Annotation

Выдающийся английский прозаик Джозеф Конрад (1857–1924) написал около тридцати книг о своих морских путешествиях и приключениях. Неоромантик, мастер психологической прозы, он по-своему пересоздал приключенческий жанр и оказал огромное влияние на литературу XX века. В числе его учеников — Хемингуэй, Фолкнер, Грэм Грин, Паустовский.

В первый том Сочинений вошли романы «Каприз Олмэйра», «Изгнанник», «Негр с «Нарцисса» и автобиографическое повествование «Зеркало морей».

- Джозеф Конрад

- ЧАСТЬ I

- I

- II

- III

- IV

- V

- VI

- VII

- ЧАСТЬ II

- I

- II

- III

- IV

- V

- VI

- ЧАСТЬ III

- I

- II

- III

- IV

- ЧАСТЬ IV

- I

- II

- III

- IV

- V

- ЧАСТЬ V

- I

- II

- III

- IV

- notes

- 1

- 2

Спасибо, что скачали книгу в бесплатной электронной библиотеке Royallib.com

Все книги автора

Эта же книга в других форматах

Приятного чтения!

Джозеф Конрад

Изгнанник

ЧАСТЬ I

I

Сходя с прямого и узкого пути своего рода честности, он принял твердое решение вернуться на однообразную, но верную стезю добродетели, как только его краткое блуждание по придорожным топям окажет желаемое действие. Это должно было быть небольшим эпизодом, фразой в скобках, так сказать, в длинной повести его жизни: это не имело никакого значения, это приходилось делать нехотя, но все же отчетливо, и надо было как можно скорее забыть. Он воображал, что потом будет снова глядеть на солнечный свет, наслаждаться тенью, вдыхать запахи цветов в маленьком саду перед домом. Он думал, что ничто не изменится, что он по-прежнему будет добродушно ласкать свою полуцветную жену, глядеть с нежным презрением на своего бледного, желтого ребенка и надменно покровительствовать чернокожему шурину, который любит розовые галстуки, носит на маленьких ногах лакированные ботинки и так почтителен перед белым супругом своей счастливой сестры. Все это были услады его жизни, и он не мог себе представить, чтобы нравственный смысл какого-нибудь его поступка мог войти в столкновение с самой природой вещей, мог затмить солнечный свет, уничтожить запах цветов, покорность жены, улыбку ребенка и робкую почтительность Леонарда да Соуза и всей семьи да Соуза. Обожание этой семьи было великим наслаждением его жизни. Он любил вдыхать глубокий фимиам, который они воскуряли перед алтарем преуспевающего белого человека, оказавшего им честь женитьбой на их дочери, сестре и родственнице. Это была многолюдная, грязная орава, жившая в разваливавшихся бамбуковых хижинах, окруженных запущенными участками, на окраинах Макассара. Он держал их на почтительном расстоянии, зная им цену. Это была ленивая банда метисов, и он видел их такими, какими они были: оборванные, малорослые, тощие, немытые мужчины всякого возраста, бесцельно снующие взад и вперед, шаркая туфлями; неподвижные старухи, похожие на огромные мешки розового коленкора, набитые бесформенными комками жира и небрежно сваленные на ветхие тростниковые стулья в темных углах пыльных веранд; молодые женщины, худенькие и желтые, с большими глазами и длинными волосами, томно двигающиеся среди грязи и мусора своих жилищ, словно каждый их шаг — последний в жизни. Он слы шал их визгливую ругань и ссоры, крики их детей, хрюканье их свиней; он вдыхал вонь от мусорных куч на дворе; и ему было очень противно. Но он одевал и кормил эту жалкую толпу; этих выродившихся потомков португальских завоевателей; он был их провидением; они пели ему хвалы из глубины своей лени, своей грязи, своей безмерной и безнадежной нищеты; и ему было очень приятно. Им нужно было много, но он мог им давать все необходимое без ущерба для себя. Взамен он получал их безмолвную боязнь, их многоречивую любовь, их шумное поклонение. Хорошо быть провидением и приятно, чтобы каждый день это повторяли тебе. Это дает ощущение огромного превосходства, и Виллемс упивался им. Он не разбирался в своем настроении, но, вероятно, главное его удовольствие заключалось в неузнанном, но искреннем убеждении, что стоит ему отвернуться, и вся эта толпа преклоняющихся существ умрет с голоду. Его щедрость развратила их. Дело нетрудное. С тех пор как он снизошел до них и женился на Жоанне, они потеряли даже ту маленькую способность к труду, которую им, может быть, пришлось бы проявить под давлением крайней нужды. Они жили теперь, благодаря его доброй воле. Это была власть. Виллемсу это нравилось.

В другом, быть может, низшем смысле его дни наполнялись менее сложными, но более очевидными удовольствиями. Он любил простые игры, основанные на ловкости, — биллиард; и игры не столь простые, требующие совершенно иного рода ловкости, — покер. Он был способнейшим учеником одного американца, с твердым взглядом и отрывистой речью, таинственно прибывшего в Макассар из просторов Тихого океана и, потолкавшись некоторое время в суматохе городской жизни, загадочно уплывшего в солнечные пустыни Индийского океана. Память об этом калифорнийском незнакомце была увековечена покером — привившимся с тех пор в Целебесской столице, и могущественным коктейлем, рецепт которого на кванг-тунгском наречии передается от одного старшего лакея-китайца к другому в Сунда-Отеле и по сей день. Виллемс был знатоком напитков и привержен к игре. Этими талантами он гордился умеренно. Доверием, которое ему оказывал Гедиг — хозяин, он гордился кичливо и навязчиво. Это происходило вследствие его благожелательности и преувеличенности чувства долга перед самим собой и перед миром в целом. Он испытывал непобедимое желание поучать, всегда сопутствующее грубому невежеству. Ведь всегда есть нечто такое, что невежественный человек знает, и только это и важно знать; оно наполняет вселенную невежественного человека. Виллемс отлично знал себя самого. В тот день, когда он, полный колебаний, сбежал от ост-индского голландца на самарангском рейде, он начал это изучение самого себя, своих данных, своих способностей, тех неотвратимых свойств, которые привели его к теперешнему выгодному положению. Так как по природе он был скромен и недоверчив, то ею успехи поражали его, почти пугали, и в конце концов — когда он перестал уже удивляться — сделали его яростно самонадеянным. Он верил в свой гений и в свое знание света. Другим тоже следовало верить в это; для собственной пользы и для вящей его славы. Всем этим дружелюбно настроенным людям, которые хлопали его по плечу и шумно приветствовали его, следовало воспользоваться его примером. Для этого он должен говорить. И он говорил добросовестно. Днем он излагал свою теорию успеха за маленькими столиками, изредка погружая усы в колотый лед коктейля; а вечером, с кием в руке, нередко вразумлял молодого слушателя в биллиардной. Бильярдные шары останавливались, как бы тоже слушая, под ярким светом затененных масляных ламп, низко висящих над сукном; а в тени просторной комнаты китаец-маркер устало прислонялся к стене, и печальная маска его лица желтела под красным деревом счетной доски; веки его опускались в сонном утомлении позднего часа, под однообразное журчание непонятного потока слов, изливаемого белым человеком. Потом, в наступившем молчании, игра с резким щелканием возобновлялась и некоторое время слышались только плавный шум и глухие удары шаров, катящихся зигзагами к неизбежному карамболю. Часы равномерно тикали; невозмутимый китаец снова и снова повторял счет безжизненным голосом, словно большая говорящая собака, и — Виллемс выигрывал. Сказав, что становится поздно, а он человек женатый, он покровительственно прощался и выходил на длинную пустую улицу. В этот час ее белая пыль была похожа на ослепительную полосу лунного света. Виллемс шел домой мимо стен, из-за которых высилась пышная растительность садов. Он шел посредине улицы; и его тень услужливо кралась пред ним. Он смотрел на нее ласково. Тень удачливого человека! Он чувствовал легкое головокружение от коктейля и от собственной славы. Как он часто рассказывал, он приехал на Восток четырнадцать лет тому назад кают-юнгой, маленьким мальчиком. В ту пору у него была, вероятно, очень маленькая тень; он думал, улыбаясь, что тогда он… ничего — даже тень — не смел бы назвать своим. А теперь он глядит на тень доверенного фирмы «Гедиг и К0», возвращающегося домой. Какое торжество! Как хороша жизнь для тех, кто на выигравшей стороне! Он выиграл партию жизни и партию на биллиарде. Он ускорял шаг, позвякивая выигрышем и вспоминая дни, которые, как вехи, отмечали его жизненный путь. Он вспоминал о своем первом путешествии в Ломбок за лошадьми — первое серьезное поручение, данное ему Гедигом; потом дела покрупнее; тайную продажу опиума; незаконную торговлю порохом; большую операцию по контрабандному ввозу оружия, трудное дело с гоакским раджой. Он выполнил ею исключительно благодаря своей смелости; он дерзко говорил со свирепым старым властелином в его Государственном совете; подкупил его золоченой стеклянной каретой, которая теперь, если верить слухам, служит курятником; ухаживал за ним всячески и сумел убедить его. Это был единственный способ. Он против простой бесчестности, которая запускает руки в денежный ящик, но можно обходить законы и делать из коммерческих принципов самые крайние выводы. Некоторые называют это обманом. Это глупые, слабые, презренные. Умные, сильные, уважаемые не знают сомнений. Где сомнение, там не может быть могущества. На эту тему он часто проповедовал молодым людям. Это было его учение, и он сам был блестящим примером его правоты.

Так каждую ночь он возвращался домой после дня работы и удовольствий, опьяненный звуками собственного голоса, славящего его преуспевание. Так он возвращался домой в тридцатую годовщину своего рождения.

Он провел в хорошей компании приятный, шумный вечер, и когда он шел вдоль пустой улицы, чувство собственного величия росло в нем, поднимало все выше над белой пылью макассарской дороги и наполняло торжеством и сожалением. Он мало показал себя там в отеле, он мало говорил о себе, он произвел на своих слушателей недостаточно сильное впечатление. Ничего. В другой раз. Теперь он придет домой, подымет жену и заставит ее слушать его. Почему ей не встать, не приготовить ему коктейль и не слушать его терпеливо? Конечно. Она должна. Если бы он захотел, он мог бы поднять всю семью да Соуза. Ему стоит только слово сказать, и они все придут и молча сядут в ночных одеяниях на твердую, холодную землю двора и будут слушать, как он с высоты ступеней будет им объяснять, как он велик и добр. Будут. Однако будет достаточно и жены — на сегодня.

Жена! Он внутренне содрогнулся. Несчастная женщина с испуганными глазами и скорбно опущенными углами рта, которая будет слушать его с болезненным удивлением, в покорном молчании. Она уже привыкла к этим ночным проповедям. Один раз она возмутилась, — в самом начале. Только один раз. Теперь, когда он, развалившись в кресле, пьет и говорит, она молча стоит у конца стола, опираясь о него руками, испуганным взглядом следя за его губами, без звука, без движения, еле дыша, пока он не отпустит ее презрительным: «Иди спать, кукла!» Тогда она тяжело вздохнет и медленно выйдет из комнаты, облегченная, но бесстрастная. Ничто не может вывести ее из себя, заставить ее браниться или плакать. Она не жалуется, она не возмущается. Первая ссора их была решительная. Слишком решительная, недовольно думал Виллемс. Она словно выгнала ее душу из тела. Несчастная женщина! Проклятая история! И какого черта он оседлал себя… Да что там! Ему нужен был дом, а партия, видимо, пришлась по вкусу Гедигу, и Гедиг подарил ему домик, тот обвитый цветами домик, к которому он сейчас под холодным светом луны направляет свои шаги. И потом он пользуется обожанием семьи да Соуза. Человек его закала может взяться за что угодно, сделать что угодно и желать чего угодно. Лет через пять эти белые люди, играющие по воскресеньям у губернатора в карты, будут принимать его — с полубелой женой и прочим. Ура!.. Он увидел, как его тень шатнулась вперед и взмахнула шляпой, величиной с ромовую бочку, в многоаршинной руке… Кто крикнул ура?.. Он смущенно улыбнулся и, глубоко засунув руки в карманы, прибавил шагу уже с серьезным лицом.

Позади него — слева — в воротах мистера Винка светился сигарный огонек. Прислонясь к одному из кирпичных столбов, мистер Винк, кассир торгового дома «Гедиг и К°», курил свою вечернюю сигару. Среди теней подстриженных кустов миссис Винк мерными шагами медленно прохрустела гравием круговой дорожки перед домом.

— Вот Виллемс пошел домой пешком и, кажется, изрядно пьяный, — сказал мистер Винк через плечо. — Я видел, как он прыгнул и махнул шляпой.

Гравий перестал хрустеть.

— Отвратительный человек, — спокойно заметила миссис Винк, — говорят, он бьет свою жену.

— Нет, дорогая, нет, — промолвил мистер Винк, неопределенно поведя рукой. Образ Виллемса, бьющего свою жену, был ему неинтересен. Как женщины несправедливы. Если бы Виллемс захотел мучить свою жену, у него нашлись бы более утонченные средства. Мистер Винк знал Виллемса хорошо и считал его очень способным, очень ловким — хоть и в дурном смысле. Несколько раз быстро затягиваясь окурком своей сигары, мистер Винк подумал о том, что доверие, оказываемое Виллемсу Гедигом, допускает, при данных обстоятельствах, честную критику со стороны его кассира.

— Он становится опасным; он слишком много знает. Надо от него избавиться, — сказал мистер Винк громко. Но миссис Винк уже ушла, а потому, покачав головой, он бросил сигару и медленно последовал за ней.

Виллемс шел домой, плетя волшебную паутину будущего. Дорога к величию широко открывалась его взору, прямая и блестящая, без всяких преград. Он сошел с пути честности, как он понимает ее, но он скоро вернется на него и уже никогда его не покинет! Это пустяки. Скоро он все уладит. Пока же он должен стремиться к тому, чтобы не быть открытым, и он верил в свою ловкость, в свое счастье, в свою репутацию, которая обезоружит всякое подозрение, если даже кто-нибудь и посмеет заподозрить его. Но никто не посмеет! По правде говоря, он сознавал, что одно не совсем хорошо. Он временно присвоил себе часть денег Гедига. Печальная необходимость. Но он судил себя с той снис ходительностью, которую следует проявлять по отношению к слабостям гениев. Он все возместит, и все будет как прежде, никто от этого не пострадает, и он беспрепятственно достигнет блестящей цели своих стремлений.

Компаньон Гедига!

Раньше чем взойти по ступенькам дома, он некоторое время помедлил, широко расставив ноги, держась рукой за подбородок и мысленно созерцая будущего компаньона Гедига. Чудесное занятие. Он видел его в полной безопасности; твердым, как скала; глубоким — глубоким, как бездна, и надежным, как могила.

II

Море, может быть, потому, что оно соленое, делает грубой оболочку, но оставляет нежной сердцевину души своих слуг. Старое море; море давних лет, чьи слуги были преданными рабами и шли от юности к сединам или к неожиданной могиле, не раскрывая книгу жизни, ибо они могли видеть вечность, отраженную стихией, которая давала жизнь и приносила смерть. Подобно прекрасной и своевольной женщине, прежнее морс было чудесно своими улыбками, непреодолимо в своем гневе, прихотливо, обольстительно, безрассудно, безответно; его любили, его боялись. Оно чаровало, дарило радость, тихо внушало безграничную верность; потом, во внезапном и беспричинном гневе, оно убивало. Но его жестокость искупалась прелестью его непостижимой тайны, безмерностью его обещаний, волшебной властью сулимого им благоволения. Сильные люди с детскими сердцами были верны ему, были рады жить его милостью, умереть его волей. Таким было море до той поры, как французский гений привел в движение египетские мускулы и прорыл плачевный, но полезный ров. Огромный полог дыма, выпущенный несчетными пароходами, распростерся над беспокойным зеркалом Бесконечности. Рука инженера сорвала покров с ужасной красоты, чтобы жадные и вероломные купцы могли набивать себе карманы. Тайна была разрушена. Как и все тайны, она жила только в сердцах своих поклонников. Сердца изменились; изменились люди. Некогда любящие и преданные слуги вооружились огнем и железом и, победив страх в собственных, сердцах, сделались расчетливой толпой холодных и требовательных хозяев. Море прошлого было несравненно прекрасной любовницей с непостижимым лицом, с жестокими и обещающими глазами. Море наших дней — изнуренный труженик, изборожденный и обезображенный взбаламученными следами грубых винтов, у которого похищены покоряющие чары его громадности, у которого отняты его красота, его тайна и его обеты.

Том Лингард был властелином, любовником и слугой моря.

Море взяло его молодым, обработало его душу и тело; дало ему свирепую наружность, громкий голос, бесстрашные глаза и глупо искреннее сердце. Оно щедро наделило его нелепой верой в себя, всеобъемлющей любовью к миру, широкой терпимостью, презрительной строгостью, прямодушной простотой побуждений и честностью намерений. Сделав его таким, каким он был, море, как женщина, служило ему смиренно, позволяя ему невредимо греться в лучах его ужасной и неверной милости. Том Лин гард разбогател на море и благодаря морю. Он любил его со Страстной привязанностью любовника, он пренебрегал им с уверенностью безупречного мастера, он боялся его мудрой боязнью храбреца и заигрывал с ним, как балованный ребенок со снисходительным и добрым людоедом. Он был благодарен ему благодарностью честного сердца. Больше всего он гордился своим глубоким убеждением в его верности — тайным чувством своего безошибочного знания его коварства.

Маленький бриг «Искра» был орудием счастья Лингарда. Они вместе пришли на север, оба молодые, из австралийского порта и через несколько лет не было белого человека на островах, от Палембанга до Терната и от Омбавы до Палавана, который бы не знал капитана Тома и его счастливого корабля. Лингарда любили за его безоглядное великодушие, за его непоколебимую честность и вначале немного боялись из-за его вспыльчивости. Очень скоро, однако, его узнали ближе и говорили, что гнев капитана Тома менее опасен, чем улыбка многих других людей. Он быстро преуспел. После его первого — и удачного — боя с морскими разбойниками, в котором, как ходил слух, он спас яхту какой-то важной персоны, где-то около Кариматского пролива, он стал чрезвычайно популярен. С годами эта популярность росла. Вечно посещая отдаленные уголки этой части света, вечно в поисках новых рынков для своего груза, — не столько ради прибыли, сколько ради удовольствия находить их, — он вскоре стал известен среди малайцев и, благодаря своей удачливой отваге в нескольких столкновениях с пиратами, внушил страх перед своим именем. Т| белые люди, с которыми у него были дела и которые, естественно, высматривали в нем уязвимые места, легко могли заметить, что достаточно назвать его малайский титул, чтобы сильно польстить ему. Когда можно было этим что-нибудь выиграть, а иногда просто от чистого сердца, они, вместо церемонного «капитан Лингард», обращались к нему с полусерьезным «Раджа Лаут» — Король Моря.

Он с честью носил это имя. Он носил его уже давно, когда мальчик Виллемс бегал босиком по палубе корабля «Космополит IV», на Самарангском рейде, глядя невинными глазами на незнакомый берег и понося своих ближайших соседей кощунственными устами, в то время как его детский ум обдумывал героический план побега. С юта «Искры» Лингард видел, как рано утром голландский корабль неуклюже снялся с якоря, направляясь в восточные порты. В тот же день поздно вечером он стоял на набережной, собираясь вернуться к себе на бриг. Ночь была ясная и звездная; маленькое здание таможни было закрыто, и когда коляска, доставившая его сюда, исчезла в длинной аллее пыльных деревьев, ведущей в город, Лингард подумал, что он один на набережной. Он разбудил дремавших гребцов и стоял, ожидая, чтобы они приготовились, как вдруг он почувствовал, что кто-то тянет его за полу, и тоненький голосок явственно произнес:

— Английский капитан.

Лингард быстро обернулся, и то, что казалось худеньким мальчиком, отскочило назад с похвальным проворством.

— Кто ты такой? Откуда ты взялся? — спросил Лингард, вздрогнув от удивления.

Мальчик, стоя в безопасном отдалении, показал на плашкоут, причаленный к берегу.

— Прятался там? — сказал Лингард, — Ну, что же тебе нужно? Говори, черт тебя побери! Не пришел же ты сюда, чтоб напугать меня до смерти шутки ради, не правда ли?

Мальчик попробовал изъясниться на ломаном английском языке, но Лингард перебил его.

— Понимаю, — воскликнул он, — ты сбежал с большого корабля, который ушел сегодня утром. Почему же ты не идешь к своим землякам?

— Корабль ушел недалеко — на Сурабайю. Заберут меня опять на корабль, — объяснил мальчик.

— Это для тебя самое лучшее, — убежденно произнес Лингард.

— Нет, — ответил мальчик, — надо остаться здесь, не надо идти домой. Надо достать деньги здесь; дома плохо.

— Это меня окончательно сбивает с толку, — удивился Лингард. — Так тебе деньги нужны? Так-так. И ты не побоялся удрать, ты, несчастный мешок с костями?

Мальчик пояснил, что он ничего так не боится, как быть отосланным назад на корабль. Лингард смотрел на него в задумчивом молчании.

— Подойди ближе, — сказал он. Он взял мальчика за подбородок и, подняв ему голову, пристально посмотрел на него.

— Сколько тебе лет?

— Семнадцать.

— Однако ты невелик для семнадцати лет. Ты голоден?

— Немного.

— Пойдешь со мной на этот вот бриг?

Мальчик молча направился к шлюпке и забрался на нос.

— Знает свое место, — пробормотал Лингард, тяжело ступая на корму и берясь за брасики. — Дай ход!

Гребцы-малайцы разом налегли на весла, и гичка отскочила от набережной, держа на якорный огонь брига.

Таково было начало карьеры Виллемса.

