться настоящим деревенским маслом. А вам, голубок, — обратился он ко мне, — нужно быть поосторожней с танцами на проезжей части. Я ехал в том такси и подумал, что вам крышка. Вы Вустер?

— Да, — изумленно ответил я. Я и не знал, что стал знаменитостью.

— Я так и думал. У меня хорошая память на лица. Ладно, заболтался я с вами. Мне нужно зайти к секретарю по одному делу. Рад был увидеться, Реджи.

— До свидания.

— Вустер, старина, рад был увидеться.

Я попрощался с ним, и он нас покинул. Я обратился к Дживсу; ошеломляющая догадка, о которой я говорил раньше, неслась на всех парусах.

— Кто это был?

Он ответил не сразу: очевидно, он был так шокирован, что не мог вести беседу. Только после глотка ликера к нему вернулось самообладание. Когда он все-таки заговорил, по его тону было понятно, что он вообще предпочел бы не высказываться на эту тему.

— Тот человек, о котором вы упомянули за завтраком, сэр, Бингли. — Он произнес это имя так, как будто оно оскверняло его рот.

Я обомлел. Меня бы мог сейчас сразить наповал даже удар зубочисткой.

— Бингли? Нипочем бы его не узнал. Он совершенно изменился. Когда-то он был худой и очень мрачный, просто туча тучей. Казалось, он вечно погружен в мысли о грядущей революции, которая предоставит ему свободу гнаться за мной по Парк-лейн с обагренным кровью ножом.

Ликер, казалось, возвратил Дживсу душевное равновесие. Теперь в его голосе слышалось привычное спокойствие.

— Думаю, в то время, когда он работал у вас, он придерживался крайне левых взглядов. Они поправели, когда он стал собственником.

— Собственником?

— Его дядя, владелец лавки, умер и оставил ему в наследство дом и круглую сумму.

— Думаю, перемена взглядов под влиянием полученного наследства — частое явление среди таких людей, как Бингли.

— Очень распространенное. Они начинают смотреть на грядущую революцию с другой точки зрения.

— Понимаю вашу мысль. Они не хотят, чтобы за ними гнались по Парк-лейн с обагренными кровью ножами. Он все еще камердинер?

— Он удалился на покой. Ныне он праздный обыватель Маркет-Снодсбери.

— Маркет-Снодсбери? Забавно.

— Простите, сэр?

— Я хотел сказать, странно, что он живет именно в Маркет-Снодсбери.

— Многие люди живут в Маркет-Снодсбери, сэр.

— Но ведь мы сейчас как раз туда едем. Интересное совпадение. Там, судя по всему, находится дом его дяди.

— Надо полагать.

— Возможно, мы увидимся с ним.

— Надеюсь, что нет, сэр. Я о нем плохого мнения. Бесчестный человек. На него нельзя положиться.

— Почему вы так решили?

— Интуиция.

Но это уже не моя забота. Занятому человеку вроде меня некогда разбираться, можно положиться на Бингли или нет. Если нашим дорогам суждено пересечься, я хотел бы только, чтобы он оставался трезвым и держался подальше от холодного оружия. Живи сам и давай жить другим — вот девиз Вустеров. Я допил виски с содовой и встал.

— Вот что я думаю, — сказал я. — Если он такой ярый консерватор, нам будет легко убедить его голосовать за Медяка. А сейчас нам пора. Медяк повезет нас на своей машине, и я не знаю, когда он за нами заедет. Спасибо за королевский прием, Дживс. Вы вдохнули новую жизнь в мою изможденную оболочку.

— Не стоит благодарности, сэр.

Глава 5

Медяк заехал за мной, как и обещал, и, выходя к машине, я увидел, что ему удалось сговориться с Магнолией: на заднем сиденье сидела девушка, и когда он сказал: «Знакомьтесь: мистер Вустер, мисс Гленденнон», — все для меня окончательно прояснилось.

Хорошая девушка, подумал я, и собой хороша. Но все-таки не настолько, чтобы отнести на ее счет прибаутку Дживса: «Так вот краса, что в путь суда подвигла»[47], и, вероятно, это было даже к лучшему, потому что Флоренс, я думаю, выказала бы недовольство, возвратись Медяк из поездки с приобретением, от которого глаз не отвести. Человек в его положении должен проявлять большую осмотрительность при выборе секретарши и отсеивать кандидаток, которые могли бы победить на последнем конкурсе «Мисс Америка». Но безусловно, у нее была приятная внешность. Она производила впечатление тихой, участливой девушки, которая, только поделись с ней своим горем, и за руку тебя возьмет, и по головке погладит. Если придешь к ней и скажешь: «Я только что совершил убийство, и мне как-то не по себе», — то услышишь в ответ: «Ничего страшного, постарайтесь не думать об этом. С кем не бывает». Короче, маленькая мама, к тому же классная машинистка. Чего еще можно было желать для Медяка?

Дживс вынес чемоданы и сложил их в багажник, и Медяк попросил меня вести машину, потому что ему нужно было обсудить с новой секретаршей много вопросов, касающихся, видимо, ее должностных обязанностей. Дживс сел впереди рядом со мной, и мы отправились; о поездке как таковой не могу сказать ничего интересного. Всю дорогу я пребывал в веселом расположении духа, как всегда, когда не за горами новая встреча со стряпней Анатоля. Дживс, вероятно, испытывал те же чувства: он такой же горячий поклонник этого сковородного самородка, как и я, но если я распевал за рулем, то он, по своему обыкновению, был нем, как чучело лягушки, и не подтягивал, хотя я настойчиво приглашал его петь со мной на два голоса.

Достигнув цели путешествия, мы разошлись по своим делам. Дживс занялся багажом, Медяк повел Магнолию Гленденнон в свой кабинет, а я направился в гостиную, где никого не застал. Дом показался мне вымершим; в предвечернее время загородные усадьбы часто производят такое впечатление на новоприбывшего гостя. Ни тети Далии, ни ее супруга дяди Тома нигде не было видно. Я подумал, не заглянуть ли в ту комнату, где дядя Том хранит свою коллекцию старинного серебра, но решил, что не стоит. Дядя Том представляет собой тип страстного коллекционера, который будет часами напролет рассказывать своей бедной жертве о канделябрах, лиственном узоре, рельефном изображении венков из лент и орнаменте «годрон» в виде цепи овалов — что, конечно, никому не интересно.

Можно было нанести визит Анатолю, но и от этой мысли я отказался. У него тоже есть свой конек — состояние его здоровья, и он не преминет излить на беззащитного слушателя длинный монолог на эту тему. У него случаются приступы того, что он называет mal au foie[48], и его рассуждения представляют интерес скорее для специалиста-медика, чем для профана вроде меня. Не знаю, отчего так, но когда кто-то начинает рассказывать мне о своей печени, я всегда слушаю без особого наслаждения.

В общем, мне ничего не оставалось, как отправиться на прогулку по обширному парку и земельным угодьям.

В этот предвечерний час было душно и знойно, и казалось, природа колеблется, нагнать ей страху на людишек сильнейшей грозой или не стоит, — но я пренебрег опасностью. Неподалеку от дома находится лесок, в который я всегда любил ходить; туда-то я и направился. Там к услугам тех, кто желает посидеть и поразмышлять, есть пара деревянных лавочек, и, двигаясь прямым курсом вдоль первой из них, я увидел, что на ней лежит дорогой фотоаппарат.

Я несколько удивился: я понятия не имел, что тетя Далия пристрастилась к фотографии, хотя, конечно, тетушки — народ взбалмошный, от них только и жди сюрпризов. Почти сразу же мне пришла в голову здравая мысль, что без дождя грозы не бывает, а от дождя фотоаппарат может испортиться. Поэтому я взял его и зашагал обратно к дому, предвкушая радость пожилой родственницы, которая будет благодарить меня за заботу со слезами на глазах, но тут раздался вопль, и из-за кустов появился какой-то человек. Не скрою, я порядком струхнул.

Это был на редкость толстый мужчина с большим розовым лицом и в панаме с розовой лентой. Я никогда его раньше не видел и задался вопросом, что он тут делает. Что такого субъекта могла пригласить тетя Далия, было маловероятно, тем более его не мог пригласить дядя Том, который настолько не жалует гостей, что, узнав об их приближении, обычно бросается наутек и исчезает, по словам Дживса, так, что и следов не найдешь. Но как я уже говорил, тетушки — народ взбалмошный, от них только и жди сюрпризов, и не приходилось сомневаться, что у прародительницы есть веские причины якшаться с этим типом. Поэтому я вежливо улыбнулся и добродушно поприветствовал его: «Салют».

— Хороший денек, — сказал я, все еще вежливо улыбаясь. — Хотя не такой уж хороший. Похоже, будет гроза.

Казалось, он был чем-то раздражен. Его лицо стало таким же ярко-розовым, как лента на панаме, и щеки его слегка затряслись.

— К черту грозу! — ответил он, скажем так, несколько отрывисто, и я сказал, что и сам не люблю грозу. Особенно, добавил я, мне не по душе молния.

— Говорят, она никогда не ударяет дважды в одно и то же место, но ведь хватит и одного раза, правда?

— К черту молнию! Что вы делаете с моим фотоаппаратом.

Этот вопрос, естественно, повернул мои мысли в другое русло.

— Так это ваш фотоаппарат?

— Да, мой.

— Я собирался отнести его в дом.

— Отнести в дом?

— Я боялся, что его замочит дождь.

— Хм. Кто вы такой?

Я был рад, что он спросил об этом. Такому сообразительному малому, как я, не стоило большого труда догадаться, что он полагает, будто схватил меня с поличным, и я был рад возможности вручить ему свои верительные грамоты. Я понимал, что, прежде чем мы вместе сможем весело посмеяться над этим забавным недоразумением, мне придется немало попотеть.

— Моя фамилия Вустер, — сказал я. — Я тетин племянник. В смысле, — продолжил я, потому что мне показалось, что мои последние слова прозвучали как-то не совсем так, — миссис Траверс — моя тетка.

— Вы живете в ее доме?

— Да. Я только что приехал.

— Хм, — сказал он снова, но уже с меньшей враждебностью в голосе.

— Да, — лишний раз подтвердил я.

Наступила пауза, во время которой он, вероятно, мысленно переоценил произошедшее в свете моих заявлений и подверг его тщательному разбору; затем он еще раз хмыкнул и заковылял прочь.

Я не сделал ни шага, чтобы последовать за ним. Я был сыт по горло нашим общением, несмотря на его краткость. Живя под одной крышей, решил я, мы, безусловно, будем иногда раскланиваться, но только в том случае, если столкнемся нос к носу. Весь этот эпизод напомнил мне о моей первой встрече с сэром Уоткином Бассетом и о недоразумении с его зонтиком. Я был потрясен, как в тот раз. Хорошо, что в двух шагах от меня стояла деревянная лавочка и я мог посидеть и успокоить нервы. Небо становилось все более сумрачным и — как бы это сказать — чреватым грозой, но я не трогался в путь. Только после того как у меня над головой раздался грохот, точно пятьдесят семь грузовиков проехали по деревянному мосту, я понял, что малейшее промедление будет неразумно. Я поднялся и припустил к дому, добежал до застекленной двери гостиной и уже собирался войти, но тут изнутри до меня донесся человеческий голос. Даже, пожалуй, не то чтобы человеческий: это был голос моего нового знакомого, с которым мы болтали о фотоаппаратах.

Я замер. Когда-то я любил, лежа в ванне, петь песню, рефрен или припев которой начинался со слов: «Я стоял, я смотрел, и я слушал», — и как раз этим я сейчас и занимался, только вот смотреть было некуда. Дождь не шел, да и грохот грузовиков на деревянном мосту больше не раздавался. Казалось, природа махнула на все рукой, решив, что затевать грозу слишком хлопотно. Так что я не только не был убит молнией, но даже не промок и пребывал в прежнем состоянии.

Владелец фотоаппарата говорил с невидимым собеседником и сказал вот что: «Его фамилия Вустер. Говорит, он племянник миссис Траверс».

Было ясно, что к началу разговора я опоздал. Должно быть, до этого был задан какой-то вопрос, скажем: «Вы, случайно, не знаете, кто этот высокий, стройный, симпатичный, я бы даже сказал — очаровательный молодой человек, с которым я разговаривал неподалеку от дома?» Или, возможно, вопрос был задан чуть-чуть иначе. Суть от этого не меняется. А второй собеседник подал реплику, что, мол, понятия не имею. После чего владелец фотоаппарата и произнес услышанную мною фразу. Не успел он договорить, как в комнате кто-то громко фыркнул, и раздался возглас, полный ужаса и отвращения: «Вустер!» Я весь задрожал от макушки до пят. Возможно, я даже охнул, но, к счастью, не настолько громко, чтобы меня услышали в гостиной.

Дело в том, что я узнал голос лорда Сидкапа, или Спода, как я всегда буду его называть, сколько бы титулов он ни унаследовал. А ведь я-то думал и надеялся, что навсегда отряс прах Тотли-Тауэрса от своих ног и больше не увижу Спода. Этого живоглота, который своими поступками еще с раннего детства заставлял всех добропорядочных людей хвататься за головы. Неудивительно, что у меня на секунду потемнело в глазах, и я, чтобы не упасть, вынужден был ухватиться за поплывший мимо розовый куст.

Этот Спод — здесь необходимы разъяснения для новичков, которые не читали предыдущих разделов моего жизнеописания, — многократно встречался мне на жизненных, так сказать, перекрестках, и никогда эти встречи добром не кончались. Я сказал, что сомневаюсь в возможности нежной дружбы между мной и владельцем фотоаппарата, но было еще менее вероятно, чтобы такое, как выражается Дживс, слияние душ произошло у нас со Сподом. Наши взгляды друг на друга были вполне определенными. Он был убежден, что, пока английскую землю топчут Вустеры, она никогда не станет землей героев, а я, в свою очередь, полагал, что тонна кирпичей, брошенная с высоты на голову Спода, — верное средство от всех недугов Англии.

— Вы с ним знакомы? — спросил владелец фотоаппарата.

— К сожалению, да, — ответил Спод таким тоном, точно он Шерлок Холмс и его спросили, знаком ли он с профессором Мориарти. — А вы как с ним столкнулись?

— При его попытке удрать с моим фотоаппаратом.

— Ха!

— Естественно, я подумал, что он хочет его украсть. Но если он действительно племянник миссис Траверс, это меняет дело.

Спод скептически отнесся к такому умозаключению, на мой взгляд, достаточно убедительному, и снова фыркнул — даже оглушительнее, чем в первый раз.

— То, что он племянник миссис Траверс, ровным счетом ничего не значит. Будь он племянником архиепископа, он вел бы себя точно так же. Тихой сапой Вустер украдет все, что только не прибито гвоздями. Он знал о вашем присутствии?

— Нет. Я стоял за кустом.

— А фотоаппарат у вас хороший?

— Уйму денег стоил.

— Тогда он, конечно, собирался его украсть. Решил, должно быть, что ему подфартило. Позвольте мне рассказать вам о Вустере. Наша первая встреча произошла в антикварном магазине. Я пришел туда с сэром Уоткином Бассетом, моим будущим тестем. Он коллекционирует старинное серебро. Сэр Уоткин поставил там среди мебели свой зонтик. Вустер был в магазине, но где-то прятался, и мы его не видели.

— Небось в каком-нибудь темном углу?

— Или за каким-нибудь шкафом. Мы только тогда его заметили, когда он уже крался к выходу с зонтиком сэра Уоткина.

— Наглый какой.

— Ну еще бы. Им без этого нельзя.

— Пожалуй. В таких делах нужны дерзость и хладнокровие.

Не будет преувеличением сказать, что я вскипел праведным гневом. Как я уже имел случай писать, тот мой поступок объяснялся просто. Выходя в то утро из дома, я не взял зонтика и в магазине по рассеянности схватил чужой, следуя естественному закону, согласно которому человек безотчетно тянется к тому зонтику, что поближе, как цветок — к солнцу.

Потом снова заговорил Спод. Я не сомневался, что пауза в их разговоре была занята размышлениями о моем проступке. Теперь его голос звучал так, словно готовил слушателя к кульминационному моменту.

— Хотите — верьте, хотите — нет, но вскоре после этого он появился в Тотли-Тауэрсе, имении сэра Уоткина в Глостершире.

— Поразительно!

— Я знал, что вы удивитесь.

— Конечно, загримированный? В парике? С приклеенной бородой? С накрашенными щеками?

— Нет, он приехал, ни от кого не таясь, по приглашению моей будущей жены. У нее к нему какая-то сентиментальная жалость. Думаю, она надеется его перевоспитать.

— Таковы девушки.

— Да, но лучше бы они не были такими.

— Вы отругали свою будущую жену?

— Тогда я не мог этого сделать.

— Может, оно и к лучшему. Однажды я отругал девушку, на которой хотел жениться, а она взяла и вышла за биржевого маклера. Так что же было дальше?

— Он украл одну ценную вещь. Серебряный кувшинчик для сливок. Такой сливочник в виде коровы.

— Мне лично врач запрещает есть сливки. Его, конечно, арестовали?

— Как его арестуешь? Никаких улик.

— Но вы знали, что это его рук дело?

— Мы были уверены.

— Да, неприятно. И больше вы его не видели?

— Вы не поверите, но он еще раз приехал в Тотли-Тауэрс.

— Потрясающе!

— Снова по приглашению моей будущей жены.

— Вы говорите о мисс Бассет, которая приехала вчера вечером?

— Да, о Мадден.

— Прелестная девушка. Я встретил ее в саду перед завтраком. По рекомендации врача я выхожу подышать свежим воздухом рано утром. Вы знаете, она думает, что пелена тумана в ложбине не что иное, как фата феи.

— У нее очень прихотливое воображение.

— С этим, по-видимому, ничего не поделаешь. Но вы начали рассказывать о его втором посещении Тотли-Тауэрс. Украл он что-нибудь на этот раз?

— Янтарную статуэтку, оцениваемую в тысячу фунтов.

— Вот умелец! — сказал владелец фотоаппарата, как мне показалось, с затаенным восхищением. — Надеюсь, его арестовали?

— Да. Он провел ночь в местной тюрьме. Но на следующее утро сэр Уоткин смягчился и отпустил его с миром.

— Неуместная снисходительность.

— Вот именно.

Владелец фотоаппарата больше не высказывался на эту тему, хотя про себя, вероятно, подумал, что он в жизни не видел такого сиропного семейства, как эти Бассеты.

— Что ж, я глубоко вам признателен, — сказал он, — что вы рассказали мне о Вустере и предостерегли на будущее. Я привез с собой одну очень ценную антикварную вещь, которую надеюсь продать мистеру Траверсу. Если Вустер о ней узнает, он непременно попытается ее украсть, и если он попадется на этой краже, то, обещаю вам, одной ночью в тюрьме он не отделается. Его накажут по всей строгости закона. Кстати, как насчет партии в бильярд перед ужином? Врач прописал мне небольшую физическую нагрузку.

— С удовольствием.

— Тогда пойдемте в бильярдную.

Подождав, пока они уйдут, я вошел и опустился на диван. Я был глубоко взволнован: если вы думаете, что кому-нибудь приятно услышать слова, которые говорил обо мне Спод, вы ошибаетесь. У меня участился пульс, и на лбу выступил трудовой пот, как у деревенского кузнеца. Я остро нуждался в глотке спиртного, и в тот самый момент, когда мой язык уже начал присыхать к гортани, на сцене появился Дживс, держа в руках поднос со всем необходимым. Вот так же — вы, наверно, слышали — в Альпах приходят на помощь людям сенбернары, за что их и ценят так высоко.

К исступленному восторгу, который я испытал при виде Дживса, примешалось удивление по поводу того, что он выступил в роли виночерпия. По всем правилам это была компетенция Сеппингса, дворецкого тети Далии.

— Привет, Дживс! — выпалил я.

— Добрый вечер, сэр. Я распаковал ваш багаж. Можно налить вам виски с содовой?

— Конечно, можно. Вы что, теперь здесь за дворецкого? Я в полном недоумении. Где Сеппингс?

— Он слег в постель, сэр, с острым несварением желудка, произошедшим из-за злоупотребления яствами месье Анатоля за обедом. Я временно исполняю его обязанности.

— Очень благородно с вашей стороны, и очень благородно было прийти мне на помощь именно сейчас. Я испытал потрясение, Дживс.

— Сочувствую вам, сэр.

— Вы знали, что Спод здесь?

— Да, сэр.

— И мисс Бассет?

— Да, сэр.

— Мы как будто снова попали в Тотли-Тауэрс.

— Понимаю ваше замешательство, сэр, но нежелательных контактов легко избежать.

— Да, но пока вы будете избегать нежелательных контактов, о вас нарасскажут всяким типам в панамах, что вы — нечто среднее между аристократом-взломщиком и вокзальным воришкой, — сказал я, хлестко сформулировав идею Спода.

— Весьма огорчительно, сэр.

— Еще бы. Мы-то с вами знаем, что все мои действия в Тотли-Тауэрсе имеют разумное объяснение, но я боюсь, как бы Спод не рассказал что-нибудь тете Агате.

— Маловероятно, сэр.

— И я так думаю.

— Но мне понятны ваши чувства, сэр. «Кто тащит деньги — похищает тлен. Что деньги? Были деньги, сплыли деньги. Они прошли чрез много тысяч рук. Иное — незапятнанное имя. Кто нас его лишает, предает нас нищете, не сделавшись богаче»[49].

— Точно. Сами придумали?

— Нет, сэр. Шекспир.

— У вашего Шекспира есть несколько метких высказываний.

— По-моему, все его высказывания таковы, сэр. Налить вам еще виски?

— Непременно, Дживс, и с подобающей расторопностью.

Вновь выполнив спасительную миссию сенбернара, он удалился, и когда я, уже не испытывая острой жажды, медленно потягивал вторую порцию виски, дверь распахнулась, и в гостиную влетела тетя Далия, вся веселье и румянец.

Глава 6

Встречаясь с этой родственницей, я каждый раз думаю, как странно, что одна сестра — назовем ее сестрой А — может быть так не похожа на другую — назовем ее сестрой Б. Если тетя Агата рослая, худощавая и скорее напоминает стервятника из пустыни Гоби, то тетя Далия коренастая, как регбист, чья задача — вводить мяч в схватку. И по характеру они совершенно разные. Тетя Агата холодная и высокомерная, что, вероятно, не мешает ей оживляться в полнолуние, когда, по слухам, она совершает человеческие жертвоприношения. Со мной она всегда обращается так, словно она строгая воспитательница, а я — ее шестилетний подопечный, которого она только что застала ворующим варенье из буфета. Тетя Далия, напротив, веселая и добродушная, как «дама»[50] из рождественской комедии. Загадка природы, да и только.

Я обратился к ней с громким приветом, в каждом звуке которого чувствовались родственная любовь и почтение, и даже запечатлел на ее лбу нежный поцелуй. Сейчас было не время песочить ее за то, что она напустила полный дом всяких Сподов, девиц Бассет и хамоватых пузанов в панамах.

В ответ она приветствовала меня грубоватым охотничьим улюлюканьем. Очевидно, псовая охота приучает выражаться междометиями.

— Кого я вижу: молодой Берти.

— Он самый. Бодр и весел, готов к любым превратностям судьбы.

— И как обычно, томится жаждой. Я так и думала, что застану тебя хлебающим виски.

— Я пью исключительно в лечебных целях. Я испытал потрясение.

— Из-за чего?

— Случайно мне стало известно о пребывании в доме этого фрукта Спода, — сказал я, почувствовав, что настал удобный момент для того, чтобы перейти к изложению претензий. — Чего ради вы пригласили сюда этого дьявола в образе человеческом? — спросил я, зная, что она разделяет мое мнение о седьмом графе Сидкапе. — Вы много раз говорили мне, что считаете его грубейшей ошибкой природы. И тем не менее лезете из кожи вон, чтобы, как это сказать, подмазаться к нему, что ли. Уж не спятили ли вы, старая прародительница?

Казалось бы, после такого нагоняя она должна была залиться краской, которую, правда, едва ли удалось бы разглядеть — у нее и без того красные щеки, потому что в свое время она охотилась в сильные морозы, — но ни о каких угрызениях совести в ее случае речь не шла. Пользуясь выражением из репертуара Анатоля, можно сказать, что вся моя ругань была ей как об стенку горох.

— Меня попросил Медяк. Он хочет, чтобы Спод выступал с речами в его поддержку. Он шапочно с ним знаком.

— Избави Бог ему познакомиться с ним поближе.

— Медяку нужна всемерная помощь, а Спод не уступает в красноречии легендарным ораторам. Прямо златоуст. Ему не пришлось бы ударить пальцем о палец, чтобы попасть в парламент.

Наверно, она была права, но меня задевала любая похвала в адрес Спода. Я парировал с обидой в голосе:

— Что же мешает ему баллотироваться?

— То, что он лорд, лопух ты этакий.

— А лорда нельзя избрать в парламент?

— Конечно, нет.

— Понятно, — сказал я, удивившись, что кому-то все-таки заказан путь в палату общин. — Что ж, выходит, ваша вина не так серьезна, как я думал. Как вы с ним ладите?

— Я стараюсь его избегать.

— Разумно. Такой же линии поведения буду придерживаться и я. Теперь, что касается Мадлен Бассет. Она тоже здесь. Почему?

— Мадлен приехала за компанию. Хочет быть рядом со Сподом. Странное желание, не правда ли? Можно сказать, нездоровое. И Флоренс Крэй, само собой, приехала, чтобы участвовать в избирательной кампании Медяка.

Я вздрогнул. Вернее, даже не вздрогнул, а подскочил сантиметров на пятнадцать, как будто мое сиденье проткнули снизу шилом или вязальной спицей.

— Неужели и Флоренс здесь?

— Еще как здесь. Ты, кажется, взволнован.

— Я весь на взводе. Вот уж не думал, что, приехав сюда, окажусь в зоне демографического взрыва.

— Откуда ты знаешь про демографические взрывы?

— Дживс рассказал. Это его конек. Он говорит, что если в скором времени ничего не будет сделано…

— Уверена, он сказал так: «Если в сжатые сроки не будут приняты надлежащие меры».

— Точно, его слова. Он сказал: «Если в сжатые сроки не будут приняты надлежащие меры, то одной половине человечества в недалеком будущем придется держать на плечах другую половину».

— Предпочтительней оказаться в верхнем ярусе.

— Кто спорит.

— Хотя и верхние будут терпеть неудобства, балансируя на чужих плечах, как акробаты.

— Точно.

— И прогуляться не смогут, чтоб ноги размять. И поохотиться вволю.

— О чем разговор.

На какое-то время мы предались размышлению о том, что нас ждет в перспективе, и, помнится, я подумал, что теперешнее житье под одной крышей со Сподом, Мадлен и Флоренс выглядит сравнительно завидным. Тут мои мысли легко перенеслись к дяде Тому. Бедный старик сейчас, наверно, на грани нервного истощения. Даже появление одного гостя он порой воспринимает болезненно.

— Как же дядя Том переносит это вторжение в его хижину? — спросил я.

Она посмотрела на меня сомнительно, нет, наверно, надо говорить — с сомнением.

— Бедное слабоумное дитя, ты что, думал застать его здесь играющим на банджо? Он уехал на юг Франции, как только узнал об угрожающей опасности. Вчера от него пришла открытка. Он прекрасно проводит время и жалеет, что меня нет рядом.

— И вы не имеете ничего против, чтобы все эти люди наводняли ваш дом?

— Конечно, я бы предпочла их здесь не видеть, но я проявляю по отношению к ним ангельскую кротость, потому что они могут быть полезны Медяку.

— Какие у него шансы?

— Я бы сказала, пятьдесят на пятьдесят. Любая мелочь может дать преимущество той или другой стороне. На днях состоятся предвыборные дебаты, и многое, если не все зависит от них.

— Кто соперник Медяка?

— Местное дарование. Адвокат.

— Дживс говорит, что Маркет-Снодсбери — очень чопорный город и что если избиратели узнают о прошлом Медяка, они выгонят его взашей без всяких церемоний.

— У Медяка есть прошлое?

— Прошлое — сильно сказано. Ничего из ряда вон выходящего. Когда он еще не подпал под обаяние Флоренс, его регулярно вышвыривали из ресторанов за то, что он бросал яйцами в вентилятор, и редкое состязание по гребле между Оксфордом и Кембриджем обходилось без того, чтобы Медяка не замели за срывание касок с полицейских. Он может потерять из-за этого голоса избирателей?

— Потерять голоса? Да если об этом узнают в Маркет-Снодсбери, я сомневаюсь, что он получит хотя бы один голос. На такие вещи могли бы смотреть сквозь пальцы в Содоме и Гоморре, но не в Маркет-Снодсбери. Поэтому, ради Бога, не болтай об этом с каждым встречным.

— Дорогая старая прародительница, неужели я похож на балаболку?

— По-моему, очень похож. То, что ты несешь, ни в какие ворота не лезет.

Я бы встал на защиту своей чести, но выражение, которое она употребила, навело меня на мысль, что я до сих пор не спросил ее про владельца фотоаппарата.

— Кстати, — сказал я, — что это за толстяк, который не лезет ни в какие ворота?

— Наверно, какой-то любитель мучного, не следивший за своим весом. Да о чем ты вообще?

Я понял, что вопрос поставлен неудачно, и поспешил объясниться:

— Гуляя по парку и земельным угодьям, я только что столкнулся с жирным господином в панаме с розовой лентой и задался вопросами, кто он и что он тут делает. Он не выглядел как ваш приятель, которому вы всегда готовы сказать: «Добро пожаловать!» Он произвел на меня впечатление злодея высшей пробы.

Мои слова, казалось, нашли отклик. Легко поднявшись, тетя Далия подошла сначала к внутренней двери и отворила ее, потом — к наружной, застекленной, и посмотрела сквозь стекло, очевидно, с целью убедиться, что никто — за исключением меня, конечно, — ее не слышит. Точно так же поступают шпионы в детективах перед тем, как начать переговоры, не предназначенные для чужих ушей.

— Пожалуй, надо ввести тебя в курс дела, — сказала она.

Я дал ей понять, что буду внимательным слушателем.

— Это Л. П. Ранкл, и я хочу, чтобы ты постарался его обаять. Надо его всячески ублажать и умасливать.

— Он что, важная птица?

— Еще бы. Крупный финансист, компания «Ранклз энтерпрайзез». Денег куры не клюют.

Мне показалось, что эти слова могут значить только одно.

— Вы надеетесь его растрогать?

— Да, это моя цель. Но я не для себя стараюсь. Я хочу получить от него кругленькую сумму для Таппи Глоссопа.

Таппи Глоссоп — племянник сэра Родерика Глоссопа, широко известного невропатолога и психоведа, превратившегося из пугала для Бертрама в одного из моих лучших друзей. Он зовет меня Берти, я его — Родди. Таппи тоже принадлежит к кругу моих близких приятелей, несмотря на то что однажды подложил мне свинью: я на спор лез по висящим кольцам из одного конца плавательного бассейна «Клуба шалопаев» в другой и уже находился почти у цели, когда обнаружил, что Таппи отвел в сторону последнее кольцо, так что мне ничего не оставалось, как плюхнуться в воду в безукоризненном вечернем туалете. Его поступок был мне как нож в сердце, но время, великий целитель, врачует все раны, и в конце концов я простил Таппи. Уже много лет он помолвлен с Анджелой, дочкой тети Далии, и долго я не мог взять в толк, за чем дело стало и почему все никак не зазвонят свадебные колокола. Я целую вечность ждал, когда меня призовут вооружиться сервировочной лопаткой, но приглашение так и не пришло.

Естественно, я поинтересовался, не бедствует ли Таппи, и она сказала, что он не пошел по миру и не подбирает в канавах окурки, но у него нет денег, чтобы жениться.

— Все из-за Л. П. Ранкла. Я расскажу тебе, в чем дело.

— Да, пожалуйста.

— Ты когда-нибудь видел покойного отца Таппи?

— Один раз. Такой старичок не от мира сего, типичный профессор.

— Он был химиком-экспериментатором, кажется, так это называется, и работал в «Ранклз энтерпрайзез», в кинофильмах такие всегда ходят в белых халатах и вглядываются в пробирки. И однажды он изобрел лекарство от головной боли, впоследствии получившее название «Волшебные таблетки Ранкла». Тебе они наверняка попадались.

— Я хорошо их знаю. Прекрасно помогают от похмелья, хотя, конечно, им далеко до фирменного эликсира Дживса. Они очень популярны в «Клубе шалопаев». Я знаю человек десять, которые только на них и уповают. Должно быть, эти таблетки — золотая жила.