Через полчаса Лингард знал всю несложную историю Виллемса. Отец — рассыльный агент у судового маклера в Роттердаме; мать умерла. Мальчик способный, но ленивый. Стесненное положение в доме, полном маленьких братьев и сестер, которые хоть и были одеты и сыты, но бегали без присмотра, пока неутешный вдовец бродил целыми днями в обтрепанном пальто и рваных сапогах по грязным набережным, а по вечерам устало сопровождал полупьяных иностранных шкиперов по разным увеселительным местам, домой возвращаясь поздно, с тошнотой от слишком усердного курения и выпивки — за компанию — с этими людьми, рассчитывавшими в деловом порядке на эти знаки внимания. Затем предложение добродушного капитана «Космополита IV», который был рад оказать услугу этому терпеливому и услужливому человеку; великая радость юного Виллемса, его еще большее разочарование в море, которое представлялось таким привлекательным издали и оказалось таким суровым и требовательным при ближайшем знакомстве, — и наконец, этот побег, под влиянием внезапного порыва. Мальчик был в безнадежной вражде с духом моря. Он испытывал инстинктивное презрение к честной простоте этой работы, которая не давала ему того, чего он желал. Лингард скоро убедился в этом. Он предложил Виллемсу отослать его домой на английском корабле, но мальчик умолял позволить ему остаться. У него был отличный почерк, он скоро в совершенстве овладел английским языком, хорошо считал; и Лингард использовал его в этом направлении. С годами его коммерческие способности развернулись удивительнейшим образом, и Лингард часто оставлял его торговать на том или другом острове, а сам между тем отправлялся в какую-нибудь отдаленную местность. По желанию Виллемса Лингард устроил его на службу к Гедигу. Эта разлука его несколько огорчила, так как он в известном смысле привязался к своему питомцу. Но он гордился им и убежденно хвалил его. Вначале это было: «Бойкий мальчишка, но моряка из него не выйдет». Затем, когда Виллемс стал помогать в торговле, он отзывался о нем: «Дельный малый». Позднее, когда Виллемс стал доверенным Гедига и ему поручались деликатнейшие дела, простодушный старый моряк, восхищенно указывая пальцем на его спину, шептал всякому, кто стоял около него в ту минуту: «Умная голова этот парень, чертовски умная голова. Посмотрите на него. Представитель старика Гедига. Я, можно сказать, подобрал его в канаве, как голодную кошку. Кожа да кости. Честное слово, подобрал. А теперь он больше моего понимает в торговле. Факт! Я не шучу. Больше меня понимает», — повторял он серьезно, с невинной гордостью в честных глазах.

С надежной высоты своих коммерческих успехов Виллемс покровительствовал Лингарду. Он любил своего благодетеля, хоть и чувствовал вместе с тем некоторое презрение к грубоватой прямоте его образа действий. Были, однако, некоторые черты в характере Лингарда, внушавшие Виллемсу должное уважение. Болтливый моряк умел молчать о некоторых вещах, которые для Виллемса были очень интересны. Вдобавок, Лингард был богат, а этого было достаточно, чтобы вызвать невольное восхищение Виллемса. В откровенных беседах с Гедигом Виллемс обыкновенно отзывался о добром англичанине: «Счастливый старый чудак», с тоном явной досады. Гедиг соглашался, неопределенно мыча, и оба смотрели друг на друга вдруг остановившимися зрачками, неподвижными от невыраженной мысли.

— Вам еще не удалось узнать, где он достает весь этот каучук, Виллемс? — спрашивал наконец Гедиг, отворачиваясь и нагибаясь над бумагами.

— Нет, мистер Гедиг. Пока еще нет. Но я пытаюсь, — был всегдашний ответ Виллемса, звучавший раскаянием и мольбой.

— Пытайтесь! Что ж, пытайтесь! Можете пытаться! Вы, может быть, считаете себя умным, — ворчал Гедиг, не подымая головы, — Я торгую с ними двадцать, тридцать лет. Старая лиса. И я пытался. Да! — Он вытягивал короткую, жирную ногу и созерцал голую ступню и свешивающуюся с пальцев травяную туфлю. — Вы не могли бы его подпоить? — добавлял он после небольшой храпящей паузы.

— Нет, мистер Гедиг, право, не могу, — серьезно отвечал Виллемс.

— Так и не пытайтесь. Я его знаю. Не пытайтесь, — советовал хозяин и, снова наклоняясь над столом и низко водя над бумагой вытаращенными, налитыми кровью глазами, принимался усердно выводить толстыми пальцами жидкие, нетвердые буквы своей корреспонденции, в то время как Виллемс почтительно ожидал его дальнейших распоряжений, раньше чем самому спросить, весьма угодливо:

— Будут какие-нибудь приказания, мистер Гедиг?

— Гм! Да. Сходите к Вун-Хину, пересчитайте и упакуйте деньги и сдайте их на почтовый пароход в Тернат. Он должен быть здесь сегодня.

— Слушаю, мистер Гедиг.

— Да, вот что еще. Если пароход опоздает, оставьте ящик у Вун-Хина в лавке до завтрашнего дня. Запечатайте его. Восемь печатей, как всегда. И не берите его до прибытия парохода.

— Слушаю, мистер Гедиг.

— И не забудьте про эти ящики с опиумом. Это для сегодняшней ночи. Возьмите мою команду. Перевезите их с «Каролины» на арабский барк, — продолжал хозяин хриплым полушепотом, — и чтобы не было истории вроде той, как прошлый раз, когда уронили ящик за борт, — добавил он, вдруг рассвирепев и глядя на своего доверенного.

— Слушаю, мистер Гедиг, я буду осторожен.

— Это все. Скажите этой свинье, когда будете проходить, что, если пунка[1] не будет лучше действовать, я ему все кости переломаю, — закончил Гедиг, вытирая багровое лицо красным шелковым платком величиной с доброе одеяло.

Виллемс бесшумно вышел, осторожно притворяя за собой маленькую зеленую дверь, ведущую на склад. Гедиг с пером в руке слушал некоторое время, как он, полный безграничного рвения к хозяйскому благу, с дикой запальчивостью бранил мальчика у пунки, потом снова принялся писать среди шороха бумаг, колышимых ветром опахала, которое широкими взмахами колебалось над его головой.

Виллемс фамильярно кивнул мистеру Винку, стол которого стоял возле маленькой двери в частный кабинет Гедига, и с важным видом прошел через склад. Мистер Винк, с крайней неприязнью в каждой черте джентльменской наружности, следил глазами за белой фигурой, мелькавшей в сумраке среди нагроможденных тюков и ящиков, пока она не исчезла за входной аркой в сиянии улицы.

III

Случай и искушение были слишком велики, и Виллемс, подчиняясь внезапной нужде, злоупотребил доверием, которое было его гордостью, постоянным свидетельством его способностей и непосильным бременем. Карточные проигрыши, провал маленькой спекуляции, затеянной им на свой риск, неожиданная просьба денег со стороны одного из да Соуза — и он сам не заметил, как сошел с пути своего рода честности.

В течение одного короткого, темного и одинокого мгновения он был в ужасе, но он обладал той храбростью, которая не взбирается на высоты, но мужественно шагает по грязи, — если нет другого выхода. Он поставил себе задачей возместить ущерб и принял обязательство не попасться. В тот день, когда ему исполнилось 30 лет, он почти осуществил задачу, а обязательство было выполнено старательно и умно. Он считал себя в безопасности. Опять он мог с надеждой взирать на цель своих законных стремлений. Никто не посмеет подозревать его, а через несколько дней уже и подозревать будет нечего. Он был горд. Он не знал, что его благосостояние дошло до высшей точки и что прилив уже спадает.

Через два дня он узнал это. Мистер Винк, заслышав шорох дверной ручки, вскочил со своего места, где он с волнением прислушивался к громким голосам, доносившимся из кабинета Гедига, и с нервной торопливостью скрыл лицо в большой кассе. В последний раз Виллемс прошел через маленькую зеленую дверь, ведущую в святилище Гедига, которое за эти полчаса — судя по адскому шуму — можно было счесть берлогой какого — нибудь дикого зверя. Оставляя за собой место своего унижения, Виллемс мутным взглядом схватывал впечатления от лиц и предметов. Он видел испуганный взгляд мальчика у пунки; сидящих на корточках счетчиков-китайцев с неподвижными лицами, повернутыми тупо в его сторону, с руками, застывшими над столбиками блестящих гульденов, разложенных на полу; плечи мистера Винка и мясистые кончики его красных ушей. Он видел длинный ряд ящиков, протянувшихся от места, где он стоял, до входной арки, за которой ему, быть может, удастся вздохнуть. Конец тонкой веревки лежал поперек его дороги, и он ясно видел его, однако зацепился и споткнулся, точно это был железный брус. Наконец, он очутился на улице, но ему не хватало воздуха, чтобы наполнить легкие. Он пошел домой, задыхаясь.

Звук оскорблений, звеневший у него в ушах, понемногу ослабел, и чувство стыда медленно сменилось чувством злобы против самого себя, а главное, против глупого стечения обстоятельств, которые привели его к этой идиотской неосторожности. Идиотская неосторожность; так он определял свою вину. Что могло быть хуже этого с точки зрения его бесспорной проницательности? Что за роковое заблуждение острого ума! Он не узнавал себя в этом деле. Он, должно быть, с ума сошел. Именно. Неожиданный приступ безумия. И вот работа долгих лет разрушена до основания. Что будет с ним теперь?

Раньше, чем он смог ответить на этот вопрос, он очутился в саду перед своим домом, — свадебным подарком Гедига. Он посмотрел на него и как бы удивился, увидев его на месте. Его прошлое до такой степени отошло от него, что ему казалось нелепым, что жилище, принадлежащее этому прошлому, стоит тут нетронутым, чистеньким и веселым в ярком свете жаркого полудня. Это было хорошенькое маленькое здание, все из дверей и окон, окруженное широкой верандой с легкими колоннами, обвитыми зеленой листвой ползучих растений, которые окаймляли также нависающие карнизы высокой крыши. Виллемс медленно взошел по двенадцати ступеням на веранду. Он останавливался на каждой ступеньке. Он должен сказать жене. Он этого боялся и был смущен своим страхом. Бояться встречи с женой! Это всего яснее доказывало громадность перемены вокруг него и в нем самом. Другой человек — и другая жизнь, без веры в себя. Немного он стоит, если боится встретить эту женщину.

Он не решался войти в дом через открытую дверь столовой и стоял в нерешительности у маленького рабочего столика, где лежал кусок белого коленкора, с воткнутой иголкой, словно работу поспешно бросили. Какаду с розовым хохолком засуетился при его появлении и начал старательно лазать вверх и вниз по жердочке, крича: «Жоанна!» Завеса на дверях раза два слегка колыхнулась от ветра, и каждый раз Виллемс вздрагивал, ожидая появления жены, но не подымал глаз, хотя напрягал слух, чтобы услышать ее шаги. Постепенно он потонул в своих мыслях и бесконечных предположениях о том, как она примет его известие — и его приказания. В этих думах он почти что забыл свой страх перед ней. Конечно, она будет рыдать, она будет жаловаться, она будет беспомощна, испугана и пассивна, как всегда. И ему придется тащить за собой эту обузу через бесконечный мрак погубленной жизни. Ужасно! Разумеется, он не может бросить ее и ребенка на верную нищету и, быть может, голодную смерть. Жену и ребенка Виллемса! Удачливого, ловкого Виллемса; доверен… Тьфу! А что такое Виллемс теперь? Виллемс… Он прогнал зарождавшуюся мысль и проглотил готовый вырваться стон. О! И будут же говорить сегодня в биллиардной, — его мир, где он был первым, — все эти люди, с которыми он был так величественно снисходителен. Будут говорить с удивлением, с деланным сожалением, с серьезными лицами, с многозначительными кивками. Некоторые должны ему, но он никогда никому не напоминал. Никогда. Они называли его «Виллемс — лучший из лучших». А теперь небось будут радоваться его падению. Дурачье. Он знал, что и в своем унижении он выше всех этих людей, которые только честны или же просто еще не попались. Дурачье. Он потряс кулаком перед воображаемыми образами своих приятелей, и испуганный попугай замахал крыльями и пронзительно закричал.

Подняв глаза, Виллемс увидел жену, заворачивающую за угол дома. Он быстро опустил глаза и молча ждал, пока она не подошла и не стала по другую сторону маленького стола. Он не смотрел на нее, но видел знакомый красный капот. Она всегда была в этом засаленном, кое-как застегнутом красном капоте с рядом грязно-голубых бантиков спереди, с оборванным подолом, тащившимся за ней, как змея, когда она томно двигалась, с неряшливо подобранными волосами и запутанной прядью, свисающей на спину. Его взгляд подымался от банта к банту, замечая те, которые висели лишь на одной ниточке, но не пошел выше подбородка. Он смотрел на ее худую шею, на нескромную ключицу, различимую в беспорядке верхней части ее туалета. Он видел ее худую, костлявую руку, прижимающую ребенка, и почувствовал огромное отвращение к этим помехам его жизни.

Он ждал, не скажет ли она чего-нибудь, но, почувствовав на себе ее молчаливый взгляд, вздохнул и начал говорить сам.

Это было нелегко. Он говорил медленно, останавливаясь на воспоминаниях прежней жизни, не желая признаться в том, что ей настал конец и началось менее блестящее существование. Уверенный в том, что он составил ее счастье, дав ей полное материальное благополучие, он ни минуты не сомневался, что она готова сопровождать его на самом трудном каменистом пути.

Этой уверенностью он не гордился. Он женился на ней, желая угодить Гедигу, и самая громадность этой жертвы должна была осчастливить ее без каких бы то ни было дальнейших стараний с его стороны. Долгие годы она пользовалась честью быть женой Виллемса, всеми удобствами, добросовестным вниманием и той нежностью, которой она заслуживала. Он оберегал ее от каких бы то ни было физических страданий; страданий другого рода он себе не представлял. Проявление его превосходства было только лишней милостью, оказываемой ей. Все это разумелось само собой, но он говорил ей все это, чтобы живее изобразить ей всю громадность ее потери. Она так туга на понимание, что иначе ей этого не понять. И вот теперь всему этому конец. Они должны уехать. Покинуть этот дом, покинуть этот остров, уехать далеко, где его никто не знает. В английские колонии, быть может. Там он найдет применение своим способностям — и более справедливых людей, чем старый Гедиг. Он горько рассмеялся.

— У тебя деньги, которые я оставил дома сегодня утром, Жоанна? — спросил он. — Они нам понадобятся целиком.

Произнося эти слова, он считал себя очень хорошим человеком. Это не было ново. Но на этот раз он превзошел свои собственные ожидания. Черт побери, есть же в жизни священные обязанности. Брачные узы относятся к их числу, и он не из тех, кто разрывает их. Устойчивость его убеждений давала ему большое удовлетворение, но из-за этого еще не требовалось глядеть на жену. Он ждал, чтобы она заговорила. Тогда ему придется утешать ее, велеть ей не плакать, как дура, и готовиться в дорогу. Куда? Как? Когда? Он покачал головой. Они должны уехать немедленно; это главное. Он вдруг почувствовал необходимость торопиться с отъездом.

— Ну, Жоанна, — сказал он с легким нетерпением, — не стой, как зачарованная. Слышишь? Мы должны…

Он посмотрел на жену, и то, что он хотел сказать, осталось непроизнесенным. Она смотрела на него своими большими, косыми глазами, казавшимися ему сейчас вдвое больше, чем они были на самом деле. Ребенок, прижавшись замазанным лицом к плечу матери, мирно спал. Глубокое молчание дома не нарушалось, а скорее подчеркивалось тихим ворчанием какаду, присмиревшим на жердочке. Когда Виллемс взглянул на Жоанну, ее верхняя губа скривилась на сторону, придавая ее печальному лицу совсем новое, злобное выражение. Он удивленно отступил.

— Ах вы, великий человек! — сказала она отчетливо, но голосом, который был едва ли громче шепота.

Эти слова, а еще большие ее тон, оглушили его, будто кто-то у него над ухом выстрелил из ружья. Он тупо смотрел на нее.

— Ах вы, великий человек! — медленно повторяла она, озираясь по сторонам, словно замышляя внезапный побег. — И вы думаете, что я буду голодать с вами? Вы теперь ничто. Неужели вы думаете, что мама и Леонард отпустят меня?.. И с вами! С вами! — презрительно повторила она, возвышая голос, так что ребенок проснулся и начал тихо всхлипывать.

— Жоанна! — воскликнул Виллемс.

— Не говорите со мной. Я услышала то, что ждала услышать все эти годы. Вы хуже, чем грязь, вы, который вытирали об меня ноги. Я ждала этого. Я не боюсь теперь. Мне вас не надо; не подходите ко мне. А-ах! — пронзительно закричала она, когда он умоляюще протянул руку, — Ах! Оставьте меня. Оставьте! Оставьте.

Она отступила, глядя на него злыми и испуганными глазами. Виллемс стоял не шевелясь, молча, пораженный непонятным гневом и возмущением своей жены. Почему? Что он сделал ей? Вот уж поистине день несправедливости! Сперва Гедиг, а теперь жена. Он чувствовал ужас перед этой ненавистью, которая годы таилась так близко от него. Он пытался заговорить, но она опять закричала, и это было словно укол иглы в сердце. Он опять поднял руку.

— Помогите! — крикнула миссис Виллемс пронзительным голосом, — Помогите!

— Молчи! Дура! — заорал Виллемс, стараясь заглушить крики жены и ребенка своим гневным возгласом и исступленно стуча цинковым столиком.

Снизу, где помещались ванные и чулан с инструментами, появился Леонард со ржавой железной палкой в руке. Он угрожающе крикнул у лестницы:

— Не трогайте ее, мистер Виллемс! Вы дикарь. Вы не похожи на нас, белых.

— И ты тоже! — воскликнул ошеломленный Виллемс. — Я ее не трогал. Что это, сумасшедший дом?

Он двинулся по направлению к лестнице; Леонард со звоном уронил свою палку и побежал к воротам. Виллемс обернулся к жене.

— А, ты этого ожидала, — сказал он, — Это заговор. Кто это там ревет и стонет в комнате? Еще кто-нибудь из твоей драгоценной семьи?

Теперь она была спокойнее. Поспешно положив плачущего ребенка на кресло, она бесстрашно подошла к нему.

— Моя мать, — ответила она, — моя мать, пришедшая защитить меня от вас, человека без роду и племени, бродяги.

— Ты не называла меня бродягой, когда висела у меня на шее — перед нашей свадьбой, — презрительно бросил Виллемс.

— Вы усердно позаботились о том, чтоб я не висела у вас на шее после нашей свадьбы, — ответила она, стиснув руки и приближая к нему свое лицо, — Вы хвастались, а я страдала и молчала. Куда делось ваше величие; ваше величие, о котором вы всегда говорили? Теперь я буду жить милостью вашего хозяина. Да. Это так. Он прислал Леонарда сказать мне это. А вы пойдете хвастаться куда-нибудь в другое место. И помирать с голоду. Вот! Ах! Я могу дышать теперь. Этот дом — мой.

— Довольно! — медленно проговорил Виллемс, останавливая ее движением.

Она отскочила, с опять испуганными глазами, схватила ребенка, прижала его к груди и, упав в кресло, начала как безумная колотить пятками по гулкому полу веранды.

— Я пойду, — твердо произнес Виллемс. — Благодарю. Первый раз в жизни ты делаешь меня счастливым. Ты была камнем на моей шее, понимаешь? Я не хотел говорить тебе этого, пока ты жива, но теперь ты меня заставила. Раньше, чем я выйду за ворота, я забуду о тебе. Ты мне очень помогла. Благодарю.

Он повернулся и, не взглянув на нее, спустился по лестнице. Она сидела прямо и спокойно, широко раскрыв глаза и держа в руках жалобно плачущего ребенка. В воротах Виллемс неожиданно встретился с Леонардом, который там караулил и не успел вовремя скрыться.

— Не будьте грубы, мистер Виллемс, — торопливо заговорил Леонард, — Это не подобает в обращении с белым человеком на глазах у всех этих туземцев, — Ноги его сильно тряслись, и голос, с которым он даже не пытался совладать, переходил с высоких нот на низкие, — Удержите вашу недостойную запальчивость, — быстро бормотал он. — Я уважаемый всеми человек, из очень хорошей семьи, а вы… к сожалению… все говорят так…

— Что? — прогремел Виллемс. Он вдруг почувствовал приступ бешеного гнева, и не успел он понять, что случилось, как увидел Леонарда да Соуза лежащим в пыли у его ног. Он переступил через своего распростертого шурина и опрометью бросился по улице; все сторонились перед разъяренным белым человеком.

Когда он пришел в себя, он был уже за городом и спотыкался о твердую, потрескавшуюся землю сжатых рисовых полей. Как он попал сюда? Было темно. Надо было возвращаться. Медленно направляясь к городу, он вспомнил все происшествия этого дня и почувствовал горькое одиночество. Жена выгнала его из его собственного дома. Он жестоко расправился со своим шурином, членом семьи да Соуза, одним из числа его почитателей. Он ли сделал это? Нет. Это сделал кто-то другой. Возвращается другой человек. Человек без прошлого, без будущего, но полный боли, и стыда, и гнева. Он остановился и посмотрел кругом. По пустой улице пробежала собака и кинулась на него, испуганно ворча. Он находился в центре Малайского квартала, и бамбуковые хижины, спрятанные в зелени маленьких садов, были темны и молчаливы. Мужчины, женщины и дети спали там. Человеческие существа. Будет ли он когда-нибудь спать и где? Ему казалось, что он отвержен всем человечеством, и когда он прежде, чем возобновить свое тоскливое путешествие, безнадежно оглянулся по сторонам, ему почудилось, что мир стал больше, ночь — глубже и чернее; но он угрюмо продолжал путь, опустив голову, словно пробираясь сквозь густой кустарник. Вдруг он почувствовал под ногами доски и, подняв голову, увидел красный фонарь на конце мола. Он дошел до самого края и остановился под фонарем, прислонившись к столбу и смотря на рейд, где два стоящих на якорях корабля медленно покачивали свои стройные мачты среди звезд. Конец мола; еще шаг — и конец жизни; конец всему. Так лучше. Что еще можно сделать? Ничто не возвращается. Он ясно видел это. Уважение и восхищение всех этих людей, старые привычки и старые привязанности — все внезапно кончилось ясным сознанием причины его позора. Он все это видел; и на время вышел из самого себя, вышел из своего эгоизма, из постоянной занятости своими интересами и своими желаниями, вышел из храма своего «я», из круга личных мыслей.

Его мысли обратились к дому. Стоя в теплой тишине звездной тропической ночи, он чувствовал дыхание резкого восточного ветра, он видел высокие узкие фасады высоких домов под светом облачного неба; и на грязной набережной обтрепанную, высокую фигуру, — терпеливое, выцветшее лицо усталого человека, зарабатывавшего хлеб детям, поджидающим его в мрачном доме. Было тоскливо, тоскливо. Но это не вернется никогда. Что общего между всем этим и умным Виллемсом, счастливым Виллемсом? Он оторвал себя от этого дома много лет тому назад. Так было лучше для него тогда. Лучше для них теперь. Все это миновалось и никогда не вернется; вдруг он вздрогнул, увидя себя одиноким перед лицом неведомых, страшных опасностей.

Первый раз в жизни он испугался будущего, потому что потерял веру в себя, веру в свое счастье. И он разрушил его сам, так глупо, своими собственными руками.

IV

Его раздумье, словно медленно плывшее к самоубийству, было прервано Лингардом, который, с громким «Наконец-то я тебя нашел», грузно положил ему руку на плечо. Виллемсу этот грубый дружеский голос был внезапным, но мимолетным облегчением, сменившимся еще более острым приступом гнева и бесплодного сожаления. Этот голос напоминал ему самое начало его многообещавшей карьеры, конец которой был теперь ясно виден с конца мола, где оба они стояли. Он стряхнул с себя дружескую руку и с горечью произнес:

— Все это по вашей вине. Толкните меня теперь, столкните в воду. Я стоял здесь, ожидая помощи. Вы самый подходящий из всех людей. Вы помогли мне тогда, помогите и теперь.

— Я найду тебе лучшее употребление, чем просто отправить к рыбам, — серьезно сказал Лингард, беря Виллемса за руку и мягко уводя его по молу. — Я целый день носился по городу, как муха, стараясь тебя отыскать. Я слышал многое. Я тебе скажу прямо, Виллемс, — ты не святой — это ясно. И держал ты себя не особенно умно. Я не бросаю в тебя камнями, — быстро добавил он, заметив, что Виллемс старается высвободиться, — но я не намерен и приукрашивать. Не привык. Слушай спокойно. Можешь?

С жестом покорности и полусдавленным стоном Виллемс подчинился более сильной воле, и оба они медленно зашагали взад и вперед по гулким доскам; Лингард посвящал Виллемса в подробности его несчастья. После первых слов Виллемс перестал удивляться, уступая более сильному чувству возмущения. Так это Винк и Леонард сослужили ему такую службу. Они следили за ним, подсмотрели его проступки и донесли Гедигу. Они подкупали темных китайцев, выуживали признания у пьяных шкиперов, нашли каких-то лодочников и так добрались до всех его прегрешений. Подлость этой интриги ужаснула его. Он еще понимал Винка. Они не любили друг друга. Но Леонард! Леонард!

— Но, капитан Лингард, — воскликнул он, — ведь он лизал мне ноги.

— Да, да, — брезгливо ответил Лингард, — мы это знаем, и ты всячески старался всунуть их ему поглубже в горло. Это никому не нравится, любезный.

— Я всегда помогал этой голодной ораве, — возбужденно продолжал Виллемс, — Они ни в чем не знали отказа. Им никогда не приходилось просить дважды.

— Вот именно. Твоя щедрость тревожила их. Они спрашивали себя, откуда все это берется, и решили, что безопаснее будет от тебя избавиться. В конце концов Гедиг поважнее тебя, мой друг, и они также имеют на него некоторые права.

— Что вы имеете в виду, капитан Лингард?

— Что я имею в виду? — медленно повторил Лингард. — Да неужели ты хочешь меня уверить, будто не знаешь, что твоя жена — дочь Гедига. Ну?

Виллемс остановился, шатаясь.

— А. Я понимаю… — глухо произнес он. — Я не знал… недавно я подумал, что… Но, нет, я не догадывался.

— Эх ты, простофиля, — пожалел его Лингард, — Честное слово, — пробормотал он про себя, — я уверен, что он не знал. Ну, ну, успокойся, подтянись. В чем же беда? Она тебе хорошая жена.

— Восхитительная, — сказал Виллемс унылым голосом, глядя вдаль, поверх черной, мерцающей воды.

— Ну и отлично, — продолжал Лингард с возрастающим дружелюбием. — Значит, с этой стороны все благополучно. Но неужели ты думал, что Гедиг женил тебя, подарил тебе дом и что там еще из одной только любви к тебе?

— Я хорошо служил ему, — ответил Виллемс. — Как хорошо, это вы сами знаете, — я шел для него на все. Какая бы ни была работа, какой бы ни был риск — я был всегда на месте, всегда готов.

Как он ясно видел огромность своей работы и безмерность несправедливости, которой ему отплатили! Она — дочь этого человека! После этого открытия события последних пяти лет его жизни приобретали вполне ясный смысл. Первый его разговор с Жоанной произошел у ворот их дома, когда он шел на работу, в сверкающем свете раннего утра, когда женщины и цветы кажутся прекрасными даже самым унылым глазам. Его соседями была очень приличная семья, две женщины и молодой человек. Никто не заходил к ним в домик, только время от времени священник, уроженец Испанских островов. Молодого человека, Леонарда, он встречал в городе и был польщен его огромным уважением к великому Виллемсу. Он позволял ему приносить стулья, звать лакеев, мелить биллиардные кии, выражать свое восхищение напыщенными фразами. Он даже готов был терпеливо выслушивать упоминания Леонарда о «нашем дорогом отце», человеке, занимавшем официальное положение, правительственном агенте в Коти, где он — увы! — и умер от холеры, жертвой долга, как добрый католик и честный человек. Это звучало очень прилично, и Виллемс одобрял выражения подобных чувств. К тому же он гордился тем, что чужд каких-либо цветных предрассудков и расовых антипатий. Однажды он согласился выпить рюмку кюрасо на веранде дома госпожи да Соуза. Он помнил Жоанну в этот день, качающуюся в гамаке. Она и тогда была неряшлива, и это было единственное впечатление, вынесенное им из этого визита. В те чудные дни у него не было времени для любви, не было времени даже для мимолетного увлечения, но мало-помалу он привык почти ежедневно заглядывать в маленький домик, где его приветствовал визгливый голос миссис да Соуза, зовущий Жоанну прийти занимать господина от «Гедига и К°». А потом внезапный, неожиданный визит священника. Виллемсу вспомнилось его плоское, желтое лицо, его тонкие ножки, его сладкая улыбка, его сияющие черные глаза, его спокойные манеры, его туманные намеки, которых он тогда не понял. Он недоумевал, что ему нужно, и бесцеремонно отделался от него. И вдруг ему ясно вспомнилось, как однажды утром он встретил священника, выходящего из конторы Гедига, и каким нелепым ему показался этот визит. А это утро с Гедигом! Он никогда не забудет его. Он никогда не забудет, как он был удивлен, когда хозяин вместо того, чтобы сразу углубиться в дело, задумчиво посмотрел на него и потом с беглой улыбкой отвернулся к бумагам на столе. Он словно и сейчас слышит, как Гедиг, уткнувшись носом в бумаги, роняет удивительные слова, прерываемые сиплым дыханием:

— Слышал… часто заходите… весьма почтенные дамы… знал отца очень хорошо… уважаемые люди… самое лучшее для молодого человека… устроиться… Лично, очень рад слышать… дело решено… Справедливое вознаграждение заслуг… Хорошее дело, хорошее…

И он поверил! Какая доверчивость! Что за осел! Гедиг знал отца. Еще бы. Все остальные, вероятно, тоже знали; все, кроме него. Как горд он был, думая, что Гедиг благосклонно интересуется его судьбой! Как горд он был, получив приглашение Гедига провести с ним — на правах друга — несколько дней в его деревенском домике, где он мог встретить людей, людей с положением! Винк позеленел от зависти. Да, он поверил, что это хорошее дело, и взял девушку, как подарок судьбы. Как он кичился перед Гедигом своим отсутствием предрассудков. Старый негодяй, должно быть, смеялся в кулак над дурацкой доверчивостью своего служащего. Он женился на девушке, ничего не подозревая. Откуда ему было знать? Был какой-то отец, — многие знали его, говорили о нем. Тощий человек безнадежно смешанной крови, но, по-видимому, без каких-либо других недостатков. Темные родственники появились позднее, но он, — свободный от предрассудков, — не обращал на это внимания, потому что их смиренная зависимость от него дополняла его торжество. Ах ты Боже мой! Гедиг нашел легкий способ кормить эту нищенскую толпу. Он спихнул бремя своих юношеских приключений на спину своему служащему; и пока тот работал на хозяина, хозяин его обманывал; украл у него самую душу. Виллемс женился. Он принадлежал этой женщине, что бы она там ни делала! Он поклялся на всю жизнь! И этот человек посмел сегодня утром назвать его вором! Проклятие!

— Пустите, Лингард! — крикнул он, пытаясь резким движением освободиться от зоркого моряка. — Дайте мне пойти и убить этого…

— Нет! — пыхтел Лингард, крепко держа его. — Ты хочешь убить его? Сумасшедший. Стой, теперь не уйдешь! Успокойся, говорят тебе!

Они усиленно боролись; Лингард медленно теснил Виллемса к перилам. Под их ногами мол гудел, как барабан, в ночной тиши. Ближе к берегу, спрятавшись за большие ящики, сторож — туземец наблюдал за их боем. На следующий день он рассказал своим друзьям, с чувством спокойного удовлетворения, что видел ночью, как два пьяных европейца дрались на молу. Здорово сцепились! Они дрались без оружия, как дикие звери, как водится у белых людей. Нет, никто никого не убил, а то была бы возня и пришлось бы доносить по начальству. Откуда ему знать, из-за чего они дрались? Белые люди в таком состоянии дерутся без причин.

Уж Лингард начинал бояться, что ему не совладать с яростью молодого человека, как вдруг почувствовал, что мышцы Виллемса слабеют, и воспользовался этим, чтобы последним усилием прижать его к перилам. Они оба молчали, тяжело дыша, тесно сблизив лица.

— Ладно, — произнес наконец Виллемс. — Не ломайте мне спину об эти проклятые перила. Я буду спокоен.

— Ну, вот и одумался, — с облегчением сказал Лингард. — С чего это ты так рассвирепел? — спросил он, ведя его к концу мола; все еще, ради осторожности, держа его одной рукой, другой он достал свисток и громко и протяжно свистнул. Над зеркальной водой рейда донесся слабый ответный крик с одного из судов, стоящих на якоре.

— Моя шлюпка сейчас будет здесь, — сказал Лингард, — Подумай о том, что ты намерен делать. Я отплываю сегодня ночью.

— Что же мне осталось делать, кроме одного? — мрачно сказал Виллемс.

— Послушай, — начал Лингард, — я подобрал тебя мальчишкой и считаю себя отчасти ответственным за тебя. Ты давно уже взял жизнь в собственные руки, но все еще…

Он замолчал, прислушиваясь, пока не услышал равномерный скрип весел в уключинах приближающейся шлюпки; потом продолжал:

— Я все устроил с Гедигом. Ты ничего ему не должен. Возвращайся к жене. Она хорошая женщина. Возвращайся к ней.

— Но, капитан Лингард, — воскликнул Виллемс, — она…

— Это было очень трогательно, — продолжал Лингард, не обращал на него внимания. — Я был у тебя дома, надеясь найти тебя, и видел ее горе. Это было нечто душераздирающее. Она звала тебя; она умоляла меня найти тебя. Она говорила, волнуясь, бедная женщина, будто сама во всем виновата.

Ошеломленный Виллемс слушал. Старый идиот! Можно же так ошибаться! Но, если это правда, если даже это правда, — самая мысль увидеть ее опять наполняла его душу глубоким отвращением. Он не нарушил клятвы, но к ней он не вернется. Пусть она будет виновата в том, что они разошлись, в том, что священные узы порваны. Он восхищался бесконечной чистотой своего сердца; он не вернется к ней. Пусть она сама придет к нему. У него была приятная уверенность в том, что он никогда ее не увидит, и виновата в этом только она. С этой уверенностью он торжественно решил, что если она придет к нему, он примет ее с великодушным прощением, потому что такова похвальная твердость его правил. Но он колебался, надо ли открыть Лингарду возмутительную полноту своего унижения. Выгнанный из дома, и кем — собственной женой; этой женщиной, которая вчера еще едва смела дышать в его присутствии. Он молчал в нерешительности. Нет. У него не хватит мужества рассказать эту гнусную историю.

Когда шлюпка с брига вдруг показалась на черной воде возле мола, Лингард прервал тягостное молчание.

— Я всегда думал, — грустно проговорил он, — я всегда думал, что ты немного бессердечен, Виллемс, и способен отвернуться от тех, кто более всего заботится о тебе. Я взываю к лучшему, что есть в тебе: не бросай этой женщины.

— Я ее не бросал, — быстро ответил Виллемс, с сознательной правдивостью. — С какой стати мне ее бросать? Как вы справедливо заметили, она всегда была хорошей женой. Очень хорошей, тихой, послушной, любящей женой, и я ее люблю не меньше, чем она меня. Ничуть но меньше. Но вернуться теперь туда, где я… Быть среди этих людей, вчера еще готовых ползать у моих ног, чувствовать за своей спиной жало их довольных или соболезнующих улыбок — нет, я не могу. Скорее я спрячусь от них на дне моря, — продолжал он с живой решимостью. — Я не думаю, капитан Лингард, — добавил он спокойнее, — я не думаю, чтобы вы ясно представили себе, что я перенес там.

— Оно тяжело, — задумчиво пробормотал Лингард. — Но кто виноват? Кто же виноват?

— Капитан Лингард, — воскликнул Виллемс в порыве внезапного вдохновения, — если вы меня оставите здесь, на молу, это будет равносильно убийству. Я никогда в жизни не вернусь туда, жена там или не жена. Лучше просто перережьте мне горло.

Старый моряк вздрогнул.

— Не пытайся испугать меня, Виллемс, — сказал он серьезно и замолчал.

В бесстыдном отчаянии Виллемса он с беспокойством слышал шепот своей собственной нелепой совести. Он думал несколько минут с нерешительным видом.

— Я бы мог посоветовать тебе пойти и утопиться, и черт с тобой, — сказал он с неудавшейся напускной грубостью, — но я не скажу этого. Мы отвечаем друг за друга, как это ни грустно. Мне стыдно, но я понимаю твою пакостную гордость. Я понимаю.

Он тяжело вздохнул и быстро подошел к ступенькам, у которых ждала его шлюпка, тихо поднимаясь и опускаясь на легкой, невидимой зыби.

— Эй, внизу! Есть фонарь? Зажгите и подайте наверх, кто — нибудь. Живо! — Он вырвал лист из записной книжки, лизнул карандаш и ждал, нетерпеливо стуча ногой.

— Я в этом разберусь, — шептал он про себя. — Я это выведу на чистую воду, уж я сумею. Будет ли наконец фонарь, черепаший сын? Я жду.

Свет фонаря, упавший на бумагу, успокоил его профессиональное раздражение, и он стал быстро писать; его росчерк образовал в бумаге треугольную дыру.

— Снеси это в дом этого белого туана. Я пришлю за тобой шлюпку через полчаса.

Матрос осторожно поднес фонарь к лицу Виллемса.

— Этого туана? Я знаю.

— Так живо, — сказал Лингард, принимая фонарь. Человек побежал бегом.

— Передай самой госпоже! — крикнул Лингард ему вслед.

Когда матрос исчез, он обратился к Виллемсу:

— Я написал твоей жене. Если ты не намерен вернуться домой совсем, то тебе незачем туда ходить, чтобы только прощаться. Иди, как ты есть. Я не хочу, чтобы эта бедная женщина мучилась. Уж я сделаю, чтобы вы ненадолго были разлучены. Положись на меня.

Виллемс вздрогнул, потом улыбнулся в темноте.

— Этого бояться нечего, — прошептал он загадочно. — Я полагаюсь на вас вполне, капитан Лингард, — добавил он громче.

Лингард стал спускаться первый, подняв фонарь и говоря через плечо:

— Это второй раз, Виллемс, что я беру тебя в свои руки. Помни, что это и последний раз. Второй раз; вся разница только и том, что тогда ты был бос, а теперь в сапогах. Это за четырнадцать лет. При всей твоей толковости! Успех не из больших! Очень незначительный успех!

Он остановился на нижней площадке лестницы. Свет от фонаря падал на поднятое лицо загребного, державшего шлюпку наготове для капитана.

— Ты понимаешь, — продолжал он свои рассуждения, вертя в руке фонарь, — ты так запутался среди этих конторских крыс, что не мог уже выпутаться. Вот к чему ведут такие разговоры и такая жизнь. Человек видит столько лжи, что начинает лгать самому себе. Да, — сказал он брезгливо, — есть одно только место для честного человека. Море, голубчик, море! Но ты не хотел; ты считал, что оно дает слишком мало денег. Ну и что же получилось?

Он задул фонарь и, вскочив в шлюпку, с дружеской заботливостью протянул руку Виллемсу. Виллемс сел молча рядом с ним, шлюпка отвалила и по широкой дуге понеслась к бригу.

— Все ваше сочувствие, капитан Лингард, на стороне моей жены, — угрюмо сказал Виллемс, — Или, по-вашему, я так уж счастлив?

— Нет, нет! — сердечно перебил его Лингард, — Я больше не скажу ни слова. Я должен был высказаться. Ведь я знал тебя, можно сказать, ребенком. Теперь я забуду. Но ты еще молод. Жизнь длинна, — продолжал он с бессознательной горечью. — Пусть это тебе послужит хорошим уроком.

Он дружелюбно положил руку на плечо Виллемса, и оба молчали, пока шлюпка не пристала к трапу.

Поднявшись на палубу, Лингард отдал распоряжения помощнику и повел Виллемса на ют, где уселся на одну из медных шестифунтовых пушек, которыми судно было вооружено. Шлюпка снова отчалила за посланным матросом. Как только она показалась обратно, темные фигуры появились на рангоуте брига, паруса упали фестонами, шумя тяжелыми складками, и неподвижно повисли на реях в мертвом молчании ясной и влажной ночи. С бака донеслось звяканье брашпиля, и вскоре голос старшего помощника уведомил Лингарда, что канат подтянут.

— Стоп шпиль! — прокричал Лингард в ответ. — Мы подождем берегового ветра, чтобы сняться с якоря.

Он подошел к Виллемсу, сидевшему на светлом люке, сгорбившись, с опущенной головой, вяло свесив руки между колен.

— Я собираюсь свезти тебя в Самбир, — сказал он. — Ты никогда не слышал об этом месте? Это вверх по моей реке, знаешь, той, о которой так много говорят и так мало знают. Я нашел проход для судна размеров «Искры». Он не легкий. Ты увидишь. Я покажу тебе. Ты довольно времени провел на море, чтобы это интересовало тебя… Жалко, что ты не держался моря. Ну, так вот, я иду туда. У меня там свой торговый пункт. В компании с Олмэйром. Ты его знаешь, он служил у Гедига. О, он живет там, как король. Я всех их держу в руках. Раджа мой старый друг. Мое слово закон, и я там единственный коммерсант. Ни один европеец, кроме Олмэйра, не был там. Ты спокойно проживешь там, пока я не вернусь после рейса на запад. Тогда увидим, что можно сделать для тебя. Не бойся. Я уверен, что ты не выдашь мой секрет. Молчи насчет моей реки, когда снова будешь среди торговцев. Многие дорого дали бы, чтобы разузнать про нее. Знаешь, что я тебе скажу: оттуда-то я и достаю весь свой индийский тростник, гуттаперчу. Просто неисчерпаемое количество, дорогой мой.

Слушая Лингарда, Виллемс быстро поднял голову, но скоро снова опустил ее на грудь в унылом сознании, что сведения, которых он и Гедиг так добивались, пришли слишком поздно. Он сидел в вялой позе.

— Ты поможешь Олмэйру в торговле, если захочешь, — продолжал Лингард, — хотя бы для того, чтобы убить время, пока я не вернусь. Недель шесть, не больше.

Сырые паруса шумно трепетали над ними в первом дуновении легкого бриза; потом, когда посвежело, бриг повернулся к ветру и затихшие паруса тихо легли на стеньгу. Помощник капитана не громко, но отчетливо произнес на темных шканцах:

— Вот и бриз. Какой курс, капитан Лингард?

Глаза Лингарда, раньше устремленные вверх, скользнули по сгорбленной фигуре человека, сидящего на светлом люке. Он на мгновение как будто задумался.

— Норд, норд, — сказал он с раздражением, как бы недовольный собственной мыслью. — И поторопитесь. Каждый порывчик ветра стоит денег в этих морях!

Он заснул, слушая скрип блоков и потрескивание бейфутов, пока брасопили мачты. Паруса были поставлены и люди снова посланы на брашпиль, а он все еще стоял, погруженный в думы. Он очнулся только тогда, когда босой матрос молча проскользнул мимо него, направляясь к штурвалу.

— Лево руля! Лево на борт! — грубым морским голосом сказал он матросу, лицо которого вдруг возникло из мрака в круге света, отбрасываемого кверху лампами нактоуза.

Якорь был принайтовлен по-походному, реи обрасоплены, и бриг начал тихо выходить с рейда. Море проснулось, рассекаемое острым водорезом, и тихо зашептало скользящему кораблю томным и журчащим шепотом, которым оно иногда говорит с теми, кого оно любит и лелеет. Лингард стоял с довольной улыбкой у гакаборта и слушал, пока «Искра» не поравнялась с другим единственным судном, стоящим на якоре.

— Смотри, Виллемс, — позвал он, — Видишь этот барк? Это арабское судно. Европейцы большей частью уже отказались, но этот молодец часто идет у меня в кильватере, надеясь вытеснить меня из того местечка. Но пока я жив, этого не будет. Знаешь, Виллемс, я принес процветание той стране. Я усмирил их распри, и они все выросли у меня на глазах. Теперь там мир и счастье. Таким хозяином, как я, там никогда не будет его нидерландское превосходительство в Батавии, даже если какая-нибудь праздная канонерка и наткнется наконец на эту реку. Я не хочу пускать туда арабов с их ложью и интригами. Я не допущу этой ядовитой породы, если даже это будет стоить мне состояния.

«Искра» медленно прошла на траверсе барка и начала уже оставлять его позади, когда на юте арабского судна вдруг появилась белая фигура и раздался голос:

— Привет радже Лауту!

— Вам привет, — ответил Лингард, справившись со своим недоумением. Затем, с мрачной улыбкой, он повернулся в Виллемсу.

— Это голос Абдуллы. Удивительно вежливым он стал. Что бы это могло значить? Такая же у него и наглость. Все равно! Ни его вежливость, ни его наглость меня не трогают. Я знаю, что этот молодец снимется с якоря и кинется за мной вдогонку. Мне это безразлично! Я обгоню все, что только плавает в этих морях, — добавил он, окидывая горделивым и любящим взглядом высокие и изящные мачты брига.