— Конечно. Они такой же ходкий товар, как теплые свитера в Исландии.

— Тогда почему у Таппи туго с деньгами? Разве таблетки не перешли к нему по наследству?

— Какое там!

— Ничего не понимаю. Вы говорите загадками, пожилая родственница, — сказал я с легким раздражением в голосе, потому что если я чего не переношу, так это манеру тетушек говорить загадками. — Если эти таблетки, будь они неладны, принадлежали отцу Таппи…

— Л. П. Ранкл так не считал. Отец Таппи получал у него жалованье, и в примечании к контракту сказано, что все изобретения, сделанные за время работы в «Ранклз энтерпрайзез», становятся собственностью «Ранклз энтерпрайзез». Так что покойный старик Глоссоп не оставил сыну большого наследства, а Л. П. Ранкл продолжал здравствовать, как вечнозеленый лавр.

Я никогда не видел вечнозеленый лавр, но понял мысль тетушки.

— А если Таппи подаст в суд?

— Он обязательно проиграет. Контракт есть контракт.

Я понимал, что она имеет в виду. Я сам оказался в подобной ситуации, когда написал статью или, как говорят, дал материал под названием «Что значит хорошо одеваться» в ее еженедельную газету «Будуар элегантной дамы». Тетя дала мне за работу пачку сигарет и получила статью в полную собственность. Мне не присылали просьб о ее публикации из Франции, Германии, Италии, Канады и Соединенных Штатов, но если б прислали, я не мог бы их удовлетворить. Мой приятель, профессиональный литератор Литтлуорт по прозвищу Носач, говорит, что мне надо было продать тете только право на публикацию в периодическом издании, но я тогда до этого не додумался. Сам, конечно, наделаешь ошибок. Ту т нужно, чтобы твои интересы защищал агент.

Тем не менее я считал, что Л. П. Ранкл должен был пренебречь формулировкой контракта и поделиться с отцом Таппи. Я сказал об этом прародительнице, и она согласилась.

— По совести, конечно, должен.

— Его поведение в этой ситуации лишний раз доказывает, что он жлоб.

— Всем жлобам жлоб. У него есть сведения, что на Новый год ему присвоят рыцарское звание.

— Как же можно такого посвящать в рыцари?

— А как раз таких и посвящают. Видный бизнесмен. Делец, каких мало. Крупный наш экспортер.

— И при этом жлоб.

— Первостатейный.

— Тогда что ему здесь делать? Вы обычно не лезете из кожи вон, обхаживая жлобов. Спод — это еще ладно. Я понимаю, почему вы миритесь с его вредоносным присутствием, хотя оно мне и не по душе. Он агитирует за Медяка и, по вашим словам, делает это хорошо. Но зачем здесь Ранкл?

Тут она воскликнула «Ах!», и когда я спросил ее, почему она ахнула, она ответила, что подумала о своей хитроумной затее, а когда я спросил, что она подразумевает под «хитроумной затеей», она снова ахнула. Неизвестно, сколько еще могло бы так продолжаться, но она вторично выглянула в коридор, а потом сквозь стеклянную дверь внимательно посмотрела в сад и все объяснила:

— Ранкл приехал сюда, чтобы продать Тому какой-то антиквариат для его коллекции, но поскольку Том исчез, а Ранклу добираться сюда не ближний свет, я оставила его переночевать, и за ужином меня осенила идея. Если задержать его в гостях и потчевать день и ночь яствами Анатоля, он вполне может смягчиться.

Она перестала говорить загадками. Теперь я ее понимал.

— И тогда вы уговорите его откупиться от Таппи неправедно нажитыми деньгами?

— Вот именно. Я жду подходящего момента. Как только он наступит, я буду действовать с быстротой молнии. Я сказала ему, что Том возвратится через пару дней, а это неправда, потому что он не приблизится к дому и на пятьдесят миль, прежде чем я дам ему знать, что опасность миновала, — и, таким образом, Ранкл согласился остаться.

— Ну, и как ваши успехи?

— Перспективы, кажется, хорошие. Ранкл смягчается с каждым приемом пищи. Вчера вечером Анатоль баловал нас цыпленком «пти-дюк», и Ранкл уплетал его за обе щеки, как ленточный червь, месяц сидевший на диете. Я заметила огонь в его глазах, когда он проглотил последний кусок. Еще несколько ужинов — и он готов.

Вскоре после этих слов она покинула меня, чтобы переодеться к ужину. Я нисколько не сомневался, что успею облачиться в вечерний туалет за десять минут, и поэтому медлил, погрузившись в размышления.

Поразительно, что я находился в глубоком раздумье не первый раз за день. Это говорит только о том, как сильно изменилась жизнь. Полагаю, в прежние времена я погружался в размышления не чаще чем раз в месяц.

Глава 7

Само собой, мне угодил в самое сердце рассказ пожилой родственницы о бедственном положении Таппи. Кто-то скажет, что человек, способный отвести в сторону последнее кольцо, когда вы лезете на спор на другой конец бассейна «Клуба шалопаев», не стоит сочувствия, но, повторяю, старая обида давно прошла, и сейчас мне было больно за Таппи. Ведь идея прародительницы задобрить Л. П. Ранкла сразу показалась мне несостоятельной, хотя я и сделал вид, что отношусь к ней всерьез. Человека, который носит такую панаму, не разжалобишь, сколько и чем ни корми. Чтобы жук вроде Л. П. Ранкла раскошелился, его нужно похитить, упрятать в подвал заброшенной мельницы и вставлять ему между пальцев ног зажженные спички. Да и то он еще, пожалуй, подсунет вам фальшивый чек.

То, что Таппи еле сводит концы с концами, было для меня открытием. Ведь если когда-нибудь и задумаешься о материальном положении близкого знакомого, то скорее всего решишь, что у него все благополучно. Мне и в голову не приходило, что Таппи может ощущать острый дефицит дублонов, и теперь я понимал, что мешает собрать духовных лиц во главе с епископом и приступить к церемонии. Вероятно, дядя Том взял бы на себя все расходы, получи он на это «добро»: денег у него хоть лопатой греби, но Таппи — человек гордый, и он не захотел бы одалживаться перед тестем. Конечно, ему не следовало связывать Анджелу обещанием верности, раз у него дела в таком расстройстве, но что поделать с любовью. Она все побеждает, как сказал поэт. Подумав минут пять о Таппи, я переключился на размышления об Анджеле, к которой всегда питал родственные чувства. Милая молоденькая глупышка, у которой есть все, чтобы стать хорошей женой, но беда в том, что нельзя стать хорошей женой, если у твоего избранника нет денег, чтобы жениться на тебе. По сути дела, тебе остается только слоняться из угла в угол, барабанить пальцами по столу и надеяться на лучшее. Жизнь превращается в томительное ожидание, и как должен быть печален удел Анджелы, думал я: горевать дни напролет и орошать подушку слезами.

Размышляя о чем-нибудь, я всегда закрываю лицо руками, потому что это помогает сконцентрировать мысль и отвлечься от всего постороннего. Я поступил так и сейчас и уже вовсю размышлял, когда мое уединение было мистическим образом нарушено. Я ощутил, если хотите, чье-то незримое присутствие и не ошибся. Убрав руки от лица и подняв глаза, я увидел перед собой Мадлен Бассет.

Я был потрясен. Не скажу, что мне хотелось ее видеть меньше, чем кого бы то ни было — само собой, черный список возглавлял Спод, за ним с небольшим отрывом шел Л. П. Ранкл, — но я охотно уклонился бы от общения с ней. Тем не менее, увидев ее, я вежливо поднялся, и, полагаю, ничто в моем поведении не давало поводов думать, что я обуреваем желанием швырнуть в нее кирпичом: я ведь вообще человек сдержанный. Однако за внешним спокойствием скрывалась тревога, которая всегда овладевает мной, когда мы встречаемся.

Ошибочно полагая, что я безнадежно в нее влюблен и чахну в разлуке, эта Бассет, когда наши дорожки пересекаются, не упускает случая взглянуть на меня с жалостливой нежностью, и именно такой взгляд я сейчас на себе почувствовал. В нем было столько жалостливости, что, лишь напомнив себе о ее крепком союзе со Сподом, я смог сохранить самообладание и присутствие духа. Пока она была помолвлена с Гасси Финк-Ноттлом, всегда существовала опасность, что она еще передумает; Гасси — чудаковатый очкарик, коллекционирующий тритонов, которому девушка в любой момент может дать отставку, но от ее союза со Сподом веяло надежностью. Ведь, как к Споду ни относись, нельзя не признать, что он седьмой граф Сидкап, а ни одна девица, если ей посчастливилось поймать в свои сети седьмого графа, у которого замок в Шропшире и годовой доход в двадцать тысяч фунтов, так просто не откажется от своего счастья.

Насмотревшись на меня, она заговорила медоточивым голосом:

— О, Берти, как я рада вас видеть. Как поживаете?

— Хорошо. А как ваши дела?

— Хорошо.

— Приятно слышать. А как ваш папа?

— Хорошо.

Ее слова огорчили меня. Мои отношения с сэром Уоткином Бассетом были таковы, что я скорее порадовался бы, узнав, что он заразился бубонной чумой и дни его сочтены.

— Слышал о вашем приезде, — сказал я.

— Да, я здесь гощу.

— Слышал об этом. Хорошо выглядите.

— О, у меня все очень-очень хорошо, и я так счастлива.

— Рад за вас.

— Просыпаясь каждое утро, я начинаю новый день с мыслью, что такого хорошего дня еще никогда не было. Сегодня перед завтраком я танцевала на лужайке, а потом пошла по саду, чтобы пожелать цветочкам доброго утра. На одной клумбе спала прелестная черная кошечка. Я взяла ее на руки и стала танцевать.

Я ничего не сказал Мадлен, но она вела себя крайне бестактно. Чего Огастус — так зовут кота, о котором она говорила, — терпеть не может, так это когда нарушают его сон. Должно быть, он вовсю чертыхался, но спросонья был не в голосе, и она подумала, что он мурлычет.

Она замолчала, видимо, ожидая моей реакции на рассказ о ее дурачествах, поэтому я сказал:

— Эйфория.

— Эй — что?

— Дживс говорит, что так называется это состояние.

— А, тогда понятно. Я называю это состояние просто — счастье, счастье, счастье.

Сказав это, она вздрогнула, затряслась и поднесла руку к лицу, как будто проходила кинопробу и ей велели показать угрызения совести.

— Ах, Берти!

— Да-да?

— Простите меня.

— А?

— Так нечутко с моей стороны рассказывать вам о своем счастье. Я должна была помнить, что вам-то совсем несладко. Войдя, я увидела, что ваше лицо перекошено от боли, и вы представить себе не можете, как для меня огорчительно быть причиной ваших страданий. Жизнь ведь нелегкая штука?

— Не слишком.

— Даже тяжелая.

— Местами.

— Нельзя терять мужество.

— Вроде того.

— Не падайте духом. Кто знает? Может, ваше счастье где-то ждет вас. Однажды вы встретите ту, чья любовь заставит вас забыть о вашей любви ко мне. Нет, вы не совсем забудете. Я навсегда останусь сладостным воспоминанием, которое будет жить в вашей душе и являться вам нежным и хрупким видением в часы заката летними вечерами, когда пташки поют свои прелестные песенки, отходя ко сну.

— Это было бы на вас похоже, — сказал я, потому что промолчать было бы невежливо. — Вы, кажется, промокли, — добавил я, меняя тему. — Гуляли под дождем?

— Он только моросил, и потом, я не боюсь дождя. Я желала цветочкам доброй ночи.

— Вы им и доброй ночи желаете?

— А как же. Иначе бедняжечки обиделись бы.

— Хорошо, что вы вернулись в дом. А то, чего доброго, наживете прострел.

— Я вернулась не из-за этого. Я увидела вас в окне и решила задать вам один вопрос. Очень-очень серьезный.

— Вот как?

— Вот только ума не приложу, как его сформулировать. Наверно, попробую спросить, как в книжках. Ну, вы знаете, как в книжках говорят.

— Кто и что говорит в книжках?

— Ну, сыщики всякие. Берти, вы встали на честный путь?

— В смысле?

— Вы знаете, о чем я. Вы больше не воруете?

Я весело рассмеялся:

— Ни-ни.

— Вы уже не чувствуете позывов к воровству? Вы побороли в себе эту страсть? Я говорила папуле, что это своего рода болезнь и вы ничего не можете с собой поделать.

Я вспомнил, как она развивала перед ним эту теорию — я тогда в очередной раз прятался за диваном, не по собственному желанию, а в силу обстоятельств, — и сэр Уоткин сделал вульгарное замечание на мой счет — мол, виной всему моя дурная привычка тащить все, что попадается под руку.

Любая другая девушка не стала бы приставать с расспросами — любая другая, но не Мадлен. Ее разобрало любопытство.

— Вы победили свой недуг с помощью психиатра? Или просто усилием воли?

— Просто усилием воли.

— Как это замечательно. Я горжусь вами. Должно быть, вы выстояли в страшной борьбе?

— Борьба как борьба, ничего особенного.

— Я обязательно напишу папуле…

Не договорив, она приложила руку к левому глазу, и столь проницательному человеку, как я, не составило труда догадаться, что произошло. Застекленная дверь была открыта, и мошкара залетала в гостиную и вилась вокруг нас роем. Находясь в сельской Англии, всегда нужно быть готовым к встрече с ней. В Америке пользуются москитными сетками, налетев на которые крылатые насекомые в замешательстве ретируются, но эти сетки никак не привьются в Англии, где на мошкару нет никакой управы. Мошки носятся как угорелые и время от времени попадают кому-нибудь в глаз. Очевидно, сейчас одна из них попала в глаз Мадлен.

Я первый скажу, что возможности Бертрама Вустера ограниченны, но в одной области приложения человеческих сил я достиг вершины. Я никому не уступлю первенства по части вытаскивания посторонних предметов из глаз. Я знаю, что сказать и что делать.

Посоветовав Мадлен не тереть глаз, я приблизился к ней с носовым платком в руке.

Я помню, как мы обсуждали техническую сторону этой операции с Гасси Финк-Ноттлом в Тотли после того, как он вытащил мошку из глаза Стефани Бинг, ныне миссис Свинкер-Пинкер. Мы были единодушны в том, что успеха можно достичь, только если для большей устойчивости придерживать рукой подбородок пациента. Стоит забыть об этом предварительном условии, и ваши усилия будут тщетными. Поэтому я поспешил его выполнить, и Спод, как можно было от него ожидать, выбрал для своего появления именно тот момент, когда мы с Мадлен находились, что называется, в непосредственном контакте.

Не скрою, в моей жизни бывали минуты, когда я чувствовал себя раскованней. Вдобавок к тому, что Спод — живой слепок с очень большой гориллы, он наделен нравом вспыльчивого тигра джунглей и грязным воображением, из-за которого он легко становится жертвой того, что Дживс, я слышал, называет «зеленоглазой ведьмой, которая смеется над добычей»[51], иными словами — ревности. Если такой человек застанет вас придерживающим подбородок его любимой девушки, он, безусловно, попробует выпустить вам кишки, и, чтобы предотвратить кровопролитие, я поздоровался с ним так беспечно, как только мог в тот момент.

— Привет, старина Спод, я хотел сказать — старина лорд Сидкап. Вот мы все и встретились. Дживс сказал мне, что вы здесь, и тетя Далия говорит, что ваши выступления в поддержку консерваторов переворачивают души избирателей вверх тормашками. Как, должно быть, это замечательно — владеть словом. Это, конечно, дар Божий. Тут либо дано, либо нет. Я не смог бы выступить на митинге даже ради умирающей бабушки. Я бы стоял, беззвучно открывая и закрывая рот, как рыба. А вам нужно только откашляться, и золотые слова польются из ваших уст, как елей. Я ужасно вами восхищаюсь.

Умиротворяюще, не правда ли? Казалось, осыпанный с ног до головы льстивыми похвалами, он должен был самодовольно ухмыльнуться, шаркнуть ножкой и пробормотать что-то вроде: «Мне очень приятно слышать ваши слова». Но вместо этого он только и сделал, что издал какой-то гортанный звук, как оперный бас, подавившийся рыбной костью, и мне пришлось нести разговор на своих плечах.

— Я сейчас вытаскивал мошку из глаза Мадлен.

— Хм.

— Беда с этими мошками! С ними надо умеючи.

— Хм.

— Сейчас, по-моему, все в порядке.

— Да, огромное вам спасибо, Берти.

Это уже сказала Мадлен, а не Спод. Он все так же мрачно смотрел на меня в упор. Но Мадлен продолжала талдычить свое:

— Берти такой молодец.

— Хм.

— Не знаю, что бы я без него делала.

— Хм.

— Он выказал удивительное присутствие духа.

— Хм.

— Но мне очень жалко бедную мошечку.

— Она сама виновата, — твердо сказал я. — Мы только приняли ответные меры.

— Да, я согласна, но…

Тут ее прояснившийся после удаления мошки взор привлекли часы на каминной полке, и она всполошилась:

— О Господи, времени-то сколько. Я должна бежать.

Она ретировалась, и я был готов последовать ее примеру, но тут Спод остановил меня, буркнув: «Минутку!» Одно и то же слово можно сказать совершенно по-разному. Можно, как Спод, то есть на редкость неприятно, со скрипом в голосе.

— Я хочу поговорить с вами, Вустер.

Я не любитель бесед со Сподом, но, знай я наверняка, что он и дальше будет только хмыкать в ответ на мои реплики, я бы не отказался от общения с ним. Однако что-то подсказывало мне, что он собирается продемонстрировать куда больший словарный запас, и я бочком двинулся к двери.

— Может, как-нибудь в другой раз?

— Никакого другого раза. Сейчас.

— Я опоздаю к ужину.

— Какое мне дело до ваших опозданий. Советую вам внимательно меня выслушать, потому что в противном случае я выбью вам все зубы, и тогда вы уже точно не сможете поужинать.

Его слова звучали убедительно. Я решил, что называется, склонить к нему слух. «Говорите», — сказал я, и он заговорил, понизив голос до какого-то грохочущего рыка, так что его речь стала совершенно невнятной. Тем не менее два слова — «прочитанная книга» — мне удалось разобрать, и я воспрянул духом. Если Спод затеял литературную дискуссию, я был не прочь обменяться мнениями.

— Книга? — переспросил я.

— Книга.

— Вы хотите, чтобы я порекомендовал вам хорошую книгу? Само собой, это дело вкуса. Дживса, например, хлебом не корми, только дай прилечь с томиком Спинозы или Шекспира. Что до меня, я — поклонник детективов и приключенческих романов. Из детективов предпочитаю Агату Кристи. Из приключений…

Тут я осекся, потому что Спод наградил меня нелестным эпитетом и сказал, чтобы я перестал болтать, а я всегда перестаю болтать, если этого требует верзила двух с половиной метров роста и соответствующих габаритов. Я умолк, а он продолжал говорить:

— Я сказал, что вы для меня прочитанная книга, Вустер. Мне известно, что вы задумали.

— Не понимаю вас, лорд Сидкап.

— Тогда вы и правда такой идиот, каким кажетесь, а внешность ваша говорит сама за себя. Речь идет о том, как вы вели себя с моей невестой. Я вошел в комнату и застал вас ласкающим ее лицо.

Здесь мне пришлось его поправить. В таких вещах желательна точность.

— Во-первых, не лицо, а подбородок.

— Тьфу! — сказал он, если я правильно расслышал.

— Мне пришлось взять ее за подбородок, чтобы вытащить из глаза мошку. Я просто придерживал его.

— Вы придерживали его любовно.

— Неправда!

— Простите. Я не слепой, и я вижу, когда придерживают подбородок любовно, а когда нет. Вы, очевидно, были в восторге от того, что вам представился случай замусолить ее подбородок своими грязными пальцами.

— Вы ошибаетесь, лорд Сидкап.

— Повторяю, мне известно, что вы задумали. Вы собираетесь расправиться со мной, отбить у меня Мадлен при помощи своих коварных подкопов, но я хочу, чтобы вы крепко-накрепко запомнили: если подобное повторится, вам лучше заблаговременно оформить страховку от несчастных случаев. Возможно, вы думаете, что как гость вашей тетки я не решусь размазать вас по лужайке перед домом и потом станцевать на ваших потрохах в сапогах с подковами, но вы заблуждаетесь. Я сделаю и то и другое с превеликим удовольствием. Я как раз совершенно случайно привез с собой пару кованых сапог!

Решив, что это хорошая реплика под занавес, он удалился, и после короткого напряженного размышления я двинулся за ним. Направившись в свою спальню, я застал там Дживса, который встретил меня с укоризненным видом. Он знает, что я могу переодеться к ужину за десять минут, но не одобряет спешки, потому что она, на его взгляд, всегда сказывается на состоянии галстука: даже если он и правильно подобран, настоящая бабочка все равно не получается.

Меня не смутил упрек в его глазах. После того как я смотрел в глаза Спода, черта с два я испугаюсь взгляда Дживса.

— Дживс, вы наверняка хорошо знаете «Гимны старинные и современные». Кто были эти люди, про которых в гимне сказано, что они «рыщут и рыщут повсюду»[52]?

— Воины Мадиама, сэр.

— Точно. А не был ли среди них упомянут Спод?

— Сэр?

— Я спрашиваю, потому что он рыщет и рыщет повсюду, как будто он родом из Мадиама. Давайте я все вам расскажу.

— Боюсь, сэр, сейчас не время. Слышите, звонок к ужину.

— Правда. Кто же звонит? Вы говорили, Сеппингс слег в постель.

— Горничная, сэр, по поручению Сеппингса.

— У нее хорошо поставленная рука. Ладно, я расскажу потом.

— Очень хорошо, сэр. Простите, ваш галстук.

— С ним что-то не так?

— Абсолютно все, сэр. Если вы позволите.

— Конечно, валяйте. Но я не могу не задаваться вопросом, неужели в такое время, как сейчас, галстуки имеют какое-то значение?

— Галстуки имеют значение в любое время, сэр.

Я спускался в столовую в мрачном расположении духа. Анатоль, размышлял я, без сомнения, попотчует нас одним из своих коронных блюд — может быть, сладким мясом в тесте по-тулузски или сильфидами в раковом соусе, — но за ужином я встречусь со Сподом, Мадлен, Флоренс и Л. П. Ранклом.

Всегда что-то отравляет радость, думал я.

Глава 8

Справедливо замечено, что если уж Бертрам Вустер берется за дело, оно будет гореть у него в руках, а не отлеживаться в долгом ящике. Другой на моем месте, согласившись поагитировать избирателей за друга, жаждущего попасть в парламент, повременил бы приступать к работе до второй половины следующего дня и, сказав себе, что несколько часов ничего не решают, направился бы в бильярдную, чтобы раз-другой сразиться в снукер. Мое поведение резко контрастировало, как выразился бы Дживс, с общим фоном, и вскоре после завтрака я уже был в дороге. Еще не перевалило за одиннадцать, когда я, подкрепив силы парой копченых селедок, тостами, джемом и тремя чашками кофе, приближался к ряду домов у реки, который кто-то меткий на язык так и окрестил: Ривер-роуд, то есть «Речной ряд». Много раз бывая в Маркет-Снодсбери, я знал, что это один из фешенебельных районов города, где полным-полно домовладельцев — потенциальных приверженцев консерваторов, и поэтому мой первый заход был именно в этот порт. Ведь бессмысленно начинать обход с менее дорогих районов, жители которых, заведомо расположенные голосовать за лейбористов, не только останутся глухи к вашим уговорам, но могут и кирпичом швырнуть. У Медяка, конечно, имелся специальный отряд сторонников-амбалов, привыкших говорить сплевывая, вот пусть этот отряд и занимается избирателями, кидающими кирпичи.

Дживс вышел вместе со мной, но я направлялся в дом № 1, а он избрал своей целью дом № 2. Потом я занялся бы домом № 3, а он — домом № 4. Мы условились не агитировать на пару и не заявляться в чужой дом вместе, а то его обитатели еще подумают, что мы переодетые полицейские, и будут зря нервничать. Многие люди, живущие в таких местах, как Ривер-роуд, от сытой жизни приобретают склонность к апоплексическим ударам, а если с избирателем сделается удар и он испустит дух на полу, это будет означать, что одним избирателем в списке станет меньше. О таких вещах всегда надо помнить.

— Хоть убей, не понимаю, Дживс, — сказал я, потому что был настроен поразмышлять вслух, — почему люди спокойно относятся к тому, что кто-то совершенно незнакомый вламывается к ним в дом, даже не говоря при этом… как же это… На языке вертится…

— «Простите за вторжение», сэр?

— Ну да. Даже не говоря «Простите за вторжение», и указывает им, за кого голосовать. Мне это кажется бесцеремонным.

— Таков предвыборный обычай, сэр. А как сказал некогда один мудрец: «Обычай может примирить нас с чем угодно».

— Шекспир?

— Берк[53], сэр. Это афоризм из его трактата о возвышенном и прекрасном. Думаю, что избиратели, успевшие за многие годы привыкнуть к предвыборной агитации, почувствовали бы себя разочарованными, если бы никто к ним не зашел.

— Значит, мы внесем свежую струю в их будничную жизнь?

— Приблизительно так, сэр.

— Что ж, возможно, вы правы. Вы когда-нибудь раньше агитировали на выборах?

— Один или два раза, сэр, до поступления к вам на службу.

— Какова была ваша тактика?

— Я излагал свои аргументы так кратко, как только мог, прощался со слушателями и удалялся.

— А предисловие?

— Сэр?

— Вы не выступали с какой-нибудь речью, прежде чем перейти к делу? Не ссылались на Берка, Шекспира или на поэта Бернса?

— Нет, сэр. Это могло бы вызвать раздражение.

Тут я с ним был не согласен. Мне казалось, что он на совершенно ложном пути и вряд ли возвратится из дома № 2 со щитом. Избиратель, может, только того и ждет, чтобы ему рассказали, что слышно новенького про Берка и его трактат о возвышенном и прекрасном, а Дживс почему-то не хочет воспользоваться собственной ученостью. Я был не прочь напомнить Дживсу притчу о зарытых в землю талантах, которую я штудировал во время подготовки к выигранному мной школьному конкурсу на лучшее знание библейских текстов. Однако время шло, и я оставил эту мысль. Я просто сказал Дживсу, что, на мой взгляд, он ошибается. В предисловии, утверждал я, как раз вся соль. Оно должно, что называется, разбить лед недоверия. Нельзя же нагрянуть к совершенно незнакомому человеку и выпалить с бухты-барахты: «Привет. Надеюсь, что вы проголосуете за моего кандидата!» Гораздо лучше начать так: «Доброе утро, сэр. Я понял с первого взгляда, что вы человек высокой культуры, которого, может, хлебом не корми — только дай почитать Берка. Интересно, изучили ли вы его трактат о возвышенном и прекрасном?» Ну, а после такого предисловия можно перейти к делу.

— Тут надо найти подход, — сказал я. — Лично я целиком на стороне веселости и добродушия. Я собираюсь приветствовать своего домовладельца веселым восклицанием «Салют, мистер Такой-то, салют!», чтобы сразу расположить его к себе. Потом я расскажу ему анекдот. И только после этого — подождав, конечно, пока он отсмеется, — перейду к делу. Уверен, меня ждет успех.

— Я в этом не сомневаюсь, сэр. Мне такой метод не подходит, но тут все дело в личной склонности.

— В психологии индивидуума?

— Совершенно верно, сэр. «Различны люди меж собой и их пристрастья».

— Берк?

— Чарльз Черчилл, сэр, поэт, творивший в начале восемнадцатого века. Это цитата из его «Послания Уильяму Хогарту».

Мы остановились, потому что уже подошли к двери дома № 1. Я нажал кнопку звонка.

— Решающая минута, Дживс, — сказал я со значительным видом.

— Да, сэр.

— Полный вперед.

— Слушаюсь, сэр.

— Бог в помощь вашей агитации.

— Спасибо, сэр.

— И моей.

— Да, сэр.

Он прошел вперед и поднялся на крыльцо дома № 2, а я, стоя у закрытой двери, чувствовал себя так же, как когда-то в отрочестве в доме моего дяди-священника, готовясь выступить в велосипедных соревнованиях среди мальчиков-певчих, чей голос еще не начал ломаться к первому воскресенью января, — взволнованным, но полным решимости победить.

Пока я бегло повторял про себя анекдот, который собирался рассказать для затравки, дверь отворилась. Передо мной стояла горничная, и можете себя представить, как я обрадовался, признав в ней бывшую горничную тети Далии, работавшую в доме во время моего прошлого визита; читатели-ветераны помнят, как мы судачили с ней о коте Огастусе и его манере спать все дни напролет вместо того, чтобы шнырять по дому в поисках мышей.

Увидев знакомое лицо, я приободрился. Мой боевой дух, начавший было угасать с уходом Дживса, теперь получил сильное подкрепление и приблизился к норме. Я чувствовал, что даже если господин, к которому я пришел, спустит меня с лестницы, знакомая горничная проводит меня до дверей и скажет в утешение, что испытания посылаются нам для того, чтобы отвратить нас от всего суетного.

— Привет! — сказал я.

— Доброе утро, сэр.

— Вот мы и снова встретились.

— Да, сэр.

— Вы меня помните?

— Конечно, сэр.

— И вы не забыли Огастуса?

— Нет, сэр.

— Он все такой же соня. Сегодня утром мы завтракали вместе. Он бодрствовал из последних сил, пока расправлялся с порцией селедки, потом погрузился в безмятежный сон на краю кровати, свесив голову вниз. Значит, вы махнули рукой на свою карьеру у тети Далии. Очень жаль. Мы все будем скучать по вас. Вам здесь нравится?

— О да, сэр.

— Вот и отлично. А теперь к делу. Я пришел к вашему хозяину по одному важному вопросу. Что он за человек? Не слишком вспыльчивый? Надеюсь, не бросается на посетителей?

— Это не джентльмен, сэр, а леди. Миссис Мак-Коркадейл.

Эта новость значительно умерила мою эйфорию. Я рассчитывал, что, рассказав заготовленный анекдот, с налету завоюю симпатию слушателя и избегу таким образом неловкости первых минут, когда жертва насильственного посещения смотрит на вас в упор, как будто спрашивая, чему она обязана чести вашего визита, а теперь выяснялось, что анекдот мой останется нерассказанным. Я слышал эту пикантную историю от Китекэта Поттера-Перебрайта в «Клубе шалопаев»; ее духовная родина — курительная комната лондонского клуба или мужская уборная американского поезда, и никакими купюрами ее нельзя адаптировать для дамского слуха, в особенности для слуха дам, которым впору руководить комитетами по охране нравственности.

Поэтому горничная проводила в гостиную несколько обескураженного Бертрама Вустера, и вид хозяйки дома, которая предстала передо мной, ничуть не прибавил мне бодрости. Я бы отнес миссис Мак-Коркадейл к разряду мрачных женщин. Вероятно, она уступала в мрачности моей тете Агате, чего и следовало ожидать, но, безусловно, была того же поля ягода, что Иаиль, жена Хеверова[54], и некая дама, которая вязала, сидя под гильотиной, во время Французской революции. У нее был крючковатый нос, тонкие, плотно сжатые губы, а ее глазами можно было раскалывать бревна в тиковых лесах Борнео. Оценивая ее, как говорится, в общем и целом, оставалось только подивиться бесстрашию мистера Мак-Коркадейла, взявшего ее в жены, — очевидно, этого человека ничем нельзя было запугать.

Но я пришел сюда с намерением быть веселым и добродушным, и от своего намерения отступаться не собирался. Актеры говорят, что, если вы перевозбуждены и нервная система у вас не так свежа, как у новорожденного, необходимо сделать глубокий вдох. Я сделал их три и сразу почувствовал себя гораздо лучше.

— С добрым утром, с добрым утром, с добрым утром, — проговорил я. — С добрым утром, — подчеркнул я лишний раз, потому что считал, что моя вежливость не должна иметь пределов.

— С добрым утром, — ответила она, и это могло означать, что пока мои дела обстоят неплохо. Но я покривил бы душой перед читателями, если бы сказал, что в ее голосе послышалась сердечность. У меня создалось впечатление, что мой облик поразил ее в чувствительное место. Очевидно, эта женщина была согласна со Сподом в вопросе о том, как сделать Англию страной героев.

Лишившись подспорья в виде заготовленного анекдота и стоя под ее взглядом, проходящим сквозь меня, как доза слабительного, и подтачивающим мое и без того хрупкое самообладание, я, наверно, затруднился бы продолжить разговор, но, к счастью, я был начинен полезными сведениями, которые так и просились на язык. Вчера вечером, когда мы курили после ужина, Медяк разъяснил мне, что именно он и его команда намерены делать, придя к власти. Они собирались, по его словам, сократить до минимума налоги, выправить нашу внешнюю политику, в два раза увеличить экспорт, сделать так, чтобы у каждого было по два автомобиля в гараже и по две курицы на обед, и обеспечить фунту приток свежей крови, в котором он так давно нуждается. Мы с ним сошлись во мнениях, что это великолепная программа, и я не видел причин, почему бы и мымре Мак-Коркадейл не согласиться с такой оценкой. Поэтому я первым делом спросил ее, имеет ли она право голоса, и она ответила: «Конечно», — и я сказал, что это прекрасно, потому что иначе мои доводы пропали бы втуне.

— По моему глубокому убеждению, это просто замечательно, что во время выборов каждая женщина имеет голос, — продолжал я с жаром, и она ответила, как мне показалось, довольно ехидно, что мое одобрение ее радует.

— Когда вы будете его, если так можно выразиться, подавать, горячо вам рекомендую подать его за Медяка Уиншипа, — сказал я.

— На чем основана ваша рекомендация?

Задав этот вопрос, она дала мне прекрасную возможность начать заготовленную речь. Преподнесла, можно сказать, на блюдечке. Я молниеносно пустился в рассуждения и разрекламировал программу Медяка, упомянув о налогах, внешней политике, экспорте, машинах в гараже, курицах на обед и первой помощи бедному старику фунту, но был потрясен полным отсутствием заинтересованности с ее стороны. Ни одной новой складки не появилось на суровом каменистом плато ее лица. Она была похожа на тетю Агату, которая выслушивает оправдания мальчишки Вустера, разбившего крикетным мячом окно гостиной.

Я решил нажать на нее — в смысле прижать к стенке.

— Неужели вы не хотите, чтобы сократились налоги?

— Хочу.

— И чтобы наша внешняя политика пошла в гору?

— Разумеется.

— А экспорт увеличился в два раза, и фунт подбросило вверх? Не сомневаюсь, что хотите. В таком случае голосуйте за Медяка Уиншипа — кандидата, который, стоя у кормила власти, поведет Англию к процветанию и счастью и воскресит славную эпоху королевы Елизаветы.

В своем выступлении я придерживался шпаргалки, заготовленной для меня Дживсом. В ней было еще что-то полезное про «державный этот остров» и «сей новый рай земной, второй Эдем»[55], но это вылетело у меня из головы.

— Согласитесь, что это было бы неплохо, — сказал я.

Секундой раньше мне бы и в голову не пришло, что ее сходство с тетей Агатой может еще усилиться, но теперь она добилась этого потрясающего результата у меня на глазах. Хмыкнув, если не фыркнув, она сказала следующее:

— Молодой человек, не будьте идиотом. «Стоя у кормила власти», ха! Если произойдет чудо и мистер Уиншип победит на выборах, а этого чуда не произойдет, он будет скромным заднескамеечником, чей голос слышен в парламенте, только когда требуется поддержать ораторов из собственной фракции репликами «Правильно, правильно!» или атаковать выступающих от оппозиции репликами «Ближе к делу!». И таким же парламентарием буду я, — продолжила она, — если выиграю выборы, что я твердо намерена сделать.

Я моргнул.

— Что-что вы сказали? — вырвалось у меня, и она разъяснила мне сложившуюся ситуацию, или, как выражается Дживс, пролила свет.

— Вы, как я вижу, не слишком наблюдательны. Иначе вы обратили бы внимание, что Маркет-Снодсбери сплошь оклеен плакатами «Голосуйте за Мак-Коркадейл». Хоть и в лоб, но доходчиво.

Не скрою, это был удар, от которого я дрогнул, как осина, если об осине можно так выразиться. Вустеры способны вынести многое, но всему же есть предел. Единственно, о чем я связно подумал, — это о том, что вот, надо же, как мне всегда не везет: едва начав агитировать, я с ходу налетел на соперничающего кандидата. А ведь займись Дживс домом № 1 вместо дома № 2, он, пожалуй, убедил бы мамашу Мак-Коркадейл проголосовать против самой себя.

Если бы Наполеона спросили, как ему удалось выбраться из Москвы, он бы, наверно, ответил не очень вразумительно. Вот и я тоже. Я не помнил, как очутился на крыльце, и нервы мои были в ужасном состоянии. Чтобы восстановить душевные силы, я зажег сигарету и закурил, но тут меня панибратски окликнули, и я ощутил рядом с собой присутствие какого-то инородного тела. «Привет, старина Вустер», — сказал голос, и когда пелена тумана у меня перед глазами рассеялась, я увидел, что это Бингли.

Я холодно взглянул на этого молодца. Зная, что это пятно на роде людском живет в Маркет-Снодсбери, я предвидел возможность нашей с ним встречи, и потому его появление меня нисколько не удивило. Но и не обрадовало. Потрясенный до глубины души встречей с Мак-Коркадейл, я меньше всего был расположен беседовать с человеком, который поджигал дома и замахивался саблей на свою дойную корову.

Он вел себя так же фамильярно, нахально, бесцеремонно, назойливо и непочтительно, как в клубе «Ганимед». По-приятельски хлопнул меня по спине и наверняка ткнул бы пальцем под ребра, приди это ему в голову. И не подумаешь, что когда-то в наших отношениях фигурировало холодное оружие.

— Что поделываете в этих краях, голубок? — спросил он.

Я ответил, что гощу у своей тети миссис Траверс, которая живет неподалеку, и он сказал, что знает этот дом, но не знаком со старушкой.

— Я пару раз ее видел. Такая краснощекая бабуля?

— У нее довольно яркий румянец.

— Наверно, от повышенного кровяного давления.

— Или от того, что она много ездила на охоту. Мороз грубит кожу.

— В противоположность барменше. Она грубит клиенту.

Если он надеялся рассмешить меня своей топорной шуткой, то просчитался. Я был холоден, как публика на дневном спектакле в будний день, и он продолжил:

— Да, вполне возможно. У нее спортивный вид. Надолго вы приехали?

— Не знаю, — ответил я, потому что продолжительность моих визитов к старой прародительнице всегда неизвестна. Все зависит от того, когда она скажет мне выметаться. — Вообще-то я здесь, чтобы агитировать избирателей за кандидата от консерваторов. Он мой приятель.

Бингли присвистнул. Если раньше он был отвратительно веселым, то теперь стал отвратительно серьезным. Видно, спохватившись, он теперь все-таки ткнул меня пальцем под ребра.

— Вустер, старина, вы впустую тратите время. У него нет ни малейшего шанса.

— Ну да? — сказал я дрогнувшим голосом. Конечно, это было всего-навсего личное мнение, но убежденность в его тоне на меня подействовала. — Почему вы так думаете?

— Не важно, почему я так думаю. Можете мне поверить. Будьте благоразумны, позвоните своему букмекеру и поставьте крупную сумму на Мак-Коркадейл. Не пожалеете. Еще придете и будете благодарить меня за подсказку со слезами…

Во время этого формального обмена мнениями в устной форме, по определению толкового словаря из библиотеки Дживса, он, должно быть, нажал кнопку звонка, потому что в этот момент дверь отворилась, и я увидел свою знакомую горничную. Он быстро добавил: «…на глазах» — и повернулся к ней.

— Миссис Мак-Коркадейл дома, дорогуша? — спросил он и, получив утвердительный ответ, покинул меня, а я направился домой. Конечно, я должен был и дальше агитировать жителей Ривер-роуд, неся свое слово в дома под нечетными номерами, пока Дживс занимался четными, но сейчас я был не в духе.

Я испытывал беспокойство. Кто-то скажет, если владеет такой лексикой, что, мол, прогнозист вроде человека-прыща Бингли не заслуживает доверия, но он говорил с такой убежденностью, будто где-то что-то проведал, и тут уж я не мог так легко отмахнуться.

В глубоком раздумье я дошел до старого поместья и застал прародительницу, полулежащую в шезлонге, за разгадыванием кроссворда в газете «Обсервер».

Глава 9

Было время, когда эта почтенная мать семейства, корпя над решением кроссворда в «Обсервер», отдувалась, рвала на себе волосы и оглашала комнату необычными ругательствами, которым научилась у своих дружков по охоте, но, как она ни силилась, ей никогда не удавалось угадать больше пятнадцати процентов слов, и постепенно ее раж сменился апатичным смирением, и теперь она просто сидит, уставившись в газету, потому что знает: сколько ни лижи она кончик карандаша, из этого не выйдет никакого или почти никакого проку.

Входя, я слышал, как она разговаривает сама с собой, точно какой-нибудь персонаж Шекспира: «Вымеренное шествие святого вокруг жилища с пристройкой, о Господи», — из чего можно было заключить, что ей попался крепкий орешек, и думаю, она обрадовалась любимому племяннику, чей приход позволил ей с чистой совестью оторваться от осточертевшего занятия. Во всяком случае, приветствовала она меня радушно. Для чтения она обычно надевает очки в черепаховой оправе, которые делают ее похожей на рыбу в аквариуме. Она взглянула на меня сквозь них.

— Привет, мой скачущий Берти.

— Доброе утро, старая прародительница.

— Ты уже встал?

— Давно.

— Тогда почему ты сидишь дома, вместо того чтобы агитировать? И почему у тебя такой вид, словно тебя принесла в зубах кошка?

Я вздрогнул. Я намеревался умолчать о недавнем прошлом, но со свойственной тетушкам проницательностью она по каким-то признакам поняла, что я прошел через горнило испытаний, и она стала бы выпытывать и выспрашивать, пока бы я во всем не сознался. Любая толковая тетушка может дать фору инспекторам Скотленд-Ярда по части допрашивания подозреваемого, и я знал, что запираться бессмысленно. Или немыслимо? Надо будет справиться у Дживса.

— У меня такой вид, словно меня принесла в зубах кошка, потому что я чувствую себя как то, что она принесла в зубах, — сказал я. — Пожилая родственница, я расскажу вам одну странную историю. Вы знаете здешнюю кикимору по фамилии Мак-Коркадейл?

— Ту, что живет на Ривер-роуд?

— Ту самую.

— Она адвокат.

— Похоже.

— Ты с ней познакомился?

— Познакомился…

— Она соперница Медяка на выборах.

— Знаю. А мистер Мак-Коркадейл до сих пор жив?

— Давно умер. Попал под трамвай.

— Я не осуждаю беднягу. На его месте я поступил бы точно так же. Это единственный выход, если ты взял в жены такую женщину.

— Как ты с ней познакомился?

— Я пришел к ней, чтобы агитировать ее за Медяка, — ответил я, после чего коротко и сбивчиво рассказал свою странную историю.

Номер прошел на ура. Прошел как по маслу. Я сам вообще-то не находил в своем рассказе ничего смешного, но ближайшая родственница нашла, он, без сомнения, ее здорово позабавил. В жизни не слышал, чтобы женщина заливалась таким гомерическим хохотом. Было бы ей куда катиться, она покатилась бы со смеху. Ирония судьбы: я столько раз терпел неудачу, пытаясь развеселить публику веселым анекдотом, а тут, по сути, трагическая история и такой хохот в зале.

Тетя все еще изображала смех гиены, которая только что услышала хорошую шутку от другой гиены, и тут вошел Спод, как всегда выбрав для своего появления неподходящий момент. Спода никогда не хочешь видеть, но особенно его не хочешь видеть в ту минуту, когда кто-то от души смеется над тобой.

— Я где-то оставил конспект завтрашнего выступления, — сказал он. — Над чем вы смеетесь?

Несмотря на припадок судорожного смеха, прародительнице все-таки удалось выговорить пару слов.

— Это Берти.

— Хм, — сказал Спод, взглянув на меня так, словно ему не верилось, что какое-то мое слово или действие может вызвать смех, а не ужас и отвращение.

— Он только что был у миссис Мак-Коркадейл.

— Хм.

— Агитировал ее за Медяка Уиншипа.

— Хм, — снова сказал Спод. Я уже отмечал, что хмыканье было его слабостью. — Этого от него и следовало ожидать.

Бросив на меня еще один взгляд, в котором презрение примешивалось к враждебности, и сказав, что, возможно, он оставил свои записи в павильоне у озера, он избавил нас от своего тошнотворного присутствия.

По-видимому, до сознания пожилой родственницы дошло, что мы со Сподом относимся друг к другу, не как Дамон и Пифий. Она перестала изображать смех гиены.

— Спода не назовешь любезным.

— Нет.

— Он тебя не любит.

— Нет.

— Может, он и меня не любит?

— Нет, — сказал я и подумал — ведь для Вустеров справедливость прежде всего, — что вот я критикую Спода за хмыканье, а сам заладил: нет да нет. «И что ты смотришь на сучок в глазе брата твоего, а бревна в твоем глазе не чувствуешь, Вустер?» Я задал себе этот вопрос, который почерпнул из Библии наряду с прочими полезными сведениями, когда готовился к конкурсу на лучшее знание библейских текстов.

— Ему вообще кто-нибудь нравится? — спросила родственница. — Мадлен Бассет если только.

— Он, кажется, в восторге от Л. П. Ранкла.

— С чего ты взял?

— Я случайно подслушал их разговор по душам.

— Хм, — сказала родственница, потому что чужие междометия прилипчивы. — Что ж, по-моему, тут нечему удивляться. Рыбак рыбака…

— Видит издалека?

— Именно. А у грибов даже поганка к поганке тянется. Кстати, напомни мне, чтобы я тебе кое-что сказала про Л. П. Ранкла.

— Ладно.

— Мы вернемся к Л. П. Ранклу позднее. А Спод на тебя злится по старой памяти, или ты опять чем-то ему не угодил?

В этот раз я рассказал ей все без колебаний. Я знал, что она мне посочувствует. Я изложил ей все факты с тем чистосердечием, на которое может подвигнуть племянника надежда на тетушкино участие.

— Все эта мошка.

— Не понимаю тебя.

— Мне пришлось прийти на помощь.

— Да объясни ты толком.

— Споду не понравилось.

— Что ему не понравилось? Мошка? Что это еще за мошка? Расскажи, что произошло, последовательно, а не задом на перед.

— Конечно, если вам интересно. Дело было так.

Я рассказал ей о мошке в глазу Мадлен, о том, как я полностью вернул ей зрение и как Спод неправильно истолковал мои действия. Она присвистнула. Сегодня все как сговорились и не упускают случая присвистнуть на Вустера. И даже давешняя горничная, узнав меня, надула губки, как будто собиралась сделать то же самое.

— Больше так никогда не делай, — посоветовала мне тетя.

— А если понадобится? Куда же деваться?

— Найди куда деться. А то будешь вытаскивать у нее из глаза посторонние предметы, а потом еще придется на ней жениться.

— Это мне больше не грозит, ведь она невеста Спода.

— Не знаю, не знаю. По-моему, у них что-то разладилось.

Я бы удивился, узнав, что во всем лондонском почтовом округе «3.1» сыскался человек, умеющий лучше, чем Бертрам Вустер, противостоять тому, что Дживс, я слышал, называет «пращами и стрелами яростной судьбы»[56]; но не скрою, на эти страшные слова я снова отреагировал, как осина, причем даже с большим вживанием в образ, чем во время разговора с вдовой Мак-Коркадейл.

На то были свои причины. Во главу угла всей своей внешней политики я поставил предположение, что этот двойственный союз застрахован не только от краха, но даже от серьезных потрясений. Спод, по его собственным словам, боготворил Мадлен за одухотворенность, а она, как я уже имел случай заметить, не стала бы бросаться таким выгодным женихом. Мне казалось, что если есть на свете пара, которой с полной уверенностью можно прочить золотую свадьбу на широкую ногу, то это их пара.

— Разладилось? — повторил я хриплым шепотом. — Вы имеете в виду, что когда… как же это…

— О чем ты?

— «Когда та лютня трещину дала, недолго музыка играть могла»[57]. Это не мое, это Дживс.

— Похоже, что так. Вчера за ужином я заметила, что он отказался от коронного блюда Анатоля, а она сидела бледная, смиренная, как монашка, и крошила хлеб. Раз уж я заговорила о коронном блюде Анатоля, скажу тебе то, что собиралась, про Л. П. Ранкла: решающая минута близится. Я сгруппировалась для прыжка и крепко надеюсь, что Таппи скоро разбогатеет.

Я прищелкнул языком. Я первый стоял за то, чтобы Л. П. Ранкл поделился с Таппи своими миллионами, но сейчас было не время менять тему разговора.

— Забудьте пока о Таппи. Подумайте о щекотливом положении Бертрама Уилберфорса Вустера.

— Уилберфорса, — пробормотала она, насколько ей позволял бормотать ее выдающийся голосовой аппарат. — Я когда-нибудь рассказывала тебе, как ты получил это прозвище? Это была идея твоего отца. За день до того, как тебя поднесли к купели — ты был похож при этом на исполнителя эпизодической роли в гангстерском фильме, — твой родитель сорвал куш на скачках «Гранд нэшнл», поставив на аутсайдера по кличке Уилберфорс, и поэтому настоял, чтобы тебя назвали в его честь. Сочувствую тебе, но нам всем приходится нести свое бремя. Второе имя твоего дяди Тома — Портарлингтон, а мне при крещении чуть не дали имя Филлида.

Я шлепнул ее по кумполу ножом для бумаг, похожим на восточный кинжал, какими убивают людей в приключенческих романах.

— Не отвлекайтесь. Тот факт, что вас чуть не окрестили Филлидой, без сомнения, займет достойное место в вашей автобиографии, но обсуждать его сейчас совершенно не обязательно. Мы говорим о том, какая страшная опасность будет мне угрожать, если ось Мадлен — Спод развалится.

— Ты считаешь, если Мадлен разорвет помолвку, тебе придется заполнить образовавшуюся пустоту?

— Вот именно.

— Она не сделает этого. Ни в жизнь.

— Но вы сказали…

— Я только хотела построже тебя предупредить, чтобы ты впредь не вытаскивал мошек из глаз Мадлен. Может быть, я переусердствовала.

— Вы меня насмерть перепугали.

— Прости, что сгустила краски. Тебе не о чем беспокоиться. Это одна из тех легких размолвок, которые бывают у не в меру сюсюкающих парочек.

— Из-за чего же она произошла?

— Почем я знаю. Может быть, он оспорил ее утверждение, что звезды на небе — это божьи цветочки.

Что ж, это было вполне возможно. С Гасси Финк-Ноттлом Мадлен рассорилась после того, как сказала ему, что на закате всегда думает о «Небесной Заступнице, выглядывающей из-за золотой полосы небосвода»[58], а он спросил: «О ком, о ком?» — и она ответила: «О Небесной Заступнице» — и он сказал: «Никогда о такой не слыхивал» — и добавил, что его тошнит от закатов, от всего небесного и от Небесной Заступницы тоже. Барышню с ее взглядами легко ранить небрежным отношением к звездочкам и цветочкам.

— Возможно, они уже помирились, — сказала прародительница. — Но все-таки тебе лучше держаться от Мадлен подальше. Спод — человек порывистый. Может разукрасить тебе физиономию.

— Он уже угрожал это сделать.

— Так и сказал: «Разукрашу физиономию»?

— Нет, он обещал размазать меня по лужайке перед домом и потом станцевать на моих потрохах в сапогах с подковами.

— Один черт. Так что на твоем месте я соблюдала бы осторожность. Будь с Мадлен холодно-вежливым. Если ты увидишь, что еще какие-нибудь мошки летят в ее сторону, заботливо подай им пальто и пожелай счастливого пути, но не вздумай вмешиваться.

— Не буду.

— Надеюсь, я рассеяла твои страхи.

— Рассеяли, старая кровинка.

— Тогда почему ты морщишь лоб?

— Хм, почему? Да вот Медяк.

— Что Медяк?

— Это из-за него я морщу лоб.

Весть о возможном возвращении Мадлен Бассет на ярмарку невест настолько меня встревожила, что я лишь сейчас вспомнил про Бингли и его предсказание неминуемого поражения Медяка. Мне было стыдно и совестно, что под влиянием своих личных неприятностей я так позорно отодвинул Медяка в конец повестки дня. Я уже давно должен был заострить внимание тети Далии на вопросе о его шансах на выборах. Не сделав этого, я подвел друга, а друзей, с гордостью могу сказать, я подводить не привык. Неудивительно, что я мучался угрызениями совести.

Я поспешил реабилитироваться — если я не ошибаюсь, именно это делают люди, подложившие свинью тому, кого любят как брата.

— Я когда-нибудь говорил вам о человеке по фамилии Бингли?

— Если и говорил, то я не помню.

— Он недолгое время служил у меня камердинером, когда у нас с Дживсом возникло разногласие по поводу моей игры на банджолайке. Тогда у меня был дом в Чафнелл-Риджис.

— И он его, кажется, спалил?

— Нализавшись в стельку. Дом сгорел дотла, и моя банджолайка тоже.

— Теперь я поняла, о ком ты. Ну, и что этот Бингли?

— Он живет в Маркет-Снодсбери. Я встретил его сегодня утром и случайно упомянул о том, что агитирую за Медяка.

— Если это можно назвать агитацией.

— И он сказал, что я впустую трачу время. Он посоветовал мне поставить кругленькую сумму на мамашу Мак-Коркадейл. Сказал, у Медяка нет ни малейшего шанса.

— Он дурак.

— Я тоже так всегда считал, но он говорил как человек, располагающий сведениями.

— Какими это еще сведениями он может располагать? Выборы не скачки, где получают информацию от жучка. Не спорю, возможно, борьба будет упорной, но Медяк должен выйти победителем. У него есть секретное оружие.

— Не могли бы вы повторить? Мне кажется, я плохо расслышал.

— Медяку не страшна никакая конкуренция, потому что у него есть секретное оружие.

— Какое?

— Спод.

— Спод?

— Милорд Сидкап. Ты слышал когда-нибудь, как он говорит?

— Только что.

— На публике, дурак.

— А, на публике. Нет, не слышал.

— Я уже говорила тебе, что он потрясающий оратор, только ты, наверно, забыл.

Это показалось мне вполне правдоподобным. Спод в свое время был настоящим диктатором и всюду появлялся во главе отряда сторонников в футбольных трусах, скандирующих «Хайль Спод!», а чтобы сделать такую карьеру нужно обладать даром слова.

— Ты не питаешь к нему симпатии, я тоже, но ему нельзя отказать в красноречии. Аудитория слушает его затаив дыхание, а когда он кончит, разражается громом аплодисментов.

Я кивнул. Мне самому устраивали овации после исполнения «Свадебной песни пахаря» на загородных концертах. Я бисировал по два, а то и по три раза, даже когда забывал слова и вынужден был вставлять отсебятину вроде «ля-ля-ля, пам-пам-пам, я спешу по делам». Я сказал тетушке, что у меня с плеч полгоры свалилось, и она ответила:

— Голова у тебя свалилась, а не полгоры.

— Вы зарядили меня бодростью, — сказал я, пропуская мимо ушей ее подковырку. — Вы же понимаете, победа на выборах нужна Медяку как воздух.

— Ему втемяшилось в голову представлять Маркет-Снодсбери в Вестминстерском зоопарке?

— Не совсем так. Ему самому парламент не ахти как сдался. Но он думает, что Флоренс укажет ему на дверь, если он потерпит поражение.

— Возможно, он прав. Она не выносит неудачников.

— Он сказал мне то же самое. Вспомните, какая участь постигла Перси Горринджа.

— Не его одного. Англия усеяна бывшими женихами Флоренс, которых она уволила в запас из-за несоответствия ее стандартам. Их насчитываются десятки. Думаю, у них есть свои клубы и общества.

— Возможно, в честь Флоренс они именуют себя Старыми Флорентийцами.

— И устраивают ежегодные банкеты!

Некоторое время мы размышляли о Флоренс; потом тетушка сказала, что должна удалиться, чтобы обсудить с Анатолем меню сегодняшнего ужина — надо уговорить его приготовить нечто из ряда вон выходящее. Жизненно важно, сказала она, чтобы он превзошел самого себя.

— Пока ты не прервал меня и не привлек мое внимание к имени Уилберфорс, я говорила про Л. П. Ранкла.

— Вы сказали, у вас создалось впечатление, что он готов к сотрудничеству.

— Совершенно верно. Знаешь, каким становится питон после нескольких обильных трапез?

— Понятия не имею.

— Он становится умиротворенным. Подобревшим, смягчившимся, питоном-милягой. И если только я не глубоко заблуждаюсь, те же изменения происходят с Л. П. Ранклом под влиянием кухни Анатоля. Ты видел его за ужином вчера вечером?

— К сожалению, нет, я не смотрел. Всеми фибрами своего существа я отдался поглощению пищи. А что, я много потерял? На него стоило посмотреть?

— Он просто сиял. Ему было, конечно, не до застольной беседы, но и без слов становилось ясно, что он — само дружелюбие и сама благосклонность. Видно было: он только и ждет сигнала, чтобы приступить к раздаче подарков. От Анатоля зависит, угаснет этот рождественский запал или разгорится еще пуще. Я знаю, на него можно положиться.

— Добрый старый Анатоль, — сказал я, зажигая сигарету.

— Аминь, — благочестиво подытожила прародительница, а затем, сменив тему, добавила: — Унеси эту вонючую сигарету из дома, чертенок. От нее так пахнет, как будто прорвало канализацию.

Всегда готовый потакать малейшей ее прихоти, я вышел из комнаты через застекленную дверь совсем не в том настроении, в котором входил. В душе Вустера царил оптимизм. У Медяка, говорил я себе, все будет хорошо, у Таппи все будет хорошо, и в самом ближайшем будущем веселый Купидон помирит Мадлен и Спода, даже если последний сделал какое-то неуместное замечание о звездочках и цветочках.

Докурив сигарету, я был не прочь вернуться и продолжить разговор с пожилой родственницей, но тут до меня донесся голос уже успевшего выздороветь Сеппингса, и от того, что я услышал, кровь застыла у меня в жилах. Я остолбенел, как Лотова жена, чью печальную повесть я изучил во время подготовки к конкурсу на лучшее знание библейских текстов.

Услышанная мной реплика Сеппингса звучала так:

— Миссис Мак-Коркадейл, мадам.

Глава 10

Прислонясь к стене дома, я, словно загнанный олень, жадно хватал прохладный воздух. Сознание того, что я чуть было снова не столкнулся нос к носу с этой бой-бабой адвокатшей, привело меня в состояние Лотовой жены, как мне показалось, на целый час, хотя на самом деле, наверно, прошло не больше нескольких секунд. Потом мало-помалу я утратил свойства соляного столпа и уже мог сосредоточиться на вопросе, с чего бы это мамаше Мак-Коркадейл, сопернице Медяка на выборах, вздумалось нанести нам визит. Где-где, а тут я ее никак не ожидал увидеть. Все равно как если бы Наполеон зашел поболтать с Веллингтоном накануне битвы при Ватерлоо.

Я уже говорил о позиции у застекленной двери как выигрышной для подслушивания. Можно присутствовать при разговоре незримо для его участников, чем я и воспользовался во время беседы Спода с Л. П. Ранклом. Голоса обоих звучали громко и отчетливо, и никто из них не догадывался, что Бертрам Вустер находится неподалеку и все слышит.

Мне повезло, что у Мак-Коркадейл был такой мощный голос, ведь в случае необходимости я вряд ли мог бы войти и переспросить ее, ну, а уж тетя Далия, само собой, говорила так зычно, что скажет в Гайд-парке — на Пиккадилли-сёркес слышно. Я часто думаю о том, что до глухого аспида[59], про которого я читал, чтобы выиграть конкурс на лучшее знание библейских текстов, прекрасно дошли бы слова заклинателя, если бы им была моя пожилая родственница. Словом, я мог и дальше стоять, привалившись к стене, в полной уверенности, что не пропущу ни единого звука из реплик главных действующих лиц.

Разговор начался с пожелания друг другу доброго утра и фразы тети Далии, соответствующей общепринятому выражению «Какого черта?», после чего Мак-Коркадейл, как будто поняв, что от нее ждут объяснений, сказала, что пришла к мистеру Уиншипу по очень важному делу.

— Есть у меня шансы его видеть?

Тут прародительнице представилась возможность позлить гостью, с блеском ответив, что, мол, у вашей кандидатуры вообще нет никаких шансов, но она не воспользовалась ею, а просто сказала: «Нет, его нет дома»; и Мак-Коркадейл выразила сожаление.

— Я предпочла бы побеседовать с ним лично, но, как я понимаю, он ваш гость, поэтому я могу сказать вам, а уж вы передадите ему.

Ее рассуждение показалось мне здравым, и, помню, я подумал, что этим адвокатам не откажешь в умении выражать свои мысли, но оно, кажется, рассердило пожилую родственницу.

— Извините, но я не вполне понимаю вас, — сказала она, и это означало, что она начинает выходить из себя, потому что в спокойном состоянии она сказала бы: «Простите, не соображу, о чем вы».

— Позвольте я все объясню. Буквально в двух словах. Только что мне нанес визит скверный скользкий слизняк.

Я с достоинством выпрямился. Этого все равно никто не мог видеть, но такая реакция показалась мне уместной. Одно дело — справедливо критиковать человека, и совсем другое — оскорблять его. Ничто в наших отношениях, по-моему, не давало ей повода так отзываться обо мне. Мои взгляды на адвокатов и их умение выражать свои мысли резко переменились.

Не могу сказать наверняка, но думаю, что тетя Далия взбеленилась, потому что теперь ее слова были как из морозилки.

— Вы имеете в виду моего племянника Бертрама Вустера?

Мак-Коркадейл постаралась сгладить то неприятное впечатление, которое произвела на меня ее предыдущая реплика. Она сказала, что ее посетитель не назвал своего имени, но она уверена, что он не может быть племянником миссис Траверс.

— Он не был похож на джентльмена, — сказала она, и со свойственной мне живостью ума я сразу догадался, что она имеет в виду Бингли, который был допущен к ее особе сразу после моего ухода. Я мог бы подписаться под теми нелестными эпитетами, которыми она наградила Бингли. И слизняком она обозвала его метко. Снова я подумал, что адвокатам не откажешь в умении выражать свои мысли.

Старая прародительница теперь тоже казалась настроенной… что это за слово — начинается с «п» и означает «менее воинственно»? Пацифистски — вот. Предположение, что она не может иметь племянника, не похожего на джентльмена, вы звало у нее прилив пацифизма. Не то чтобы она уже была готова пригласить мамашу Мак-Коркадейл на длительную прогулку, но ее тон стал заметно дружелюбнее.

— Почему вы называете его слизняком? — спросила она, и Мак-Коркадейл ответила:

— Потому что я люблю называть вещи своими именами. Это слово наиболее точно передает его сущность. Он сделал мне неприличное предложение.

— Что? — спросила тетя Далия довольно бестактно.

Я сам был удивлен не меньше. Трудно было представить мужчину, столь жадного до любовных побед, чтобы делать неприличные предложения миссис Мак-Коркадейл. Я не предполагал, что Бингли способен на такое. Он никогда мне не нравился, но я не мог, хотя бы до некоторой степени, не восхититься его отчаянной храбростью. Вот они, наши скромные герои, подумал я.

— Вы шутите, — сказала пожилая родственница.

Мак-Коркадейл тут же парировала:

— И не думаю. Я рассказываю вам все, как было. Я сидела в гостиной и перечитывала речь, которую написала для завтрашних дебатов, и тут явился этот человек и оторвал меня от работы. Я, естественно, почувствовала досаду и спросила его, по какому он делу, и он заявил с гадкой ухмылкой, что он Санта-Клаус и принес мне манну небесную в пустыню и благие вести. Я уже хотела позвонить в колокольчик, чтобы его выпроводили, потому что я, конечно, решила, что он пьян, но тут он сделал мне это странное предложение. Ему удалось завладеть информацией, компрометирующей моего соперника, и он хотел продать ее мне. Сказал, что тогда моя победа на выборах — дело решенное. Верняк, как он выразился.

Я встрепенулся. Не опасайся я, что меня услышат, я бы сказал: «Так-то вот!» При других обстоятельствах я вошел бы в комнату, похлопал прародительницу по плечу и сказал: «Предупреждал я вас, что Бингли располагает сведениями? Может быть, в следующий раз вы прислушаетесь ко мне». Но поскольку пришлось бы возобновлять знакомство с женщиной, одной встречи с которой мне хватит по гроб жизни, это исключалось. Я остался на месте, только еще больше навострил уши, чтобы не пропустить остальную часть диалога.