V

— Это было начертано у него на челе, — сказал Бабалачи, подбрасывая веток в костер, возле которого он сидел на корточках, и не глядя на Лакамбу, лежащего, опершись на локоть, по ту сторону огня. — У него на челе было написано, когда он родился, что он кончит жизнь во мраке, и теперь он похож на человека, идущего темной ночью с открытыми глазами, но ничего не видящего. Я знал его хорошо, когда у него были рабы, и много жен, и много товара, и торговые прау, и прау для боя. Да! Он был великим бойцом в дни, когда дыхание всемилостивейшего еще не потушило света в его глазах. Он был паломником и наделен многими добродетелями. Он был храбр, его рука была открыта, и он был великим пиратом. Много лет он предводительствовал людьми, пившими кровь на морях; первый в молитве и первый в бою! Разве я не стоял за ним, когда его лицо было обращено к западу? Разве я не глядел вместе с ним на корабли с высокими мачтами, горевшие прямым пламенем на тихой воде? Разве я не следовал за ним темными ночами среди спящих людей, которые просыпались только затем, чтобы умереть? Его меч был быстрее небесного огня, он разил раньше, чем успевал сверкнуть. Ай, туан! Да, это были дни, и это был вождь тогда, и сам я был моложе.

Он с угрюмым сожалением покачал головой и снова подбросил веток в огонь. Вспышка пламени осветила его широкое, темное, рябое лицо, на котором его большие губы, вымазанные соком бетеля, походили на глубокое кровавое отверстие свежей раны. Отсвет костра ярко блеснул в его единственном глазу, придав ему на миг свирепую живость, которая погасла вместе с недолговечным пламенем. Быстрыми движениями обнаженных рук он собрал угли в кучу, затем, вытерев горячую золу об юбку — его единственную одежду, обхватил свои тонкие ноги переплетенными пальцами и положил подбородок на поднятые колени. Лакамба слегка шевельнулся, не меняя положения и не отводя мечтательно неподвижных глаз от тлеющих углей костра.

— Да, — однозвучно продолжал Бабалачи, — да. Он был богат и силен, а теперь живет подаянием: старый, слабый, слепой, без друзей, кроме дочери. Раджа Паталоло дает ему рис, а бледная женщина — его дочь — готовит ему его, потому что у него нет раба.

— Я видел ее издалека, — пробормотал Лакамба презрительно. — Сука с белыми зубами, вроде женщин из оранг-путиха.

— Так, так, — согласился Бабалачи, — но ты не видел ее вблизи. Ее мать была женщиной с запада, багдадской женщиной с закрытым лицом. Теперь она ходит с открытым лицом, как наши женщины, потому что она бедна, а он слеп, и никто никогда не подходит к ним, разве только за заговором или молитвой, и то спешат уйти, опасаясь его гнева и руки раджи. Ты никогда не был на том берегу реки?

— Давно не был. Если я пойду…

— Правда, правда! — перебил его Бабалачи. — Но я часто хожу один, — для твоей пользы, — смотрю и слушаю. Когда настанет время; когда мы вместе пойдем к усадьбе раджи, мы войдем — и останемся.

Лакамба сел и мрачно посмотрел на Бабалачи.

— Это хорошо повторить раз, ну два раза, но когда это слышишь слишком часто, это становится глупо, как лепет ребенка.

— Много, много раз видел я тучи на небе и слышал завывание ветра в дождливую пору, — сказал внушительно Бабалачи.

— А где же твоя мудрость? Она, должно быть, осталась с ветром и тучами прошлых дней, я не слышу ее в твоих речах.

— Вот слова неблагодарного! — воскликнул Бабалачи с внезапным ожесточением. — Поистине наше спасение только в нем, в всемогущем, в возносящем тех…

— Тише! Тише! — проворчал встревоженный Лакамба. — Это ведь только дружеский разговор.

Бабалачи вернулся к прежней позе, бормоча что-то про себя. Немного погодя он начал опять, возвышая голос:

— С тех пор как раджа Лаут оставил другого белого человека в Самбире, дочь слепого Омара Эль-Бадави говорила не только моим ушам.

— Вряд ли белый человек стал бы слушать дочь нищего, — усомнился Лакамба.

— Ай! Я видел…

— Что ты видел? Одноглазый! — презрительно воскликнул Лакамба.

— Я видел, как чужой белый человек шел по узкой тропинке, когда солнце еще не успело высушить росу на кустах, и я слышал его шепот, когда он через дым утреннего костра разговаривал с той женщиной, у которой большие глаза и бледная кожа. Женщина телом, но мужчина сердцем! Она не знает ни страха, ни стыда. Я слышал и ее голос.

Он два раза с мудрым видом кивнул Лакамбе и предался молчаливым размышлениям, устремив свой одинокий глаз на прямую стену леса на том берегу. Лакамба лежал молча, глядя в пространство. Под ними река Лингарда тихо плескалась между свай, поддерживающих бамбуковую пристань маленькой сторожки, возле которой они лежали. За сторожкой тянулось давно заброшенное рисовое поле; с трех сторон оно было окаймлено непроходимой чащей девственного леса, а четвертая сторона переходила в илистый берег реки. Не чувствовалось ни малейшего дыхания ветра ни на земле, ни на реке, но высоко, в прозрачном небе, маленькие облака неслись мимо луны, то показывающейся в серебристом сиянии, то прячущей лицо в черном мраке. Порой, далеко, на середине реки, выскакивала рыба с коротким всплеском, самая отчетливость которого показывала всю глубину царящего кругом молчания, сразу поглощавшего мимолетный звук.

Лакамба задремал, но бдительный Бабалачи сидел задумавшись. Луна, продолжая утомительный и безмолвный путь, достигла наибольшей высоты и, казалось, повисла без движения над их головами. Бабалачи раздул костер и разбудил товарища, который сел, зевая и дрожа, с видимым неудовольствием.

Бабалачи снова заговорил голосом, похожим на шепот ручья, текущего по камням. Лакамба слушал молча, но внимательно. Это были местные честолюбцы, здешние цыгане, малайские авантюристы. В первые годы поселения, еще до того, как правитель Паталоло стряхнул власть султана Коти, Лакамба появился на реке с двумя торговыми суденышками. Он был разочарован, найдя некоторое подобие организации среди поселенцев различных рас, признающих нетяжкую власть старого Паталоло, и был настолько неполитичен, что не скрыл своего разочарования. Он объявил, что он человек с востока, из тех стран, где нет власти белых, что он из угнетенного племени, но княжеской крови. И действительно, он очень походил на изгнанного князя. Он был недоволен, неблагодарен, беспокоен, полон зависти и готов к интригам, с громкими словами и пустыми обещаниями на устах. Он был упрям, но воля его состояла из мимолетных побуждений, слишком коротких, чтобы когда-нибудь привести его к цели его стремлений. Принятый холодно подозрительным Паталоло, он расчистил, не спрашивая разрешения, кусок земли на хорошем месте в четырнадцати милях от Самбира, вниз по реке, и построил там себе дом, обнеся его высоким частоколом. Устроившись на новом месте, Лакамба принялся за интриги. Ссора между Паталоло и султаном Коти была делом его рук, но не привела к ожидаемому им результату, так как султан находился слишком далеко, чтобы быть в состоянии в достаточной мере поддержать его. Разочаровавшись в этом замысле, он быстро организовал восстание бугийских поселенцев и осадил старого раджу в его ограде с великим шумом и немалыми надеждами на успех; но тогда на сцене появился Лингард с вооруженным бригом, и волосатый палец старого моряка, погрозив Лакамбе, укротил его воинственный пыл. Никто не желал сталкиваться с раджой Лаутом, и Лакамба, немедленно смирившись, превратился в полуземледельца, полуторговца. По-прежнему верный своей роли претендента на престол, он не признавал установленных властей, угрюмо ответив посланцу раджи, требовавшему налог с обрабатываемого поля, что раджа может сам явиться за ним. По совету Лингарда, Лакамбу оставили в покое, несмотря на его своенравие; и довольно долго он жил спокойно среди своих жен и приверженцев, лелея непрестанную и необоснованную надежду на лучшие дни, которая, по-видимому, обязательна для каждого изгнанного величества.

Но дни шли, не принося перемен. Надежда слабела, и пылкие стремления сжигали самих себя, оставляя лишь слабо тлеющие искры в груди, пока Бабалачи не раздул их снова в яркое пламя. Бабалачи был морской разбойник, настоящий оранг-лаут, живший в дни благополучия набегами и грабежом побережий и кораблей и зарабатывающий пропитание честным и скучным трудом, когда приходила невзгода. Он набрался опыта и мудрости во многих странах, а присоединившись к Омару Эль-Бадави, притворился крайне благочестивым. Он был храбр и кровожаден без всякой рисовки и ненавидел белых людей, мешающих резать, похищать, поджигать и торговать рабами, что является единственными занятиями, достойными настоящего моряка. Он понравился бесстрашному Омару Эль-Бадави, предводителю брунийских пиратов, и был верным его товарищем долгие годы удачного разбоя.

Когда же эта продолжительная карьера убийств, грабежей и насилий получила первый серьезный отпор со стороны белых людей, он твердо стал за своего вождя, смело глядел на рвущиеся ядра, не устрашился пламени горящего укрепления, смерти товарищей, криков женщин, плача детей; не устрашился гибели и разрушения всего того, что казалось ему необходимым для счастливой и славной жизни. Ясно видя неизбежный конец, он продолжал драться с бешеной энергией. Когда настал конец и взорвался пороховой склад, Бабалачи пошел искать своего вождя. Он нашел его полумертвым и слепым, оставленным всеми за исключением дочери Аиссы; сыновья пали еще раньше, как подобает храбрецам. С помощью мужественной девушки Бабалачи отнес Омара в легкий челнок и благополучно скрылся вместе с немногими товарищами. Пробираясь через темную и молчаливую сеть протоков и заливов, беглецы слышали крики матросов с канонерки, бравших приступом пиратскую деревню. Аисса, сидя на высоком юте и держа темную, налитую кровью голову отца у себя на коленях, взглянула на Бабалачи бесстрашными глазами.

— Они не найдут там ничего, кроме дыма, крови, трупов и женщин, сошедших с ума от страха, — печально проговорила она.

Бабалачи, сжимая правой рукой глубокую рану на плече, ответил с грустью:

— Они очень сильны. Борясь с ними, мы можем только умереть. И все-таки, — добавил он с угрозой, — некоторые из нас еще живы! Некоторые из нас еще живы!

Одно время он мечтал о мщении, но его мечты были рассеяны холодным приемом султана Сулу, у которого они искали приюта и который оказал им презрительное и брезгливое гостеприимство. Пока Омар, с помощью ухаживающей за ним Аиссы, оправлялся от ран, Бабалачи усердно подлизывался к высокому властителю, простершему над ними длань защиты. Однако когда Бабалачи осторожно предложил ему грандиозный и прибыльный набег, который должен был опустошить остров от Терната до Ачина, султан прогневался.

— Знаю я вас, людей с запада! — закричал он, — Ваши слова-яд для ушей властителя. Вы подстрекаете к поджогам, убийствам и грабежам, а на наши головы падает мщение за кровь, которую вы пьете. Вон!

Ничего нельзя было поделать. Времена переменились. Так переменились, что, когда испанский фрегат появился перед островом и султану было послано требование выдать Омара и его товарищей, Бабалачи не был удивлен, узнав, что они должны стать жертвами политики. Однако между этим ясным пониманием опасности и безропотным подчинением была большая разница. Началось второе бегство Омара. Началось оно с оружием в руках, потому что небольшому отряду пришлось ночью сражаться у бухты, чтобы захватить легкие челны, в которых уцелевшие и бежали. Воспоминание об этом побеге доныне живет в сердцах храбрых людей. Они говорят о Бабалачи и сильной девушке, несшей слепого отца под огнем военного корабля. Они говорят о битве; о мучениях жажды среди моря в утлых челнах; о тех, кто умер… Многие умерли. Немногие спаслись. Вождь, девушка и еще один, ставший потом великим.

Не было и тени будущего величия в скромном приезде Бабалачи в Самбир. Он прибыл с Омаром и Аиссой на небольшом судне, нагруженном зелеными кокосовыми орехами, и выдал себя за владельца суденышка и груза. Каким образом Бабалачи, спасшийся в маленьком челне, закончил свое опасное путешествие на судне, нагруженном ценным товаром, останется тайной моря. По правде говоря, никто особенно и не расспрашивал. Ходили слухи о пропаже торгового судна, принадлежащего Менадо, но они были очень смутны и остались неясными. Бабалачи рассказал целую историю, но — надо отдать справедливость Паталоло и его знанию людей — ей не поверили. Когда раджа высказал свои сомнения, Бабалачи спокойно спросил его, может ли он допустить, чтобы два пожилых человека, с одним глазом на двоих, и молодая женщина могли захватить что — нибудь силой? Пророк учит нас милосердию. Есть милосердые люди, руки открыты для нуждающихся. Паталоло недоверчиво покачал седой головой, и Бабалачи отступил с возмущенным видом и пошел искать покровительства у Лакамбы. Два человека, составлявшие команду суденышка, последовали за ним в усадьбу этого магната. Слепой Омар и Аисса остались под покровительством раджи, а раджа конфисковал груз.

Прау был вытащен на отмель и, гния под дождем, коробясь на солнце, развалился и мало-помалу превратился в дым очагов поселка.

В усадьбе Лакамбы Бабалачи чувствовал себя как дома, и его особенное положение и влияние были скоро признаны даже женщинами. Он имел чисто бродяжнический дар подчиниться обстоятельствам и приноровиться к окружающему. Своей готовностью учиться на опыте презрению к скороспелым принципам, необходимому истинному государственному человеку, он превосходил самых искусных политиков; он был настолько убедителен и настойчив, что полностью руководил шатким умом Лакамбы, где стойким было только одно недовольство. Бабалачи поддерживал это недовольство, он разжигал угасающие стремления, он умерял естественное желание бедного изгнанника достигнуть высокого и выгодного положения. Буйный по природе, он отговаривал Лакамбу применять силу, так как ясно представлял себе трудность положения. По той же причине он, ненавидя белых людей, до известной степени допускал возможное покровительство голландцев. Но только нельзя было торопиться. Что бы ни думал его хозяин, по его мнению — попытка отравить старого Паталоло не принесет пользы. Конечно, это можно сделать; а потом что? Пока влияние Лингарда велико, пока Олмэйр, представитель Лингарда, является крупным промышленником в округе, Лакамбе не стоит, — даже если бы это оказалось возможным, — брать в свои руки власть над молодым государством. Убийство же Олмэйра и Лингарда дело настолько трудное и рискованное, что с этим следует повременить. Нужен союз; нужно кого-нибудь выдвинуть против белых людей, нужно найти лицо, благоволящее к Лакамбе и в то же время находящееся в хороших отношениях с голландским правительством. Нужен богатый и уважаемый купец. Такое лицо, крепко обосновавшись в Самбире, помогло бы вытеснить старого раджу, отнять у него власть или даже жизнь, если на то пошло. Затем необходимо было бы обратиться к оранг-бланду за флагом; за признанием оказанных услуг; за покровительством, которое оградит их навсегда! Слово богатого и надежного купца имело бы все для батавского правителя. Первое, что нужно сделать, найти такого союзника и уговорить его поселиться в Самбире. Белый купец не годился. Белый человек не сойдется с ними в мыслях, на него нельзя будет положиться. Нужный им человек должен быть богат, неразборчив, иметь много последователей и пользоваться известностью на островах. Такого человека можно найти среди арабских купцов. Ревность Лингарда — говорил Бабалачи — ограждает реку от всех купцов. Одни боятся, другие не знают, как пробраться туда; иные не знают о самом существовании Самбира; многие считают неблагоразумным навлекать на себя гнев Лингарда ради сомнительных выгод, которые им может дать торговля с малоизвестным поселением. Большинство из них нежелательно и неблагонадежно. И Бабалачи с сожалением вспоминал людей, которых он знавал в свои молодые годы: богатых, решительных смелых, бесшабашных, готовых на все. Но что грустить о прошлом и говорить о мертвых? Есть один человек — живой, великий — неподалеку…

Таков был план, который Бабалачи изложил своему честолюбивому покровителю. Лакамба согласился, но ему не нравилось, что все это потребует много времени. В своей страстной жажде денег и власти безрассудный изгнанник готов был довериться первому попавшемуся головорезу, и Бабалачи стоило большого труда удерживать его от необдуманных порывов. Ни в коем случае нельзя подавать виду, что они в чем-либо пытаются изменить социальную и экономическую жизнь Самбира. Всегда возможна неудача, и в таком случае месть Лингарда будет быстрой и решительной. Рисковать нельзя. Необходимо ждать.

Тем временем Бабалачи скитался по селению, переходил от костра к костру, выведывал настроения и мнения, всегда распространяя слух о своем скором отъезде. По ночам он часто брал самый маленький челн Лакамбы и бесшумно отправлялся с таинственным визитом к своему старому вождю на тот берег реки. Омар жил в благоухании святости под крылом у Паталоло. Между бамбуковым забором, окружающим дом раджи, и лесной чащей раскинулась банановая плантация, и на ее дальнем конце стояли два маленьких домика на низких сваях под сенью редких плодовых деревьев, окаймлявших прозрачный ручей, который, начинаясь где-то за домом, стремительно бежал к недалекой реке. Вдоль ручья узенькая тропинка вела через густо заросшую, заброшенную пасеку к банановой плантации и к домикам, в которых раджа поместил Омара. Величавое благочестие Омара, его проницательная мудрость, его многочисленные несчастья и суровое мужество, с каким он переносил свое увечье, произвели на Паталоло сильное впечатление. Часто в полуденный жар старый правитель Самбира запросто навещал слепого араба и долго сидел у него, сосредоточенно слушая мудрые речи. По ночам приходил Бабалачи и тревожил сон Омара, но тот никогда не упрекал его этим. Аиссе, молча стоявшей у дверей одного из домиков, видно было, как старые друзья тихо сидят у костра, разведенного на площадке, и до позднего часа о чем-то шепчутся. Она не могла разобрать слов, но с любопытством следила за их бесформенными тенями. Наконец Бабалачи вставал, брал ее отца за руку, вел его обратно в дом, расстилал для него циновки и бесшумно удалялся. Однако часто, вместо того чтобы уйти, Бабалачи, не зная, что Аисса его видит, возвращался к костру и долго сидел там в глубоком раздумье. Аисса смотрела с почтением на мудрого и храброго человека, которого она привыкла, с тех пор как помнила себя, видеть рядом со своим отцом, сидящим одиноко и задумчиво тихой ночью у догорающего костра, с неподвижным телом, но с мыслью, бродящей в стране воспоминаний или, может быть, ищущей путей в неверной беспредельности грядущего.

Бабалачи встревожился приездом Виллемса, потому что это увеличивало силу белого человека. Впоследствии он переменил свое мнение. Однажды ночью он встретил Виллемса на тропинке, ведущей к дому Омара, а позже заметил, не очень тому удивясь, что слепой араб, по-видимому, ничего не знает о прогулках белого пришельца поблизости от его жилья. Зайдя как-то неожиданно днем, Бабалачи видел как будто белую куртку, мелькнувшую в кустах на том берегу ручья. В этот день он задумчиво наблюдал за Аиссой, когда она хлопотала, приготовляя вечерний рис; но перед заходом солнца он торопливо попрощался и ушел, невзирая на гостеприимное приглашение Омара, во имя аллаха, разделить с ними трапезу. В тот же вечер он встревожил Лакамбу известием, что настало время сделать первый шаг в давно задуманной игре. Лакамба возбужденно просил объяснений. Бабалачи покачал головой и показал пальцем на мелькающие тени двигающихся женщин и неясные очертания мужчин, сидящих у костров на дворе. Он объявил, что здесь не вымолвит ни слова. Когда же весь дом уснул, Бабалачи с Лакамбой молча прошли мимо спящих групп, направляясь к берегу, сели в челн и бесшумно направились к заброшенной сторожке на старом рисовом поле. Там они были в безопасности от нескромных глаз и ушей и могли всегда объяснить свою поездку желанием подстрелить оленя, так как это место было известно как водопой всякого рода дичи. Здесь, в полном уединении, Бабалачи посвятил внимательного Лакамбу в свой план. Его мысль состояла в том, чтоб использовать Виллемса для подрыва влияния Лингарда.

— Я знаю белых людей, туан, — сказал он в заключение, — Я их видел во многих странах. Они всегда рабы своих желаний, всегда готовы отдать свою силу и разум в руки женщины. Судьба правоверных начертана рукой всемогущего, но те, кто поклоняется многим богам, приходят в мир с гладким лбом, чтобы любая женщина могла отметить его гибелью. Пусть один белый человек уничтожит другого. По воле всевышнего все они глупцы. Они умеют быть верными своим врагам, но по отношению друг к другу они знают только обман. Ай! Я видел! Я видел!

Он вытянулся во всю длину у костра и закрыл глаза, уснув или притворяясь спящим. Лакамба, не вполне еще убежденный, долго сидел, устремив взор на потухающие угли. Время шло, белый туман поднялся с реки, и ущербная луна, склоняясь к вершинам леса, казалось, искала отдыха у земли, как своенравный скиталец-любовник, который, наконец, возвращается, чтобы склонить утомленную голову на грудь возлюбленной.

VI

— Одолжите мне ваше ружье, Олмэйр, — сказал Виллемс, сидя за столом, на который коптящая лампа бросала красноватый свет, освещая неубранные остатки обеда. — Мне хочется, когда взойдет луна, пойти поискать оленя.

Олмэйр, сидевший боком к столу, раздвинув локтем грязные тарелки, вытянув ноги и устремив глаза на кончик травяных туфель, отрывисто засмеялся.

— Вы могли бы ответить да или нет, вместо того, чтобы производить этот не особенно приятный шум, — заметил Виллемс с холодным раздражением.

— Я ответил бы, если б верил хоть единому слову из того, что вы говорите, — ответил Олмэйр, не меняя позы и говоря медленно, останавливаясь, будто бросая слова на пол. — А так — какой смысл? Вы знаете, где ружье. Вы можете взять его или не брать. Ружье. Олень. Чепуха! Охотиться на оленя! Вы за… газелью гоняетесь, мой дорогой гость. Для этой дичи вам нужны золотые кольца и шелковые саронги, мой могучий охотник. И этого вы не получите, сколь бы ни просили, я вам говорю. Целыми днями среди туземцев. Много вы мне помогаете, нечего сказать.

— Вам не следует так много пить, Олмэйр, — произнес Виллемс, стараясь небрежностью тона прикрыть свою ярость. — У вас слабая голова. Всегда была слабая, насколько я помню по Макассару. Вы слишком много пьете.

— Я пью свое, — отрезал Олмэйр, быстро поднимая голову и бросая на Виллемса свирепый взгляд.

Эти два представителя высшей расы с минуту дико глядели друг на друга, затем одновременно, будто по уговору, отвернулись и встали. Олмэйр, сбросив туфли, улегся в гамак, повешенный между двумя колоннами веранды, чтобы можно было пользоваться малейшим ветерком жаркого времени года, а Виллемс, нерешительно постояв у стола, молча сошел с веранды и прошел через двор к маленькой деревянной пристани, у которой несколько маленьких челнов и два больших белых вельбота дергались на коротких причалах и стукались друг о друга в быстром течении реки.