После того как прародительница произнесла «О Господи!» или «С ума сойти!» — в общем, что-то, из-за чего стало ясно, что рассказ гостьи сильно ее заинтересовал, Мак-Коркадейл продолжила. И продолжение рассказа, бесспорно, довершило удар. Роковая весть, иначе и не назовешь.

— Оказывается, этот человек — бывший камердинер, и он состоит в лондонском клубе дворецких и камердинеров, каждый член которого обязан, согласно уставу, делать записи в клубной книге о своем хозяине. Мой гость объяснил, что в свое время он служил у мистера Уиншипа и надлежащим образом записал многие его похождения, которые, стань они достоянием гласности, произвели бы самое неблагоприятное впечатление на избирателей Маркет-Снодсбери.

Я был удивлен. Я понятия не имел, что Бингли когда-то состоял на службе у Медяка. Что ж, права старинная пословица «Полмира не знает, как живут остальные три четверти».

— Потом он без тени стыда признался, что в свой последний приезд в Лондон украл эту книгу и теперь она находится в его распоряжении.

У меня перехватило дух от ужаса. Особенно горько было сознавать, уж не знаю сам почему, что Бингли стащил книгу, как раз когда мы с Дживсом потягивали напитки в соседнем помещении. Даже если бы не это, так и так все равно было бы горько. Многие годы я трепетал при мысли, что клубная книга со всей содержащейся в ней взрывоопасной начинкой попадет в плохие руки, и вот теперь она в таких руках, что хуже не придумаешь. Не знаю, понятно ли я выражаюсь, но я просто хочу сказать, что если б я мог выбирать мерзавца для совершения этой кражи, Бингли стоял бы в списке кандидатур на последнем месте. Помню, Дживс говорил о ком-то, кто «способен на грабеж, измену, хитрость»[60], ну, так это вылитый Бингли. Он напрочь лишен всех благородных чувств, а от такого человека бессмысленно ждать пощады.

Пожилая родственница верно оценила драматичность ситуации. Она испуганно воскликнула: «Страсти-мордасти!» — и Мак-Коркадейл сказала, что она согласна с этим восклицанием, хотя сама она выразилась бы иначе.

— Ну, и как вы поступили? — спросила прародительница, горя от нетерпения, и Мак-Коркадейл ответила характерным для себя хмыканьем-фырканьем. В нем слышались и утечка пара, и случайная встреча двух-трех кошек с двумя-тремя собаками, и шипение кобры, вставшей поутру не с той ноги. Интересно, как реагировал на этот звуковой эффект покойный мистер Мак-Коркадейл? Может быть, находясь под впечатлением от него, он решил, что попасть под трамвай — не самое худшее в жизни.

— Я вышвырнула его поганой метлой. С гордостью могу сказать, что собираюсь победить в честной борьбе, и его предложение было мне глубоко противно. Если надумаете добиваться его ареста, хотя не представляю, как он мог бы осуществиться на практике, его адрес: Ормонд-креснт, 5. Он, кажется, положил глаз на мою горничную и дал ей свой адрес. Но повторяю, серьезных оснований для ареста нет. Наш разговор проходил без свидетелей, и он может преспокойно отказаться от своих слов. Жаль. Я испытала бы истинное наслаждение, увидев, как его повесят и четвертуют.

Она снова фыркнула, и прародительница, знающая толк в правилах хорошего тона, поспешила задобрить ее комплиментом. Она сказала, что мамаша Мак-Коркадейл заслуживает ордена.

— Ну что вы.

— Так благородно было с вашей стороны отказать этому человеку.

— Как я уже говорила, я собираюсь победить в честной борьбе.

— Вам было не только глубоко противно выслушивать его предложение, но и досадно отрываться от работы над речью.

— Особенно если учесть, что за несколько минут до того меня оторвал от работы странный молодой человек, показавшийся мне слабоумным.

— Ну, это, должно быть, мой племянник Бертрам Вустер.

— Ах, простите.

— Ничего-ничего.

— Возможно, у меня сложилось превратное впечатление о его умственных способностях. Наша беседа была очень краткой. Мне только показалось странным, что он пытается убедить меня голосовать за моего соперника.

— Он вечно носится с нелепыми идеями. Он у нас такой, с заскоками. «Движется таинственно и чудеса творит»[61]. Но безусловно, ему не следовало мешать вашей работе над речью. Хорошо она у вас получилась?

— Я довольна.

— За вас остается только порадоваться. Вы, наверно, ждете не дождетесь начала дебатов?

— Да, жду с нетерпением. Я горячая сторонница их проведения. Все упрощается, когда два кандидата публично встречаются лицом к лицу, и избиратели получают возможность сравнить их платформы. Конечно, при условии что соперники будут скрещивать шпаги в рамках парламентской этики. Но сейчас я должна вернуться к своей работе.

— Минуточку. — Без сомнения, слово «скрещивать» навело прародительницу на мысль. — Вы, случайно, не решаете кроссворды в «Обсервер»?

— Решаю. В воскресенье за завтраком.

— Но не все отгадываете?

— Да нет, все.

— Каждое слово?

— До сих пор проблем не возникало. По-моему, там все до смешного просто.

— Тогда что значит вся эта абракадабра насчет вымеренного шествия святого вокруг жилища с пристройкой?

— А, это я сразу догадалась. Ответ, конечно, педометр. Шаги меряют педометром. Посередине «дом», то есть жилище, плюс пристройка «е» и «Петр», имя святого, вокруг. Элементарно.

— Да, действительно просто. Спасибо вам. Вы сняли груз с моей души, — сказала тетя Далия, и они мирно расстались — исход, которого трудно было ожидать, зная мамашу Мак-Коркадейл.

После того как я снова примкнул к человеческому стаду в лице сестры моего покойного отца, мне некоторое время не удавалось вставить ни словечка: старая прародительница без умолку костерила составителя кроссворда в «Обсервер», поминая недобрым словом дома и педометры. Выговорившись на эту тему, она с грустью принялась воздавать дань уму Мак-Коркадейл и заявила, что, по ее мнению, в борьбе с такой соперницей у Медяка меньше шансов удержаться, чем у парика на сильном ветру. Хотя теперь, добавила она с большей долей оптимизма, когда клубная книга уже не представляет опасности, он может выехать за счет речистости Спода.

Все это время я безуспешно пытался прорваться к ее слуху со своей репликой, смысл которой заключался в том, что нет резона выезжать, когда тебя уже обскакали, но только с третьего раза мне удалось добиться внимания тетушки.

— Дело — труба, — попробовал я выразиться иначе. Казалось, она была удивлена, как будто эта мысль раньше не приходила ей в голову.

— Труба?

— Разве нет?

— С чего ты взял? Ты же слышал, она сказала, что собирается победить в честной борьбе, поэтому отвергла потуги искусителя и вышвырнула его поганой метлой, а быть вышвырнутым подобным образом вдвойне неприятно. Бингли раздавлен.

— Он еще внесет свою лепту.

— Детский лепет.

— Не «лепет», а «лепту», что совсем не одно и то же. Думаю, Бингли оправится после нанесенного ему сокрушительного поражения. Что, если он продаст клубную книгу со всей заложенной в ней взрывчаткой «Маркет-снодсберийскому Аргусу»?

Я имел в виду влиятельную газету, которая из кожи вон лезет, чтобы очернить консерваторов, и охотится за жареными фактами, заставляя людей консервативных взглядов чувствовать себя как под микроскопом. Если бы она взялась публиковать в каждом номере подробности о прошлом Медяка, то, безусловно, устроила бы его кандидатуре кислородное голодание.

Я недвусмысленным образом заявил об этом ближайшей родственнице. Я бы добавил, что, может быть, теперь с ее лица все же сойдет наконец глупая улыбка, но в этом не было нужды. Она сразу оценила правоту моих слов, и у нее вырвалось смачное охотничье ругательство. Она вытаращилась на меня в неприкрытом смятении, словно по неосторожности надкусила протухшую устрицу.

— Мне это раньше и в голову не приходило!

— Так задумайтесь сейчас.

— Репортерские ищейки ни перед чем не остановятся.

— Они обнаглели просто до небес.

— Ты, кажется, говорил, что Медяк сидел в тюрьме?

— Я говорил, что его всегда заметали во время межуниверситетских гребных гонок. И разумеется, в вечер регби.

— Что это еще за вечер регби?

— Традиционная встреча регбийных команд Оксфордского и Кембриджского университетов. Многие повесы приходят тогда в еще больший раж, чем в праздник гребных гонок. В том числе и Медяк.

— Он действительно попадал в тюрьму?

— Неизменно. Благодаря стойкой привычке срывать каски с полицейских. Наутро, после уплаты штрафа, его выпускали, но ночь он определенно проводил на нарах.

Без сомнения, мне удалось убедить тетю Далию, что положение нешуточное. Она взвизгнула, словно такса, которой наступили на лапу, и ее румянец приобрел сизый оттенок, как всегда в минуты сильного волнения.

— Пиши пропало!

— Согласен, положение серьезное.

— Серьезное?! Да стоит только пройти слуху о таких шалостях Медяка, и от него отвернутся все избиратели. Медяку крышка.

— А вы не думаете, что они могут простить его, потому что тогда в нем бурлила молодая кровь?

— Исключено. Плевать они хотели на его кровь. Ты не знаешь здешний народ. В основном это нонконформисты, придерживающиеся моральных заповедей, которые отпугнули бы своей суровостью самого Торквемаду.

— Торквемаду?

— Такой испанский инквизитор.

— А, тот Торквемада.

— А сколько, ты думаешь, их всего было?

Я согласился, что это действительно редкая фамилия, и она продолжила:

— Мы должны действовать!

— Как?

— Вернее, действовать должен ты. Ты должен пойти к этому человеку и уговорить его.

Я хмыкнул. Я сомневался, что на такого корыстолюбивого человека, как Бингли, могут подействовать уговоры.

— Что я ему скажу?

— Ты найдешь что сказать.

— Найду?

— Взывай к его лучшим чувствам.

— У него их нет.

— Не упрямься, Берти. Что за дурацкая привычка всегда спорить. Ты ведь хочешь помочь Медяку?

— О чем разговор.

— Вот и славно.

Если уж тетушка приняла какое-то решение, обжалованию оно не подлежит. Я направился к выходу. По дороге мне пришла в голову мысль. Я сказал:

— А как же Дживс?

— Что с ним?

— Мы должны по мере сил щадить его чувства. Я неоднократно предупреждал его, что клубная книга начинена взрывчаткой и должна быть уничтожена. Что, если она попадет не в те руки, спросил я, и он ответил, что этого не может произойти. И теперь она как раз попала в совершенно не те руки. У меня не хватит духу сказать Дживсу: «Я же говорил вам» — и смотреть потом, как он корчится от стыда и смущения. Дело в том, что до сих пор Дживс ни разу не ошибался. Известие о том, что он наконец дал промах, принесет ему ужасные страдания. Не удивлюсь, если он даже упадет в обморок. Я не могу показываться ему на глаза. Скажите ему сами.

— Хорошо, скажу.

— Сделайте это поделикатней.

— Постараюсь. Когда ты слушал за дверью, ты уловил адрес этого Бингли?

— Уловил.

— Тогда отправляйся.

И я отправился.

Глава 11

Казалось бы, штаб-квартира Бингли, этого аморального типа, готового в любую минуту строить козни, должна была представлять собой зловещее подземелье, освещаемое свечными огарками, вставленными в горлышки пустых пивных бутылок, — вроде тех подвалов, которыми, я думаю, изображают такие неприглядные районы Лондона, как Уайтчепел и Лайм-хаус. Но не тут-то было. № 5 по Ормонд-креснт оказался богатым особняком с разбитым перед ним хорошеньким садиком, где были и герань, и купальни для птиц, и терракотовые гномы, — словом, вполне похоже на обиталище какого-нибудь добропорядочного отставного полковника или безупречного во всех отношениях биржевого маклера. Выходит, покойный дядя Бингли был не простым лавочником, развешивающим паштеты и изюм для покупателей, у которых каждый пенс на счету, а кем-то посолидней. Впоследствии я узнал, что он владел сетью магазинов, один из которых был аж в Бирмингеме, но почему дураку вздумалось оставлять свои деньги такому человеку, как Бингли, сказать не берусь, хотя не исключено, что Бингли, прежде чем уморить его с помощью какого-нибудь малоизвестного азиатского яда, предусмотрительно подделал завещание.

Дойдя до порога, я остановился. Помню, как в пору моей учебы в частной школе, где я выиграл конкурс на лучшее знание библейских текстов, наш директор магистр искусств Арнольд Эбни иногда объявлял, что хотел бы видеть Вустера у себя в кабинете после утренней службы, и, одолеваемый беспокойством и дурными предчувствиями, я каждый раз медлил перед его дверью, желая отдалить неприятные минуты. Сейчас происходило нечто подобное. Я съежился при мысли о предстоящей встрече. Но если в школьные годы я тянул время из страха перед наказанием в виде шести ударов тростью, жгучих, как змеиные укусы, то теперь мое мешканье объяснялось естественным нежеланием обращаться с просьбой об услуге к человеку, один вид которого вызывал омерзение. Не скажу, что Вустеры такие уж гордецы, но мы ни в какую не хотим лебезить перед всяким отребьем.

Однако, взявшись за дело, нужно доводить его до конца, а, как сказал однажды Дживс, «о, будь конец всему концом, все кончить могли б мы разом»[62]. «Я разжег кровь и напряг мышцы»[63], если перефразировать еще одну прибаутку Дживса, и нажал кнопку звонка.

Оставайся у меня хоть какие-то сомнения в том, что Бингли теперь при деньгах, они рассеялись бы при виде дворецкого, который открыл мне дверь. Бингли не стоял за ценой при найме домашней прислуги и мог по праву гордиться ее классом. Не скажу, что его дворецкий вполне достигал уровня дяди Дживса Чарли Силверсмита, но он был так близок к этому уровню, что дух захватывало. Так же как дядя Чарли, он придерживался стиля помпезного, с соблюдением формальностей. Я спросил его, могу ли я видеть мистера Бингли, и он холодно ответил, что хозяин не принимает.

— Думаю, меня он примет. Я его старинный приятель.

— Я доложу. Ваше имя, сэр?

— Мистер Вустер.

Он удалился и, возвратившись через несколько минут, объявил, что мистер Бингли ждет меня в библиотеке. При этом тон у него был неодобрительный, как бы подразумевающий, что по долгу службы он выполняет хозяйские приказания, даже самые сомнительные, но, будь на то его воля, он бы такого типа, как я, и на порог не пустил.

— Соблаговолите пройти, сэр, — сказал он с важным видом.

Я уже и отвык, по честности сказать, от таких церемоний и в несколько растрепанных чувствах вошел в библиотеку, где, положив ноги на журнальный столик, в кресле сидел Бингли. Он поздоровался со мной дружелюбно, но несколько покровительственно, что я отметил еще в две наши предыдущие встречи.

— А, Вустер, касатик, проходите. Я велел Бастеблу говорить всем, что не принимаю, но вы — особый случай. Всегда рад видеть старинного приятеля. Чем могу служить, Вустер?

Я подумал, что после такого вопроса мне будет легче обратиться к теме, которую я так жаждал обсудить. Я уже открыл было рот, но тут Бингли спросил, не хочу ли я выпить. Я ответил: нет, спасибо; и он с отвратительным самодовольством сказал: может быть, и правильно.

— Живя с вами в Чафнелл-Риджис, я часто думал, что вы слишком много пьете, Вустер. Помните, как вы спалили дом? Такого не сделаешь на трезвую голову. Должно быть, вы были пьяны в стельку, голубок.

С моих губ готова была сорваться гневная отповедь Получать выговоры за поджоги домов от того самого человека, который предал их огню, — это уже слишком. Но я сдержался. С этим человеком, напомнил я себе, нужно жить в мире. Если та страшная ночь в Чафнелл-Риджис запечатлелась в его памяти так, не мне разрушать его иллюзии. Я смолчал, и он предложил мне сигару. Когда я отказался, он одобрительно кивнул, как отец, довольный любимым сыном.

— Рад, что вы изменились к лучшему, Вустер. Мне всегда казалось, что вы слишком много курите. Умерять себя во всем — вот мое кредо. Но вы хотели рассказать зачем пришли. Просто поболтать о старых временах?

— Я по поводу клубной книги, которую вы украли.

Пока я говорил, он пил виски с содовой, и, прежде чем ответить, он осушил свой бокал до дна.

— Напрасно вы называете это кражей, — сказал он, напыжившись. Было ясно, что я нанес ему оскорбление. — Я просто позаимствовал книгу, потому что она нужна мне для дела. Я верну ее.

— Миссис Мак-Коркадейл сказала моей тете, что вы пытались продать эту книгу ей.

Он рассердился еще больше. У него был такой вид, словно он вынужден выслушивать безмозглого невежу, который, сколько его ни вразумляй, все равно будет талдычить свое.

— Речь не шла о продаже. В контракте ставилось бы условие, что Мак-Коркадейл обязуется возвратить книгу, после того как ею воспользуется. Я собирался дать ей книгу только на время, чтобы она сделала фотокопии со страниц, относящихся к молодому Уиншипу. Но сделка не состоялась. Мак-Коркадейл не заинтересовало мое предложение. К счастью, у меня есть другие рынки сбыта. На такой товар покупатели всегда найдутся. Но почему это вас так интересует, старина? Вам-то какое дело?

— Я друг Медяка Уиншипа.

— Да я и сам хорошо к нему отношусь. Он мне казался симпатичным малым. Правда, размер у него не тот.

— Размер не тот? — удивился я.

— Я не мог носить его рубашки. Но я не виню его. Ведь размеры не выбирают. Только не думайте, что я злопамятен и хочу поквитаться за какую-то обиду, причиненную мне в его доме. Мы хорошо с ним ладили. Он мне нравился, и, не будь мой личный расчет связан с исходом выборов, я бы спокойно отнесся к его победе. Но прибыль — дело святое. Все обдумав, я крупно поставил на Мак-Коркадейл и должен защищать свои капиталовложения, старина. Я руководствуюсь здравым смыслом, и только.

Он замолчал, очевидно, ожидая бурных аплодисментов в награду за свое благоразумие. Но я как воды в рот набрал, и он продолжил:

— Вустер, старина, если хотите преуспеть в этом мире, не упускайте возможностей. Я, например, какая бы ситуация ни возникла, спрашиваю себя: «Чем я могу тут поживиться? Как, — спрашиваю я себя, — извлечь отсюда пользу для Руперта Бингли?» — и только в редких случаях не нахожу ответа. В этот раз даже думать не надо было. Вот молодой Уиншип, пытающийся попасть в парламент, вот выигрыш в двести фунтов в случае его поражения, и вот клубная книга, содержащая информацию, которая обеспечит его поражение. Я сразу понял: тут деньги сами в руки плывут. Оставалось только раздобыть книгу, и вскоре я придумал, как это сделать. Не знаю, обратили ли вы внимание, что в тот день, когда мы встретились в «Ганимеде», я был с большим портфелем. И я сказал, что мне нужно зайти к секретарю по одному делу. Книга и была этим делом. И мне даже не пришлось изобретать хитроумного маневра, чтобы скрыть свои действия от секретаря: я знал, что в это время он уходит обедать. Так что я прокрался в кабинет, украдкой сунул книгу в портфель и выкрался обратно. Никто не видел, как я вошел. Никто не видел, как я вышел. Проделать все это было не сложней, чем отнять леденец у ребенка.

Есть рассказы, которые способны вызвать у тонкой натуры ужас, гадливость, омерзение и отвращение. Я имею в виду не такие анекдоты, как тот, что рассказал мне Китекэт Поттер-Перебрайт в «Клубе шалопаев», а чудовищные саморазоблачения вроде того, что я сейчас выслушал. Не будет преувеличением сказать, что я чувствовал себя так, словно душа Вустера забрызгана грязью из-под колес проезжавшего автомобиля. И еще я чувствовал, что продолжать эту тошнотворную беседу нет резона. Первоначально у меня была мысль обратить его внимание на то, что книгу может прочитать тетя Агата и что в этом случае меня ожидает беспросветная участь, но понял, что это было бы бессмысленно или немыслимо. Этот человек не способен к сочувствию и милосердию, он просто поднял бы меня на смех. Теперь я был совершенно уверен, что он убил своего дядю и подделал завещание. Такому человеку это раз плюнуть.

Поэтому я повернулся к двери, но не успел я дойти до нее, как Бингли окликнул меня и спросил, привез ли я с собою к тете Далии Реджи Дживса. Я дал утвердительный ответ, и он сказал, что хотел бы повидать старину Реджи.

— Какой он киса! — весело сказал Бингли.

Эпитет показался мне странным, но, подумав и решив, что его надо понимать как комплимент и дань уважения многочисленным достоинствам Дживса, я согласился, что Дживс — киса в полном смысле слова.

— Будете уходить, скажите Бастеблу: если придет Реджи, пусть посылает его наверх. Но больше никого не принимать.

— Ладно.

— Хороший малый Бастебл. Он делает ставки для меня. Да, кстати. Вы послушались моего совета, поставили на маркет-снодсберийских скачках на мамашу Мак-Коркадейл? Нет? Вустер, старина, непременно поставьте — не пожалеете. Это все равно что найти деньги на улице.

Я ехал обратно с тяжелым сердцем. Я уже описывал, в какой тоске-кручине я приближался после утреннего богослужения к двери кабинета Арнольда Эбни в пору моего пребывания, выражаясь по-латыни, in statu pupillari[64], и так же полон дурных предчувствий я был теперь, когда мне предстояло держать ответ перед старой прародительницей за невыполненное поручение.

Я не думал, что она наградит меня шестью ударами тростью, как делал в свое время А. Эбни, но она, безусловно, не преминет выразить мне свое «фэ». В большинстве своем тетушки похожи на Наполеона, если я его с кем-то не путаю: они требуют, чтобы их приказания исполнялись без проволочек, и не желают слушать никаких оправданий.

Так все и вышло. Пообедав в закусочной, чтобы по возможности отдалить встречу с тетушкой, я возвратился в старое поместье и, представ перед ней, доложил обстановку. На мою беду, она в это время как раз читала Рекса Стаута в твердом переплете. Метко брошенная натренированной рукой книга задела краем обложки за кончик моего носа, так что я даже зажмурился.

— Мне следовало знать, что ты все испортишь, — сказала она загробным голосом.

— Я не виноват, пожилая родственница. — сказал я. — Я сделал все возможное. На моем месте, — добавил я, — никто не добился бы большего.

Я думал, что на том дело и кончится, но не тут-то было. Обычно такая аргументация действовала на собеседника умиротворяюще, но на этот раз вышла осечка. Тетка фыркнула. Ее фырканье не похоже на хмыканье-фырканье мамаши Мак-Коркадейл, оно скорее напоминает взрыв на складе боеприпасов, и от него бросает в дрожь даже бывалых людей.

— Что значит, ты сделал все возможное? По-моему, ты вообще ничего не сделал. Ты пригрозил ему арестом?

— Нет, не пригрозил.

— Ты взял его за жабры, как селедку?

Я согласился, что эта идея не приходила мне в голову.

— То есть ты абсолютно ничего не сделал, — сказала она, и, поразмыслив, я присоединился к ее мнению. Как ни странно, в подобных оплошностях не отдаешь себе отчета сразу. Только сейчас я осознал, что практически ничем не ответил на разглагольствования Бингли. Да будь я хоть упоминавшимся уже здесь глухим аспидом, мой вклад в разговор вряд ли мог быть меньшим.

Тетя Далия встала с шезлонга. Она не скрывала досады. Со временем обида, конечно, уляжется, и тетушка снова будет любить своего Бертрама, но сейчас приходилось мириться с охлаждением в наших отношениях. Она мрачно сказала:

— Делать нечего, пойду сама.

— Вы собираетесь идти к Бингли?

— Да, я собираюсь идти к Бингли, и я собираюсь поговорить с ним, и если потребуется — взять его за жабры…

— Как селедку?

— Да, как селедку, — сказала она со спокойной уверенностью, точно с пеленок только тем и занималась, что брала селедок за жабры. — Вперед, на Ормонд-креснт, 5!

События в Маркет-Снодсбери и его окрестностях так глубоко затронули мое сознание, что только через десять минут после ухода тети Далии я спохватился насчет Бастебла и пожалел, что не предупредил ее. Этот ревностный слуга Руперта Бингли получил указание никого не пускать к высокой особе, и у меня не было оснований полагать, что он пренебрежет служебным долгом ради старой прародительницы. Он не будет применять физическую силу — да это было бы и неразумно по отношению к спортсменке, — он просто не скажет ей: «Соблаговолите пройти, сударыня» — и таким образом вышвырнет ее, по выражению мамаши Мак-Коркадейл, поганой метлой. Я предвидел, что она возвратится через четверть часа, огорошенная и уничтоженная.

Я оказался прав. Минут через двадцать, когда я читал Рекса Стаута, которого она использовала как метательное оружие, у входа в дом послышалось пыхтение, и вскоре я увидел приближение тетушки — ни дать ни взять вымеренное шествие святого вокруг жилища с пристройкой. Куда менее проницательный человек, чем я, понял бы, что ей пришлось иметь дело с Бастеблом.

Возможно, вежливей было бы промолчать, но я чувствовал, что ситуация требует слов.

— Ну как, успешно? — спросил я.

Она опустилась в шезлонг, все еще продолжая кипеть. Она ткнула кулаком подушку, и было видно, что ей хотелось, чтобы на месте подушки оказался Бастебл. Он был как раз из тех, по ком плачет, я бы даже сказал, ревмя ревет, палка.

— Нет, — сказала она. — Я не смогла войти.

— Почему? — лицемерно поинтересовался я.

— Амбал-дворецкий захлопнул дверь у меня перед носом.

— Сочувствую.

— Я даже не успела просунуть ногу в дверь.

— В таких случаях нельзя зевать. Тут надо действовать молниеносно. Странно, что меня дворецкий пустил. Наверно, на него подействовал мой вид, преисполненный спокойного достоинства. Ну, и что же вы сделали?

— Ушла. Что тут можно было сделать?

— Понимаю. Задача не из легких.

— И что самое обидное: я была уже решительно настроена подкатиться сегодня насчет денег к Л. П. Ранклу. У меня было такое чувство, что сегодня — благоприятный день. Но похоже, началась полоса невезения, и, пожалуй, будет лучше отложить этот разговор.

— То есть не ковать железо, пока горячо?

— Возможно, оно еще недостаточно горячее.

— Что ж, вам видней. Но знаете, — сказал я, возвращаясь к главной теме, — для ведения переговоров с Бингли лучшего посредника, чем Дживс, нам не найти. Это дело следовало поручить ему. В то время как я немею в присутствии Бингли, а вы не можете даже попасть в дом, он и в дом войдет, и наговорит с три короба, прежде чем вы успеете открыть рот. Кроме того, у него есть дополнительное преимущество: Бингли, кажется, питает к нему слабость. Он считает, что Дживс — киса.

— А что значит «киса»?

— Не знаю, но это что-то, от чего Бингли без ума. Когда он говорил, что Дживс киса, в его голосе слышался неподдельный восторг. Вы сказали Дживсу, что клубная книга у Бингли?

— Да, сказала.

— Как он воспринял это известие?

— Ты же знаешь, как Дживс может воспринять известие. Одна его бровь чуть приподнялась, и он сказал, что потрясен и изумлен.

— Для него это бурная реакция. Обычно он ограничивается фразой: «Очень огорчительно».

— Странно, — сказала пожилая родственница, задумавшись, — но когда я отъезжала в машине, мне показалось, что я видела Дживса, выходящего из дома Бингли. Хотя я не уверена, что это был он.

— Скорее всего он. Узнал от вас о клубной книге и, не мешкая, отправился к Бингли. Интересно, он уже вернулся?

— Вряд ли. Я ехала, а он шел пешком. Он не успел бы так быстро.

— Я вызову Сеппингса и спрошу у него. А, Сеппингс, — сказал я, когда он пришел по моему звонку. — Дживс дома?

— Нет, сэр. Он ушел и еще не вернулся.

— Будьте добры, когда он вернется, скажите ему, что я хотел его видеть.

— Слушаюсь, сэр.

Я думал спросить его, не был ли Дживс, когда уходил, похож на того, кто направляется на Ормонд-креснт, 5, но, решив, что такой вопрос может оказаться слишком трудным для Сеппингса, я снял его. Сеппингс удалился, и какое-то время мы сидели и разговаривали о Дживсе. Потом, осознав, что мы занимаемся только толчением воды в ступе и что наша беседа будет совершенно беспредметной, до тех пор пока не вернется Дживс, мы снова заговорили о Л. П. Ранкле. Во всяком случае, о нем заговорила пожилая родственница, и я задал ей вопрос, который еще раньше пришел мне в голову.

— По вашим словам, вы чувствовали, — сказал я, — что сегодня — благоприятный день, чтобы подкатиться к Ранклу. Отчего вам так казалось?

— Я судила по тому, как Л. П. Ранкл уписывал кушанья за обедом, и по тому, как он потом говорил о них. С умилением, другого слова не подберешь, и я не вижу в этом ничего удивительного. Анатоль превзошел самого себя.

— Сюпрем из гусиной печенки с шампанским?

— И «Альпийские перлы и снега».

При мысли о яствах Анатоля я испустил немой вздох. Отбросы, которыми я осквернил свой желудок в закусочной, скорее походили на смертельную отраву. Загородные закусочные в большинстве своем не дают поводов для критики, но мне, к несчастью, попалось заведение, содержателем которого был какой-то отпрыск семейства Борджиа. Во время еды я подумал, что если бы Бингли угостил здесь своего дядю обедом, ему не пришлось бы тратить силы и деньги, добывая малоизвестные азиатские яды.

Я уже хотел рассказать все это старой родственнице, надеясь на ее участие, но тут дверь отворилась, и вошел Дживс. После деликатного хыканья, похожего на откашливание дряхлой овечки на окутанной туманом вершине горы, он сказал:

— Вы хотели меня видеть, сэр?

Его возвращению не обрадовались бы сильней, будь он блудным сыном, чью биографию я выучил назубок во время подготовки к конкурсу на лучшее знание библейских текстов. Небеса, в той их части, которая имелась в гостиной, огласились нашим взбудораженным тявканьем.

— Входите, Дживс, — подала голос пожилая родственница.

— Да-да, входите, Дживс, входите! — заорал я. — Мы ждали вас… как это говорится?

— Затаив дыхание, — сказала прародительница.

— Точно. Затаив дыхание и…

— Трепеща от волнения. Ну и, само собой, дергаясь от тика и кусая ногти. Скажите, Дживс, это вы выходили из дома № 5 по Ормонд-креснт около часа назад?

— Да, мадам.

— Вы навещали Бингли?

— Да, мадам.

— По поводу клубной книги?

— Да, мадам.

— Вы сказали, чтобы он ее немедленно возвратил?

— Нет, мадам.

— Тогда зачем же вы ходили к нему?

— За книгой, мадам.

— Но вы сказали, что не говорили ему…

— Не было необходимости поднимать этот вопрос, мадам. К тому времени Бингли еще не очнулся. Я объясню, если позволите. Когда я пришел, он предложил мне выпить, и я ответил согласием. Он налил и себе. Какое-то время мы беседовали на разные темы. Потом мне удалось отвлечь на минуту его внимание, и, пока его бдительность была притуплена, я успел подмешать ему в питье вещество, благодаря действию которого он на время лишился сознания. Таким образом, у меня было вдоволь времени, чтобы обыскать комнату. Я предполагал, что книга скорее всего находится там, и не ошибся. Она оказалась в нижнем ящике письменного стола. Я забрал ее и покинул его жилище.

Сраженный наповал таким проявлением инициативы и расторопности, я совершенно онемел, зато старая прародительница испустила такой крик, или клич, от которого на широких просторах охотничьих угодий любители псовой охоты подскочили бы в своих седлах, как прыгающие семена.

— Вы хотите сказать, что подсыпали ему «микки финн»?

— На сленге эти порошки называются именно так, мадам.

— Они у вас всегда имеются при себе?

— Небольшой запас я, как правило, ношу с собой, мадам.

— Заранее не угадаешь, когда они могут пригодиться, да?

— Абсолютно верно, мадам. Поводы к их использованию возникают постоянно.

— Что ж, мне остается только поблагодарить вас. Вы добились победы на краю поражения.

— Весьма признателен, мадам.

— Тысяча благодарностей, Дживс.

— Не за что, мадам.

Я ждал, что пожилая родственница сейчас начнет чехвостить меня за то, что я сам не догадался подсыпать Бингли снотворного, а я знал: тетушек не переубедишь, и бесполезно будет оправдываться тем, что у меня нет подобных снадобий. Однако она пришла в жизнерадостное настроение и браниться не стала. Снова вернувшись к теме Л. П. Ранкла, она сказала, что все-таки, оказывается, ей сегодня везет, и поэтому она не собирается сидеть сложа руки.

— Сейчас же иду к нему, — громогласно заявила она, — и нисколько не сомневаюсь, что сыграю на нем, как на мандолине. Прочь с дороги, молодой Берти, — крикнула она, направляясь к двери, — или я затопчу тебя в пыль. Улю-лю! — добавила она, переходя на язык своей охотничьей молодости. — Ату! Вперед! Ищи!

Или что-то в этом роде.

Глава 12

После того как тетушка покинула гостиную со скоростью приблизительно 60 миль в час, наступила дрожащая тишина, какая бывает во время урагана в Америке, когда воющий ветер, чуть не вытрясший из вас душу, устремляется дальше на запад, чтобы и в тех краях проверить жителей на прочность. А вы остаетесь ошарашенные. Я повернулся к Дживсу и, разумеется, нашел его безмятежным и невозмутимым, как устрица в створке раковины. Возможно, он с детства привык видеть вопящих теток, которые пулей вылетают из комнаты.

— Что она такое сказала, Дживс?

— Если не ошибаюсь, «улю-лю», сэр. По-моему, мадам также добавила «ату, вперед и ищи».

— Думаю, члены охотничьих обществ все время говорят что-нибудь в этом роде.

— Полагаю, что так, сэр. Это побуждает гончих бросаться в погоню с удвоенной энергией. Лисе, естественно, приходится нелегко.

— Ни за что не хотел бы быть лисой. А вы, Дживс?

— Безусловно, есть уделы и позавидней, сэр.

— Беднягу заставляют не только бежать во весь дух по пересеченной местности, но и слушать, как люди в цилиндрах издают эти грубые возгласы.

— Совершенно верно, сэр. Очень нелегкая доля.

Я вынул батистовый платок и промокнул лоб. Из-за последних событий мои поры струили влагу, как версальские фонтаны.

— Жаркие дела, Дживс.

— Да, сэр.

— Вгоняют в пот.

— Да, сэр.

— Сейчас здесь кажется так тихо.

— Да, сэр. «И тишины бальзам пролился, чтоб залечить ушибы звука».

— Шекспир?

— Нет, сэр. Американский писатель Оливер Уэнделл Холмс. Это цитата из его стихотворения «Шарманщики». Одна из моих тетушек читала его мне, когда я был маленьким.

— Вот не думал, что у вас есть тетушки.

— Три, сэр.

— И они такие же взвинченные, как та, что сейчас нас покинула?

— Нет, сэр. У всех троих одинаково умиротворенный взгляд на жизнь.

Я и сам несколько умиротворился. Стал благодушней, если хотите. А благодушие прибавило мне снисходительности.

— Да я и не осуждаю пожилую родственницу за взвинченность, — сказал я. — Ее всю поглотило начинанье, сделавшее что-то там мощно.

— «Начинанье, взнесшееся мощно», сэр?

— Точно.

— Тогда давайте надеяться, что оно не будет «сворачивая вбок от замыслов высоких, словно горы, терять имя действия».

— Да, давайте. Словно горы?

— Да, сэр.

— Это Бернс, что ли?

— Нет, сэр. Цитата из пьесы Шекспира «Гамлет».

— А, «Гамлета» я знаю. Тетя Агата когда-то заставила меня вести на него в театр «Олд-Вик» ее сына Тоса. Спектакль, по-моему, был неплохой, хотя и несколько заумный. Вы уверены, что «Гамлета» написал не Бернс?

— Уверен, сэр. Это общеизвестный факт.

— А, ну тогда ладно. Но мы отвлеклись от сути вопроса, которая заключается в том, что тетя Далия по уши погружена в это «начинанье, взнесшееся мощно». Оно касается Таппи Глоссопа.

— В самом деле, сэр?

— Это должно быть вам интересно: вам же, я знаю, всегда нравился Таппи.

— Очень приятный молодой джентльмен, сэр.

— Да, когда не отводит в сторону последнее кольцо над бассейном в «Клубе шалопаев». Подробности дела в двух словах не изложишь, но я скажу о главном. Л. П. Ранкл, прикрывшись буквой договора… можно сказать — буква договора?…

— Да, сэр.

— …обманул отца Таппи, заключившего с ним сделку… нет, не совсем сделку, отец Таппи работал у него, и Л. П. Ранкл воспользовался формулировкой примечания к их договору, чтобы отнять у него доходы от его изобретения.

— Обычная история, сэр. Финансисты склонны наживаться за счет изобретателей.

— А тетя Далия надеется, что уломает его и он отстегнет некоторую сумму Таппи.

— Под действием угрызений совести, сэр?

— Не то чтобы угрызений. Скорее под действием гастрономических чар Анатоля, во власти которых он находится уже продолжительное время, благодаря чему, как ей кажется, стал мягким и добрым финансистом, готовым оказывать услуги и поступать по справедливости. У вас скептическая мина, Дживс. Думаете, не получится? Тетушка уверена в успехе.

— Я, к сожалению, не могу разделить уверенность мадам, напротив…

— Напротив, вы, подобно мне, считаете, что сыграть на Л. П. Ранкле, как на мандолине, у нее… сколько шансов? Восемь из ста?

— Даже меньше, сэр. Мы должны учитывать тот факт, что мистер Ранкл…

— Ну? Договаривайте, Дживс, мистер Ранкл — что?

— Мне не удается вспомнить выражение, сэр, которым вы иногда пользовались, чтобы подчеркнуть недостаток обаяния в ком-нибудь из джентльменов вашего круга. Вы употребляли его по отношению к мистеру Споду, или, как теперь следует его называть, лорду Сидкапу, и к сэру Родерику, дяде мистера Глоссопа, когда ваши отношения с ним еще не приняли характера сердечной привязанности. Оно вертится у меня на языке.

— Жлоб?

— Нет, — сказал он, — не жлоб.

— Крепкий орешек?

— Нет.

— Прошлогодний сухарь?

— Вот именно, сэр. Мистер Ранкл — прошлогодний сухарь.

— Но достаточно ли вы его знаете, чтобы делать такие выводы? Вы же только что с ним познакомились.

— Да, сэр, это правда, но Бингли, узнав, что он гостит у мадам, привел мне некоторые факты, иллюстрирующие его черствость и безжалостность. Бингли одно время служил у него.

— Боже мой, у кого он только не служил.

— Да, сэр, он был склонен перебегать с места на место. Не задерживался подолгу ни у одного хозяина.

— Меня это не удивляет.

— Но его отношения с мистером Ранклом были более продолжительными. Он ездил с ним в Соединенные Штаты Америки и находился у него на службе несколько месяцев.

— Тогда-то он и понял, что Ранкл — прошлогодний сухарь?

— Совершенно верно, сэр. Так что я очень опасаюсь, что усилия мадам не приведут к желаемым результатам. Она надеется получить от мистера Ранкла крупную сумму?

— По-видимому, изрядную. Ведь отец Таппи изобрел не что-нибудь, а «Волшебные таблетки», и Ранкл, должно быть, заработал на них порядочный куш. Думаю, она будет добиваться пятидесяти процентов.

— В таком случае я вынужден признать, что рассудительный букмекер скорее всего оценил бы ее шансы достичь цели как один к ста.

Согласитесь, малообнадеживающий прогноз. Можно даже сказать, абсолютно убийственный. Я бы назвал Дживса пессимистом, но никак не мог припомнить это слово, а сказать про такого достойного человека, что он каркает, язык не поворачивался, и пока я пытался придумать что-нибудь другое, через застекленную дверь вошла Флоренс, и Дживс, разумеется, испарился. Когда наши с ним разговоры прерывает появление так называемых знатных особ, он всегда исчезает, как фамильный призрак, растворяющийся в воздухе на рассвете.

Все это время я виделся с Флоренс только за едой: она, так сказать, мчалась по скоростному шоссе, а я тихо плелся по обочине. Я подразумеваю под этим, что она проводила целые дни в Маркет-Снодсбери, хлопоча ради своего жениха, кандидата от консерваторов, а я после душераздирающей встречи с вдовой покойного Мак-Коркадейла забросил агитацию, предпочтя чтение хорошей книжки в уютном кресле. Я извинился перед Медяком за такое… годится ли здесь слово «дезертирство»?… а он воспринял мои слова на удивление хорошо и сказал, что, мол, конечно-конечно, он бы и сам, если бы мог, по ступил так же.

Флоренс была все такой же красивой, если еще не красивей обычного, и по крайней мере девяносто шесть процентов членов «Клуба шалопаев» не пожелали бы для себя ничего лучшего, как оказаться с ней вот так наедине. Я, однако, рад был бы улизнуть, потому что мои натренированные чувства подсказывали, что у нее сейчас опять такое настроение, что всякий, кроме безрассудного смельчака, полезет от нее на первое попавшееся дерево и оторвет его от земли вместе с корнем. Несносное третирство, о котором я уже говорил и которое является яркой чертой ее натуры, уже готово было проявиться во всей своей красе.

— Почему вы сидите взаперти в такую чудную погоду, Берти? — строго спросила она.

Я объяснил, что совещался с тетей Далией, но она сразу опровергла меня, сказав, что совещание, очевидно, закончилось и тетя Далия блистает своим отсутствием, так почему же я не дышу свежим воздухом?

— Вы просто обожаете сидеть в духоте. Вот почему у вас землистый цвет лица.

— Я не знал, что у меня землистый цвет лица.

— Конечно, землистый. Чему тут удивляться? Вы бледны, как брюхо дохлой рыбы.

Казалось, мои наихудшие опасения подтвердились Я предчувствовал, что она сорвет злость на ни в чем не повинном первом встречном, и такое уж мое везение, что этим первым встречным оказался я. Пригнув голову, я приготовился встретить бурю, но, к моему удивлению, Флоренс сменила тему.

— Я ищу Гарольда, — сказала она.

— Да?

— Вы не видели его?

— А кто такой Гарольд?

— Не будьте идиотом. Гарольд Уиншип.

— А, Медяк, — сказал я, поняв, о ком речь. — Он не заплывал в мои широты. Зачем он вам? У вас что-то важное?

— Важное для меня и, надеюсь, для него. Если он не возьмется за ум, он проиграет выборы.

— Почему вы так думаете?

— Я сужу по его поведению сегодня на обеде.

— А, он водил вас обедать. Куда? Лично я обедал в закусочной, и вы представить себе не можете, какими отбросами там кормят. Но может быть, вы пошли в какой-то приличный ресторан?

— Мы были на званом обеде в ратуше, который давали бизнесмены города. Ответственнейшее мероприятие, и он произнес на нем самую слабую речь, какую мне только доводилось слышать. Умственно отсталый ребенок выступил бы лучше. Даже вы выступили бы лучше.

Ничего себе комплимент. Сравнила меня с умственно отсталым ребенком! Я, понятно, не стал расспрашивать, и она продолжила, а из ноздрей у нее вырывалось пламя:

— Бе-ме, бе-ме!

— Простите, не понял?

— Он все бекал и мекал. Я еле сдержалась, чтобы не запустить в него чайной ложкой.

На это я, конечно, мог бы возразить, что гораздо хуже, если человек «ни бе, ни ме, ни кукареку», но я чувствовал, что сейчас не время для остроумных ответов.

Вместо этого я сказал:

— Нервничал, наверно.

— Именно этим он и оправдывается. Я сказала ему, что он не имеет права нервничать.

— Значит, вы говорили с ним?

— Говорила.

— После обеда?

— Сразу же после обеда.

— Но вы снова хотите его видеть?

— Да.

— Мне пойти поискать его?

— Да, и передайте ему, что я буду его ждать в кабинете мистера Траверса. Там нам никто не помешает.

— Может быть, он сидит в павильоне у озера.

— Ну, так передайте ему, чтобы он не сидел там, а шел в кабинет, — сказала она так, словно она директор школы Арнольд Эбни, объявляющий о своем желании видеть Вустера после утреннего богослужения. Я сразу вспомнил старые времена.

Чтобы попасть в павильон, нужно пересечь как раз ту лужайку, по которой Спод грозился меня размазать, и первыми, кого я увидел, идя по ней, если не считать птиц, пчел, бабочек и другой живности, проводившей здесь свой досуг, были спящий в гамаке Л. П. Ранкл и тетя Далия, сидящая рядом на стуле. Заметив меня, она встала, подошла поближе и отвела меня в сторону, приложив палец к губам.

— Он спит, — сказала она.

Храп, доносившийся из гамака, подтверждал справедливость ее слов, и я ответил: вижу, что он спит, и какое он, добавил я, представляет собой отвратительное зрелище, и она сказала, чтобы я, ради всего святого, так не вопил. Я был несколько задет, что меня обвинила в громогласности та женщина, чей шепот звучал так, словно кто-то «зовет коров домой, придя на берег Ди»[65], и я сказал, что я не воплю, и она сказала: «Ну вот и не вопи».

— Он может оказаться не в духе, если его внезапно разбудить.

Это звучало убедительно и свидетельствовало о том, что тетя неплохо разбирается в стратегии и тактике, но со свойственной мне проницательностью я заметил неувязку и поспешил заострить на ней внимание тетушки:

— Но ведь, с другой стороны, если его не разбудить, то как вы сможете ходатайствовать перед ним за Таппи?

— Я сказала, внезапно разбудить, олух. Лучше всего оставить его пробуждение на усмотрение природы.

— Да, возможно, вы правы. И скоро природа решит, что пора?

— Почем я знаю!

— Я просто подумал, не можете же вы сидеть здесь до вечера.

— Могу, если будет нужно.

— В таком случае не стану вам мешать. Я должен найти Медяка. Вы его не видели?

— Он только что проходил здесь со своей секретаршей, они направлялись в павильон. Сказал, что ему нужно кое-что надиктовать. Зачем он тебе понадобился?

— Понадобился он, собственно, не мне, хотя я всегда рад его видеть. Это Флоренс велела, чтобы я нашел его. Она уже задала ему перцу и жаждет задать еще. Оказывается…

Ту т тетя перебила меня, сказав «Тсс!», потому что Л. П. Ранкл пошевелился во сне, и можно было подумать, что жизнь начала возвращаться в костную оболочку. Но это была ложная тревога, и я продолжил:

— Оказывается, ему не удалось завоевать сердца публики на обеде, устроенном бизнесменами города, а она рассчитывала, что он покажет себя там вторым… Как звали того древнего грека?

— Берти, я боюсь разбудить Ранкла, а то бы я ударила тебя тупым предметом, будь он у меня под рукой. Что за древний грек?

— Это я у вас спрашиваю. Он набивал рот галькой.

— Демосфен, что ли?

— Может, и он. Я потом справлюсь у Дживса. Флоренс ожидала, что Медяк покажет себя вторым Демосфеном, если его действительно так звали, что маловероятно, хотя у них в школе учился парень по имени Джанбаттиста, а Медяк не оправдал ее надежд, и она рассердилась. А вы знаете, как разговаривает Флоренс, когда сердится.

— Она не выбирает выражений, — строго сказала родственница. — Как Медяк это терпит?

Так случилось, что я был готов ответить на вопрос, приводящий ее в недоумение. Законы, которым подчиняются взаимоотношения мужчин и женщин, давно ясны мне как день. Когда-то я подверг эту проблему тщательному рассмотрению, а когда я подвергаю проблему тщательному рассмотрению, недоумения быстро разрешаются.

— Он терпит это, пожилая родственница, потому что любит ее, и вы не будете далеки от истины, если скажете, что любовь все побеждает. Я, конечно, понимаю, о чем вы. Вас удивляет, что мужчина богатырского сложения съеживается под прищуренным взглядом Флоренс и выслушивает ее, мягко говоря, нелицеприятную критику кротко, как спаниель, которого отругали за то, что он принес гнилую кость в гостиную. Вы недооцениваете тот факт, что Флоренс красива как на картинке: светло-пепельные волосы, гибкая фигура и точеный профиль, — а для людей такого склада, как Медяк, это очень много значит. Судя о Флоренс беспристрастно, мы с вами скажем, что ее командирские замашки совершенно неудобоваримы, но у него другая точка зрения. Тут все дело, выражаясь словами Дживса, в психологии индивидуума. Очень может быть, семена бунта начинают зреть в душе Медяка, когда она режет ему все, что о нем думает, но он видит ее профиль и пепельные волосы — допустим для удобства рассуждения, что она без шляпки, — или снова замечает, что ее фигура имеет столько же изгибов, сколько горный серпантин, и приходит к выводу: ради того, чтобы обладать этой девушкой, можно перенести небольшую дозу откровенных высказываний. Ведь его любовь к ней не целиком духовная. К его чувству примешивается физическое влечение.

Я бы еще говорил и говорил, потому что на эту тему я готов разливаться соловьем, но старая прародительница, которая уже какое-то время была как на иголках, сказала, чтобы я пошел и утопился в озере. Поэтому я ретировался, а она снова села на стул рядом с гамаком и склонилась над Л. П. Ранклом, как мать над спящим ребенком.

Думаю, она ничего не заметила, тетки ведь редко уделяют внимание мимической игре на лице племянников, но в течение всего нашего разговора у меня был мрачный вид, и несложно было догадаться, что меня что-то гнетет. Я думал о шансах тетушки заставить этого скупердяя Л. П. Ранкла тряхнуть мошной, которые, по словам Дживса, рассудительный букмекер оценил бы как один к ста, и с болью в душе я представлял себе смятение и разочарование, которые постигнут ее, когда, пробудившись, он откажется раскошелиться. Этот удар выбьет у нее почву из-под ног, ведь она так уверена в своем успехе.

И разумеется, я был также озабочен делами Медяка. Я по собственному опыту знал, какой разнос Флоренс может устроить отбившемуся от рук жениху, и, судя по внешним приметам, на этот раз она должна была закатить беспрецедентную сцену. Я понимал значение ее нахмуренного лба, прикушенной губы и огненного взора, а также бившей ее гибкое тело дрожи, которая, если только это был не озноб, свидетельствовала о том, что Флоренс достигла точки кипения. С каким же треском, думал я, должен был провалиться мой старинный приятель, чтобы вызвать такой накал эмоций. Надо будет (разумеется, деликатно) расспросить его об этом. Однако такая возможность мне не представилась, потому что, войдя в павильон, я увидел следующую картину: Медяк и Магнолия Гленденнон сжимали друг друга в столь крепком объятии, что, казалось, разнять их могла бы только нечеловеческая сила.

Глава 13

Но я ошибся: только я вскрикнул от удивления, как милашка Гленденнон, вскрикнув в свою очередь, точно нимфа, застигнутая врасплох во время купания, высвободилась из объятий и на спринтерской скорости, сравнимой разве со скоростью старой прародительницы, со свистом пронеслась мимо меня и исчезла в большом мире. Словно она сказала: «Вот бы мне крылья голубки», — и ее желание исполнилось.

Я стоял как вкопанный, приоткрыв рот и выпучив глаза. Что это за слово, которое начинается с «обес»? Обескрыленный? Нет, не обескрыленный. Обессиленный? Нет, не обессиленный. Обескураженный, вот оно. Точно. Я был обескуражен. Если бы вы случайно забрели в парилку турецкой бани в дамский день, вы, наверно, испытали бы приблизительно те же чувства, что я сейчас.

Казалось, Медяку тоже как-то не по себе. Я бы даже сказал, что он был ошарашен. Он задыхался, как астматик, в его взгляде не было ни капли дружелюбия, какое ожидаешь увидеть во взгляде старинного приятеля, и, когда он заговорил, его голос напоминал сердитый рев гималайского медведя. Та же хрипота, если вы понимаете, что я имею в виду, тот же брюзгливый тон. Он начал с того, что чеканными фразами отругал меня за бестактный выбор момента для визита в павильон. Сказал, что он не хотел бы, чтобы я шнырял вокруг, как какой-то поганый сыщик. И спросил меня: не прихватил ли я с собой лупу и не намерен ли, ползая на четвереньках, собирать мелкие предметы и бережно складывать их в конверт? И вообще, что я, собственно говоря, здесь делаю?

На это я мог бы ответить, что я имею полное право в любое время входить в павильон, который является собственностью моей тети Далии, а значит, в силу родственных уз и мне не чужой, но я почувствовал, что лучше будет соблюдать учтивость. Поэтому в свою защиту я просто сказал, что я не шныряю вокруг, как какой-то поганый сыщик, а выступаю твердым и решительным шагом и что я всего-навсего искал Медяка по поручению Флоренс и получил сведения из обычно хорошо информированного источника о том, что он находится именно здесь.

Как я и рассчитывал, мои доводы оказали умиротворяющее действие. Поведение Медяка в корне изменилось, его голос утратил сходство с ревом гималайского медведя, и он снова заговорил вполне дружеским тоном. Учтивость, не устаю повторять я, лучшее средство для усмирения бурь. Из слов его стало ясно, что он опять считает меня свояком и союзником.

— Тебе, наверно, все это кажется странным, Берти.

— Отнюдь нет, старина, отнюдь нет.

— Но существует простое объяснение. Я люблю Магнолию.

— Я думал, ты любишь Флоренс.

— Я тоже так думал. Но ведь, сам знаешь, человеку свойственно ошибаться.

— Разумеется.

— Я имею в виду, когда он ищет свой идеал.

— Конечно.

— Мне кажется, и с тобой случаются подобные истории.

— Время от времени.

— Думаю, от этого никто не застрахован.

— Само собой.

— Когда ищешь идеал, нельзя останавливать на чем-то свой выбор, пока не ознакомишься со всем ассортиментом. Ты встречаешь девушку с точеным профилем, светло-пепельными волосами и гибкой фигурой и думаешь, что поиски закончены. «Стоп! — говоришь ты себе. — Вот она, твоя единственная». Тебе и невдомек, что ты связываешь свою жизнь с фельдфебелем в юбке, строго следящим за дисциплиной, и что, пройдя еще два шага, ты найдешь самую милую, добрую и кроткую девушку, которая когда-либо стенографировала исходящую почту, и что она полюбит тебя, обогреет и ни при каких обстоятельствах даже не подумает тебя пилить. Я говорю о Магнолии Гленденнон.

— Я это понял.

— Не могу передать словами, что я чувствую к ней, Берти.

— И не пытайся.

— Сразу, как мы сюда приехали, у меня возникло смутное подозрение, что она создана для меня и что, заключив помолвку с Флоренс, я совершил роковую ошибку. Только что я убедился в этом окончательно.

— Что же сейчас произошло?

— Она погладила меня по затылку. От разговора с Флоренс, произошедшего в довершение отвратительного званого обеда, у меня сильно разболелась голова, и она погладила меня по затылку. Тут мне все стало ясно. Когда эти нежные пальчики коснулись моей кожи, как изящные бабочки, парящие над цветком…

— Так-так.

— …я прозрел, Берти. Мне стало ясно, что я у цели своих поисков. Я сказал себе: «Начало хорошее. Не останавливайся на достигнутом». Я повернулся. Взял ее руку. Заглянул ей в глаза. Она заглянула в мои. Я сказал, что люблю ее. Она сказала, что любит меня. Она упала в мои объятия. Я обнял ее. Мы стояли, шепча друг другу слова любви, и какое-то время все было прекрасно. Как нельзя лучше. Потом мне пришло в голову, что есть одна помеха. Ты, наверно, уже подумал о ней.

— Флоренс?

— Вот именно. Какой бы командиршей она ни была, как бы ни была невоздержанна на язык, когда что-то не по ней, — жаль, ты не слышал, как она распекала меня после званого обеда, — я все еще с ней помолвлен. Девушка может разорвать помолвку, когда ей заблагорассудится, мужчина нет.

Мне был понятен ход его мысли. Очевидно, он, как и я, стремился быть preux chevalier, а если вы хотите быть истинным рыцарем или кем-то в этом роде, вы не можете, покрасовавшись некоторое время в роли жениха, объявить второй стороне о разрыве помолвки. Мне казалось, что помеха, поднявшая свою безобразную голову, имеет внушительные — можно сказать, исполинские — размеры и что она заставит любое начинание Медяка «сворачивая вбок, потерять имя действия». Но когда я сказал ему об этом с сочувственными нотками в голосе и, кажется, даже пожал ему руку, он, к моему удивлению, ответил мне смехом, похожим на бульканье подтекающего радиатора.

— Ничего страшного, — сказал он. — Это действительно была бы запутанная ситуация, но я знаю выход из нее. Я заставлю Флоренс разорвать помолвку.

Он говорил таким же беззаботным и уверенным тоном, каким старая прародительница предсказывала, что сыграет на Л. П. Ранкле, как на мандолине, поэтому я не имел никаких, если так можно выразиться, поползновений сообщать ему что-то огорчительное и только задал один необходимый вопрос.

— Как? — поинтересовался я.

— Очень просто. Мы с тобой оба знаем, что она не прощает поражений. Я намерен проиграть выборы.

Мысль, конечно, была неплохая, и я полностью разделял его мнение, что если Мак-Коркадейл наберет большее, чем он, число голосов, Флоренс наверняка даст ему отставку, но мне казалось, что его «начинанье сворачивает вбок», потому что он не мог наперед знать, что проиграет выборы. Разумеется, избиратели непредсказуемы, как тетушки, и всегда могут преподнести сюрприз, но нельзя на это рассчитывать.

Что я ему и сказал, и он опять изобразил бульканье подтекающего радиатора.

— Не беспокойся, Берти. Я контролирую ситуацию. То, что произошло в кулуарах ратуши после званого обеда, оправдывает мою уверенность.

— Что же произошло в кулуарах ратуши после званого обеда?

— Во-первых, после званого обеда произошел разговор с Флоренс, во время которого она, не стесняясь в выражениях, перешла на личности. Тогда-то я и осознал, что было бы большой глупостью жениться на ней.

Я кивнул в знак солидарности. Когда она разорвала помолвку со мной, я почувствовал себя на седьмом небе и ходил всюду, распевая, как беспечный соловей.

Однако одно обстоятельство озадачило меня и, казалось, требовало разъяснений.

— Почему Флоренс потащила тебя в кулуары, намереваясь перейти на личности? — спросил я. — Проявить столько такта и уважения — это на нее не похоже. Обычно, когда она говорит человеку все, что о нем думает, присутствие публики только подхлестывает ее. Помню, как она чехвостила меня в присутствии семнадцати девочек-скаутов: девочки слушали развесив уши, а она высказывалась свободней, чем когда-либо.

Он разрешил мои недоумения по данному вопросу. Он сказал, что ввел меня в заблуждение.

— В кулуары меня потащила не Флоренс, а Бингли.

— Бингли?

— Он когда-то служил у меня.

— У меня он тоже когда-то служил.

— Серьезно? Как тесен мир.

— Да уж. Ты знаешь, что он получил богатое наследство?

— Скоро он еще больше разбогатеет.

— Но ты говорил, что он потащил тебя в кулуары. Зачем?

— Потому что он хотел сделать мне одно конфиденциальное предложение. Он… но сначала надо кое-что разъяснить, чтобы дать должное обоснование. Помнишь, как в книжках про Перри Мейсона[66], когда Перри допрашивает свидетеля, окружной прокурор вскакивает и кричит: «Протестую, ваша честь. Этот сукин сын не дал должного обоснования». Ну так вот, ты должен знать, что этот Бингли состоит в лондонском клубе дворецких и камердинеров «Ганимед», а каждый член этого клуба, согласно уставу, обязан заносить в клубную книгу отчеты о поведении своего хозяина.

Я сказал бы ему, что все это мне хорошо известно, но не успел я открыть рот, как он продолжал:

— Такая книга, как ты понимаешь, содержит массу компрометирующих материалов, и Бингли сказал мне, что ему тоже пришлось написать туда обо мне несколько страниц, которые, стань они достоянием гласности, так сильно повредят мне во мнении избирателей, что победа на выборах достанется моему сопернику даром. Он добавил, что другой на его месте продал бы книгу оппозиции и заработал большие деньги, но так поступать он не намерен: это было бы низко, и за тот короткий срок, что мы были вместе, он успел привязаться ко мне. Я и не знал, что он такой замечательный парень. Я всегда считал его немного невежей. Видишь, как легко ошибиться в людях.

Я снова хотел вклиниться, но он мне и пикнуть не дал.

— Мне следовало сказать раньше, что комитет клуба, признавая важность этой книги, передал ее на хранение Бингли, чтобы он берег ее пуще зеницы ока, и он все время боится, что злые люди пронюхают об этом и попробуют украсть книгу. Так что, сказал он, я сниму тяжкий груз с его души, если возьму книгу в свое распоряжение. Тогда я смогу быть в полной уверенности, что содержащиеся в ней факты не будут использованы против меня. Я возвращу ему книгу по окончании выборов и, если пожелаю, присовокуплю пару фунтов в знак благодарности. Он говорил это, а я, как ты можешь понять, еле заметно улыбался. Ему было и невдомек, что первым делом я пошлю книгу с нарочным в редакцию «Маркет-снодсберийского Аргуса», преподнося таким образом Мак-Коркадейл победу на блюдечке и освобождаясь от своих почетных обязательств перед Флоренс, которая, прочитав этот материал, разумеется, в ужасе отшатнется от меня. Ты знаешь, что представляет собой этот «Аргус»? Крайне левая газета. На дух не переносит консерваторов. На прошлой неделе она напечатала карикатуру на меня, я изображен с обагренными кровью пролетариата руками. Не знаю, как этим газетчикам пришло такое в голову. Если я и проливал чужую кровь, то исключительно на ринге, где лилась и моя, значит, все было по справедливости. Так что мы с Бингли ударили по рукам. Он не мог тогда отдать мне книгу, потому что не взял ее с собой, и он отказался выпить со мной из-за того, что торопился: он думал, что Дживс может прийти и не застать его дома. Оказывается, Дживс — его приятель, так сказать, старый товарищ по клубу. Завтра мы встретимся. Я награжу его по-царски, он отдаст мне книгу, и через пять минут, как только раздобуду оберточную бумагу и бечевку, материал будет отправлен в редакцию «Аргуса». Номер выйдет в свет послезавтра утром. Через час или около того он попадет в руки Флоренс, минут двадцать уйдет на выяснение отношений после того, как она с ним ознакомится, значит, еще до обеда я стану свободным человеком. Как ты думаешь, каким должно быть царское вознаграждение? Суммы не назывались, но, думаю, фунтов сто, по крайней мере честность и благородство Бингли, безусловно, этого заслуживают. Как он сам сказал, другой на его месте продал бы книгу оппозиции и отхватил бы приличный куш.

По странному, на мой взгляд, совпадению в этот момент он сделал паузу и спросил, почему у меня такой вид, словно меня принесла в зубах кошка, то есть задал тот же самый вопрос, что и пожилая родственница после моего разговора с мамашей Мак-Коркадейл. Не знаю, что приносят в зубах кошки, но скорее всего что-то не слишком радующее глаз, и, по-видимому, когда я нахожусь во власти сильного чувства, я бываю похож на их драгоценные находки. Не было ничего удивительного в том, что я сейчас так выглядел. Противно, когда приходится разбивать надежды и мечты старого друга, а если на сердце такое, то и снаружи заметно.

Не было смысла ходить вокруг да около, надо было доводить дело до конца. И снова захотелось воскликнуть: «О, будь конец всему концом, все кончить могли б мы разом».

— Медяк, — сказал я, — к сожалению, у меня для тебя плохие новости. Клубной книги у Бингли больше нет. К нему заходил Дживс, подмешал ему в питье «микки финн» и унес ее. Сейчас она хранится в архиве Дживса.

С первого раза он не понял, и мне пришлось объяснить.

— Бингли не такой кристально честный человек, как ты думаешь. Напротив, он гнида из гнид. Его можно назвать скверным, скользким слизняком. Он украл клубную книгу и пытался продать ее Мак-Коркадейл. Она вышвырнула его поганой метлой, потому что хочет победить в честной борьбе, и он попытался продать книгу тебе. Но тем временем к нему заглянул Дживс и завладел книгой.

Наверно, целую минуту он переваривал мое сообщение, но, к моему удивлению, нисколько не расстроился.

— Ну что ж, хорошо. Тогда пусть Дживс отнесет ее в редакцию «Аргуса».