Он вскочил в самый маленький челн, неуклюже закачался, отдал конец и, слишком сильно оттолкнувшись, чуть не перевернулся. Пока он снова пришел в равновесие, челн успел отплыть сажен на двадцать. Он опустился на колени на дно суденышка и сильными взмахами весла начал грести против течения. Олмэйр, обхватив руками колени, выпрямился в гамаке и, полуоткрыв рот, глядел на реку; вдруг он различил челн и человека, гребущего мимо пристани.

— Я знал, что вы поедете, — крикнул он. — Но возьмете ли ружье? — добавил он, напрягая голос.

Он снова откинулся на гамак и тихо посмеивался, пока не заснул. На реке Виллемс, внимательно глядя вперед, работал веслом, загребая справа и слева, не обратив внимания на едва донесшиеся до него слова.

Прошло три месяца с тех пор, как Лингард высадил его в Самбире и спешно отплыл, оставив его на попечение Олмэйра. Белые люди плохо ужились друг с другом. Олмэйр помнил то время, когда оба они служили у Гедига и когда старший по службе Виллемс относился к нему с обидной снисходительностью, и чувствовал к своему гостю сильную неприязнь. Кроме того, он ревновал к нему Лингарда. Олмэйр женился на малайской девушке, которую старый моряк удочерил в одном из своих порывов безрассудной благотворительности, а так как брак этот не был для него счастливым, то он рассчитывал на состояние Лингарда, как на компенсацию за неудачную женитьбу. Появление нового человека, имевшего, по-видимому, какие-то права на капитана, сильно его обеспокоило, тем более что старый моряк не счел нужным познакомить мужа своей приемной дочери с историей Виллемса или посвятить его в свои намерения относительно будущей судьбы этого лица. Подозрительный с самого начала, Олмэйр остался равнодушен к попыткам Виллемса помочь ему в торговле, а когда последний отстранился, то он, с характерной для него недоброжелательностью, обиделся на это невнимание. От первоначальной холодной вежливости они перешли сначала на молчаливую неприязнь, затем на открытую вражду, и оба с нетерпением ждали Лингарда, желая положить конец положению, становившемуся с каждым днем все нестерпимее. Время тянулось медленно. Виллемс, наблюдая повторяющиеся восходы солнца, думал с тоской, принесет ли этот день какую-нибудь перемену в смертной скуке его существования. Ему недоставало той деловитой и деятельной жизни, которая казалась ему теперь далекой, безвозвратно потерянной, погребенной под развалинами былых успехов, исчезнувших без надежды на возрождение. Он безутешно бродил по двору, издали наблюдая безучастным взглядом за туземными челнами, выгружающими каучук или тростник, рис или европейские товары на маленькую пристань «Лингард и К0».

Несмотря на обширность владений Олмэйра, Виллемсу было тесно среди этих исправных заборов. Человек, привыкший в течение долгих лет считать себя необходимым для других, чувствовал горькое и дикое бешенство от жестокого сознания своей ненужности; от холодной враждебности, сквозившей в каждом взгляде единственного европейца в этом варварском захолустье. Он скрежетал зубами при мысли о потерянных днях, о жизни, пропадающей зря в обществе этого сварливого и подозрительного дурака. Он слышал укор своему бездействию в журчании реки, в неумолчном шепоте огромных лесов. Кругом него все шевелилось, двигалось, проносилось мимо — земля под ногами и небо над головой. Дикари и те стремились к чему-то, боролись, бились, работали, хотя бы только для того, чтобы продлить свое жалкое существование; но они жили! Жили! Только он один как бы оставлен за порогом мироздания, в безнадежной неподвижности, полной мучительной злости и вечно жгучего сожаления.

Иногда он бродил по селению. Расцветший впоследствии, Самбир родился в болоте и провел свою юность в зловонной тине. Дома теснились вдоль реки и, как бы стараясь уйти от нездорового берега, шагали прямо в воду, нависая над ней тесным рядом бамбуковых мостков на высоких сваях, под которыми течение звучало мягкой и непрестанной жалобой ропщущих быстрин. Во всем поселке была лишь одна тропа, проходившая позади домов, вдоль ряда круглых черных пятен, отличавших места семейных костров. С другой стороны тропу окаймлял девственный лес, подступающий очень близко, как бы дерзко вызывая прохожего решить таинственную загадку дебрей. Никто не принимал обманчивого вызова. Сделали лишь несколько слабых попыток расчистить некоторые места, но берега были низкие, и река, спадая после ежегодного разлива, оставляла на них залежи ила, где в жаркие дни радостно барахтались буйволы бугийских поселенцев. Когда Виллемс проходил по тропе, ленивые мужчины, растянувшись в тени домов, смотрели на него со спокойным любопытством, женщины, занятые у костров, бросали ему вслед удивленные и робкие взгляды, а дети, едва взглянув, убегали, крича от страха при виде ужасного человека с красным и белым лицом. Это проявление детского страха и отвращения наполняло его чувством нелепого стыда: он выбирал для прогулок более пустынные поселки, но даже буйволы, обеспокоенные его появлением, тревожно сопели, неуклюже вылезали из прохладного ила и всем стадом тупо смотрели на него, когда он, пробираясь опушкой, старался пройти незамеченным. Однажды, неосторожным движением, он вспугнул их, и они устремились по тропе, раскидали костры, обратили в бегство кричащих женщин и оставили после себя вереницу разбитых горшков, растоптанного риса, сбитых с ног детей и толпу свирепых мужчин, орущих и размахивающих палками. Невольный виновник этого переполоха постыдно бежал от мрачных взглядов и неприязненных замечаний и поспешил укрыться в усадьбе Олмэйра. После этого он перестал навещать поселок.

Некоторое время спустя, наскучив вынужденным затворничеством, Виллемс взял один из многочисленных челнов Олмэйра и переправился через главный рукав Пантэя в поисках уединенного местечка, где бы он мог скрыть свою усталость и упадок духа. Невдалеке от того места, где частокол раджи спускался к реке, он высадился и, следуя капризным обещаниям тропинки, вышел на сравнительно открытую поляну, где спутанные узоры солнца, падая через листву, ложились на ручей, который изгибался, сверкая, словно сабельный клинок, брошенный среди высокой пушистой травы. Дальше тропинка опять сужалась, уходя в густой кустарник. После первого поворота Виллемс увидел, как мелькнуло что-то белое и цветное, сверкнуло золото, словно солнечный луч в тени, и глянула чернота, чернее самой темной тени леса. Он остановился, удивленный; ему показалось, что он слышал легкие шаги, — удалявшиеся, затихавшие. Он посмотрел кругом. Трава на берегу ручья колебалась, и дорожка трепещущих серебристо-серых метелок вела от воды к кустам. А ветра не было. Кто-то здесь прошел.

Он поспешил вперед, подгоняемый внезапным любопытством, и вошел в узкий проход между кустами. На следующем повороте опять мелькнула цветная материя и черные женские волосы. Он прибавил шагу и вскоре увидел ту, кого преследовал.

Женщина, несшая два бамбуковых кувшина, полных воды, услышала его шаги, остановилась и, поставив кувшины, обернулась. Виллемс с минуту тоже стоял на месте, затем пошел твердыми шагами вперед; женщина посторонилась, чтобы пропустить его. Он смотрел прямо вперед, но почти бессознательно запечатлел во всех подробностях ее высокую и грациозную фигуру. Когда он приблизился к ней, она, немного откинув голову, легким движением сильной, округлой руки захватила прядь распущенных черных волос и закрыла ей нижнюю часть лица. Он прошел мимо нее нетвердой поступью, как пьяный. Он слышал ее учащенное дыхание и чувствовал на себе взгляд, блеснувший из-под полуопущенных век. Этот взгляд пронзил сердце. Он показался ему оглушительным, как выстрел, молчаливым и проникновенным, как вдохновение. По инерции он прошел мимо нее, но затем невидимая сила, в которой было и удивление, и любопытство, и желание, круто повернула его.

Женщина уже успела поднять ношу, намереваясь продолжить путь. Его неожиданное движение остановило ее на первом шагу, и снова она стояла прямо, гибкая, настороженная, готовая броситься в бегство. Высоко над ней ветви деревьев сплетались в переливах прозрачного зеленого тумана, сквозь который дождь золотых лучей падал на ее голову, стекал сверканиями по ее черным волосам, сияя изменчивым блеском расплавленного металла на ее лице, и терялся угасающими искрами в темной глубине ее глаз, широко открытых, с расширенными зрачками, и пристально смотрящих на стоящего перед ней человека. И Виллемс смотрел на нее, очарованный, дрожа от ощущения, которое начинается словно ласка и кончается ударом, внезапным толчком, пробивающим себе путь к человеческому сердцу.

Она сделала шаг вперед и опять остановилась. Дуновение ветра, налетевшего сквозь деревья — Виллемсу показалось, что оно рождено ее движением, — теплой волной обвило его тело и обожгло ему лицо палящим прикосновением. Он вдохнул его глубоким вздохом, последним вздохом солдата перед атакой, вздохом любовника перед объятиями возлюбленной, вздохом, дающим смелость встретить боль, смерть или любовь.

«Кто она? Откуда?» Удивленно он отвел глаза от ее лица и посмотрел вокруг на сомкнутые деревья леса, которые стояли огромные, молчаливые и прямые, словно глядели на него и на нее, затаив дыхание. Когда-то он был ошеломлен, озадачен, почти что испуган полнотой и мощью этой тропической жизни, которая хочет солнца, но развивается в темноте, которая кажется одной лишь прелестью цвета и форм, одним лишь блеском, одной лишь улыбкой, но есть на деле цветение смерти; чья тайна сулит красоту и радость, но таит яд и гибель. Прежде его страшило неясное предчувствие опасности, но теперь, глядя снова на эту жизнь, он, казалось, мог проникнуть сквозь змеиную чешую ползущих растений и листьев, сквозь массивные полнокровные стволы, — сквозь заповедную тьму — и тайна раскрылась, — волшебная, покоряющая, прекрасная. Он взглянул на женщину.

Сквозь пеструю светотень она представлялась ему с неосязаемой ясностью сновидения. Она казалась ему обольстительной и блестящей — темной и недоступной, словно самый дух этой страны таинственных лесов, стоящий перед ним в неясной красоте колеблющихся очертаний; словно видение под прозрачным покровом, — покровом, сотканным из солнечных лучей и теней.

Она подошла к нему ближе. Он чувствовал в себе странное нетерпение при ее приближении. Мысли роились у него в голове, беспорядочные, бесформенные, ошеломляющие. Потом он услышал свой голос:

— Кто ты?

— Я дочь слепого Омара, — ответила она тихо, но твердо. — А ты, — продолжала она несколько громче, — ты белый купец — великий человек этих мест.

— Да, — сказал Виллемс, глядя ей в глаза с чувством крайнего усилия. — Да, я белый, — и добавил, чувствуя, будто говорит о ком-то другом: — Но я изгнанник своего народа.

Она серьезно слушала. В ореоле рассыпавшихся волос ее лицо казалось лицом золотой статуи с живыми глазами. Сквозь длинные ресницы полуопущенных тяжелых век блистал ее немного скошенный взгляд: твердый, проницательный, узкий, как блеск клинка. Ее губы были сомкнуты сильным и грациозным изгибом; расширенные ноздри и слегка повернутая голова придавали всему ее облику выражение дикого и злобного вызова.

Тень пробежала по лицу Виллемса. Он прикрыл рукой рот, как бы задерживая слова, готовые вырваться против воли, готовые возникнуть из властной мысли, идущей от сердца к мозгу; слова, которые должны быть брошены в лицо сомнению, опасности, страху, самой гибели.

— Ты прекрасна, — прошептал он.

Она взглянула на него опять, и ее молниеносный взгляд, скользнув по его загорелому лицу, широким плечам, прямой, высокой, неподвижной фигуре, остановился на земле у его ног. Она улыбнулась. На суровой красоте ее лица эта улыбка была словно свет зари в бурное утро; первый луч с востока, мимолетный и бледный, пробившийся сквозь тучи; предвестник солнца и грома.

VII

В нашей жизни бывают короткие периоды, которые нами не запоминаются, но оставляют впечатление какого-то особенного настроения. Мы совершенно не помним действий, поступков, всех внешних проявлений жизни: они теряются в неземной яркости или неземном сумраке таких мгновений. Мы поглощены созерцанием того, что происходит внутри нас, что радуется или страдает, в то время, как тело продолжает дышать, инстинктивно убегает или же, не менее инстинктивно, борется, — может быть, умирает. Но смерть в такое мгновение — удел счастливцев, большая и редкая милость, знак высшего благоволения.

Виллемс не помнил, как и когда он расстался с Аиссой. Он пришел в себя уже в челне, отнесенном течением за последние дома Самбира; он пил мутную воду из горсти руки. С возвращением сознания в него вселился страх перед чем-то, завладевшим его сердцем, чем-то смутным и властным, что не могло говорить, но требовало повиновения. Первая мысль его была о сопротивлении. Он никогда не вернется туда. Никогда! Он медленно осмотрелся; кругом все сияло под лучами смертоносного солнца; он взял весло. Как все изменилось! Река казалась шире, небо выше. Как быстро скользил челн под взмахи весла! С каких это пор в него вошла сила двух или даже больше человек? Он взглянул на прибрежный лес и смутно почувствовал, что одним движением руки он мог бы спихнуть все эти деревья в воду. Лицо его горело. Он снова выпил воды и вздрогнул от порочного удовольствия, почувствовав привкус ила.

Было поздно, когда он дошел до дому, но он прошел через темный и неровный двор, не спотыкаясь, идя твердо и легко при свете какого-то внутреннего огня, невидимого другим. Кислое приветствие Олмэйра подействовало на него, как неожиданное падение с высоты. Он сел за стол и старался весело говорить со своим мрачным товарищем, но когда ужин кончился и они молча курили, он вдруг почувствовал упадок духа, усталость во всем теле и невыразимую грусть, словно после какой-то огромной, невозвратимой потери. Внутренний огонь потух, и темнота ночи вошла в сердце, принося с собой сомнение, нерешительность и глухую злобу на самого себя и на весь мир. Ему хотелось ругаться, поссориться с Олмэйром и вообще выкинуть что-нибудь дикое и бессмысленное. Ему беспричинно хотелось оскорбить это проклятое, надутое животное. Он со злобой посмотрел на Олмэйра. Тот, ничего не подозревая, спокойно курил, вероятно, распределял мысленно завтрашнюю работу. Спокойствие этого человека казалось Виллемсу непростительно обидным. Почему этот идиот молчит, когда он, Виллемс, хочет, чтобы тот говорил?.. Другие дни он всегда готов болтать. И притом такую ерунду! И Виллемс, стараясь усмирить свой бессмысленный гнев, пристально смотрел сквозь густой табачный дым на запятнанную скатерть.

Наутро, как только ему удалось выбраться незамеченным, Виллемс переправился через реку и пошел к тому месту, где он встретил Аиссу. Он бросился на траву у ручья и стал прислушиваться, надеясь, что услышит шум ее шагов. Яркий дневной свет падал сквозь ветви деревьев и, несколько смягченный, ложился среди лесных теней. Там и сям узенький солнечный луч золотым пятном падал на шершавую кору дерева, сверкал на плещущейся воде ручья или отдыхал на каком-нибудь листке, одиноко сиявшем на однообразном темно-зеленом фоне. Над головой у Виллемса сквозила синева, которую быстро пересекали белые птицы, с блестящими под солнечным светом крыльями, и с неба падал зной, окутывал Виллемса мягкими и душистыми складками воздуха, тяжелого от аромата цветов и горького запаха гнили. И среди этой творящей природы Виллемс чувствовал себя успокоенным и убаюканным до полного забвения прошлого и безразличия насчет будущего. Воспоминания об его славе, об его ошибках исчезали в этом зное, где словно таяли все сожаления, все надежды, весь гнев и вся сила его сердца. Довольный, он лежал в полузабытьи в теплом и душистом убежище, думая о глазах Аиссы, вспоминая звук ее голоса, дрожание ее губ, ее нахмуренные брови и ее улыбку.

Она, конечно, пришла. Для нее он был чем-то новым, неизвестным и странным. Он был больше и сильнее всех мужчин, виденных ей до сих пор, и совершенно другой, чем те, которых она знала. Он был из расы победителей. Все эти люди — победители — говорили низким голосом и смотрели на своих врагов холодными синими глазами. А она заставила этот голос быть мягким в обращении с ней, глаза нежными, когда он смотрел на нее! Он был настоящим мужчиной. Она не все понимала из того, что он рассказывал ей о своей жизни, но из того, что она поняла, она создала в своей фантазии образ человека великого среди своего племени, храброго и несчастного, неустрашимого беглеца, мечтающего о мести. В нем была привлекательность чего-то неопределенного и неизвестного, непредвиденного и неожиданного, — существа сильного, опасного, живого и человечного, готового быть порабощенным.

Она чувствовала, что он готов к этому. Она чувствовала это верным инстинктом первобытной женщины. День за днем они встречались, и она стояла на некотором расстоянии от него, слушая его слова и удерживая его своим взглядом. Неопределенный страх этой победы постепенно бледнел и расплывался, как воспоминание о сне; и уверенность росла, делалась ясной и убедительной, видимой, как какой-нибудь предмет, освещенный солнцем. Это было огромной радостью, великой гордостью и сладостью, оставлявшей, казалось, вкус меда на губах. Он неподвижно лежат у ее ног, зная по опыту первых встреч, что одно неосторожное движение спугивало ее и приводило в бегство. Он лежал совсем спокойно, и вся сила страсти звучала в голосе и сияла в глазах; а тело было тихо, как сама смерть. И он смотрел на нее, как она стоит над ним в тени больших, красивых листьев, касающихся ее щеки, а стройные стебли бледно-зеленых орхидей возносятся из кустов и сплетаются с черными волосами, обрамляющими ее лицо, словно все эти растения считали ее своей, — одушевленный и блестящий цветок этой пышной жизни, рожденной в полумгле и вечно стремящейся к солнцу.

С каждым днем она подходила к нему все ближе и ближе. Он наблюдал за ее медленным приближением, за постепенным приручением этой женщины словами любви. То была однообразная песнь восторга и страсти, которая, начавшись в дни творения, окутывает весь мир, как воздух, — и кончится только тогда, когда настанет конец всему — когда не будет уст, чтобы петь, и ушей, чтобы слышать. Он говорил ей, что она прекрасна и желанна, повторял ей это снова и снова. И он видел, как с течением времени испуг и недоверие исчезали с ее лица, как глаза ее становились мягче и улыбка все дольше и дольше оставалась на ее губах, улыбка человека, восхищенного мечтой.

Пока она была около него, ему ничего не нужно было во всем свете, кроме ее улыбки, ее взгляда. Ничего из прошедшего, ничего в будущем; а в настоящем — только ослепительная правда ее существования. Но когда она уходила, все погружалось во тьму; он оставался слабым и беспомощным, как бы лишенным самого себя. Он, который в течение всей своей жизни был поглощен одной мыслью о карьере и бьш презрительно равнодушен к женским чарам, иронизировавший над мужчинами, поддающимися их власти, он, такой сильный, настолько превосходящий их всех, даже в своих ошибках, наконец, понял, что самая его личность вырвана из него, и вырвана рукой женщины. Где его уверенность, гордость, ум? Где вера в себя, гнев в неудаче, желание вернуть свое счастье, уверенность в том, что он все-таки добьется этого? Все пропало. Все мужественное, что было в нем, исчезло и осталась лишь тревога в сердце, в этом сердце, которое трепетало от улыбки, от взгляда, мучилось из-за слова и успокаивалось обещанием.

Когда, наконец, настал давно желанный день, когда она опустилась на траву рядом с ним и быстрым движением взяла его руку, он встрепенулся с видом человека, разбуженного грохотом рушащегося дома. Вся его кровь, все чувства, вся его жизнь, казалось, вошли в эту руку, оставляя его без сил, в холодной дрожи, во внезапном изнеможении раненного насмерть человека. Он резко оттолкнул ее руку, словно она его обожгла, и сидел неподвижно, уронив голову на грудь, глядя в землю и тяжело дыша. Порыв его страха и явного ужаса не смутил ее. Ее лицо было строго, и глаза серьезно смотрели на него. Ее пальцы нежно тронули волосы на его виске, скользнули по щеке и легко покрутили кончик его длинного уса; пока он сидел, дрожа от этого прикосновения, она вскочила и с поразительной быстротой убежала, скрываясь со звенящим смехом в высокой траве, оставляя за собой исчезающий след движения и звука.

Он встал медленно, с трудом, как человек с тяжелой ношей на плечах, и пошел к берегу. Он вспомнил свой страх и свою радость, но снова и снова повторял себе, что это должно быть концом, что нужно положить конец этой любви. Оттолкнув челн, он взглянул на берег и долго и пристально смотрел на него, как бы запечатлевая последним взглядом место стольких волшебных воспоминаний. Он подошел к дому с сосредоточенным выражением и решительной походкой человека, только что принявшего важное решение. Его лицо было неподвижно и сурово, движения скупы и медленны. Он держал себя в руках крепко. Очень крепко. Во время обеда (который был их последним совместным обедом) он сидел против Олмэйра с совершенно спокойным лицом, но внутри его рос страх, что он сбежит от самого себя. Изредка он хватался за конец стола и сжимал зубы в неожиданном приступе отчаяния, как человек, падающий по гладкому и крутому откосу, кончающемуся пропастью, вонзает ногти в поддающуюся поверхность и чувствует, что все его старании напрасны и что он беспомощно продолжает скользить и не может предотвратить неизбежную гибель.