Я грустно покачал головой: я-то знал, что на этот раз его надежды и мечты обречены на провал.

— Он не станет этого делать, Медяк. Для Дживса клубная книга священна. Я десятки раз приступал к нему с просьбой уничтожить страницы, касающиеся меня, но он всегда артачился, как валаамова ослица, которая, если ты помнишь, упиралась и напрочь отказывалась пойти на уступки. Он никогда не выпустит книгу из рук.

Как я и предвидел, Медяк принял мои слова близко к сердцу. Из него выплеснулся целый поток слов. Он также пнул ногой столик и сломал бы его, не будь столик мраморным. Удар, должно быть, оказался очень болезненным, но страдания Медяка, как можно было понять, были главным образом душевными. Глаза у него блестели, нос дергался, и если он не скрежетал зубами, то я не знаю, что такое зубовный скрежет.

— Не станет? — переспросил Медяк, снова приобретая сходство с гималайским медведем. — Он не станет, говоришь? Ну, это мы еще посмотрим. Отчаливай, Берти. Мне нужно подумать.

Я с радостью отчалил. Когда на тебя выплескивают эмоции, это всегда изматывает.

Глава 14

Кратчайший путь к дому лежал через лужайку, но я не воспользовался им. Вместо этого я направился к черному крыльцу. Я чувствовал необходимость срочно увидеться с Дживсом и рассказать ему о том, какие страсти бушуют по его милости, а также предупредить его, что, пока гнев не успел остыть, ему лучше держаться от Медяка подальше. Мне очень не понравилось, как Медяк сказал: «Ну, это мы еще посмотрим» — и как он скрежетал зубами. Разумеется, я не допускал мысли, что Медяк, в каком бы он ни был бешенстве, применит против Дживса физическую силу — или, попросту говоря, врежет ему, — но он, безусловно, заденет его словесно и таким образом испортит их взаимоотношения, до сих пор остававшиеся столь дружественными. И естественно, я не хотел такой развязки.

Дживс сидел в шезлонге у крыльца и читал Спинозу, держа на коленях кота Огастуса. Я подарил ему Спинозу на Рождество, и он постоянно зачитывался им. Сам я в эту книгу не заглядывал, но Дживс говорит, это зрелая вещь, стоящая внимательного прочтения.

Он поднялся было при моем появлении, но я попросил его не вставать, потому что знал: Огастус, как и Л. П. Ранкл, возмутится, если его внезапно разбудят, а с кошачьими чувствами всегда стремишься считаться.

— Дживс, — сказал я, — нежданно-негаданно возникла странная ситуация, и я был бы счастлив, если бы вы ее прокомментировали. Простите, что оторвал вас от чтения Спинозы и, возможно, как раз на том месте, когда нашли второй труп, но я должен рассказать вам о событиях, «взнесшихся мощно», поэтому выслушайте меня внимательно.

— Я к вашим услугам, сэр.

— Вот факты, — сказал я и без пролога, или как это называется, приступил к повествованию. — Таково, — заключил я через несколько минут, — положение дел, и думаю, вы согласитесь, что проблема, вставшая перед нами, в некоторых отношениях небезынтересна.

— Бесспорно, сэр.

— Так или иначе Медяк должен проиграть выборы.

— Вот именно, сэр.

— Но как?

— Я не готов ответить экспромтом, сэр. Общественное мнение сейчас, кажется, на стороне мистера Уиншипа. Красноречие лорда Сидкапа заметно влияет на избирателей и может сыграть решающую роль. Мистер Сеппингс, который помогал в качестве дополнительного официанта на званом обеде, говорит, что речь его светлости, обращенная к бизнесменам Маркет-Снодсбери, была необычайно яркой. Он говорит, что исключительно благодаря его светлости шансы кандидатов, которые среди завсегдатаев некоторых пивных шли десять к шести в пользу миссис Мак-Коркадейл, теперь сравнялись.

— Не нравится мне это, Дживс.

— Да, сэр, это выглядит угрожающе.

— Конечно, если бы вы пожелали обнародовать клубную книгу…

— Боюсь, что это невозможно, сэр.

— Я так и сказал Медяку, что вы считаете охрану книги своим священным долгом. Тогда ничего другого не остается, как попросить вас напрячь извилины.

— Безусловно, я сделаю все, что в моих силах, сэр.

— Не сомневаюсь, что в конце концов вы до чего-нибудь додумаетесь. Налегайте на рыбные блюда. И пока по возможности не попадайтесь на глаза Медяку: он очень не в духе.

— Понимаю, сэр. «Неумолим, жесток и злобен».

— Шекспир?

— Да, сэр. «Венецианский купец».

Тут я покинул его, гордый тем, что раз в жизни попал в точку, и направился в гостиную, надеясь в спокойной обстановке возобновить чтение Рекса Стаута, прерванное из-за круговерти событий. Однако я опоздал. Старая прародительница сидела в шезлонге с книжкой в руках, и я знал: отнять ее мне вряд ли удастся. Всякий, кому попал в руки Рекс Стаут, не отдаст его без боя.

Застав ее здесь, я немало удивился. Я думал, она все еще сидит возле гамака, склонившись над его содержимым.

— Привет, — сказал я, — вы закончили с Ранклом?

Она подняла глаза, и я заметил, что она немного раздосадована. Я предположил, что Ниро Вульф спустился из оранжереи и сказал Арчи Гудвину, чтобы тот позвонил Солу Пензеру и Орри… как бишь его?… и что сейчас начала завязываться интрига. Поэтому, естественно, тетку рассердило вторжение даже любимого племянника, которого она часто качала на коленях, — конечно, не в последние годы, а когда я был маленьким.

— А, это ты, — сказала она, и, разумеется, так оно и было. — Нет, я не закончила с Ранклом. Я даже не начинала. Он все еще спит.

Мне показалось, что она не в настроении заниматься пустой болтовней, но в таких случаях бывает нужно что-то сказать. Я поднял вопрос, который, по моему мнению, был в некоторых отношениях небезынтересен.

— Вы когда-нибудь обращали внимание на то, как замечательно схожи между собой дневные привычки Ранкла и кота Огастуса? Кажется, они оба только и делают, что спят. Вы не думаете, что у них травматическая симплегия?

— Что это еще такое?

— Я прочел об этом в одной медицинской книге. Это заболевание, при котором все время спишь. Ранкл не подавал никаких признаков жизни?

— Подавал, но только он зашевелился, как пришла Мадлен Бассет. Она попросила разрешения со мной побеседовать, и мне пришлось согласиться. Было трудно разобрать, что она говорит, потому что она все время всхлипывала, но наконец я поняла, в чем дело. Речь шла о ее разрыве со Сподом. Я говорила тебе, что у них размолвка. Все оказалось серьезней, чем я думала. Помнишь, я сказала тебе, что, будучи пэром, Спод не может быть избран в парламент. Так вот, он хочет отказаться от титула, чтобы получить право избираться.

— А разве от титула можно избавиться? Я думал, это крест на всю жизнь.

— Раньше нельзя было. Разве только тебя осудят за государственную измену, но теперь другие правила, и это стало очень модно.

— Глупость какая-то.

— Мадлен тоже так считает.

— Она не сказала, как эта мысль пришла в его пустую голову?

— Нет, но нетрудно догадаться. Его речи имеют такой сногсшибательный успех, что он может сказать себе: «Почему я так стараюсь ради кого-то еще? Почему бы мне самому не попробовать силы на этом поприще?» Кто это сказал про кого-то, что он «опьянен избытком собственного красноречия»?

— Не знаю.

— Дживс наверняка знает. Может быть, Бернард Шоу, или Марк Твен, или Джек Демпси[67], или кто-нибудь другой. В любом случае это сказано про Спода. Он не в меру возгордился и считает, что ему нужно более широкое поле деятельности. Он видит себя в роли главного краснобая палаты общин.

— Почему бы ему не попробовать себя в роли трибуна палаты лордов?

— Это далеко не одно и то же. Это все равно что выступать в теннисном турнире Маркет-Снодсбери, вместо того чтобы зажигать публику на центральном корте в Уимблдоне. Я могу понять Спода.

— А я нет.

— Мадлен тоже не может. Она рвет и мечет, и меня это не удивляет: я могу влезть в ее шкуру. Это не пустяк, знаешь ли, когда девушка рассчитывает стать графиней Сидкап, а жених ей говорит: «Это была первоапрельская шутка, голубушка. На самом деле тебе предстоит стать миссис Спод». Если бы в свое время мне сказали, что Тома сделали пэром, а потом оказалось бы, что он собирается отречься от титула и мне никогда не бывать леди Маркет-Снодсбери, я взбрыкнула бы, как мулица. Титулы для девушки все равно что валерьянка для кошки.

— И ничего нельзя сделать?

— Лучшим вариантом для тебя было бы пойти к нему и сказать, что мы все восхищаемся им как лордом Сидкапом и что было бы жаль, если б он снова стал называться ужасной фамилией Спод.

— Нет ли какого-нибудь другого, лучшего варианта?

— Хм, надо подумать.

Мы погрузились в молчаливое размышление, в моем случае оно было тревожным. В этот момент я еще не в полной мере оценил подстерегающую меня опасность, но любая трещина в лютне между Сподом и Мадлен всегда заставляла меня недовольно морщиться. Я все еще пытался измыслить некий план, по которому мне не нужно было бы говорить Споду, как было бы жаль, если б он перестал зваться графом Сидкапом и возвратился к ужасной фамилии Спод, когда мое раздумье было прервано: из сада в открытую дверь вошел кот Огастус, на этот раз бодрствующий и в полной мере владеющий всеми способностями, какие у него были. Без сомнения, он видел меня сквозь пелену сна во время моего разговора с Дживсом, и, когда я ушел, он последовал за мной, полагая на основании опыта наших совместных завтраков, что где я, там его непременно ждет порция копченой селедки. Напрасные надежды, само собой. Не станет прилично одетый мужчина носить в кармане копченую селедку. Но один из уроков, преподанных нам жизнью, заключается в том, что коты всегда остаются котами.

Оказавшись рядом с одним из этих млекопитающих, я, как всегда в таких случаях, сказал: «кис-кис-кис» и попробовал почесать своего бессловесного друга за левым ушком, но мысли мои были далеко. Чем больше я раздумывал над недавним разговором, тем меньше мне нравилось сообщение пожилой родственницы. Сказав Огастусу, что через минутку я буду в его распоряжении, я выпрямился и хотел было расспросить тетку поподробней, но ее поблизости не оказалось. Должно быть, вздумала еще раз подкатиться к Л. П. Ранклу и, возможно, прямо сейчас произносит перед ним речь в защиту интересов Таппи. Конечно, я желал ей удачи и был рад, что у нее полоса везения, но тем не менее пожалел, что ее тут нет. Когда ваш ум отягощен проблемами, «взнесшимися мощно», стоит вам остаться наедине с самим собой, как у вас начинает сосать под ложечкой. Без сомнения, мальчик, который «стоял один на палубе горящей, когда бежали все»[68], чувствовал то же, что и я.

Однако мое одиночество продлилось недолго. Как только Огастус прыгнул ко мне на колени и продолжил прерванный сон, дверь отворилась и вошел Спод.

Я вскочил на ноги, и Огастус «упал на землю, где — не знаю»[69], как сказал поэт. Меня терзали дурные предчувствия. Многие годы наши отношения со Сподом оставались напряженными, и, встречаясь с ним теперь, я всегда опасался, что он засветит мне в глаз. Разумеется, я был не виноват в его ссоре с Мадлен, но это не помешало бы ему выступить с обвинениями в мой адрес. Это как в том анекдоте про заключенного, к которому приходит друг и спрашивает, в чем твоя вина, и заключенный дает ответ, и друг говорит: но за это тебя не имели права посадить, а заключенный отвечает: так и без всякого права обошлись. Спод не нуждался ни в каких доводах логики для того, чтобы накинуться на неугодного ему человека, и, возможно, он, подобно Флоренс, выместит свою обиду на ни в чем не повинном первом встречном. Короче говоря, я чувствовал себя приблизительно так же, как те парни из гимна, которые вздрогнули, когда, оглянувшись, увидели воинов Мадиама, «рыщущих и рыщущих повсюду».

Именно поэтому я испытал такое облегчение, когда разглядел, что его облик лишен враждебности. Спод был похож на человека, только что увидевшего, как лошадь, на которую он поставил все свои сбережения плюс то, что он сумел почерпнуть из казенной кассы, на полголовы отстала на финише от победительницы. Его лицо, о котором даже в лучшие времена ничего веселого не скажешь, было искажено и перекошено, но скорее от боли душевной, чем от желания кого-либо изувечить. И хотя самый приемлемый Спод — это Спод отсутствующий, на втором месте по приемлемости идет Спод, искаженный и перекошенный от боли душевной. Неудивительно поэтому, что в моем приветствии прозвучала нота подлинной сердечности.

— А, здравствуйте, Спод, здравствуйте, старина. Рад вас видеть.

— Можно вас на два слова, Вустер?

— Конечно-конечно. Хоть на десять.

Он помолчал с минуту, употребив ее на то, чтобы подвергнуть меня пристальному осмотру. Потом вздохнул и покачал головой.

— Не понимаю, — сказал он.

— Чего вы не понимаете, любезный мой Спод или, скорее, любезный мой лорд Сидкап? — спросил я дружелюбным тоном, искренне желая помочь новому Споду, изменившемуся к лучшему, в решении любой задачи, поставившей его в тупик.

— Как могла Мадлен дойти до мысли о браке с таким, как вы? Она разорвала нашу помолвку и говорит, что собирается теперь за вас. Она высказалась на этот счет вполне определенно. Все, мол, между нами кончено. Вот, мол, ваше кольцо. Я, мол, выйду за Берти Вустера и сделаю его счастливым. Яснее не скажешь.

Я помертвел с головы до ног. Даже принимая во внимание смутные обстоятельства послевоенной эпохи, я не мог предположить, что вновь на достаточно длительное время обращусь в соляной столп, но случилось именно это. Я не знаю, многие ли из моих читателей получали когда-либо промеж глаз мокрой рыбиной, но те, кто это испытал, поймут, что ощутил я, когда седьмой граф Сидкап сделал это убийственное сообщение. Все вокруг заколыхалось, и сквозь то, что принято называть мглистой мутью, мне привиделся несколько расплывчатый седьмой граф, крутящийся волчком на манер экзотических танцоров-кочевников в Каире, о которых мне рассказывали знакомые любители путешествий.

Я был ошеломлен. Казалось невероятным, что Мадлен Бассет вдруг даст отбой их помолвке. Но потом я вспомнил, что Спод заманивал ее в обручальные сети диадемой графини, и все более или менее прояснилось. Уберите диадему — что останется? Спод, больше ничего. Не густо, решит любая.

Он тем временем распространялся о том, почему ему кажется странным, что Мадлен могла дойти до мысли о браке со мной, и очень быстро мне стало ясно, что я ошибся, не увидев в его облике враждебности. Он произносил слова сквозь сжатые зубы, а это существенный признак.

— Насколько я могу судить, Вустер, вы напрочь лишены привлекательности. Ум? Никакого. Красота? Ни капли. Хватка? Ни Боже мой. Вы даже не можете стащить зонтик, чтобы вас не поймали за руку. Единственное ваше положительное качество состоит в том, что вы не носите усов. Говорят, они у вас были, но вы сжалились над окружающими и сбрили их. Это свидетельствует в вашу пользу, но этого мало, чтобы перевесить все ваши изъяны. Принимая во внимание то, как они многочисленны, остается предположить одно: на романтическую душу Мадлен подействовала ваша темная репутация вора, хапающего все, что плохо лежит. Она идет за вас замуж в надежде перевоспитать вас, и предупреждаю, Вустер: вы горько пожалеете, если обманете ее надежды. Да, она отвергла меня, но я вечно буду любить это одухотворенное создание, как любил до сих пор, и сделаю все, что в моих силах, чтобы ее нежное сердечко не было разбито таким-сяким негодяем, вылитым актеришкой из массовки заштатного разъездного ревю, который что увидит мало-мальски ценное, то тут же обязательно прикарманит. И не рассчитывайте спастись от меня за стенами тюрьмы, когда вас посадят за воровство; кончится ваш срок — я буду ждать на выходе и разорву вас на куски. А потом, — добавил этот зануда, — станцую на ваших потрохах в сапогах с подковами.

Умолкнув, он вынул портсигар, поинтересовался, нет ли у меня спички; я дал, он поблагодарил и вышел.

Даже от самого поверхностного взгляда не укрылось бы, что оставшийся после его ухода Бертрам Вустер находится не в лучшей форме. Перспектива оказаться связанным на всю жизнь с девушкой, которая будет, спустившись к завтраку, закрывать мои глаза ладошками и говорить: «Угадай, кто это», — так подорвала мой боевой дух, что я стал похож на трусливого серенького зверька, о котором, как утверждает Дживс, писал поэт Бернс[70]. В критические моменты мое правило — смотреть на дело с лучшей стороны, но это, должен оговориться, возможно, лишь когда она вообще есть, эта лучшая сторона, а в данном случае ею даже не пахло.

Так я сидел, испивая горькую чашу, до тех пор пока за сценой не послышался шум и мои раздумья не были прерваны возвращением старой прародительницы. Я сказал «возвращением», но, точнее говоря, она как из пушки ворвалась в комнату и пронеслась сквозь нее, не останавливаясь, и я со свойственной мне зоркостью определил, что она чем-то огорчена. Поразмыслив, я пришел к заключению, что ее беседа с Л. П. Ранклом, «сворачивая вбок», пошла наперекосяк или, если вам больше нравится, насмарку.

Когда через некоторое время тетя появилась вновь, мой вывод подтвердился. Первым делом она заявила, что Л. П. Ранкл — самое незаконнорожденное из всех незаконнорожденных созданий, и в ответ я поспешил изъявить ей сочувствие. Я и сам бы не отказался от небольшой дозы сочувствия, но неизменный вустеровский девиз гласит: «Пропусти вперед женщину и ребенка».

— Не вышло? — спросил я.

— Нет.

— Зажиливает?

— Ни гроша не дает.

— Вы объяснили ему, что без его поддержки Таппи и Анджела вовек не услышат свадебных колоколов?

— Объяснила, конечно. А он ответил, что молодым людям нечего вступать в брак, пока они не проверили свои чувства.

— Вы могли бы сказать на это, что Таппи и Анджела помолвлены уже два года.

— Я так и сказала.

— А он что?

— Говорит: «Мало».

— И что вы намерены делать?

— Уже сделала, — ответила старая прародительница. — Я украла его супницу.

Глава 15

Я уставился на нее, совершенно ошеломленный. В ее словах прозвучало типичное самодовольство тетушки, которая мысленно похлопывает себя по плечу, одобряя какой-то свой особенно хороший поступок, но в чем дело, я не мог взять в толк. Привычка говорить загадками, похоже, прогрессировала у нее, как болезнь.

— Вы… что? — переспросил я. — Что-что вы украли?

— Супницу, супницу. Я же тебе говорила в день твоего приезда. Забыл, что ли? Серебряную, которую он хотел продать Тому.

Ее слова освежили мне память. Я вспомнил этот разговор. Я спросил ее тогда, с какой стати она принимает у себя такой вторпродукт, как Л. П. Ранкл, и она ответила, что он приехал в надежде продать дядюшке Тому что-то серебряное для его коллекции, а она уговорила его остаться подольше, рассчитывая сперва задобрить его стряпней Анатоля, а потом поставить перед ним, задобренным, вопрос о деньгах для Таппи.

— И вот теперь, когда он ответил мне отказом, мне вдруг пришло в голову, что, если я завладею этой штуковиной и объявлю ему, что он получит ее назад лишь в обмен на выполнение справедливых денежных требований, это даст мне сильный козырь в переговорах, которые я готова буду продолжить в любое удобное для него время.

Я был — как это? Ого… ого… хорошо, хоть имя свое еще не забыл. Ах да — огорошен, хотя с таким же успехом можно было сказать — потрясен до глубины души; не такое уж незаменимое слово. Я не читал ни одной из книг о правилах хорошего тона, которыми был завален весь тетушкин дом, но я готов был отдать голову на отсечение, что сочинившие их столпы общества содрогнулись бы, услышь они ее возмутительное объяснение. Глава «Советы хозяйке» после этого непременно пополнилась бы парой абзацев, объясняющих, что нехорошо приглашать людей погостить к себе в дом с целью похищения супниц, находящихся в их собственности.

— Что же это такое творится! — воскликнул я, огорошенный или, если вам больше нравится, потрясенный до глубины души.

— Ты о чем?

— Сначала пускаете его под свою кровлю…

— Конечно, под кровлю. Не на кровлю же!

— Сначала предлагаете ему хлеб-соль…

— Вот солью-то ему, с его давлением, не стоило бы злоупотреблять. Наверняка врач рекомендовал ему бессолевую диету.

— Вы не имели права так поступить.

— Так я и без всякого права обошлась, — сказала она, прямо как персонаж анекдота, и я понял, что спорить с ней дальше было бы бессмысленно (или немыслимо). Если ты племянник, тебе тетушек не переспорить, ведь они знают тебя с младых ногтей и помнят, каким ты был тогда олухом, ну и не верят, что ты способен произнести что-нибудь стоящее. Я бы не удивился, если бы узнал, что три тетушки Дживса дружно затыкают ему рот, едва он начинает говорить: ведь они помнят его шестилетним, когда он еще не отличал поэта Теннисона от настольного тенниса.

Перестав усовещивать тетушку (усовещать? увещать? как правильно-то?), я встал, чтобы нажать кнопку звонка, а когда тетушка попросила меня дать пояснения о причине этого нажатия, я сказал, что намерен передать дело в более высокие сферы.

— Я вызвал Дживса.

— Ты получишь только Сеппингса.

— А Сеппингс добудет мне Дживса.

— И что, по-твоему, сможет сделать Дживс?

— Он заставит вас внять голосу разума.

— Сомневаюсь.

— Попытаться все же стоит.

В ожидании Дживса мы приостановили нашу беседу, и воцарилась тишина, слышно было лишь, как всхрапывает по временам прародительница и шумно дышу я, потому что я сильно разволновался. Согласитесь: племяннику не может быть безразлично, что любимая тетушка не ведает разницы между хорошими и дурными поступками. А она есть, эта разница; у нас в школе магистр искусств Арнольд Эбни втолковывал ее ученикам и в будни, и в праздники. Но никто, ясное дело, не удосужился объяснить эту разницу моей престарелой родственнице, вследствие чего она могла похищать чужие супницы без малейшего не то чтобы зазрения, но даже писка со стороны ее совести. Это, должен признаться, меня поразило.

При появлении Дживса мне было приятно лишний раз увидеть, как выпячен его затылок: ведь именно в этом месте располагаются главные отделы мозга, а в теперешней ситуации мне позарез нужен был обладатель большого количества серого вещества, способный унять брожение тетушкина ума и расписать ей все так, что она согласилась бы слушаться.

— Вот тебе твой Дживс, — сказала прародительница. — Изложи ему факты, и держу пари, он назовет мой поступок единственно правильным и велит мне идти дальше намеченным путем.

Я рискнул бы ради этого пари пятеркой при ставке, скажем, двенадцать к восьми, но это вряд ли было бы уместно. А вот изложить Дживсу факты — это была разумная мысль, и я принялся излагать их без промедления и заботясь о том, чтобы дать должное обоснование.

— Дживс, — сказал я.

— Сэр? — отозвался он.

— Прошу прощения, что опять вас отвлек. Наверно, читали Спинозу?

— Нет, сэр, писал письмо дяде Чарли.

— Чарли Силверсмиту, — дал я ремарку в сторону прародительницы. — Он дворецкий в Деверил-Холле. Один из лучших в своей профессии.

— Благодарю вас, сэр.

— Я крайне мало знаю людей, достойных столь же высокой оценки, как ваш дядя Чарли. Мы вас надолго не задержим. Просто возникла новая проблема, в некоторых отношениях небезынтересная. В недавнем разговоре я обрисовал вам положение дел, касающихся Таппи Глоссопа и Л. П. Ранкла. Припоминаете?

— Да, сэр. Мадам рассчитывала взыскать с мистера Ранкла некую сумму в пользу мистера Глоссопа.

— Совершенно верно. Так вот, из этого ничего не вышло.

— Я крайне опечален, сэр.

— Но вряд ли удивлены при этом. Вы тогда сказали, что у нее один шанс из ста.

— Около того, сэр.

— Ведь Ранкл не обладает даром сострадания.

— Вот именно, сэр. Прошлогодний сухарь.

Тут прародительница повторила свои сомнения в законнорожденности Л. П. Ранкла и, видимо, охотно развила бы тему, не останови я ее посредством поднятой руки.

— Напрасно она молила, — сказал я. — Он прогнал ее поганой метлой. И вполне возможно, даже поднял ее на смех.

— Жирный старый сын холостяка, — вмешалась прародительница, и мне вновь пришлось ее остановить.

— Думаю, вам ясно, что может произойти, когда гордая женщина подвергается такому обращению. Мысли об ответных мерах начинают тесниться в ее мозгу. Перехожу к сути: она похитила супницу Ранкла. Но я не хочу направлять вас по ложному следу. Она сделала это не в порядке мести — ну, вы понимаете, — но с тем чтобы получить козырь для переговоров, которые она намерена возобновить. «Расплачивайтесь, — скажет она, вновь призывая его тряхнуть мошной, — иначе не увидите супницы как своих ушей». Я доходчиво говорю?

— Абсолютно доходчиво, сэр. Я нахожу, что ваши слова ясны как день.

— Теперь мне бы следовало вам растолковать, что это за супница такая, но затруднение состоит в том, что я не имею об этом ни малейшего понятия, знаю только, что она серебряная, старинная и принадлежит к разряду вещей, которые коллекционирует дядюшка Том. Ранкл рассчитывал продать ее ему. Вы можете добавить тут что-нибудь? — спросил я престарелую родственницу. Она слегка поморщилась и сказала, что не может.

— Знаю только, что ее сработал какой-то голландец в эпоху Карла Второго.

— Тогда мне кажется, я понимаю, о какой супнице идет речь, сэр, — промолвил Дживс, и лицо его оживилось в той степени, в какой оно вообще способно оживиться: ведь он почему-то всегда предпочитает сохранять бесстрастный вид восковой фигуры из Музея мадам Тюссо. — Она значилась в каталоге аукциона Сотби, который мне довелось недавно листать. Не имеется ли в виду, — спросил он прародительницу, — серебряная позолоченная супница на круглой литой ножке, низ гравирован акантовым орнаментом, ручки в форме свитка с бугорками, крышка увенчана листвой поверх розетки из переплетенных ветвей аканта, подставка в форме чаши на круглых отвинчивающихся ножках с лиственным орнаментом, край крышки отогнут кверху?

Он умолк в ожидании ответа, но прародительница временно потеряла дар речи, и по лицу ее можно было предположить, что ее переехал городской трамвай. Странно, разве она не привыкла год за годом слушать подобную тарабарщину из уст дядюшки Тома? Наконец она промямлила, что, дескать, вполне возможно, что она не удивилась бы, и так далее.

— Я об этом знаю не больше вашего, — добавила она.

— Я полагаю, мадам, что это то самое изделие. Вы упомянули о мастере голландского происхождения. Не звали ли его, случайно, Ханс Конрель Брехтель из Гааги?

— Не могу вам сказать. Знаю только, что фамилия его не Смит, не Джонс и не Робинсон. Но к чему все это? Не все ли равно, увенчана крышка листвой или нет и есть ли на ней лиственный орнамент?

— Вот именно, — с жаром согласился я. — И что за важность, если честь создания этих крышек и орнаментов принадлежит какому-то Хансу Конрелю Брехтелю из Гааги? Важно не то, какую именно супницу похитила прародительница, а то, насколько вообще оправдано похищение супницы у человека, находящегося у тебя в гостях. Я считаю, что это нарушение правил гостеприимства и что теперь похищенное следует возвратить. Прав я или нет?

— Видите ли, сэр…

— Валяйте, Дживс, — сказала прародительница. — Объявите меня разбойницей с большой дороги, которую следует вышвырнуть из «Культурно-увеселительного клуба маркет-снодсберийских садовниц».

— Вовсе нет, мадам.

— Тогда что вы хотели сказать прежде, чем замялись?

— Только то, что, по моему мнению, хранение вами этого предмета не принесет желаемой пользы.

— Я не понимаю вас. А козырь в переговорах?

— Боюсь, вы мало чего достигнете, мадам. Если я правильно понял мистера Вустера, сумма, которую вы рассчитываете получить от мистера Ранкла, исчисляется многими тысячами фунтов.

— Самое меньшее пятьдесят тысяч, а может быть, и все сто.

— Тогда я не могу представить себе, что он согласится с вашими требованиями. Мистер Ранкл — искушенный финансист…

— Рожденный вне брака.

— Вполне возможно, мадам; и тем не менее он — человек, привыкший трезво взвешивать доходы и убытки. Согласно каталогу Сотби это изделие было продано на аукционе за девять тысяч фунтов. Трудно предположить, что ради его возвращения он готов будет уплатить сто или пусть даже пятьдесят тысяч фунтов.

— Этого ожидать не приходится, — согласился я, поменявшись с ним ролями: теперь уже я был восхищен доходчивостью его слов. За подобную доходчивость адвокаты высшей марки гребут деньги лопатой. — Он просто-напросто скажет: «Подумаешь, важность» — и спишет супницу по разряду непредвиденных потерь, а потом кликнет своего юриста, чтобы соответствующим образом уменьшить подоходный налог. Благодарю вас, Дживс. Вы, как обычно, мастерски разложили все по полочкам. Вы… как это вы на днях выразились?

— Премудрый Соломон.

— Точно. Вы самый настоящий премудрый Соломон.

— Вы очень добры, сэр.

— Вовсе нет. Вполне заслуженная похвала.

Я бросил взгляд на престарелую родственницу. Вообще, какую тетушку ни возьми, изменить ход ее мыслей, когда она что-то забрала в голову, очень непросто, но было сразу видно, что Дживсу это удалось. Я не ждал, что она будет очень довольна, чего не было — того не было, но она явно смирилась с неизбежностью. Я было подумал, что у нее нет слов, но тут она как раз вымолвила словцо, более или менее уместное на охоте, но для салонной беседы чересчур забористое. Я зафиксировал его в памяти, чтобы когда-нибудь употребить в разговоре со Сподом (телефонном, разумеется).

— Я признаю вашу правоту, Дживс, — сказала она с тяжелым сердцем, но не теряя мужества. — Мне показалось тогда, что мой план хорош, но теперь я должна согласиться с вами в том, что в нем есть и сучки, и задоринки. Увы, так разбиваются мечты. Ведь…

— …планы мышек и людей идут насмарку чохом, — подхватил я, помогая ей выпутаться. — Роберт Бернс, «К полевой мыши…». Я не раз задавался вопросом, почему эти деревенские поэты так любят писать «чохом» и тому подобные словечки. Я спрашивал вас об этом, Дживс, — помните? — и вы ответили, что они не потрудились дать вам объяснение. Но вы что-то хотели сказать, прародительница?

— Я говорю…

— Или, к примеру, «намедни».

— Я говорю…

— Или «давеча».

— Я говорю, — сказала родственница, швырнув в меня томик Рекса Стаута, к счастью, с менее точным прицелом, чем в прошлый раз, — что мне ничего другого не остается, как вернуть эту штуку в комнату Ранкла, откуда я ее взяла.

«Откуда я ее умыкнула» звучало бы интереснее, но я возразил не по поводу ее стиля. Я подумал, что, если позволить ей вернуть вещь самой, она по пути к спальне Ранкла, чего доброго, передумает и решит все-таки оставить добычу у себя. Доводы Дживса звучали убедительней некуда, но кто знает, не поблекнет ли со временем эта убедительность, особенно в глазах тетушки, которая не ведает разницы между хорошими и дурными поступками; таким образом, можно было опасаться, что ей захочется прикарманить супницу в качестве, так сказать, сувенира, чтобы не остаться вовсе ни с чем. «Вечно приходится ломать голову, что бы подарить Тому на день рождения, — вдруг подумает она. — А почему бы и нет? Как раз то, что надо».

— Я сделаю это сам, — сказал я. — Если только не вызоветесь вы, Дживс.

— Спасибо, нет, сэр.

— Это дело одной минуты.

— Нет, сэр, благодарю вас.

— Ладно, тогда вы свободны, Дживс. Тысяча благодарностей за ваше премудрое соломонство.

— Рад был помочь, сэр.

— Передайте мой поклон дяде Чарли.

— Не премину, сэр.

Как только он затворил за собой дверь, я принялся обсуждать с тетушкой планы и, что называется, порядок действий, причем ближайшая родственница была сама покорность и покладистость. Ранклу, сказала она, отведена Голубая комната, и супницу следует положить там в левый верхний ящик комода, откуда она ее умыкнула. Я спросил, уверена ли она, что он все еще в гамаке, и она ответила, что сомневаться не приходится: он, конечно, опять заснул, как только она ушла. Должно быть, так оно и было, если судить по коту Огастусу. У страдающих травматической симплегией бодрствование — состояние сугубо временное. Я лично был свидетелем тому, как Огастус вернулся в мир сновидений спустя всего пятнадцать секунд после того, как на него упала большая сумка, полная консервных банок с кошачьей едой. Сдавленное проклятие — и вот он уже снова почивает как ни в чем не бывало.

Я поднимался по лестнице весь под впечатлением от того обстоятельства, что Л. П. Ранкл получил Голубую комнату, которая в этом доме доставалась лишь звездам первой величины. Это была самая просторная и роскошная из комнат для холостяков. Как-то раз я намекнул престарелой родственнице, что не прочь бы в ней поселиться, но она ответила на это выразительным «Ты?», после чего разговор перешел на другую тему. Тот факт, что Ранклу дали эту комнату, несмотря на присутствие в доме седьмого графа, красноречиво говорил о решимости престарелой родственницы задобрить Ранкла не мытьем, так катаньем; и вот, по иронии судьбы, всем ее тщательно выстроенным планам суждено было пойти насмарку чохом. Это лишний раз подтверждает: Бернс знал, о чем писал. На поэтов вообще, как правило, можно положиться; поэт запульнет словом в самое яблочко, а потом с чистой совестью сидит и покуривает сигару или утоляет жажду кокосовым ликером.

Читатель-ветеран помнит, но новичку надо объяснить, что мне уже приходилось пробираться в Голубую комнату с секретной миссией. Тот, прежний визит, как известно ветеранам, окончился катастрофой и стыдобой, поскольку миссис Гомер Крим, видная писательница, автор приключенческих романов, обнаружила меня лежащим на полу под креслом, за чем последовало нелегкое объяснение. Несомненно, именно поэтому я теперь подходил к заветной двери с чувствами, напоминавшими те, что я испытывал в старые дни, приближаясь к кабинету магистра искусств Арнольда Эбни по завершении утренней молитвы. Некий голос нашептывал мне, что за этой дверью меня не ждет ничего хорошего.

Голос был совершенно прав. Он как в воду глядел. Первым, что я увидел, открыв дверь, был спящий на кровати Л. П. Ранкл, и с обычным для меня проворством я сообразил, что произошло. После того как старая прародительница попыталась взять его за жабры в саду, он, вероятно, решил, что гамак посреди лужайки, открытый для приступа с любой стороны, — не слишком удобное место для человека, стремящегося к покою и уединению, и что обрести их он сможет только в своей спальне. Туда-то, соответственно, он и направил свои стопы. Voila tout[71], скажет тот, кто изучал французский.

Увидев этого спящего красавца, я, конечно, был поражен весьма неприятно, до того неприятно, что мое сердце яростно стукнулось о передние зубы, но лишь какая-то секунда потребовалась мне, чтобы достойно встретить то, что Дживс называет интеллектуальным вызовом момента. В кругах, где я вращаюсь, едва ли не все признают, что, хотя Бертрам Вустер не застрахован от нокдауна, нокаутировать его невозможно и, если дать ему время собраться с мыслями и унять головокружение, имеются все шансы на то, чтобы он, как сказал поэт, «ступив на прежнего себя, поднялся в высшие пределы»[72]; так произошло и теперь. Я предпочел бы, конечно, действовать в комнате, совершенно свободной от присутствия Л. П. Ранкла, но я рассудил, что, поскольку он спит, препятствий к исполнению задуманного нет. Нужно только действовать абсолютно бесшумно. Так я и действовал — скорее подобно призраку или духу, нежели полноправному члену «Клуба шалопаев», — но лишь до тех пор, пока комната не огласилась внезапным диким воплем, какой может испустить кугуар или снежный барс, ударившись чувствительным местом об острый камень, и тогда я понял, что наступил на кота Огастуса, который все время шел за мной по пятам, ошибочно полагая, что я ношу в карманах копченую селедку и в любой момент могу приступить к выдаче.

В обычных обстоятельствах я поспешил бы принести животному свои извинения и постарался бы, почесывая его за ушком, унять боль в его раненой душе, но тут Л. П. Ранкл сел в кровати, громко зевнул, протер глаза, неприязненно устремил их на меня и поинтересовался, что я, черт подери, забыл в его спальне.

Дать ответ было нелегко. Ничто в наших отношениях с тех самых пор, как мы впервые замаячили в поле зрения друг друга, не давало повода предположить, что я пришел поправить ему подушку или предложить выпить чего-нибудь холодненького; поэтому я не стал выдвигать таких версий. Я подумал о том, как права была прародительница, предсказывая, что, разбуженный внезапно, он будет зол. Действительно, вид его говорил о том, что он питает очень мало нежных чувств к человечеству в целом и особенно неприязненно относится к Вустерам. Даже Спод не смог бы выразить своего отвращения к ним нагляднее.

Я решил проверить, как на него подействует обходительность. В случае с Медяком она дала неплохие результаты, и кто знает — может быть, с ее помощью удастся разрядить обстановку и сейчас.

— Прошу прощения, — сказал я с чарующей улыбкой. — Боюсь, я вас разбудил.

— Вот именно, что разбудили. И перестаньте лыбиться, как полоумная обезьяна.

— Конечно-конечно, — отозвался я, убирая с лица чарующую улыбку. Она сошла очень легко. — Я понимаю ваше раздражение. Но я достоин скорее жалости, нежели порицания. Я нечаянно наступил на лапу.

По его лицу распространилось выражение тревоги. Ширь его лица была необъятна, но тревога распространилась во всю эту ширь.

— На шляпу? — крикнул он с дрожью в голосе, и я понял, что он испугался за благополучие своей панамы с розовой лентой.

Я немедленно успокоил его:

— Не на шляпу. На лапу.

— На какую еще лапу?

— На лапу кота. Вы с ним еще не познакомились? Его зовут Огастус, можно Гас краткости ради. Мы с ним дружим еще с тех пор, как он был котенком. По-видимому, он вошел сюда следом за мной.

Этот не самый удачный мой словесный ход вернул его к первоначальной теме.

— А вы что, черт подери, тут забыли?

Человек не столь закаленный, как Бертрам Вустер, стал бы в тупик, и я не постыжусь признаться, что на пару мгновений стал в него тоже. Однако, переминаясь с ноги на ногу и переплетая пальцы, я вдруг увидел на столике фотоаппарат, и на меня накатило вдохновение. На Шекспира, Бернса и даже Оливера Уэнделла Холмса оно, вероятно, накатывало постоянно, но со мной это случалось не так часто. В тот раз это было впервые за несколько недель.

— Тетя Далия послала меня спросить вас, не согласитесь ли вы сделать несколько фотографий — дом, хозяйка и все такое, — чтобы она могла разглядывать их долгими зимними вечерами. Вы ведь знаете, какими долгими бывают зимние вечера в наши дни.

Едва сказав это, я задумался, не обмануло ли меня вдохновение. Ведь этот человек только что провел переговоры со старой прародительницей, которые, в отличие от переговоров между главами государств, прошли отнюдь не в атмосфере полного взаимопонимания, и ему должно показаться странным, что почти сразу же после их завершения она обращается к нему с просьбой о фотографировании. Но все сошло гладко. Он явно воспринял ее просьбу как некий жест примирения. И отозвался живо и с воодушевлением.

— Сейчас спущусь, — сказал он. — Передайте ей, что я сейчас спущусь.

Я спрятал супницу у себя в спальне, запер дверь и вернулся к престарелой родственнице. Она разговаривала с Дживсом. При моем появлении на ее лице выразилось облегчение.

— А, вот и ты наконец, мой прекрасный поскакун Берти. Хорошо, что ты не пошел в спальню Ранкла. Дживс говорит, что Сеппингс встретил Ранкла на лестнице и тот попросил через полчаса принести ему чашку чаю. Сказал, что ляжет соснуть. Ты мог налететь прямо на него.

Я засмеялся глухим безрадостным смехом.

— Поздно, старая прародительница. Я на него налетел.

— Он что, был там?

— Собственной персоной.

— И как ты вышел из положения?

— Сказал ему, что вы просите его спуститься и сделать несколько снимков.

— Быстро соображаешь.

— Я всегда соображаю молниеносно.

— Он поверил?

— Как будто да. Сказал, сейчас спустится.

— Улыбки моей ему не видать.

Возможно, я попросил бы ее смягчить это жесткое решение и обнажить хотя бы краешки передних зубов, перед тем как Ранкл нажмет на кнопку, однако, пока она говорила, мои мысли приняли другое направление. Возник внезапный вопрос: что его задерживает? Он же сказал, что сейчас спустится. Но прошло довольно много времени, а Ранкла как не было, так и нет. Я уже лелеял мысль о том, что в такой теплый день человека его комплекции может хватить какой-нибудь удар, но тут на лестнице послышался тяжелый топот, и он наконец предстал перед нами.

Но это был другой Л. П. Ранкл, совсем не тот человек, который пообещал мне, что скоро придет в гостиную. Тогда он был весь солнечный и лучащийся — а как же, фотограф-любитель, который не только предвкушает, как будет сейчас отравлять людям жизнь своим фотографированием, но еще и прямо об этом попрошен, что для фотографа-любителя — редкий праздник. Теперь же он был холодный и тугой, как крутое яйцо на пикнике, и глядел на меня с такой ненавистью, словно я и впрямь наступил на его панаму.

— Миссис Траверс!

Это прозвучало так громко и призывно, что напомнило крик уличного торговца, пытающегося привлечь внимание покупателей к апельсинам-королькам и брюссельской капусте. Я увидел, как выпрямилась прародительница, и понял, что сейчас она войдет в роль великосветской дамы. Вышеуказанная родственница, в обычных обстоятельствах столь добродушная и свойская, могла при необходимости мгновенно превратиться в точную копию герцогини былых времен и сделать из любого нижестоящего мокрое место, для чего, добавлю, ей не требовалось даже лорнета — достаточно было простого взгляда. Вероятно, девиц ее поколения учили этому в пансионах.

— Я попросила бы вас не орать на меня, мистер Ранкл. Я не глухая. В чем дело?

Аристократическая льдистость ее тона была такова, что у меня мороз пробежал по коже, но Л. П. Ранкл был субъект из морозоустойчивых. Он извинился за крик, но сделал это кратко и без подлинного раскаяния. А затем перешел к ответу на заданный ему вопрос, с видимым усилием принуждая себя изъясняться тихо. Пусть он не ворковал, как голубок, но по крайней мере не повышал голоса.

— Помните ли вы, миссис Траверс, серебряную супницу, которую я показывал вам по приезде сюда?

— Помню.

— Очень ценную.

— Да, вы говорили.

— Она лежала у меня в комнате в левом верхнем ящике комода. Мне не приходило в голову как-либо ее прятать. Я был абсолютно уверен в честности всех, кто находится в этом доме.

— Естественно.

— Даже когда я узнал, что наряду со мной здесь гостит мистер Вустер, я все равно не принял никаких мер предосторожности. Это была моя роковая ошибка. Он только что украл супницу.

Наверно, долго сохранять облик великосветской дамы очень утомительно, ведь это требует каменной неподвижности как лицевых мышц, так и позвоночника, поэтому, услышав его слова, прародительница бросила это занятие и вернулась к вольным манерам своей охотничьей юности.

— Не будьте идиотом, Ранкл. Вы городите несусветную чушь. Берти это и в голову не могло бы прийти, правда, Берти?

— Никогда в жизни.

— Вот осел-то.

— Я бы сказал — безмозглый осел.

— Будешь ослом, если дрыхнуть все время.

— Да, наверно, в этом вся беда.

— Спанье разжижает мозг.

— Конечно. То же самое и с котом Гасом. Я люблю Гаса как родного брата, но после стольких лет безостановочного сна у него ума осталось не больше, чем у члена кабинета министров.

— Надеюсь, Ранкл не разозлил тебя своими нелепыми обвинениями?

— Нет, старая прародительница, я не зол, просто очень, очень удручен.

Казалось бы, все это должно было превратить Ранкла в потухший вулкан, в никчемную оболочку его былого «я», однако его глаза не утратили блеска, а он сам боевого задора. Подойдя к двери, он приостановился и сказал следующее:

— Мы расходимся с вами, миссис Траверс, в оценке честности вашего племянника. Я лично доверяю словам лорда Сидкапа, который утверждает, что мистер Вустер ворует все, что не привинчено к полу. Лишь по чистой случайности, сказал мне лорд Сидкап, ему при их первой встрече не удалось улизнуть с зонтиком, принадлежавшим сэру Уоткину Бассету, и с той поры он, так сказать, покатился по наклонной плоскости. Хапает все без разбора — зонтики, кувшинчики для сливок, янтарные статуэтки, фотоаппараты. К несчастью, я спал, когда он проник в мою комнату, и до моего пробуждения у него было предостаточно времени, чтобы совершить то, для чего он явился. Только через несколько минут после того, как он унес добычу, мне пришло в голову заглянуть в левый верхний ящик комода. Мои подозрения подтвердились. Ящик был пуст. Вор сделал свое дело. Но знайте: я — человек решительный. Я послал вашего дворецкого в полицейский участок за констеблем, чтобы тот обыскал комнату Вустера. До его появления я намерен стоять у двери, чтобы он не пробрался внутрь и не уничтожил улики.

Произнеся все это тоном чрезвычайно неприятным, Л. П. Ранкл, как говорится, был таков, и прародительница с немалым красноречием принялась распространяться на тему о жирных негодяях сомнительного происхождения, имеющих неслыханную дерзость посылать ее дворецкого с поручениями. Я был не меньше, чем она, взволнован заключительной частью его монолога.

— Не нравится мне это, — сказал я, обращаясь к Дживсу, который в продолжение предыдущей сцены стоял несколько поодаль, являя собой скульптурное воплощение отсутствия.

— Простите, сэр?

— Если легавые обыщут мою комнату, я погорел.

— Не беспокойтесь, сэр. Полицейские не имеют права входить в помещения, принадлежащие частным лицам, без соответствующего ордера, и устав запрещает им просить у владельца разрешения на вход.

— Вы в этом уверены?

— Да, сэр.

Что ж, это давало некоторое успокоение, но я бы обманул читателя, если бы сказал, что к Бертраму Вустеру вернулась прежняя беззаботность. Слишком многое свалилось на него одно за другим, чтобы он мог остаться беспечным гулякой, на которого приятно бросить взгляд. Я понял: для того чтобы распутать хитросплетение обстоятельств, отнимавших у меня радость жизни, и ликвидировать круги, которые уже начали темнеть у меня под глазами, мне необходимо собраться с мыслями.

— Дживс, — сказал я, выходя вместе с ним из комнаты, — мне надо собраться с мыслями.

— Конечно, сэр, если вы желаете.

— Но это невозможно здесь, среди сплошной чехарды кризисов. Не могли бы вы придумать хороший предлог, чтобы мне смотаться в Лондон на одну ночь? Мне крайне необходимы несколько уединенных часов в мирной обстановке собственной квартиры. Мне надо сосредоточиться. Сосредоточиться.

— А разве вам требуется для этого предлог, сэр?

— Лучше, чтобы он был. Тетя Далия попала в передрягу, и она обидится, если я сейчас брошу ее без уважительной причины. Я не хочу выглядеть предателем.

— Это делает вам честь, сэр.

— Благодарю вас, Дживс. Придумали что-нибудь?

— Вас вызвали в суд в качестве присяжного, сэр.

— Но ведь об этом, кажется, предупреждают задолго.

— Да, сэр, но, когда пришла повестка, я забыл вам ее отдать и вспомнил только сейчас. К счастью, оказалось, что еще не поздно. Желаете отправиться немедленно?

— Если не раньше. Я позаимствую машину Медяка.

— Вы пропустите дебаты, сэр.

— Что пропущу?

— Дебаты между мистером Уиншипом и его соперницей. Они назначены на завтрашний вечер.

— На который час?

— На шесть сорок пять.

— И сколько они будут длиться?

— Вероятно, около часа.

— Тогда я вернусь примерно в половине восьмого. Великое жизненное правило, если вам дорого собственное счастье и благополучие, состоит в том, Дживс, чтобы как можно реже присутствовать на политических дебатах. Не хотите махнуть со мной, а?

— Нет, благодарю вас, сэр. Я непременно хочу услышать выступление мистера Уиншипа.

— Боюсь, дальше «бе-ме» дело не пойдет, — заметил я не без остроумия.

Глава 16

Возвращаясь на следующий день тихой вечерней порой, я отчетливо слышал, как на сердце у меня скребет, и видел без всяких зеркал, что темные круги под моими глазами стали еще темней. Мне пришли на ум сказанные когда-то Дживсом слова о «тяжком и томящем гнете неясного и чуждого нам мира» — не им, кажется, придуманные, а неким Вордсвортом, если я верно запомнил фамилию, — и я подумал, что они неплохо описывают то состояние удрученности, которое испытываешь, барахтаясь посреди океана несчастий и не имея в пределах досягаемости ничего похожего на спасательный круг. С этим «тяжким и томящим гнетом» я успел свести знакомство еще несколько лет назад, когда мои двоюродные братья Юстас и Клод без всякого предупреждения запустили ко мне в спальню двадцать три кошки; теперь этот гнет оседлал меня вновь, и как оседлал!

Рассмотрим факты. Я отправился в Лондон, чтобы побороться в тиши со следующими четырьмя проблемами:

1) Как избежать женитьбы на Мадлен Бассет?

2) Как вернуть Л. П. Ранклу супницу прежде, чем вся местная полиция вцепится зубами мне в загривок?

3) Как прародительнице выцарапать у Ранкла деньги?

4) Как Медяку, будучи женихом Флоренс, жениться на Магнолии Гленденнон?

И вот я еду обратно, а проблемы по-прежнему не решены. Целую ночь и целый день я скармливал им сливки вустеровского мозга, но всего-навсего уподобился престарелой родственнице, бьющейся над кроссвордом из «Обсервера».

Приблизившись к цели путешествия, я свернул на подъездную аллею. На ней, примерно на полпути, был крутой правый поворот, и, сбавив перед ним скорость, я вдруг увидел чью-то смутную фигуру; раздался возглас «Эй!», и оказалось, что это Медяк.

Было видно, что он чем-то недоволен. В его кратком возгласе я расслышал какой-то упрек, насколько вообще можно расслышать упрек в кратком возгласе, и, когда он подошел к машине и просунул в окно верхнюю часть туловища, у меня сложилось отчетливое впечатление, что он чем-то раздосадован.

От его слов впечатление укрепилось.

— Берти, гнида ты несусветная, сколько тебя можно ждать? Я не для того дал тебе машину, чтобы ты возвращался в два часа ночи.

— Помилуй, сейчас только полвосьмого.

Он изумился:

— Всего-навсего? А я думал, гораздо больше. Столько всего произошло…

— Что, что произошло?

— Некогда мне рассказывать. Я очень спешу.

Только сейчас я разглядел в его внешности нечто странное, чего поначалу не заметил. Это была сущая мелочь, но я довольно наблюдателен.

— У тебя в волосах яичный желток, — сказал я.

— Само собой, — отозвался он нетерпеливым тоном. — А что, по-твоему, должно быть у меня в волосах? «Шанель» номер пять?

— В тебя кто-то кинул яйцом?

— Там все во всех кидались яйцами. Нет, прошу прощения. Некоторые кидались репой и картошкой.

— То есть собрание пошло, как говорится, вразнос?

— Не было еще собрания в истории английской политики, которое бы настолько пошло вразнос. Яйца так и свистели в воздухе. От всевозможных овощей света божьего не было видно. Сидкап получил фонарь под глазом. Кто-то пульнул в него картошкой.

Я испытывал двойственные чувства. С одной стороны, мне было жаль, что я пропустил столь впечатляющее политическое мероприятие, с другой стороны, услыхать, что Спод получил картофелиной в глаз, было для меня таким же наслаждением, как вонзить зубы в плод редкостного вкуса и аромата. Я ощутил прилив благоговейного почтения к снайперу, достигшему такой меткости. Ведь картофелина — снаряд некруглый и шишковатый, и послать ее точно в цель может лишь подлинный мастер.

— Расскажи подробней, — попросил я, вполне довольный.

— К чертям подробности. Мне срочно надо в Лондон. Завтра мы с утра должны объехать все регистрационные бюро и выбрать самое подходящее.

Это было что-то не похоже на Флоренс, которая, если когда-либо благополучно минует этап помолвки, уж непременно настоит на бракосочетании с епископами, подружками невесты, всеми положенными песнопениями и последующим приемом гостей. Внезапно меня поразила одна мысль, и я чуть не задохнулся. Во всяком случае, послышался звук, похожий на шипение иссякшего сифона для газировки, и источником этого звука был, по-видимому, я.

— «Мы» — это ты и М. Гленденнон? — спросил я.

— Кто же еще?

— Но каким образом?

— Не важно, каким образом.

— Мне очень даже важно. Ты был проблемой номер четыре в моем списке, и я хочу знать, как она разрешилась. Неужели Флоренс объявила тебе амнистию?

— Объявила в недвусмысленных выражениях. Вылезай из машины.

— Но почему?

— Потому что, если ты через две секунды этого не сделаешь, я вышвырну тебя силой.

— Я спрашиваю, почему она объявила тебе амнистию?

— Спроси Дживса, — сказал он и, ухватившись за воротник моего пиджака, вытащил меня из машины, как портовый грузчик — мешок с зерном. Он занял мое место за рулем и миг спустя уже мчался вдаль, спеша свидеться с женщиной, которая, по-видимому, ждала его в условленном месте с сумками и чемоданами.

Он оставил меня в состоянии, которое можно определить словами: смутное, озадаченное, растерянное, недоуменное, заинтригованное. Из его слов я понял следующее: 1) дебаты проходили в обстановке далеко не сердечной; 2) по их завершении Флоренс изменила свои брачные планы; 3) если требуется более подробная информация, ее может предоставить Дживс. Это побольше, конечно, чем заклинатель мог извлечь из глухого аспида, но все же не слишком много. Я чувствовал себя адвокатом — таким, например, как мамаша Мак-Коркадейл, — которому ставит палки в колеса косноязычный свидетель.

Как бы то ни было, он указал на Дживса как на кладезь информации, и поэтому, добравшись до гостиной и увидев, что она пуста, я немедленно надавил указательным пальцем на кнопку звонка.

На мой зов явился Сеппингс. Мы с детства в приятельских отношениях — с моего детства, конечно, а не с его, — и, когда мы встречаемся, беседа обычно льется как вода, в основном касаясь погоды и ее воздействия на его люмбаго; однако на сей раз мне было не до праздной болтовни.

— Сеппингс, — сказал я, — мне нужен Дживс. Где он?

— В помещении для слуг, сэр, утешает горничную.

Я подумал, что он имеет в виду служанку, чей звонок к ужину восхитил меня в первый вечер, и при всей неотложности моих дел я счел своим человеческим долгом выразить ей сочувствие, в чем бы ни заключались ее огорчения:

— Она получила плохое известие?

— Нет, сэр, ее ушибло репой.

— Где?

— Под ребрами, сэр.

— Я хотел узнать, где это случилось.

— В ратуше, сэр, ближе к концу дебатов.

Я судорожно вздохнул. Чем дальше, тем ясней мне становилось, что собрание, которое я пропустил, омрачили буйства, мало чем уступающие любым перехлестам Французской революции.

— В меня самого, сэр, едва не угодили помидором. Он прожужжал у меня над ухом.

— Вы меня просто потрясли, Сеппингс. Неудивительно, что вы так бледны и так дрожите. — Он и вправду был как плохо загустевшее бланманже. — Из-за чего поднялась вся эта суматоха?

— Из-за речи мистера Уиншипа, сэр.

Невероятно. Я вполне мог поверить, что любая речь Медяка будет сильно отличаться в худшую сторону от эталона, заданного Демосфеном, если я не перевираю имя этого древнего оратора, но все-таки не мог же он так опростоволоситься, чтобы слушатели принялись швыряться яйцами и овощами; я хотел было продолжить расспросы, но Сеппингс уже двинулся к двери, пообещав, что сообщит мистеру Дживсу о моем желании с ним увидеться. И спустя некоторое время день, если можно так выразиться, явил своего героя.

— Вы хотели меня видеть, сэр? — осведомился он.

— Слабо сказано, Дживс. Я жаждал вас видеть.

— В самом деле, сэр?

— Только что на подъезде к дому меня перехватил Медяк.

— Да, сэр, он дал мне знать, что собирается ждать там вашего возвращения.

— Он сказал мне, что его помолвка с мисс Крэй расторгнута и теперь он жених мисс Гленденнон. А когда я спросил его, как ему удалось так ловко переметнуться, он посоветовал обратиться за разъяснениями к вам.

— Я буду счастлив дать их вам, сэр. Желаете получить полный отчет?

— Вот именно. Не опускайте ни одной подробности, даже малейшей.

Он немного помолчал — вероятно, собирался с мыслями. А затем приступил к рассказу.

— Было совершенно очевидно, — начал он, — что избиратели придают этим дебатам чрезвычайно важное значение. Число собравшихся в ратуше было весьма внушительно. Присутствовали мэр и городской совет, присутствовал весь цвет аристократии Маркет-Снодсбери, равно как и простонародные элементы в матерчатых кепках и свитерах с высоким горлом, которых вообще не следовало пускать в зал.

Но я счел необходимым возразить:

— Не будьте таким снобом, Дживс. Разве можно судить о людях по одежде? Свитер с высоким горлом может стать царственным одеянием, если носить его ради торжества добродетели, и под матерчатой кепкой может биться благородное сердце. Не исключено, что они отличные ребята, если узнать их получше.

— Я предпочел бы их вовсе не знать, сэр. Именно они впоследствии стали кидать яйца, картофель, помидоры и репу.

Тут он был, пожалуй, прав.

— Верно, — согласился я, — у меня это вылетело из головы. Ладно, Дживс, продолжайте.

— В начале собрания прозвучал наш национальный гимн, исполненный учениками и ученицами городской начальной школы.

— Представляю себе, как это было ужасно.

— Тошнотворно, сэр.

— Ну а потом?

— Мэр произнес краткое вступительное слово, в котором представил публике кандидатов, после чего на трибуну поднялась миссис Мак-Коркадейл. На ней был модный жакет из высококачественного репса поверх плиссированного по бокам платья из травчатого марокена с длинными рукавами и воротником, отделанным…

— Опустим это, Дживс.

— Прошу прощения, сэр. Я полагал, что вам нужны все подробности, вплоть до малейших.

— Только когда они… как это говорится?

— Идут к делу, сэр?

— Вот-вот. Панцирь миссис Мак-Коркадейл оставим в покое. Как ее выступление?

— Весьма впечатляющее, несмотря на изрядное число выкриков с места.

— Ну, это не должно было выбить ее из седла.

— И не выбило, сэр. Она показалась мне дамой с необычайно сильным характером.

— Мне тоже.

— Вы с ней встречались, сэр?

— Мы говорили всего несколько минут, но мне хватило с избытком. Ее речь была пространной?

— Да, сэр. Не угодно ли вам будет прочитать основные тезисы? Я записал оба выступления стенографическим способом.

— Как-нибудь потом.

— В любое удобное для вас время, сэр.

— Как ей аплодировали? Горячо? Или так себе?

— Одна сторона зала — чрезвычайно горячо. Симпатии простонародных элементов распределились между ней и мистером Уиншипом почти поровну. Одни заняли правую половину, другие левую — без сомнения, умышленно. Ее сторонники выкрикивали одобрительные возгласы, приверженцы мистера Уиншипа шикали.

— А речь Медяка, конечно, сопровождали шиканьем уже ее люди?

— Без сомнения, так и было бы, если бы не общая направленность его выступления. Его появление на трибуне было воспринято частью публики довольно враждебно, но едва он начал говорить, как враждебность сменилась восторженным одобрением.

— Оппозиции?

— Да, сэр.

— Странно.

— Да, сэр.

— Не могли бы вы пояснить?

— С удовольствием, сэр. Позвольте мне только свериться с моими записями. Так. Вступительные слова мистера Уиншипа звучали следующим образом: «Дамы и господа, перед вами стоит изменившийся человек». Голос из зала: «Вот и славненько». Голос из зала: «Заткнись, паразит». Голос…

— Может, голоса не стоит, Дживс?

— Хорошо, сэр. Мистер Уиншип затем сказал: «Первым делом я хочу обратиться вон к тому джентльмену в свитере с высоким горлом, который неоднократно называл мою соперницу глупой старой каргой. Покорнейше прошу его выйти ко мне на трибуну. Я буду счастлив расшибить его мерзкую башку. Миссис Мак-Коркадейл не глупая, не старая и не карга». Голос… простите, сэр, я позабыл. «Миссис Мак-Коркадейл — не глупая, не старая и не карга, — заявил мистер Уиншип, — она женщина высокого ума и выдающихся способностей. Она вызывает у меня глубочайшее восхищение. Выслушав ее сегодня, я полностью изменил мои политические воззрения. Она обратила меня в свою веру, и я намерен в день выборов отдать за нее свой голос. Всех вас призываю сделать то же самое. Спасибо». И сел на место.

— Не может быть, Дживс!

— Все было именно так, сэр.

— Он действительно это сказал?

— Да, сэр.

— Вот почему его помолвка расстроилась.

— Должен сознаться, что это меня не удивляет, сэр.

Я был поражен. Казалось невероятным, что Медяк, сила которого заключалась более в мышцах, нежели в мозгах, сумел додуматься до такого хитроумного плана, спасавшего его из когтей Флоренс и в то же время не вредившего его репутации preux chevalier. Эта уловка характеризовала его как человека необычайно изворотливого, и я стал думать о том, что никогда не знаешь, какие сюрпризы кроются в глубинах человеческой личности, — как вдруг на поверхность пузырьком всплыла очередная моя внезапная догадка.

— Это ведь ваша работа, Дживс?

— Прошу прощения, сэр?

— Это вы надоумили Медяка так поступить?

— Вполне возможно, что на мистера Уиншипа оказали влияние некоторые мои слова, сэр. Он был чрезвычайно удручен своими матримониальными затруднениями и оказал мне честь, обратившись ко мне за советом. Могу допустить, что оброненное мною неосторожное замечание придало его мыслям именно то направление, какое они приняли.

— Проще говоря, он сделал это по вашему наущению.

— Да, сэр.

Я немного помолчал. Хорошо бы он выдумал что-нибудь столь же действенное в отношении меня и М. Бассет, подумалось мне. И еще мне пришло в голову, что случившееся, при всей его благотворности для Медяка, нанесло вред его сторонникам и последователям, равно как и консервативному движению как таковому.

Я сказал об этом вслух:

— Большая неприятность для тех, кто на него ставил.

— Во всякой жизни есть свое ненастье, сэр.

— А может, оно и к лучшему. Впредь будут держать деньги в старом дубовом комоде и перестанут биться об заклад. Этот день может стать поворотным в их жизни. Одно меня печалит — что Бингли теперь обогатится. Такой куш сорвет — только держись.

— Он сказал мне сегодня, что рассчитывает именно на это.

— Вы с ним виделись?

— Он приходил сюда примерно в пять часов, сэр.

— «Неумолим, жесток и злобен»?

— Напротив, сэр, полон дружелюбия. О прошлом и речи не было. Я напоил его чаем, и мы с полчаса поболтали.

— Странно.

— Да, сэр. Я подумал, не было ли у него какой-либо задней мысли?

— Какой, например?

— Должен сознаться, что мне ничего не приходит в голову. Разве что он питал какую-то надежду выманить у меня клубную книгу, но в это с трудом верится. Чем еще могу быть вам полезен, сэр?

— Вам не терпится вернуться к ушибленной горничной?

— Да, сэр. Когда вы позвонили, я как раз собирался испытать на ней целебное действие разбавленного водой бренди.