Вдруг наступило ослабление, расслабленность, упадок воли. И желание, сдерживаемое в течение всех этих часов, ворвалось в мозг с жаром и шумом пожара. Он должен увидеть ее! Увидеть ее теперь же! Пойти сейчас! Сегодня ночью! Он страстно жалел о каждом пропущенном часе, о каждом миге. Теперь он и не думал противиться. Однако, с инстинктивным страхом перед непоправимым, с присущей человеческому сердцу лживостью, он хотел оставить себе путь к отступлению. Он никогда не отлучался ночью. Что знает Олмэйр? Что подумает Олмэйр? Лучше попросить у него ружье. Ночь лунная… Поохотиться на оленя… Предлог благовидный. Он солжет Олмэйру. Не беда! Он лгал самому себе каждую минуту своей жизни. И для чего? Для женщины. И такой…

Ответ Олмэйра показал ему, что обманываться нечего. Все узнается, даже здесь. Ладно, ему все равно. Он ни о чем не жалел, как только о потерянных секундах. Что, если бы он неожиданно умер? Умер бы, не увидев ее. Раньше, чем…

Под смех Олмэйра, звучащий в его ушах, он гнал свой челн к противоположному берегу, борясь с течением. Он старался себя убедить в том, что в любую минуту может вернуться. Он только посмотрит на место их встреч, на дерево, под которым он лежал, когда она взяла его за руку, на ту траву, где она сидела рядом с ним. Только пойти туда и вернуться — ничего больше. Но когда его челнок врезался в берег, он выскочил, забыв схватить причал, и челнок, вздрогнув, исчез раньше, чем он успел броситься в воду и задержать его. Он был ошеломлен. Как он доберется теперь домой? Единственное, что можно сделать, это обратиться к слугам раджи с просьбой перевезти его, или дать ему лодку и пару весел, а дорога к усадьбе Паталоло вела мимо дома Аиссы!

Он шел с горящим взглядом, упорными шагами человека, гоняющегося за призраком, и, очутившись у узкой тропинки, ведущей к пасеке Омара, остановился с видом напряженного внимания, как бы прислушиваясь к отдаленному голосу — голосу своей судьбы. Это был звук невнятный, но полный значения; и, слушая его, он почувствовал что-то терзающее и рвущее душу. Он стиснул захрустевшие пальцы. Пот мелкими каплями выступил на лбу. Он дико осмотрелся. Над бесформенной темнотой лесного кустарника подымались верхушки деревьев с их иысокими ветвями и листвой, выделяясь черными пятнами на фоне бледного неба, — словно куски ночи, плавающие в лунных лучах. Из-под ног с нагретой земли подымался теплый пар. Все ьыло тихо вокруг.

Он оглядывался, ища помощи. Это молчание, эта неподвижность казались ему холодным упреком, суровым отказом, жестоким безразличием. Не было спасения в окружающем и не было убежища в себе, — был только образ этой женщины. К нему пришла минута просветления, этого жестокого просветления, которое бывает раз в жизни у самых помраченных. Казалось, он видел все происходящее внутри и ужаснулся увиденному. Он, е вропеец! Человек практических стремлений, а эта женщина — только красивая дикарка и… Он старался уверить себя, что все тго не имеет значения. Никакого значения. Напрасное старание. Сознание того, что доверенный Гедига уже исчез, и чувство, что умный Виллемс тоже исчезает, безжалостно захватывало его. Новизна чувства, никогда прежде не испытанного, но презираемого им, когда он был цивилизованным человеком, уничтожила его смелость. Он был в отчаянии от самого себя. Он, казалось, подчинялся дикой твари и отдавал ей незапятнанную чистоту своей жизни, расы, цивилизации. Он не говорил себе этого, он чувствовал себя потерянным среди чего-то бесформенного, опасного и жуткого. Он попытался бороться, заранее предвидя поражение, потерял почву под ногами, провалился в темноту. Со слабым криком и взмахом рук он сдался, как сдается усталый пловец, потому что тонущее судно ускользает из-под его ног; потому что ночь темна и берег далек; потому что смерть лучше борьбы.

ЧАСТЬ II

I

Свет и зной упали на селение, пасеки и реку, словно низверженные гневной рукой. Земля лежала беззвучная, недвижимая и блестящая под обвалом горящих лучей, уничтоживших всякий звук и всякое движение, поглотивших все тени, задушивших всякий вздох. Ничто живое не смело противиться ясности этого безоблачного неба, не смело восстать против гнета этого великолепного и жестокого солнца. Сила и воля, тело и ум были бессильны и старались спрятаться перед натиском небесного огня. Только хрупкие бабочки, дети солнца, прихотливые мучители цветов, отважно порхали на воле, и их мимолетные тени витали роями над поникшими чашечками, легко бежали по блеклой траве или скользили по сухой потрескавшейся земле. Не слышалось ни звука в этом жарком полудне, только тихий шепот реки, которая спешила вперед своими быстринами и водоворотами, и сверкающие волночки гнались друг за другом к надежным глубинам, к прохладному убежищу моря.

Олмэйр, распустив рабочих на дневной отдых, быстро бежал через двор с маленькой дочкой на плече, торопясь в тень своей веранды. Он опустил сонного ребенка на широкое сиденье качалки, подложив подушку, вытащенную из гамака, и некоторое время смотрел на него нежными и задумчивыми глазами. Ребенок, усталый и горячий, неловко двигался, зевал и смотрел на него туманным взглядом дремотного утомления. Олмэйр поднял с пола сломанный веер из пальмовых листьев и стал осторожно обмахивать разгоряченное личико девочки. Ее веки вздрогнули, и Олмэйр улыбнулся. Ответная улыбка на миг оживила ее отяжелевшие глаза, вырыла ямочку в мягком очертании щеки; потом веки вдруг опустились, раскрытые губы издали долгий вздох и она заснула глубоким сном с улыбкой, не успевшей еще сойти с лица.

Олмэйр тихо отошел, взял одно из деревянных кресел, поставил его у перил и сел со вздохом облегчения. Он оперся локтями о перекладину и, опустив подбородок на сжатые руки, устремил рассеянный взор на реку, на пляску солнца по бегущим водам. Мало-помалу лес на том берегу уменьшался, словно опускаясь ниже уровня реки. Очертания колебались, утончались, растворялись в воздухе. Теперь перед его глазами была только сплошная волнующаяся синева, большое, пустое небо, темнеющее по временам… Куда девалось солнце… Глаза закрывались, открывались, закрывались снова.

— Олмэйр!

Он вздрогнул всем телом и выпрямился, обеими руками схватившись за перила и растерянно мигая.

— Что? Что такое? — бормотал он, озираясь, j — Я здесь, Олмэйр, внизу.

Полуподнявшись, Олмэйр посмотрел через перила и снова опустился, тихо свистнув от удивления.

— Привидение, ей-богу! — воскликнул он про себя.

— Будете вы меня слушать или нет? — продолжал снизу сиплый голос, — Можно мне подняться, Олмэйр?

Олмэйр встал и оперся руками о перила.

— Не смейте! — сказал он тихо, но внятно. — Не смейте! Ребенок спит здесь. И я не желаю ни слушать вас, ни говорить с вами.

— Вы должны меня выслушать. Дело важное.

— Не для меня, я полагаю.

— Нет. Для вас. Очень важное.

. — Вы всегда были лгуном, — помолчав, снисходительно ответил Олмэйр. — Всегда! Я помню прежнее. Иные считали, что нет человека тоньше, чем вы, но меня вам не удалось провести. Не совсем. Я никогда не верил вам вполне, мистер Виллемс.

— Я признаю вашу высокую проницательность, — ответил Виллемс с презрительным нетерпением. — Выслушав меня, вы ее лишний раз обнаружите. Вы пожалеете, если откажетесь.

— Ах, шутник вы этакой! — насмешливо сказал Олмэйр. — Ну, так и быть, идите наверх. Идите, только не шумите там, внизу; вы, чего доброго, схватите солнечный удар и умрете у моего порога. Я не охотник до трагедий. Идите!

Не успел он договорить, как голова Виллемса показалась над уровнем пола, затем стали постепенно подниматься плечи и, наконец, он предстал перед Олмэйром во весь рост, — переодетый призрак некогда довереннейшего агента самого богатого из коммерсантов на островах. На нем была запачканная и изодранная куртка; ниже пояса он был одет в изношенный и полинялый саронг. Когда он сбросил шляпу, показались его длинные, лохматые волосы, прилипшие клочьями к потному лбу и свисавшие на глаза, которые глубоко мерцали в своих впадинах, словно искры в черной золе потухшего костра. Неопрятная борода торчала из провалов его загорелых щек. Рука, которую он протянул Олмэйру, была неуверенна. Когда-то твердый, теперь увядший рот свидетельствовал о душевных страданиях и физическом истощении. Он был бос. Олмэйр следил за ним спокойно и хладнокровно.

— Так, — проговорил он, не принимая протянутой руки Виллемса, которая немедленно опустилась.

— Я пришел… — начал было Виллемс.

— Это я вижу, — перебил его Олмэйр. — Вы бы меня не огор чили, если б и не доставили мне этого удовольствия. Вы отсут ствовали пять недель, если не ошибаюсь. Я отлично без вас об ходился. Теперь вы снова здесь, и вид У вас не из привлекатель ных.

— Дайте же мне сказать! — воскликнул Виллемс.

— Не орите так. Вы не в лесу с вашими… друзьями. Здесь дом культурного человека. Белого человека. Поняли?

— Я пришел… — снова начал Виллемс, — я пришел ради вашего и моего блага.

— У вас такой вид, как будто вы пришли ради хорошего обеда, — откликнулся невозмутимый Олмэйр. Виллемс безнадежно махнул рукой. — Разве они вас плохо кормят, — продолжал он хладнокровно издеваться, — эти, как их звать, эти новые ваши родственники? Старый слепой мошенник, наверное, в восторге от вас? Вы знаете, это был главный разбойник и убийца в этих морях? Скажите, вы поверяете друг другу свои тайны? Скажите — ка мне, Виллемс, убили вы кого-нибудь в Макассаре или только стащили что-нибудь?

— Это неправда! — разгорячился Виллемс. — Я только брал в долг… Они все врут… Я…

— Ш-ш!.. — остановил его Олмэйр, указывая взглядом на спящего ребенка, — Так, значит, вы воровали, — продолжал он с тихим ликованием, — Я так и думал, что было что-нибудь в этом роде. А здесь вы воруете опять?

В первый раз Виллемс поднял глаза на Олмэйра.

— Да не у меня. Я-то ничего не потерял, — продолжал Олмэйр с насмешливой торопливостью, — Но эта девушка. Ведь вы ее украли. Вы не заплатили за нее старику. Ведь теперь это уже не его добро?

— Перестанете вы, Олмэйр?

Что-то в тоне Виллемса заставило Олмэйра остановиться. Он посмотрел внимательнее на стоящего перед ним человека и не мог не возмутиться его внешним видом.

— Олмэйр, — продолжал Виллемс, — выслушайте меня. Если вы человек, вы меня выслушаете. Я страдаю ужасно — и из-за вас.

Олмэйр приподнял брови.

— В самом деле? Как так? Вы бредите, — небрежно сказал он.

— Ах, да вы же ничего не знаете, — прошептал Виллемс. — Она ушла. Ушла, — повторил он, со слезами в голосе, — ушла два дня тому назад.

— Не может быть! — воскликнул изумленный Олмэйр. — Ушла! Я об этом ничего не слышал. — Он разразился сдержанным смехом. — Вы ей успели наскучить? Знаете, это не делает вам чести, почтеннейший мой соотечественник.

Виллемс, как будто не слыша его, прислонился к одной из колонн, поддерживающих крышу, и смотрел на реку.

— Вначале, — прошептал он мечтательно, — моя жизнь была подобна виденью рая или ада, уж не знаю чего. Но с той поры, как она ушла, я знаю, что такое гибель, что такое мрак. И я шаю, что значит быть заживо разорванным на куски. Вот что я чувствую.

— Вы можете вернуться и снова жить у меня, — холодно сказал Олмэйр. — Как-никак Лингард, которого я называю своим отцом и уважаю, как отца, оставил вас на моем попечении. Вам было угодно уйти. Прекрасно. Теперь вы желаете вернуться. Пусть будет так. Я вам не друг. Я действую за капитана Лингарда.

— Вернуться? — возбужденно повторил Виллемс, — Вернуться к вам и бросить ее? Вы думаете, я сошел с ума? Без нее! Да что вы за человек, наконец! Думать, что она двигается, живет, дышит, и не на моих глазах. Ведь я ревную ее к ветру, который се обвевает, к воздуху, которым она дышит, к земле, которую ласкают ее ноги, к солнцу, которое видит ее сейчас, пока я… Я не видел ее уже два дня — два дня.

Сила его чувства произвела на Олмэйра некоторое впечатление, но он сделал вид, что зевает.

— Вы меня изводите, — проворчал он, — Почему вы пошли не за ней, а сюда?

— Почему?

— Вы не знаете, где она? Она не может быть далеко. Ни одно туземное судно не выходило из этой реки вот уже две недели.

— Нет, не далеко. Я скажу вам, где она. Она в усадьбе у Лакамбы.

И Виллемс пристально посмотрел на Олмэйра.

— Фью! Паталоло ничего не давал мне знать об этом. Странно, — сказал Олмэйр в раздумье. — А вы боитесь этой сволочи? — прибавил он, помолчав.

— Я — бояться?

— Тогда, вероятно, забота о вашем достоинстве мешает вам отправиться за ней туда, мой высокомерный друг? — спросил Олмэйр с насмешливым вниманием. — Как это благородно с вашей стороны!

Наступило короткое молчание; затем Виллемс сказал спокойно:

— Вы — дурак. Я бы охотно ударил вас.

— Это не страшно, — небрежно ответил Олмэйр, — для этого вы слишком слабы. У вас вид изголодавшегося человека.

— Я как будто ничего не ел эти два дня, а может быть, и дольше — не помню. Да это и не важно. Во мне тлеют горячие уголья, — произнес Виллемс. — Посмотрите. — И он обнажил руку, покрытую свежими рубцами. — Я сам кусал себя, чтобы заглушить этой болью огонь, который горит вот тут!

Он сильно ударил себя кулаком в грудь, пошатнулся от соб ственного удара, свалился на близ стоящий стул и медленно за крыл глаза.

— Отвратительная рисовка! — бросил Олмэйр свысока. — И что в вас находил отец? Вы так же достойны уважения, как куча мусора.

— И это вы смеете так говорить! Вы, продавший свою душу за несколько гульденов, — устало проговорил Виллемс, не от крывая глаз.

— Нет, не так дешево, — сказал Олмэйр, но в смущении остановился. Вскоре, однако, он овладел собой и продолжал: — Но вы, вы потеряли свою душу ни за что ни про что; швырнули ее под ноги проклятой дикарке, которая сделала вас тем, что вы теперь, и которая убьет вас очень скоро своей любовью или своей ненавистью. Вы только что говорили про гульдены. Вы подразумевали, вероятно, деньги Лингарда. Так вот, что бы я ни продал и за сколько бы ни продал, вы — последний человек, которому я позволю вмешиваться в мои дела. Даже отец, даже капитан Лингард, и тот не захотел бы теперь дотронуться до вас даже щипцами; даже десятифутовым местом…

— Олмэйр, — решительно сказал Виллемс, вставая, — я хочу открыть торговлю в этих местах. И вы меня устроите. Мне требуется помещение и товар, может быть, немного денег. Прошу вас дать мне и то и другое.

— Не угодно ли еще чего-нибудь? Может, этот костюм? — спросил Олмэйр, расстегиваясь. — Или мой дом, мои сапоги?

— В конце концов это естественно, — продолжал Виллемс, не обращая никакого внимания на Олмэйра, — естественно, что она ждет положения, которое… И я отделался бы от этого старого прохвоста, и тогда…

Он остановился, его лицо озарилось мечтательным восторгом, и он устремил глаза вверх. Своей изнуренной фигурой и своим потрепанным внешним видом он напоминал живущего в пустыне аскета, который находит награду за отречение от мира в ослепительных видениях. Затем он вдохновенно продолжал:

— Тогда я имел бы ее только для себя одного, и она жила бы вдали от своих, под моим влиянием. Я воспитывал бы ее, обожал, смягчал. — Какое счастье! А затем, затем я ушел бы с ней в какое-нибудь уединенное место, далеко от всех, кого она знает, и стал бы для нее всем миром! Всем миром!

Внезапно его лицо преобразилось. Глаза блуждали еще некоторое время, а затем сделались сразу твердыми и спокойными.

— Я уплатил бы вам до последнего цента, — сказал он деловым тоном, с ноткой прежней самоуверенности. — Мне не пришлось бы соперничать с вами. Я ведь займу только место мелких туземных торговцев. У меня есть некоторые планы, но пока это все неважно. Капитан Лингард одобрит это, я уверен. И наконец, это только заем, так как я буду находиться всегда под рукой. Вы ничем не рискуете.! — Ах! Капитан Лингард одобрит! Он одоб…

Олмэйр стал задыхаться. Он пришел в ярость от одной мысли, что Лингард может что-нибудь сделать для Виллемса. Его лицо побагровело. Он стал выкрикивать ругательства. Виллемс холодно смотрел на него.

I — Уверяю вас, Олмэйр, — сказал он мягко, — я имею твердые основания для моей просьбы.

— Какая наглость!

— Поверьте мне, Олмэйр, ваше положение не так твердо, как вы полагаете. Какой-нибудь недобросовестный соперник сможет подорвать вашу торговлю в один год. Это было бы разорением. Продолжительное отсутствие Лингарда кое-кого ободряет. Я ведь много слышал последнее время. Мне делали разные предложения… Вы здесь очень одиноки. Даже Паталоло…

— К черту Паталоло! Я здесь хозяин.

— Но разве вы не видите, Олмэйр…

— Вижу. Я вижу перед собой загадочного осла, — гневно перебил Олмэйр. — Что значат ваши замаскированные угрозы? Уж не думаете ли вы, что я ничего не знаю? Они ведут интриги уже годами — и ничего не случилось. А рабы кружились за этой рекой целые годы, а я по-прежнему здесь единственный торговец; я здесь хозяин. Вы принесли мне объявление войны? В таком случае — от себя лично! Я знаю всех своих врагов. Мне следовало бы убить вас, но вы не стоите пули, вас следует раздавить палкой, как змею.

Голос Олмэйра разбудил девочку, которая поднялась с резким криком. Он кинулся к качалке, схватил ребенка на руки, понес его, наступил на лежащую на полу шляпу Виллемса и, спихнув ее яростно с лестницы, завопил:

— Убирайтесь вон. Убирайтесь!

Виллемс пробовал что-то сказать, но Олмэйр закричал на него:

— Вон! Вон! Вон! Не видите вы разве, что путаете ребенка, чучело вы этакое! Не плачь, крошка, — успокаивал он свою дочурку в то время, как Виллемс спускался вниз. — Гадкий, злой человек никогда не вернется сюда. Он будет жить в лесах, и если он только осмелится подойти к моей девочке, папа убьет его — вот так!

Он ударил кулаком по перилам, чтобы показать, как он убьет Виллемса, и, посадив успокоившегося ребенка к себе на плечо, указал свободной рукой на удаляющуюся фигуру своего гостя.

— Смотри, дорогая, как он убегает. Ну, не смешной ли он? Деточка, крикни ему вслед: «Свинья!» Крикни ему вслед.

Серьезное выражение детского личика исчезло в смеющихся ямочках, под длинными ресницами, на которых еще блестели недавние слезы, засияли большие глаза. Она крепко ухватилась за волосы Олмэйра одной рукой, а другой стала весело махать, крича изо всех сил, ясно и отчетливо, как птичка: — Свинья! Свинья! Свинья!

II

В усадьбе Лакамбы полупотухшие уголья разгорелись снова, и легкие струйки ветерка разнесли по воздуху ароматный запах горящего дерева. Проснулись люди, дремавшие в тени в часы послеобеденного зноя, и тишина большою двора оживилась бормотанием полусонных голосов, покашливанием и зевотой.

Лакамба вышел на террасу своего дома и сел, потный, полусонный и сердитый, на деревянное кресло. Сквозь открытую дверь доносилась тихая воркотня женщин, трудившихся у станка над тканью для праздничной одежды Лакамбы. Справа и слева от него на гибком бамбуковом полу спали на циновках или сидели, протирая глаза, те члены его свиты, которые имели право в часы жары пользоваться домом своего господина, благодаря знатному происхождению или верной службе.

Мальчик лет двенадцати — личный прислужник Лакамбы — сел на корточках у его ног и подал серебряную коробку с бетелем. Лакамба медленно открыл ее и оторвал часть зеленого листа. Вложив в него щепотку птичьего клея, крупицу гамбира и кусочек арекового ореха, он скрутил все это одним ловким движением. Затем остановился со свертком в руке и позвал недовольным басом:

— Бабалачи!

Один из слуг повернулся к Лакамбе и лениво произнес:

— Он у слепого Омара.

Бабалачи пошел к Омару только после обеда. Он был всецело поглощен одной заботой: осторожно воздействовать на чувствительность старого пирата и умело обойти вспыльчивость Аиссы. Когда он выходил из своей бамбуковой хижины, расположенной среди других в усадьбе Лакамбы, сердце его было полно тяжелой тревоги и сомнений в успехе задуманной интриги. Он подошел к маленькой калитке в ограде, отделявшей довольно большой дом, отведенный, по приказанию Лакамбы, Омару и Аиссе. Лакамба предполагал дать лучшее жилище своему главному советчику Бабалачи, но после совещания в заброшенной пасеке, где Бабалачи раскрыл перед ним свои планы, они оба решили, что новый дом должен вначале приютить Омара и Аиссу, после того, как они согласятся уйти от раджи или будут похищены оттуда, — смотря по обстоятельствам. Бабалачи нисколько не тужил о том, что его переселение в новое жилище пока не может состояться. Этот дом стоял немного в стороне, в задней части двора, где помещалась женская половина. Единственное сообщение с рекой происходило через большой передний двор, всегда полный вооруженных людей и бдительных глаз. Позади строения простиралось ровное пространство рисовых полей, окаймленных непроницаемой стеной девственного леса и зарослей, такой густой, что только пуля — да и то выпущенная на близком расстоянии — могла бы сквозь нее пробиться.

Бабалачи тихо проскользнул в маленькую калитку и, закрывая ее, тщательно закрепил запор. Перед домом была утоптанная площадка, гладкая, как асфальт. С правой стороны, на некотором расстоянии от большого дома, был поставлен маленький шалаш, горел костер — горсть горячих угольев среди белого пепла. Старая женщина — какая-то скромная родственница одной из жен Лакамбы, прислуживающая Аиссе — сидела, скорчившись, у огня и, подняв тусклые глаза, безучастно посмотрела на Бабалачи.

Бабалачи обвел двор острым взглядом своего единственного глаза и, не глядя на старую женщину, пробормотал вопрос. Женщина молчаливо протянула дрожащую, худую руку к шалашу. Бабалачи сделал несколько шагов по направлению к двери и остановился.

— О туан Омар, Омар безар! Это я, Бабалачи.

В хижине послышались слабые стоны, затем покашливание и прерывистые неясные звуки жалобного бормотанья. Ободренный этими признаками жалкой жизни, Бабалачи вошел в дом. Немного времени спустя он вышел оттуда, ведя с величайшей осторожностью слепого Омара, который держался обеими руками за его плечи. Бабалачи подвел своего старого вождя к сиденью под деревом. Лучи заходящего солнца осветили белую фигуру старика и туповатое лицо с разрушенными зрачками; лицо неподвижное, как пожелтевший от старости известняк.

— Близко ли солнце к закату? — уныло спросил Омар.

— Очень близко, — ответил Бабалачи.

— Где же я? Почему увели меня с того места, которое я знал и где я, слепой, мог двигаться без опасения? Солнце близко к закату, а я не слышал ее шагов с самого утра! Два раза сегодня чужая рука давала мне пищу. Почему? Почему? Где она?

— Она близко, — сказал Бабалачи.

— А он? — запальчиво продолжал Омар, понижая голос, — Где он? Не здесь! Не здесь! — повторил он, поворачивая голову из стороны в сторону, как будто пытаясь кого-то увидеть.

— Нет! Он теперь не здесь, — успокоил его Бабалачи. Затем, после паузы, тихо продолжал: — Но он скоро вернется.

— Вернется! О коварный! Он вернется? Я трижды проклял его, — закричал Омар.

— Он, несомненно, проклят, — согласился Бабалачи умиротворяюще, — но все-таки он будет здесь в очень непродолжительном времени, — это я знаю!

— Ты коварен и вероломен. Ведь я сделал тебя великим.

Прежде ты был мусором под моими ногами, даже меньше, чем мусором, — повторил Омар.

— Я много раз воевал рядом с тобой, — спокойно сказал Бабалачи.

— Зачем пришел он? — продолжал Омар. — Ты послал его? Зачем он пришел осквернить воздух, которым я дышу, насмеяться над моей жалкой участью, отвратить ее душу и похитить ее тело? Она стала жестокой со мной, неумолимой и скрытной, как скалы, о которые разбиваются корабли. — Он глубоко вздохнул, некоторое время боролся со своим гневом и вдруг ослабел, — Я голодал, — продолжал он хнычущим голосом, — я часто терпел голод и холод и был всеми забыт. Никого не было около меня. Она часто забывала обо мне, а мои сыновья умерли, а этот человек — неверный и пес. Зачем он пришел? Ты показал ему дорогу?

— Он нашел дорогу сам, о вождь храбрых, — сказал Бабалачи печально, — Но я узнал, как их уничтожить, а нас возвеличить. И если я не ошибаюсь, то ты скоро не будешь больше голодать. Настанет мир для нас, слава и счастье.

— И завтра я умру, — с горечью пробормотал Омар.

— Кто знает? Это начертано с начала мира, — задумчиво прошептал Бабалачи.

— Не пускай его сюда! — воскликнул Омар.

— Он не может миновать своей судьбы, — продолжал Бабалачи. — Он вернется, и мы с тобой превратим в прах могущество людей, которых всегда ненавидели. Они будут бороться друг с другом и оба погибнут.

— И ты увидишь все это, а я…

— Верно! — проговорил Бабалачи с сожалением, — Для тебя жизнь есть мрак.

— Нет! Пламя! — воскликнул старый араб, приподнимаясь и снова падая на сиденье. — Пламя того, последнего дня! Я все еще вижу его — последнее, что я видел! Я слышу грохот разверзшейся земли, когда они все погибли. А теперь я живу только для того, чтобы быть игрушкой в руках коварного злодея, — вдруг с непоследовательной раздражительностью добавил он.

— Ты все еще мой господин, — смиренно сказал Бабалачи. — Ты очень мудр, и в мудрости своей ты будешь говорить с Сеид Абдуллой, когда он придет сюда. Ты будешь с ним говорить так, как тебе советовал я, твой слуга, человек, который много лет сражался по правую руку от тебя. Я узнал, что Сеид Абдулла будет здесь сегодня ночью, может быть, поздно. Потому-то такие вещи нужно держать в тайне, чтобы не узнал о них белый человек, торговец, живущий выше по реке. Абдулла будет здесь перед рассветом, если аллах позволит.

Бабалачи говорил с устремленным вниз глазом и заметил присутствие Аиссы только тогда, когда, перестав говорить, поднял голову. Аисса подошла так тихо, что даже Омар не услышал се шагов. Она стояла перед ним с тревогой в глазах и с полураскрытыми губами, как будто собираясь что-то сказать, но, повинуясь знаку Бабалачи, промолчала. Омар сидел погруженный в думы.

— Так, так, — сказал он наконец слабым голосом. — Не мне учить тебя мудрости, о Бабалачи! Мне ли говорить, чтобы Абдулла доверился белому человеку! Я ничего не понимаю. Их матери ведьмы, а отец сатана. Ведьмины дети! Ведьмины дети! — бессвязно забормотал он. Но после короткого молчания он вдруг спросил твердым голосом: — Скажи, лукавый, сколько белых находится здесь?

— Их здесь двое. Два белых человека для взаимного уничтожения, — с живостью ответил Бабалачи.

— И сколько останется их еще? Сколько? Скажи мне, ты, который мудр.

— Падение одного врага — уже утешение для несчастного, — наставительно произнес Бабалачи. — Они на всех морях, и только премудрость всевышнего знает их число. Но ты будешь знать, что некоторые из них страдают.

— Скажи мне, Бабалачи, умрут они? Умрут они оба? — спросил Омар в внезапном волнении.

Аисса зашевелилась, Бабалачи предостерегающе поднял руку.

— Они умрут, конечно, — сказал он твердо, бросая на девушку решительный взгляд.

— Но пусть они умрут скоро! Чтобы я мог провести рукой по их лицам, когда аллах сделает их неподвижными.

— Если такова их судьба и твоя, — ответил Бабалачи без запинки. — Бог велик.

Сильный припадок кашля скорчил Омара, и он стал покачиваться взад и вперед, сопя и охая. Затем он в изнеможении прислонился к дереву.

— Я один, я один, — жаловался он, водя кругом дрожащими руками, — Есть тут кто-нибудь? Мне страшно в этом незнакомом месте.

— Я рядом с тобой, о вождь храбрых, — сказал Бабалачи, слегка касаясь его плеча, — Всегда рядом с тобой, как в те дни, когда мы оба были молоды и оба шли в бой.

— Разве было такое время, Бабалачи? — дико спросил Омар, — Я забыл. Умру я, и не останется человека, неустрашимого человека, который мог бы рассказать о подвигах своего отца. Была тут одна женщина! Женщина! Она покинула меня ради неверного пса. Рука милосердого тяжела на моей голове. О горе мне. О стыд!

Успокоившись немного, он спросил:

— Солнце село, Бабалачи?

— Оно теперь не выше, чем самое высокое дерево, которое мне видно отсюда, — ответил Бабалачи.

— Час молитвы, — сказал Омар, пытаясь встать.

Бабалачи помог ему, и они медленно направились к шалашу Омар остался ждать извне, а Бабалачи вошел в шалаш и вскоре вышел, таща за собой молитвенный коврик. Из медного тазика он вылил воды для омовения на протянутые руки Омара и бережно помог ему встать на колени. Затем, когда Омар пробормотал первые слова молитвы и положил первый поклон по направлению к священному городу, Бабалачи неслышно подошел к Аиссе, все время стоявшей неподвижно.

Аисса посмотрела в упор на одноглазого мудреца.

Их взгляды на мгновение скрестились. Бабалачи казался смущенным; внезапным быстрым движением она схватила его за руку и указала на заходящий диск, пылавший без лучей в трепетном вечернем тумане.

— Третий закат солнца! Последний! А его нет здесь, — прошептала она, — Что ты сделал, обманщик? Что же ты сделал?

— Я сдержал свое слово, — пробормотал Бабалачи с горечью. — Сегодня утром Буланги отправился в лодке искать его. А в третьем часу я отправил еще вторую лодку с четырьмя гребцами. Человек, о котором ты тоскуешь, дочь Омара, может прийти, когда ему будет угодно…

— Но его нет!.. Я ждала его вчера, сегодня. Завтра я отправлюсь!

«Только мертвая», — сказал Бабалачи про себя… — Разве ты сомневаешься в своей власти над ним, — продолжал он громче, — ты, которая для него прекраснее гурии седьмого неба? Он твой раб.

— Раб убегает иногда, — сказала она угрюмо, — и тогда хозяин должен отправиться в погоню за ним!

— Ты хочешь жить и умереть, как нищая? — нетерпеливо спросил Бабалачи.

— Мне это все равно, — воскликнула она, ломая руки. Черные зрачки ее широко открытых глаз дико блуждали.

— Ш-ш! — остановил ее Бабалачи, указывая на Омара, — Но неужели ты думаешь, что он сам захочет жить, как нищий, даже с тобой?

— Он велик, — горячо сказала она, — Он презирает вас всех! Он настоящий мужчина.

— Тебе это лучше знать, — проворчал Бабалачи с беглой улыбкой, — но помни, женщина с сильным сердцем, если хочешь удержать его, будь для него, как великое море для жаждущих, — бесконечной мукой и безумием.

Он умолк, и оба они тихо смотрели на землю, и некоторое время ничего не было слышно, кроме треска огня и молитвенных возгласов Омара, прославлявшего бога — своего бога, и веру — свою веру. Вдруг Бабалачи наклонил голову, прислушиваясь. Глухой шум на дворе перешел в явственные крики среди гула каких-то голосов. То замирая, то усиливаясь, звуки вдруг внезапно оборвались. Аисса и Бабалачи вздрогнули.

Sr — Подожди, — крепко схватив девушку за руку, сказал он шепотом.

Быстро отворилась маленькая дверь в ограде, отделявшей двор Лакамбы от дома Омара, и появился Лакамба с расстроенным лицом и обнаженной саблей в руке. Конец его чалмы волочился за ним по земле, куртка была расстегнута. Он тяжело перевел дыхание, прежде, чем смог говорить.

, - Он приехал на лодке Буланги, — сказал он, — и вначале шел спокойно, как вдруг его охватило слепое бешенство белых, и он кинулся на меня. Я был в большой опасности. Слышишь ты это, Бабалачи? Неверный пытался ударить меня по лицу своей нечистой рукой… Шесть человек держат его теперь.

Новые крики прервали речь Лакамбы. Сердитые голоса вопили:

— Держи его! Вали его! Бей его по голове!

Вдруг крики прекратились, и после секунды страшного молчания раздался голос Виллемса, выкрикивающий проклятия по — малайски, по-голландски и по-английски.

— Слушайте, — проговорил Лакамба дрожащими губами, — он хулит своего бога. Его речи похожи на неистовый лай бешеной собаки. Его надо убить!

— Дурак! — пробормотал Бабалачи, взглянув на Аиссу, которая, повинуясь держащей ее руке, стояла, сверкая глазами, со стиснутыми зубами и раздувающимися ноздрями, — Сегодня третий день, и я сдержал свое обещание, — прошептал он тихо. — Помни, — прибавил он предостерегающе, — ты должна сделаться для него желанной, как море для жаждущего! А теперь, — добавил он громче, выпуская ее и отступая назад, — иди, бесстрашная дочь, иди!

Стремительно и бесшумно, как стрела, Аисса бросилась из ограды и исчезла во дворе. Лакамба и Бабалачи услыхали возобновившуюся суматоху и ясный голос девушки:

— Отпустите его!

Затем, в миг затишья, имя Аиссы слилось в одном грозном крике, резком и пронзительном, заставившем их невольно содрогнуться. Старый Омар повалился на ковер и слабо застонал. Лакамба презрительно посмотрел по направлению человеческих голосов, но Бабалачи, улыбаясь через силу, протолкнул его через узкий проход в ограде и, пройдя за ним, быстро закрыл калитку.

Старуха, все время стоявшая на коленях у костра, встала, боязливо оглянулась и спряталась за дерево. Калитка большого двора распахнулась от неистового удара, и Виллемс ворвался с Аиссой на руках. Он влетел, как вихрь, прижав девушку к груди; ее руки обвивали его шею, голова откинулась назад, глаза были закрыты, и длинные волосы почти касались земли. Они промелькнули на мгновение при свете огня, затем Виллемс перешагнул через доски и исчез со своей ношей в дверях большого дома.

Внутри ограды и извне царила тишина. Омар лежал, опершись на локоть, с испуганным лицом и закрытыми глазами. Он имел вид человека, замученного странными сновидениями.

— Что это такое?.. Да помогите же! Помогите мне встать! — взывал он слабым голосом.

Старая ведьма, спрятавшаяся в тени, смотрела мутными глазами на дверь большого дома, не обращая внимания на его зов. Он еще некоторое время прислушивался, потом рука его поднялась, и, со вздохом отчаяния, он упал на ковер.

III

В течение целых сорока лет Абдулла шел по пути, начертанному всевышним. Сын богатого Сеид Селима ибн Сали, видного индийского купца, он отправился семнадцати лет в первую торговую поездку как представитель отца на судне богомольцев, которое богатый араб нанял для правоверных малайцев, отправлявшихся на поклонение священной гробнице. Это было еще в то время, когда на тех морях мало было пароходов. По крайней мере, их не было так много, как сейчас. Путешествие было продолжительное; пред глазами молодого человека открылись чудеса многих стран. Аллах предначертал ему жизнь странника уже с юных лет. Он посетил Бомбей и Калькутту, заглянул в Персидский залив, увидал высокие бесплодные берега Суэцкого залива и этим ограничилось его исследование Запада. Ему было тогда двадцать семь лет. Он вернулся домой, чтобы принять из рук умирающего отца многочисленные нити огромного дела, охватывающего весь Малайский архипелаг: от Суматры до Новой Гвинеи, от Батавии до Палавана. Очень скоро его способности, его сильная воля, опытность и благоразумие привели к тому, что его признали главой сильного рода, члены которого и сородичи находились во всех частях этих морей. Великая семья, словно сеть, легла на острова. Они давали царькам деньги в долг, оказывали влияние на государственные советы и, если того требовали обстоятельства, спокойно, но неустрашимо становились лицом к лицу с белыми начальниками, которые держали в повиновении страну под лезвиями острых сабель. И все они выказывали большое почтение Абдулле, слушались его советов, участвовали в его замыслах, ибо он был мудр, благочестив и удачлив.

Он был милосерд, ибо милосердный угоден, друг аллаху, и часто ему приходилось сурово останавливать или даже строго отталкивать тех, кто хотел коснуться его колен кончиками пальцев в знак благодарности или мольбы. Он был очень красив и держал свою маленькую голову высоко, с кротким достоинством. Широкий лоб, прямой нос, узкое смуглое лицо с тонкими чертами свидетельствовали о его родовитости. Борода его была узкая, с округленным концом. Его большие карие глаза смотрели уверенно и ласково, но их выражение не гармонировало со складкой рта и тонкими губами. Вид его был спокоен и невозмутим, и его твердая вера в собственное счастье была непоколебима.

Непоседливый, как все люди его племени, он очень редко оставался несколько дней кряду в своем пышном Пенангском дворце. Как судовладелец, он находился часто то на одном, то на другом из своих кораблей, объезжая во всех направлениях поле своих операций. В каждом порту он имел готовый дом — или собственный, или дом какого-нибудь родственника, где приветствовали ею прибытие с шумной радостью. В каждом порту богатые и влиятельные люди страстно желали его увидеть; там дожидались его важные деловые письма, — громадная переписка в шелковых обложках, которая попадала в его руки окольными, но безопасными путями, минуя почтовые конторы неверных. Письма эти доставлялись молчаливыми туземцами или же с глубокими поклонами передавались запыленными и усталыми от дороги людьми, которые, уходя от него, благословляли его за щедрую награду.

Счастливый человек. Его счастье до того было полно и совершенно, что добрые гении, повелевавшие звездами при его рождении, не забыли вложить в него страсть к трудно выполнимым желаниям и к победам над трудно одолимыми врагами. Зависть к политическим и экономическим успехам Лингарда и желание во что бы то ни стало превзойти его сделались манией Абдуллы, главным интересом его жизни и смыслом его существования.

За последние месяцы он получал таинственные вести из Самбира, понуждавшие его к решительным поступкам. Он напал на реку несколько лет тому назад и не раз бросал якорь в заливе, где быстрый Пантэй медленно расширяется и как будто колеблется прежде, чем влить свои медленные воды в ожидающее море наносов, мелей и подводных скал. Однако Абдулла ни разу не отважился зайти в самое устье реки, потому что люди его племени хотя и бывают смелыми путешественниками, но не обладают настоящим инстинктом моряка, и он боялся аварии. Он не мог допустить мысли, чтобы раджа Лаут мог впоследствии похвастаться, что он, Абдулла ибн Селим, пострадал за то, что пытался проникнуть в его тайну. Тем временем он писал ободряющие ответы неизвестным друзьям в Самбире, спокойно выжидая, уверенный в своем окончательном торжестве.

Таков был человек, которого ожидали увидеть Лакамба и Бабалачи в ту ночь, когда Виллемс вернулся к Аиссе. Бабалачи, все эти три дня мучившийся страхом, не зашел ли он слишком далеко в своей затее, теперь не сомневался в Виллемсе и с легким сердцем распоряжался во дворе приготовлениями к приезду Абдуллы. Между домом и рекой был сооружен высокий костер, который собирались зажечь в момент прибытия Абдуллы. Решили, что торжественный прием будет происходить под открытым небом. На берегу, по обе стороны пристани, ярко горели два небольших костра, и между ними взад и вперед ходил Бабалачи, прислушиваясь к звукам, долетавшим до него из темноты. Ночь была светлая, но после весеннего бриза в воздухе клубился туман, который, сгущаясь над сверкающей поверхностью Пантэя, скрывал середину реки.

Крик в тумане, затем другой, и не успел Бабалачи ответить, как две маленьких лодочки стремительно понеслись к пристани и два видных обитателя Самбира, Дауд Сахамин и Хамет Бахассун, конфиденциально приглашенные для встречи Абдуллы, высадились на берегу. Легкое движение, вызванное их прибытием, вскоре замерло, и еще один час медленно протянулся в молчаливом ожидании. Наконец, раздались громкие крики с реки. По зову Бабалачи люди бросились к берегу, схватили факелы, и костер вспыхнул ярким пламенем. Пламя осветило три лодки со множеством гребцов. В самой большой один из гребцов приподнялся и крикнул:

— Сеид Абдулла ибн Селим прибыл!

— Аллах радует наши сердца, — громко ответил Бабалачи. — Причаливайте к берегу!

Абдулла высадился первый, держась за руку Бабалачи. Они обменялись быстрыми взглядами и немногими словами.

— Ты кто? — спросил Абдулла.

— Бабалачи, друг Омара, которому покровительствует Лакамба.

— Это ты мне писал?

— Да, мои слова были написаны, о милостивый!

Абдулла со спокойным лицом прошел между двух рядов людей с факелами и встретился с Лакамбой перед ярко горевшим костром. Пожимая руки, они пожелали друг другу мира и всех благ, а затем Лакамба повел гостя к приготовленному для него месту.

Бабалачи шел следом за своим покровителем. Абдуллу сопровождали два араба. Как и его провожатые, Абдулла был в белой одежде из накрахмаленной кисеи. На бритой голове у него была маленькая шапочка из плетеной соломы. Обут он был в кожаные туфли, надетые на босые ноги. Деревянные четки висели на его правой руке. Он медленно сел на почетное место и, сбросив туфли, живописно скрестил ноги.

Импровизированный диван был устроен широким полукругом. Едва уселись на нем самые почетные гости, веранда дома наполнилась закутанными фигурами — женщинами Лакамбы. Теснясь у балюстрады и тихо перешептываясь, они смотрели вниз. Бабалачи скромно сидел на циновке у ног Лакамбы. После обмена необходимыми любезностями наступило молчание. Абдулла с ожиданием стал озираться кругом. Первым заговорил Бабалачи. В пышных фразах он повествовал о возникновении Самбира, о споре теперешнего правителя Паталоло с котийским султаном, о вызванных этим спором смутах, приведших к восстанию бугийских поселенцев под предводительством Лакамбы. Временами он обращался для подтверждения своих слов к Сахамину и Бахассуну, которые, слушая его, напряженно произносили подобострастным шепотом в один голос:

— Бетул! Бетул! (Верно, верно!)

Увлекшись своим повествованием, Бабалачи стал приводить факты, связанные с деятельностью Лингарда в этот критический период внутренних неурядиц. Он говорил сдержанным голосом, но в переливах его голоса чувствовалась сила нарастающего негодования. Кто такой этот белый человек свирепого вида и кто ему дал право властвовать над ними? Кто сделал его правителем? Он завладел душой Паталоло и ожесточил сердце старого вождя; он вложил в его уста жестокие слова и заставил его руку разить направо и налево. Все правоверные страдают от бессмысленного гнета этой неверной собаки. Они вынуждены вести с ним торговлю, брать те товары, которые ему заблагорассудится дать им, и на тех условиях, которые он им ставит. И он требует уплаты каждый год…

— Совершенно верно! — воскликнули Сахамин и Бахассун одновременно.

Одобрительно взглянув на них, Бабалачи повернулся к Абдулле.

— Выслушай этих людей, о покровитель угнетенных! — воскликнул он, — Что мы могли сделать? Человек должен торговать, а никого другого не было.

— Да, это правда, — сказал Сахамин. — Нам надоело вечно платить долги белому человеку — сыну раджи Лаут. Этот белый — да будет осквернена могила его матери! — не довольствуется тем, что держит всех нас в кулаке. Он жаждет нашей смерти. Он поддерживает сношения с лесными даяками, которые то же самое, что обезьяны. Он покупает у них тростник и гуттаперчу, а мы помираем с голоду. Только два дня тому назад я пошел к нему и сказал: «Туан Олмэйр», — именно так: мы должны вежливо говорить с этим другом Сатаны, — «туан Олмэйр, у меня имеются в продаже такие-то товары, будешь ли ты покупать?» — Он говорил со мной так, будто я его раб: «Дауд, ты счастливый человек», — заметь, о первый из правоверных, что этими словами он мог накликать несчастье на мою голову, — «ты счастливый человек, раз у тебя кое-что есть в эти тяжелые времена. Скорее принеси свой товар, я возьму его в уплату прошлогоднего долга». Он засмеялся и ударил меня по плечу. Да будет геенна его уделом!

— Мы победим его, если у нас будет предводитель, — сказал Бахассун. — Пойдешь ты с нами, туан Абдулла?

Абдулла ответил не сразу. Все ждали его ответа в почтительном молчании.

— Я пойду с вами, если судно войдет в реку, — наконец торжественно сказал он.

— Оно войдет, туан, — воскликнул Бабалачи. — Тут находится белый, который…

— Я хочу повидать Омара Эль-Бадави и белого человека, о котором ты писал, — перебил Абдулла.