Я благословил его на это милосердное дело, а сам сел размышлять. Вы, наверно, подумаете, что мои мысли оказались заняты необычным поведением Бингли. Я имею в виду, что, когда слышишь о странных действиях человека с репутацией отъявленного мошенника, естественно сказать: «Так-так» — и задаться вопросом, что за игру он ведет. Возможно, минуту-другую я действительно об этом думал. Но в голове у меня теснилось столь многое, что Бингли вскоре был выброшен на обочину. Если память мне не изменяет, я как раз пытался, и вновь безуспешно, решить проблему № 2, касающуюся возвращения Л. П. Ранклу супницы, когда мои думы были прерваны появлением старой прародительницы.

С одного взгляда на нее мне сделалось ясно, что передо мной тетушка, которая только что отвела душу, как давно не отводила, — и удивляться было нечему. С тех пор как она продала свою еженедельную газету — ту самую, где я поместил заметку «Что значит хорошо одеваться», — она вела довольно тихую жизнь, достаточно приятную, но лишенную волнующих, неординарных событий. Приключение, каким стало для нее присутствие на яично-овощном стрельбище, взбодрило ее не хуже, чем неделя на морском курорте.

Она поздоровалась со мной как нельзя более сердечно. Каждый звук, слетавший с ее губ, источал родственную любовь.

— Привет, чудище, — сказала она. — Вернулся, значит.

— Только-только.

— Твоя отлучка по судебным делам пришлась очень некстати. Ты пропустил такое…

— Знаю, Дживс мне уже рассказал.

— У Медяка окончательно поехала крыша.

Располагая сведениями о закулисной стороне событий, я счел своим долгом оспорить это суждение.

— Крыша у него сидит как никогда крепко, престарелая родственница. Его действия продиктованы самым что ни на есть здравым смыслом. Он хотел развязаться с Флоренс, не говоря ей прямо, чтобы она подыскала себе кого-нибудь другого.

— Не болтай чепухи. Он любит ее.

— Уже нет. Он переключился на Магнолию Гленденнон.

— На эту свою секретаршу?

— Да, именно на эту секретаршу.

— Откуда ты знаешь?

— От него самого.

— Ну и ну! Допекли его все-таки командирские замашки Флоренс.

— Да. Я полагаю, это назревало у него исподволь, Дживс бы сказал — подсознательно. Знакомство с Магнолией сделало тайное явным.

— Она, кажется, симпатичная девушка.

— Более чем симпатичная, если верить Медяку.

— Я хочу его поздравить.

— Придется подождать. Они укатили в Лондон.

— Спод и Мадлен тоже уехали. Ранкл вот-вот уедет. Прямо как в Средние века — Великое переселение народов, мы в школе проходили. Что ж, чудесно. Скоро Том сможет без опаски вернуться в родное гнездо. Есть, конечно, еще Флоренс, но, думаю, она тут не засидится. Чаша моя преисполнена, юный мой Берти. Мне очень тяжко без Тома. Когда он тут не околачивается, дом перестает быть домом. Почему ты так на меня пялишься? Прямо палтус на рыбном прилавке.

Я не знал, что имею какое-либо сходство с упомянутой ею рыбой; однако мой взгляд, несомненно, был в ту минуту пытливей, чем обычно, ибо начало ее тирады всколыхнуло мою душу до самых глубин.

— Вы сказали, — не проговорил, а скорее даже выкрикнул я, — что Спод и Мадлен Бассет уехали в Лондон?

— Полчаса назад.

— Вместе?

— Да, в его машине.

— Но Спод сказал мне, что она дала ему отставку.

— Дала, но потом они опять поладили. Он уже не хочет отказываться от титула и баллотироваться в парламент. Из-за фонаря под глазом планы его полностью изменились. Он решил, что если ради избрания в палату общин надо будет пройти через такое испытание, то лучше не рисковать и держаться палаты лордов. А Мадлен, убедившись, что он окончательно взялся за ум и она запросто может сделаться леди Сидкап, перестала воротить от него нос. Ты отдуваешься, как твой дядя Том, когда он слишком быстро поднимается по лестнице. Что с тобой, скажи на милость?

Я, собственно, не отдувался, а просто дышал полной грудью и ничем не напоминал дядю Тома, поднимающегося по лестнице, но, видимо, для тетушки нет большой разницы между племянником, дышащим полной грудью, и племянником отдувающимся, и в любом случае я не был настроен обсуждать эту тему.

— А вы, случайно, не знаете, кто бросил эту картофелину? — спросил я.

— Ту, что угодила в Спода? Не знаю. Она словно из космоса прилетела. А что?

— А то, что если бы я знал, кто этот человек, я бы отправил по его адресу верблюдов с грузом обезьян, слоновой кости и павлинов. Он спас меня от участи, в сравнении с которой смерть — сущая безделица. От бедствия, имя которому — женитьба на Бассет.

— Она что, собиралась за тебя замуж?

— Так утверждал Спод.

В глазах прародительницы я прочел уважение, доходящее до благоговейного ужаса.

— Как ты был прав, — проговорила она, — сказав мне однажды, что твоя счастливая звезда никогда не подводит. Бессчетное число раз мне казалось, что тебе прямая дорога к алтарю и нет надежды на спасение, но всегда что-то такое случалось, и ты ухитрялся выкрутиться. Мистика, да и только.

Было ясно, что она не прочь развить тему. Она начала уже петь дифирамбы моему ангелу-хранителю, который, по ее словам, знал свое дело туго, но тут явился Сеппингс с вопросом, не найдется ли у нее минутки для беседы с Дживсом, и она отправилась с ним беседовать.

Только я уселся с ногами в шезлонг и предался радостным мыслям о поразительном везении, устранившем из моей жизни бассетовскую угрозу, как вдруг в разгаре того, что французы называют bien-кtre[73], меня словно обухом по голове ударило: вошел Л. П. Ранкл, самый вид которого в тех обстоятельствах «кровь обдал стужей и каждый волос водрузил стоймя, как иглы на взъяренном дикобразе»[74], выражаясь словами Дживса.

Хоть я совершенно не был рад видеть Ранкла, он, казалось, был очень даже рад видеть меня.

— А, вот вы где, — проговорил он. — А мне сказали, вы дали деру. Что ж, разумно с вашей стороны было вернуться. Какой смысл ударяться в бега? От полиции бегать бесполезно, все равно ведь поймают, вы бы только себе сделали хуже.

С холодным достоинством я сказал, что ездил в Лондон по делу. Он пропустил мои слова мимо ушей. Он пялился на меня, уподобляясь тому самому палтусу, с которым прародительница сравнила меня в нашем последнем разговоре.

— Самое странное, — промолвил он, не переставая рассматривать меня в упор, — что вы не выглядите как преступник. У вас глупое, бессмысленное лицо, но все-таки не уголовная рожа. Вы напоминаете мне кавалеров служанок в опереттах.

Так-так, сказал я себе, уже лучше. Спод сравнил меня с участником массовки. А вот, по мнению Л. П. Ранкла, я все-таки один из главных персонажей. Чем не прогресс?

— В вашем деле это, видимо, хорошее подспорье. Такое лицо внушает людям ложное чувство безопасности. Они не ждут подвоха от человека с вашей внешностью, и вдруг — бац! Кто зонтика недосчитался, кто фотоаппарата. Нет сомнений, что именно этим объясняются ваши успехи. Но вы ведь знаете старую пословицу про кувшин, который повадился ходить по воду. Пришло время расплаты. Пришло время…

Он замолчал, но не потому, что истощил запас своих оскорбительных замечаний, а потому, что к нам подошла Флоренс, и его внимание тут же привлек ее вид. Этот вид был далеко не изысканным. Сразу стало ясно, что в недавней битве она побывала на переднем крае, ибо, если у Медяка яйцом были вымазаны только волосы, она была, так сказать, вся яичная. Она явно угодила там под перекрестный огонь. На политических собраниях из числа более кипучих это всецело вопрос удачи. Один уносит ноги чистеньким, другой превращается в ходячий омлет.

Человек более тактичный, чем Л. П. Ранкл, притворился бы, что ничего не заметил, но ему, похоже, никогда в жизни еще не приходило в голову притвориться, будто он чего-то не заметил.

— Здравствуйте! — сказал он. — А знаете, вы вся в яйце.

Флоренс раздраженно ответила, что она и без него это знает.

— Вы бы переоделись.

— Я собираюсь это сделать. Прошу прощения, мистер Ранкл, я бы хотела побеседовать с мистером Вустером наедине.

По-моему, у Ранкла чуть не сорвалось с языка: «О чем?» — но, встретившись с ней взглядом, он счел за лучшее промолчать. Он вывалился из комнаты, а она приступила к беседе, ради которой пришла.

Лишних слов она не тратила. Никакого «бе-ме», бывшего столь яркой отличительной чертой ораторского стиля Медяка. Даже Демосфен не сумел бы так быстро взять быка за рога — хотя справедливости ради мы должны сделать ему скидку, ведь ему приходилось говорить по-древнегречески.

— Как я рада, что разыскала вас, Берти.

Учтивое «О, правда?» было единственным ответом, какой я мог придумать.

— Я тут размышляла обо всем и наконец решилась. Гарольд Уиншип — ничтожество, я больше не имею с ним ничего общего. Теперь я вижу, какую ошибку я сделала, разорвав помолвку с вами. У вас есть свои недостатки, но их легко исправить. Я намерена выйти за вас замуж и убеждена, что мы будем счастливы.

— Придется малость повременить, — сказал Л. П. Ранкл, вновь представший перед нами. Я только что сказал, что он вывалился из комнаты, но человек подобного сорта никогда не вываливается далеко, если есть надежда подслушать чужой приватный разговор. — Сперва ему придется отсидеть немалый срок в тюрьме.

При его новом появлении Флоренс посуровела. Теперь она посуровела еще больше, выражением лица напомнив мне старую прародительницу, входящую в роль великосветской дамы.

— Мистер Ранкл!

— Я за него.

— Я полагала, что вы ушли.

— Вы ошиблись.

— Как вы смеете подслушивать личные разговоры?

— Только такие разговоры и стоит подслушивать. Немалой частью моего крупного состояния я обязан подслушиванию личных разговоров.

— Что это за чушь насчет тюрьмы?

— Никакая не чушь, и Вустер скоро в этом убедится. Он украл у меня серебряную супницу, ценную вещь, которая обошлась мне в девять тысяч фунтов, и с минуты на минуту я жду человека, который предоставит улики, необходимые для задержания. Дело бесспорное, ясное как божий день.

— Это правда, Берти? — спросила Флоренс прокурорским тоном, который я помнил весьма живо, и я мог ответить только:

— Видите ли… я… мм… как вам сказать…

Но такому прилежному ангелу-хранителю, как мой, этого оказалось достаточно. Флоренс мигом вынесла вердикт.

— Я не пойду за вас замуж, — сказала она и с высоко поднятой головой отправилась чистить перышки от белков и желтков.

— Весьма разумно с ее стороны, — заметил Л. П. Ранкл. — Только так, и никак иначе. Субъект вроде вас, который все время то на воле, то в тюрьме, не в состоянии быть хорошим мужем. Какие, скажите на милость, у жены могут быть планы… какие званые ужины, поездки на выходные, рождественские развлечения для детей и прочее, и прочее, о чем должна заботиться женщина, когда она живет в неизвестности: того и гляди позвонит телефон, и глава семейства сообщит, что его опять загребли и не выпускают под залог?… Да? — вдруг сказал Ранкл, и я увидел, что на горизонте возник Сеппингс.

— Вас желает видеть некий мистер Бингли, сэр.

— Да-да, я как раз его поджидаю.

Он убрался, и едва он перестал отравлять атмосферу, как ворвалась старая прародительница.

Под ней словно горел пол — так она была возбуждена. Она тяжело дышала, и ее лицо приобрело симпатичный розовато-лиловый оттенок, как всегда бывает, когда на душе у нее неспокойно.

— Берти! — грохнула она. — Когда ты вчера уезжал, ты не забыл запереть дверь спальни?

— Конечно, не забыл.

— Так вот, Дживс говорит, она сейчас открыта.

— Не может быть.

— И тем не менее. Он считает, что Ранкл или какой-нибудь его приспешник отпер дверь отмычкой. Да не кричи ты так, чтоб тебя.

Я мог бы возразить ей, что от человека, которому вдруг все стало ясно, ничего иного и ждать нельзя, но я был слишком поглощен тем, что мне стало ясно, чтобы отвлекаться на обсуждение характеристик моего голоса. Жуткая правда поразила меня аккурат меж глаз, как будто она была яйцом или репой, пущенной меткой рукой одного из маркет-снодсберийских избирателей.

— Бингли! — воскликнул я.

— И не завывай.

— Да не завываю я, просто я воскликнул или, если хотите, возгласил: «Бингли!» Помните Бингли — субъекта, который стащил клубную книгу, вы еще хотели взять его за жабры, как селедку? Родственница моя престарелая, мы влипли с вами по уши. Бингли — тот самый приспешник Ранкла, о котором вы упомянули. Дживс сказал, что он заходил сегодня на чай. Так чего проще — выпил чашечку, потом прокрался наверх и обшарил мою комнату. Он был в свое время личным слугой Ранкла, и Ранкл, естественно, обратился именно к нему, когда ему понадобился подручный. Да, меня не удивляет, что вы вне себя, — добавил я, ибо она запустила в небо одно из тех ядреных односложных словечек, которые столь часто слетали с ее губ в славные времена псовой охоты. — И я вам еще кое-что скажу, чтобы рассеять ваши последние сомнения, если они еще не рассеялись. Он только что заявился опять, и Ранкл пошел с ним совещаться. О чем, по-вашему, они совещаются? Угадайте с трех раз.

Охотничьи общества отлично школят своих дочерей. Она не хлопнулась в обморок, как могла бы другая тетка на ее месте; она всего-навсего повторила это односложное словцо, на сей раз потише, я бы сказал — раздумчиво, как аристократка времен Великой французской революции при известии о том, что телега до места казни подана.

— Кончен бал, — произнесла она именно те слова, какие могла бы вымолвить (естественно, по-французски) упомянутая аристократка. — Мне придется сознаться, что я взяла эту чертову супницу.

— Нет, не надо!

— А что еще мне остается? Не могу же я допустить, чтобы тебя засадили в кутузку.

— Пусть засадят.

— Нет, не пусть. Я знаю, что я не ангел, но…

— Нет, нет.

— Да, да. Мне хорошо известно, что мой духовный облик не идеален, что в нем есть изъяны, которые следовало выправить еще в пансионе для благородных девиц, но допускать, чтобы мой племянник отбывал срок за кражу супницы, которую украла я, — это уж слишком. Этому не бывать.

Я понимал, конечно, к чему она клонит. Noblesse oblige[75] и все такое прочее. Очень похвально. Но у меня был в запасе действенный довод, и я не преминул пустить его в ход.

— Погодите, старая прародительница. В этом деле есть еще одна сторона. Если будет… забыл слово… обнародовано, что я тут сбоку припека, что я чист как стеклышко, то моя помолвка с Флоренс опять вступит в силу.

— Твоя — что, твоя — с кем? — спросила тетушка не вполне грамотно, но я простил это ей. — Ты хочешь сказать, что вы с Флоренс…

— Она сделала мне предложение десять минут назад, и мне пришлось его принять, потому что рыцарь должен вести себя по-рыцарски, но потом, когда встрял этот Ранкл и обрисовал ей невыгоды брака с человеком, которому вскоре предстоит шить мешки для почты в тюрьме Уормвуд-Скрабз, она пошла на попятную.

Родственница была озадачена, словно напоролась на трудный вопрос в кроссворде из «Обсервера».

— Отчего из-за тебя так девицы млеют — понять не могу. То Мадлен Бассет, теперь Флоренс, а сколько еще их было раньше. Магнетический ты какой-то.

— Иных объяснений, пожалуй, не найти, — согласился я. — Так или иначе, дело-то вот в чем. Стоит пустить слушок, что на моей репутации нет ни пятнышка, — и прощай надежда. Тут же настропалят епископа, нагонят пасторов и подружек невесты, органист примется репетировать «Глас, прозвучавший над Эдемом», и в понурой фигуре, уныло плетущейся к алтарю, вы узнаете Бертрама Уилберфорса Вустера. Умоляю вас, ближайшая моя родственница, не вмешивайтесь — и пусть свершится правосудие. Если выбирать между пожизненной отсидкой под башмаком у Флоренс и парой-тройкой мешков для почты, давайте мне мешки и еще раз мешки.

Она понимающе кивнула и сказала, что моя мысль ей ясна.

— Еще бы она не была ясна.

— В твоих словах есть резон. — Она призадумалась. — Впрочем, до мешков-то вряд ли дойдет. Я почти с уверенностью могу предсказать ход событий. Ранкл предложит спустить все на тормозах, если я отдам ему Анатоля.

— Боже мой!

— Вот именно, что Боже мой. Ты знаешь, что такое Анатоль для Тома.

Ей не было нужды продолжать. Дядюшка Том сочетает неистовую любовь к пище с чрезвычайно капризной пищеварительной системой, и среди всех поваров мира один лишь Анатоль может нагрузить его под завязку, не рискуя спровоцировать его желудочные соки на бесчинства и беспорядки.

— Но разве Анатоль пойдет к Ранклу?

— Он к любому пойдет, кто хорошо будет платить.

— Никакой, значит, вассальной верности?

— Ровно никакой. У него чисто практический взгляд на вещи. Чего ты хочешь — француз.

— Как же он до сих пор от вас не ушел? У него, наверно, была масса предложений.

— Я всякий раз предлагала ему больше. Если бы это был просто вопрос денег, волноваться было бы нечего.

— Если дядюшка Том вернется и обнаружит блистательное отсутствие Анатоля, это будет ужас, да?

— Даже думать об этом не хочу.

Но думать, увы, пришлось. И ей, и мне. Так мы сидели вдвоем и думали, пока наши размышления не прервал приход Л. П. Ранкла: он ввалился и уставился на нас, выкатив глаза.

Будь он костлявей, я не колеблясь сказал бы, что именно так выглядят вестники рока, но даже и при такой громоздкой комплекции, указывающей на необходимость пройти курс лечебного голодания, он едва не вызвал в моих внутренностях полный переворот, словно кто-то энергично пошуровал в них мутовкой. Он заговорил внушительным тоном. У людей, создающих промышленные империи, голос бывает, по выражению Дживса, полнозвучный. Они развивают голосовые связки, командуя собраниями строптивых акционеров. Начавши словами: «А, вот вы где, миссис Траверс», — он не преминул перейти к сути дела, и рупор его загремел полнозвучней некуда. Сказал он, насколько помню, следующее:

— Я очень хотел вас увидеть, миссис Траверс. В предыдущем разговоре я, как вы помните, со всей убежденностью заявил, что ваш племянник мистер Вустер похитил серебряную супницу, которую я привез с намерением продать вашему супругу, о чьем отсутствии я чрезвычайно сожалею. То, что это не пустое подозрение, теперь полностью подтвердилось. У меня есть свидетель, готовый показать в суде под присягой, что он нашел эту супницу в спальне мистера Вустера в верхнем ящике комода, неумело прикрытую носками и носовыми платками.

На собрании акционеров он бы тут припомнил один забавный случай, про который, возможно, не все из присутствующих слышали, однако в частном разговоре он счел это излишним. И продолжал со всей полнозвучностью:

— Как только я сообщу об этом в полицию и ознакомлю ее с имеющимися в моем распоряжении уликами, арест Вустера последует автоматически и строгий приговор станет неизбежен.

В том, что он говорил, приятного было крайне мало, но приходилось признать, что он осветил суть дела, как заправский прожектор. «Готовьте камеру, тюремщики, — сказал я себе. — Скоро вы меня увидите».

— Таково положение вещей. Но я человек не мстительный и готов использовать любую возможность, чтобы не причинить неприятностей хозяйке, приложившей немалые старания к тому, чтобы сделать мое пребывание здесь приятным.

На этом месте он облизнулся, и у меня не было сомнений в том, что он вспомнил вкус одного из коронных блюд Анатоля. И как раз на Анатоля он теперь и переключился.

— Находясь здесь на правах вашего гостя, я не мог не восхититься мастерством и талантом вашего повара. Я готов не выдвигать обвинений против мистера Вустера, если вы позволите этому даровитому человеку от вас перейти на службу ко мне.

Прародительница огласила комнату фырканьем — одним из роскошнейших его образчиков. Можно, пожалуй, сказать — полнозвучным фырканьем. Пустив ему вдогонку междометие «Ха!», она повернулась ко мне и сделала рукой размашистый жест.

— Я же тебе говорила, Берти! Ведь права я была! Я же говорила, что этот плод внебрачного сожительства примется меня шантажировать!

С такой жировой прослойкой Л. П. Ранклу, конечно, трудно было окаменеть от этого оскорбления, и все же, насколько смог, он окаменел. Словно кто-то из акционеров на собрании высказался нежелательным образом.

— Шантажировать?

— Да, вы верно расслышали.

— Это не шантаж. Ничего подобного.

— Он совершенно прав, мадам, — сказал Дживс, явившись словно бы ниоткуда. Я готов поклясться, что полсекунды назад его еще тут не было. — Шантаж — это вымогательство денег. А мистер Ранкл вымогает всего-навсего повара.

— Вот именно. Это чисто деловая операция, — сказал Ранкл, который явно счел Дживса арбитром не хуже Соломона.

— Дело обстояло бы совсем иначе, — продолжал Дживс, — если бы кто-нибудь захотел получить с него деньги, угрожая предать гласности тот факт, что в Америке он отбыл тюремное заключение за подкуп присяжного в судебной тяжбе, которую он вел.

У Л. П. Ранкла вырвался крик — такой же примерно, как у кота Гаса, когда на него упал пакет с кошачьей едой. Он пошатнулся, и его лицо, наверно, сделалось бы бледным как полотно, не будь его кровяное давление таким, что лицу надо было бы приложить сверхусилия, чтобы сделаться бледным как полотно. Максимум, чего оно смогло достичь, — это стать, как сказала бы Флоренс, землистым.

Прародительница, напротив, ожила, как цветик под влагой из лейки. Не то чтобы она была очень уж похожа на цветик, но вы меня понимаете.

— Что?! — воскликнула она.

— Да, мадам, все эти подробности содержатся в клубной книге. Бингли обрисовал их вполне исчерпывающе. В то время он придерживался крайне левых взглядов и, мне думается, получил немалое удовлетворение, занося на бумагу сведения, порочащие такого богача, как мистер Ранкл. С таким же смаком он пишет о том, как мистер Ранкл, имея все основания опасаться нового срока (на сей раз за мошенничество с недвижимостью), махнул рукой на деньги, которые он внес как залог своей явки в суд, и выехал из страны.

— Бежал от правосудия?

— Совершенно верно. Наклеил фальшивую бороду и пересек канадскую границу.

Прародительница испустила глубочайший вздох. Если ее глаза в тот миг не были похожи на две звезды, то я уж и не знаю, что на них похоже. Не будь ее последние танцевальные опыты достоянием столь давнего прошлого, она, наверно, прошлась бы по комнате в залихватской чечетке. Ее нижние конечности дергались так, словно ей стоило больших усилий усидеть на месте.

— Так, — сказала она. — Интересная будет новость для тех, кто заведует рыцарскими титулами. «Ранкл оказался рецидивистом? — спросят они. — Хороши бы мы были, если бы присвоили ему титул. Ребята из оппозиции штаны бы с нас спустили». Вчера мы обсуждали с вами, Ранкл, вопрос о деньгах, которые вы давным-давно должны были отдать Таппи Глоссопу. Пройдемте ко мне в будуар и покалякаем об этом еще разок.

Глава 17

На следующий день с раннего утра стояла ясная погода — точнее говоря, можно предположить, что она стояла с раннего утра, ибо я проснулся много позже. Когда я наконец продрал глаза, солнце сияло вовсю, природа ласково улыбалась, и Дживс был тут как тут с завтраком на подносе. Кот Гас, который почивал поблизости на кресле, пошевелился, открыл один глаз и совершил дальний прыжок из положения сидя прямо ко мне на кровать, не желая, видимо, оставаться в стороне от событий.

— Доброе утро, Дживс.

— Доброе утро, сэр.

— Погода как будто ничего.

— На редкость теплая, сэр.

— Улитка в поднебесье, синичка на листе — или наоборот?[76] Не помню точно, как вы говорите в подобных случаях. Судя по запаху, вы принесли селедку.

— Да, сэр.

— Выделите Гасу его долю. Селедку он предпочитает есть из мыльницы, а блюдце лучше оставить для молока.

— Слушаюсь, сэр.

Усевшись в кровати, я утопил спину в подушках. Я ощущал глубочайшую умиротворенность.

— Дживс, — сказал я, — я ощущаю глубочайшую умиротворенность. Помните, я сказал вам несколько дней назад, что у меня острый приступ эйфории?

— Да, сэр. Ваши слова вспоминаются мне очень ясно. Вы сказали, что вы на седьмом небе и радуга висит у вас через плечо.

— Нынешним утром дело обстоит сходным образом. Мне кажется, вчера вечером все вышло как нельзя лучше. А вам?

— Да, сэр.

— Вашими усилиями.

— Мне очень приятно слышать это от вас, сэр.

— Надо полагать, прародительница достигла удовлетворительного соглашения с Ранклом?

— В высшей степени удовлетворительного, сэр. Мадам только что известила меня, что мистер Ранкл был чрезвычайно сговорчив.

— И Таппи с Анджелой могут пойти, как говорится, под венец?

— Как я понял со слов мадам, они сделают это очень скоро.

— А Медяк и Магнолия Гленденнон, может быть, в эту самую минуту заключают брак в регистрационном бюро.

— Может быть, сэр.

— А Споду засветили в глаз картошкой, и, надеюсь, больно засветили. Короче говоря, со всех сторон сквозь тернии продираются счастливые концовки. Жаль только, Бингли здравствует, как что-то там вечнозеленое, но нельзя требовать от жизни всего.

— Нельзя, сэр. Medio de fonte leporum surgit amari aliquid in ipsis floribus angat.

— He могу сказать, что хорошо понял вас, Дживс.

— Я процитировал римского поэта Лукреция, сэр. Примерный перевод таков: «Из глубины этого источника радости вздымается горечь и душит ее даже среди цветов».

— Кто, вы говорите, это написал?

— Лукреций, сэр. Годы жизни с 99 по 55 до нашей эры.

— Угрюмый субъект.

— Его взгляд на мир был несколько мрачноват, сэр.

— И все же, если отвлечься от Бингли, можно сказать, что радость владычествует безраздельно.

— Очень колоритно сказано, сэр.

— Я это не сам придумал. Прочел где-то. Да, я считаю, мы можем утверждать, что все на свете более или менее ладненько. За одним исключением, Дживс, — сказал я более серьезным тоном, подкладывая Гасу селедки. — В бочке меда имеется ложка дегтя. Это расхожее выражение означает… не знаю точно, что оно означает. Видимо, имеется в виду ситуация, не внушающая особого оптимизма; но чем именно, позвольте спросить, мешает нам эта ложка дегтя? Какой от нее вред? И что такое вообще деготь? Однако вы, конечно, понимаете, к чему я клоню. Клубная книга по-прежнему существует. И это рождает тревогу, которая умеряет мой восторг. Мы видели, что она до отказа начинена взрывчаткой, и нам известно, как легко она может попасть в руки темных сил. Кто может поручиться, что какой-нибудь новый Бингли не выкрадет ее из кабинета секретаря? Я понимаю, что сжечь эту проклятую летопись вы не согласитесь, но не могли бы вы хотя бы уничтожить восемнадцать страниц, на которых фигурирую я?

— Я уже сделал это, сэр.

Я дернулся, как форель за мушкой, — к большому неудовольствию Гаса, который улегся спать на моем солнечном сплетении. Я почти лишился дара речи, но спустя некоторое время все же сумел вымолвить три слова:

— Тысяча благодарностей, Дживс.

— К вашим услугам, сэр.

notes

Примечания

1

Прекращение производства дела (лат.).

2

Мое (лат.).

3

Твое (лат.).

4

Здоровый дух в теле (лат.).

5

Блаженное состояние (фр.).

6

Самообладание, хладнокровие (фр.).

7

Пыл, порыв жизненных сил (фр.).

8

Шалости, проказы (фр.).

9

Камбала в кляре (фр.).

10

Недовольная гримаса (фр.).

11

В целом, в совокупности (фр.).

12

Университет (лат.).

13

Произведение искусства (фр.).

14

Встреча, собрание (фр.).

15

Тупик (фр.).

16

Все понять — значит все простить (фр.).

17

В роли, в качестве (лат.).

18

Касательно, относительно (лат.).

19

Переговоры (фр.).

20

Здесь: безразличие (фр.).

21

Здесь: студенческих (лат.).

22

Фрикасе из цыплят «Агнесса Сорель» (фр.).

23

Твердая земля (лат.).

24

Краткий очерк, обзор (фр.).

25

Сестры (фр.).

26

Озноб (фр.).

27

Куриные миньонеты «Маленький герцог», телятина по-тулузски в рисовых конвертах (фр.).

28

Самолюбие (фр.).

29

В целом (лат.).

30

Случайное замечание (лат.).

31

Гусиная печень в шампанском и изысканный десерт «Альпийские жемчужины в снегу» (фр.).

32

Лихорадка (фр.).

33

Тупик (фр.).

34

Мой и твой (лат.).

35

Гримаса, выражающая недовольство (фр.).

36

Ухоженный (фр.).

37

Уильям Шекспир. Сонет XXXIII. Перевод С. Маршака. — Здесь и далее примеч пер.

38

Лови день (лат.).

39

Букв. «уже виденное» (фр.).

40

Истинный рыцарь (фр.).

41

Мимолетные замечания (лат.).

42

Роберт Бернс. Старая дружба.

43

Альфред Теннисон. У моря.

44

Аллюзия на сонет Дж. Китса «Впервые прочитав Гомера в переводе Чапмена», в котором говорится о том, как завоеватель Мексики Кортес и его солдаты впервые увидели Тихий океан.

45

Евангелие от Матфея, 8:9.

46

Лоренс Хоуп. Всего лишь пыль.

47

Кристофер Марло. Трагическая история доктора Фауста. Акт V, сцена 1. Перевод Е. Бируковой.

48

Болезнь печени (фр.).

49

Уильям Шекспир. Отелло. Акт III, сцена 3. Перевод Б. Пастернака.

50

Характерная роль, которую исполняет мужчина.

51

Уильям Шекспир. Отелло. Акт III, сцена 3. Перевод Б. Пастернака.

52

Гимн «Христианин, видишь их». Сборник церковных гимнов «Гимны старинные и современные» (1861).

53

Эдмунд Берк (1729–1797) — английский публицист и философ.

54

Иаиль, жена Хеверова, поразила Сисару, военачальника Иавинова, вонзив ему в висок кол (Книга Судей, 4:21).

55

Уильям Шекспир. Ричард II. Акт II, сцена 1. Перевод М. Донского.

56

Уильям Шекспир. Гамлет. Акт III, сцена 1. Перевод М. Лозинского.

57

Альфред Теннисон. Мерлин и Вивиана.

58

Данте Габриэль Россетти. Непорочная Дева.

59

Псалтырь. Псалом 57: 5-6

60

Уильям Шекспир. Венецианский купец. Акт V, сцена 1. Перевод Т. Щепкиной-Куперник.

61

Уильям Купер. Гимн «Бог движется таинственно».

62

Уильям Шекспир. Макбет. Акт I, сцена 7. Перевод Ю. Корнеева.

63

Уильям Шекспир. Генрих V. Акт III, сцена 1. Перевод Е. Бируковой.

64

На положении воспитуемых (лат.).

65

Чарлз Кингсли. Берег Ди.

66

Герой детективных романов американского писателя Эрла Стэнли Гарднера.

67

Джек Демпси (1895–1983) — известный американский боксер-тяжеловес.

68

Фелиция Доротея Хеманс. Касабьянка.

69

Генри Уодсуорт Лонгфелло. Стрела и песня.

70

Роберт Бернс. К полевой мыши, разоренной моим плугом.

71

Вот и все (фр.).

72

Альфред Теннисон. In Memoriam.

73

Довольство, благодушие (фр.).

74

Уильям Шекспир. Гамлет. Акт I, сцена 5. Перевод М. Лозинского.

75

Благородство обязывает (фр.).

76

«Синичка в поднебесье, улитка на листе». Роберт Браунинг. Пиппа проходит.

Table of Contents

Пелам Гренвилл Вудхаус Фамильная честь Вустеров. Держим удар, Дживс! Тысяча благодарностей, Дживс!

Фамильная честь Вустеров

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Глава XII

Глава XIII

Глава XIV

Держим удар, Дживс!

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Тысяча благодарностей, Дживс!

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76