Бабалачи живо встал, и началось общее движение. Женщины поспешили с веранды в дом, а от толпы, которая скромно разместилась по двору, отделилось несколько человек, которые, подбежав к кострам, подбросили в огонь несколько охапок сухих дров.

Посланный к Омару скоро вернулся и стоял, выжидая, чтоб его заметили. Бабалачи подозвал его к себе и спросил:

— Что он сказал?

— Он сказал, что Сеид Абдулла теперь его желанный гость, — ответил посланный.

Лакамба тихо что-то говорил Абдулле, который слушал его с глубоким интересом.

— Мы могли бы иметь восемьдесят человек в случае необходимости и четырнадцать лодок. Нам недостает только пороха.

— Но сраженья ведь не будет, — вставил Бабалачи, — довольно одного страха перед твоим именем.

— Будет и порох, — небрежно заметил Абдулла, — если судно войдет в реку невредимым.

— Если сердце стойко, то корабль будет цел, — сказал Бабалачи. — Мы пойдем теперь к Омару Эль-Бадави и к белому человеку, который тут у меня.

Тупые глаза Лакамбы внезапно оживились.

— Берегись, туан Абдулла, — сказал он. — Берегись. Поведение этого нечистого белого доходит до бешенства. Он хотел ударить…

— Клянусь тебе своей головой, что ты в безопасности, о податель милостыни, — прервал его Бабалачи.

Абдулла посмотрел на того и на другого, и слабый намек на скользнувшую улыбку нарушил на мгновение величавое спокойствие его лица. Он повернулся к Бабалачи и решительно сказал:

— Идем!

— Вот дорога, о возносящий наши сердца, — протрещал Бабалачи с суетливым подобострастием. — Еще несколько шагов, и ты увидишь храброго Омара и белого человека, сильного и хитрого. Проходи здесь.

Он знаком приказал Лакамбе остаться позади и, почтительно дотрагиваясь до локтя Абдуллы, провел его к калитке. Они шли медленно, в сопровождении двух арабов, и Бабалачи продолжал быстро говорить вполголоса с великим человеком, который ни разу не взглянул на него, хотя и слушал его с лестным вниманием. У самой калитки Бабалачи прошел вперед и остановился, повернувшись к Абдулле.

— Ты увидишь их обоих, — сказал он, — Все, что я говорил о них, — сущая правда. Когда я видел его во власти того, о ком я говорил, я знал, что он будет в моей руке мягок, как речная тина. Сначала он отвечал мне, по обыкновению белых, скверными словами на своем родном языке. Прислушиваясь затем к голосу возлюбленной, он стал колебаться. Он колебался много дней — слишком долго. Зная его хорошо, я заставил Омара перебраться сюда со своим домом. Этот краснощекий бесновался три дня, как изголодавшаяся черная пантера, и сегодня вечером он пришел. Я держу его. Он находится в тисках у того, чье сердце не знает жалости. Он здесь, — заключил он, ударив рукой в калитку.

— Это хорошо, — прошептал Абдулла.

— И он будет направлять твой корабль и вести в бой, если будет бой, — продолжал Бабалачи. — Если случится резня, пусть он будет убийцей. А ты дай ему оружие — ружье в несколько зарядов.

— Да будет так во имя аллаха, — согласился Абдулла, после короткого раздумья.

— О первый из великодушных, — продолжал Бабалачи, — тебе придется удовлетворить жадность белого человека, а также жадность одного, кто не мужчина и поэтому жаждет украшений.

— Они получат свое, — сказал Абдулла. — Но… — Он колебался, поглядывая вниз и поглаживая бороду, пока Бабалачи тревожно ждал. Через некоторое время он заговорил неясным шепотом, так что Бабалачи едва мог уловить его слова, — Да, но Омар сын дяди моего отца… и все, кто ему принадлежат, имеют веру… А этот человек неверный… Не годится… совсем не годится. Эта собака не может жить под моим кровом. Как может он жить на моих глазах с этой женщиной, верной пророку? О срам, о омерзение… А когда этот белый человек сделает все, что нам потребуется, как должны мы поступить с ним? — добавил он, порывисто дыша.

Оба молчали, медленно озирая двор.

Холодной струей сырого воздуха подуло с темного берега реки; Абдулла и Бабалачи вздрогнули и очнулись от своего оцепенения.

— Отвори калитку и пройди вперед, — сказал Абдулла, — тут ведь нет опасности?

— Клянусь жизнью, нет, — ответил Бабалачи. — Он тих и доволен, как жаждавший человек, испивший воды после многих дней.

Он распахнул калитку, прошел вперед несколько шагов, затем вдруг вернулся.

— Из него можно извлечь всякую выгоду, — шепнул он Абдулле, который круто остановился, когда увидел, что Бабалачи вернулся.

— О грехи наши, о искушение! — с легким вздохом вырвалось у Абдуллы, — Но не должен ли я постоянно кормить этого неверного? — нетерпеливо прибавил он.

— Нет, — ответил Бабалачи. — Только пока он служит тебе орудием для выполнения твоих замыслов, о податель даров ал лаха. Когда настанет время, твое приказание…

Он подошел к Абдулле вплотную и, нежно лаская руку, ко торая свешивалась вниз, с молитвенными четками, шепнул отчетливо:

— Я твой раб и твоя тварь. Когда заговорит твоя милость, найдется, может быть, немного яду, который не обманет. Кто знает!

IV

Бабалачи видел, как Абдулла прошел через низкое и узкое отверстие в темный шалаш Омара, и слышал обмен обычных приветствий между ними. Затем, заметив недовольные взгляды сопровождавших Абдуллу двух арабов, последовал их примеру и удалился, чтобы не слышать разговора. Он это сделал против желания, хотя и знал, что не сможет проследить за тем, что происходит теперь внутри шалаша. Побродив немного в нерешительности, он подошел небрежными шагами к костру; присев на корточки, он стал перебирать горящие уголья, как делал обыкновенно, когда погружался в глубокие думы, и, обжигая пальцы, быстро отдергивал руку и размахивал ей по воздуху. Со своего места он слышал шум разговора в шалаше, но различал только звуки голосов. Абдулла говорил грудными нотами, и его однозвучную речь прерывали время от времени слабые восклицания или дрожащие, жалобные стоны старика.

Услышав шаги на веранде большого дома, Бабалачи поднял голову, и тень исчезла с его лица. Виллемс спускался с лестницы на двор. Свет струился через щели плохо сколоченных досок, и в освещенных дверях появилась выходящая на улицу Аисса, которая тотчас же скрылась из виду. Бабалачи этому удивился и на миг позабыл о приближающемся Виллемсе. Суровый голос белого над самой его головой заставил его вскочить, точно на пружине.

— Где Абдулла?

Бабалачи указал рукой на шалаш и стоял, напряженно прислушиваясь. Прекратившийся шум голосов возобновился снова. Он бросил взгляд на Виллемса, неопределенный контур которого вырисовывался в мерцании потухающих углей.

— Разведи огонь, — резко сказал Виллемс. — Я хочу видеть твое лицо.

С поспешной предупредительностью Бабалачи бросил в потухавший костер сухого хвороста, все время зорко следя за Виллемсом. Выпрямляясь, он ощупывал почти непроизвольно рукоятку кинжала в складках саронга, стараясь равнодушно выдерживать устремленный на него сердитый взгляд белого.

— Дай бог, чтобы ты был в добром здоровье, — пробормотал он.

Виллемс сделал большой шаг вперед и опустил обе руки на илечи малайца, раскачивая его взад и вперед, пока не выпустил с злобным толчком.

— Почему ты сердишься на меня? — жалобно запищал Бабалачи. — Ведь я забочусь только о твоем благе. Не приютил ли я тебя в моем доме? Да, туан, это ведь мой собственный дом. Я позволяю тебе в нем жить, не ожидая вознаграждения, потому что она должна иметь убежище. Но кто может узнать душу женщины, да еще такой? Когда она захотела уйти с прежнего места, мог ли я ей противоречить? Я — слуга Омара, я сказал: «Обрадуй мое сердце и бери мой дом». Не был ли я прав?

— Вот что я тебе скажу, — сказал Виллемс, — если ей захочется покинуть это место, то пострадаешь ты. Я сверну тебе шею.

— Когда сердце исполнено любви, в нем нет места для справедливости, — коротко проговорил Бабалачи. — Зачем нужно меня убивать? Ты знаешь, туан, чего она хочет? Блестящая будущность — вот ее желание, как у всякой женщины. Тебя оскорбили и от тебя отреклись твои единоплеменники. Она это знает. Но ты храбрый и сильный, ты — мужчина; и, туан, — я старше тебя, — ты у нее в руках. Таков удел сильных. А она знатного происхождения и не может жить как невольница. Ты ее знаешь — ты у нее в руках. Ты подобен птице, попавшей в силок. И, — помни, что я человек опытный и бывалый, — покорись, туан, покорись, не то… — Он не закончил фразы и оборвал.

Продолжая греть поочередно руки над пламенем, не поворачивая головы, Виллемс мрачно спросил:

— Не то — что?

— Кто знает? Она, может быть, уйдет, — вкрадчиво проговорил Бабалачи.

Виллемс круто повернулся, и Бабалачи попятился назад…

— Если она уйдет, тем хуже для тебя, — угрожающе сказал Виллемс. — Это будет дело твоих рук, и я…

— Хай-йа. Это я уже слышал: если она уйдет — я умру. Хорошо. Но разве это вернет ее тебе, туан? Если это будет дело моих рук, я его обделаю хорошо; как знать, может быть, тебе придется тогда жить без нее.

— Ты угрожаешь мне?

— Я, туан? — воскликнул Бабалачи с ноткой легкой иронии в деланно удивленном тоне. — Я, туан? Кто говорил о смерти? Разве я? Нет, я ведь говорил только о жизни, только о долгой жизни одинокого человека.

Они стояли оба в глубоком молчании, сознавая каждый по — своему важное значение того, что происходит между ними.

Виллемс угрюмо измерял глубину своего падения. Он, белый, находится в руках у этих презренных дикарей, которые хотят сделать его своим орудием. Он питал к ним расовую ненависть, сознавая умственное свое превосходство. В его душе шевелилось чувство жалости к себе. Он слышал, что так бывает, но никогда не хотел верить этому. Его рабство казалось ему теперь страш ным в своей безнадежности, но он покорился добровольно. Он отрекся от самого себя и был готов на все.

Протянув руки над огнем, он крикнул:

— Аисса!

Она находилась, должно быть, близко, так как появилась сейчас же. Голова и грудь ее были закутаны в головное покрывало, стянутое вниз на лоб, а конец, переброшенный через плечи, скрывал нижнюю часть лица. Виднелись только глаза, темные и сверкающие.

При взгляде на эту статную закутанную фигуру Виллемс почувствовал раздражение, смущение и беспомощность. Аисса походила на живой тюк из дешевой бумажной материи. Ее лицо, закутанное, потому что вблизи находился мужчина ее племени, привело его в бешенство. Он запретил ей это делать, но она поступила по-своему, сообразуясь лишь со своими взглядами на приличие. С поразительной ясностью он вдруг понял, что между ними нет ничего общего, ни одной мысли, ни одного чувства, — но он не может жить без нее.

Смелый человек, стоящий лицом к лицу с Бабалачи, издал вздох, похожий на стон. Он дрожал всем телом от ярости, как человек, которого ударили по лицу. Вдруг он захохотал, но вырвавшиеся из его горла хриплые звуки мало походили на смех.

По ту сторону костра Бабалачи произнес поспешно:

— Вот туан Абдулла.

V

Выйдя из шалаша Омара, Абдулла сейчас же заметил Виллемса. Он ожидал встретить белого человека, но только не этого, которого он знал хорошо. Всякий, кто занимался торговлей на островах и имел какое-нибудь отношение к Гедигу, знал и Виллемса. Последние два года своего пребывания в Макассаре Виллемс заведовал всей местной торговлей под поверхностным наблюдением своего хозяина. Таким образом, все знали его, и в числе прочих и Абдулла. Но последний ничего еще не знал о позорной опале Виллемса. Все это сохранялось в такой тайне, что многие из обитателей Макассара ждали Виллемса обратно в город, считая его в отсутствии по какому-нибудь доверительному поручению. Удивленный, Абдулла задержался на пороге. Он готовился увидеть моряка — одного из старых офицеров Лингарда; простого смертного, с которым, быть может, нелегко будет сговориться, и во всяком случае, неопасного партнера. Вместо этого он увидел человека, хорошо известного ему своей опытностью и осмотрительностью в торговых делах. Как он попал сюда и почему? Скрыв свое удивление, Абдулла с достоинством подошел к костру и устремил взгляд на Виллемса. В двух шагах от него он остановился и поднял правую руку в знак приветствия. Виллемс кивнул слегка головой и сказал, стараясь казаться равнодушным:

— Мы знаем друг друга, туан Абдулла.

— Мы имели с тобой торговые дела, — торжественно ответил Абдулла. — Но это было далеко отсюда.

— Мы можем иметь такие же дела и здесь, — сказал Виллемс.

— Место тут ни при чем. В торговых делах прежде всего требуются открытая мысль и верное сердце.

— Совершенно верно. Мое сердце и мой ум раскрыты перед тобой. Я скажу тебе, почему я здесь.

— К чему? Ты путешествуешь, а путешествие — победа! Ты вернешься со многой мудростью.

— Я никогда не вернусь, — прервал Виллемс, — Я порвал со всеми. У меня нет братьев. Несправедливость убивает привязанность.

Абдулла в удивлении поднял брови.

— Я знаю, зачем ты пришел, туан Абдулла, — сказал Виллемс, — мне говорил вот этот человек, — и, кивнув в сторону Бабалачи, он медленно проговорил: — Это будет очень трудно.

— Аллах делает всякое дело легким, — вмешался Бабалачи.

Оба быстро обернулись и посмотрели на него, как будто взвешивая верность этого возгласа. Под их взглядами Бабалачи почувствовал несвойственную ему робость и не осмелился подойти ближе. Наконец, Виллемс сделал легкое движение вперед. Абдулла последовал за ним. Они сошли вниз по двору, и их голоса замерли в темноте. Когда они возвращались и их голоса сделались более ясными по мере того, как их очертания выступали из темноты, Бабалачи уловил несколько слов. Виллемс говорил: «Я был с ним на море в молодости много раз. И я воспользовался своими знаниями для наблюдения за входом в реку, когда входил этот раз».

— Большие знания дают безопасность, — сказал Абдулла.

Их голоса снова затихли. Бабалачи побежал к дереву и скрылся в его тени, прислонясь к стволу. Они прошли несколько раз совсем близко от Бабалачи. Время от времени Бабалачи ловил или отрывок фразы, или громкое восклицание. Раз он услышал, как Виллемс говорил:

— Ты заплатишь эти деньги, как только я буду на корабле. Я должен их получить.

Бабалачи не мог уловить ответа Абдуллы. Когда они снова прошли мимо, Виллемс сказал:

— Так или иначе, моя жизнь в твоих руках. Лодка, которая доставит меня на твой корабль, отвезет деньги Омару. Ты должен держать их наготове в запечатанном мешке.

Опять их было не слышно, но вместо того, чтобы вернуться, они остановились у огня и посмотрели друг на друга. Некоторое время они стояли неподвижно. Смотревший напряженно Баба лачи увидел, как губы Абдуллы почти незаметно зашевелились Виллемс схватил руку Абдуллы и потряс ее. Бабалачи протяжно и облегченно вздохнул. Совещание кончилось. По-видимому, все в порядке. Он отважился теперь подойти к ним. Бабалачи посмотрел испытующе на Абдуллу.

— Я ухожу, — сказал тот, — и буду ждать тебя, туан Виллемс, за рекой, до второю заката солнца.

Абдулла и Бабалачи пошли, а белый остался у костра. Два араба, которые пришли с Абдуллой, опередили их и прошли через маленькую калитку к свету и говору главного двора, но Бабалачи и Абдулла остановились по эту сторону. Абдулла сказал:

— Все обстоит хорошо. Мы поговорили о многом. Он согласен.

— Когда? — живо спросил Бабалачи.

— Через сутки. Я обещал все, что он просил, и свои обещания исполню.

— Твоя рука всегда открыта, о щедрейший из всех правоверных! Ты не забудешь своего слугу, который призвал тебя сюда. Разве я не сказал правду? Она обворожила его сердце.

— Он должен быть совершенно невредим, понимаешь ли ты? — проговорил Абдулла медленно и многозначительно, — Совершенно невредим, как будто бы он находился среди своих белых, пока…

Бабалачи насторожился.

— Пока я не скажу, — докончил Абдулла. — А что касается Омара… — он запнулся на одно мгновение, затем очень тихо произнес: — Он очень стар.

— Да, да, стар и хвор, — пробормотал Бабалачи с внезапной грустью.

— Он хотел, чтобы я убил белого. Он умолял меня убить его тотчас, — добавил Абдулла презрительно, направляясь к калитке.

— Он нетерпелив, как те, кто чувствует приближение смерти, — заметил Бабалачи в его оправдание.

— Омар будет жить у меня, — продолжал Абдулла, — когда… Но все равно. Помни, белый должен остаться невредим.

— Он живет в твоей тени, — ответил Бабалачи торжественно. — Этого довольно! — Он коснулся рукой лба и пропустил Абдуллу вперед: Абдулла торопился уехать.

На берегу реки неясно различимые фигуры приходят в шумливое и беспорядочное движение. Раздаются крики, приказания, ругань, шутки. Сверкают факелы, дающие больше дыма, чем света, и при их красном мерцании является Бабалачи и объявляет, что лодки готовы.

Скоро Сеид Абдулла несется вниз по илистой реке, между мрачными стенами дремучего леса, на пути к прозрачному открытому морю, где «Властелин островов» дожидается своего хозяина, качаясь на якоре под красными скалами Танджонг-Мирры.

Некоторое время Лакамба, Сахамин и Бахассун смотрели молча во влажный мрак, в который погрузилась большая лодка, несущая Абдуллу и его неизменное счастье. Затем оба гостя начали беседу, полную радостных ожиданий. Сахамин стал восторженно мечтать о далеком будущем. Он накупит прау, отправит отряды вверх по реке, расширит свою торговлю и, опираясь на капитал Абдуллы, разбогатеет скоро. Да, будет добрым делом пойти завтра к Олмэйру и, пользуясь последним днем благосостояния ненавистного человека, забрать у него товара в кредит. Сахамин рассчитывал, что ловкостью и умением этого можно добиться. В конце концов игра стоит свеч, потому что грядущий переворот упразднит все долги. Сахамин не преминул поделиться этой блестящей мыслью со своими товарищами, смеясь старческим смехом, когда они шли вместе от берега к усадьбе. Но вдруг Бахассун прервал болтовню старика со свойственным молодежи энтузиазмом… Торговля — хорошее дело. Но разве уже совершилась перемена, которая сделает их счастливыми? Белого надо ограбить сильной рукой!..

Бабалачи остался один со своими грандиозными планами. Тонкий самбирский дипломат погрузился в думы о будущем. Когда он решился, наконец, оставить берег, ему пришлось проползти вдоль щелей, избегая середины двора, где мерцали слабые огни, как будто в черной мгле отражались звезды яркого неба.

Проскользнув мимо калитки в ограде Омара, он терпеливо крался вдоль легкого бамбукового палисадника, пока не остановился у тяжелого частокола, ограждающего личный участок Лакамбы. Отсюда он мог видеть через забор хижину Омара и костер перед ней. У огня сидели две тени: мужчина и женщина. Он тихо ушел поискать — если не сна, то, по крайней мере, покоя.

VI

Как только Абдулла и его товарищи покинули ограду, Аисса подошла к Виллемсу и встала рядом с ним. Он не обратил внимания на ее выжидательную позу, пока она не коснулась его легким движением, и тогда он яростно накинулся на нее, сорвал с нее покрывало и растоптал его, как будто это был его смертельный враг. Она смотрела на него, слегка улыбаясь, следя с любопытством за дальнейшим развитием этой замысловатой игры. Его гнев прошел, но он продолжал смотреть строго и непреклонно. Суровые линии вокруг рта исчезли, как только ее пальцы коснулись его шеи. Как неподвижный кусок железа, вздрогнув, притягивается сильным магнитом, так он, затрепетав, подался вперед, обхватил ее своими руками и страстно при жал к груди. Он выпустил ее так же внезапно; она зашаталась, отступила назад и сказала с ласковым упреком:

— Безумец, если бы ты задушил меня своими сильными ру ками, что бы ты делал тогда…

— А тебе хочется жить… чтобы снова убежать от меня? сказал он кротко.

Она подходила к нему маленькими шажками, слегка раска чиваясь всем телом. Он смотрел на нее, очарованный и взвод нованный.

— Что мне сказать человеку, который отсутствовал три дня? Три, — повторила она, игриво вытянув три пальца перед Вил лемсом.

Он хотел схватить ее за руку, но она была настороже и спря тала руку за спиной.

— Нет, — сказала, она, — Меня нельзя поймать. Но я хочу прийти. Я приду сама, потому что я хочу. Не шевелись. Не трогай меня своими могучими руками, о дитя!

Говоря, она придвинулась к нему. Виллемс не шевелился. Прижимаясь к нему и держась на цыпочках, она заглядывала ему в глаза, и ее собственные глаза, казалось, стали больше. Своим сверкающим, нежным, заманивающим и многообещающим взглядом она, казалось, извлекала его душу через его неподвижные зрачки, и с его лица исчезло осмысленное выражение. Он едва дышал, упиваясь ее близостью.

— Ближе, ближе! — шептал он.

Она подняла медленно руки, обхватила его за шею и откинулась назад. Ее голова запрокинулась, веки закрылись и густые волосы повисли вниз, черной волной. Он стоял твердо и непоколебимо, как одно из больших деревьев в окрестных лесах, и его глаза смотрели на нежный изгиб ее подбородка, на подъем шеи, на пышную грудь с жадным, сосредоточенным выражением, как измученный голодом человек смотрит на пищу. Она дотянулась и нежно коснулась головой его щеки. Он вздохнул. Бросив взгляд на тихие звезды, она сказала:

— Ночь прошла наполовину. Мы закончим ее у этого огня. У этого огня ты мне расскажешь все: твои слова и слова Сеид Абдуллы. Слушая тебя, я забуду про эти три дня, потому что я добрая. Скажи мне, я добрая?

Он сказал сквозь дремоту: «да», — и она побежала к большому дому.

Когда она вернулась со свертком тонких циновок, он уже подложил дров к огню и помог ей приготовить ложе на ближайшей к шалашу стороне. Она опустилась быстро, но с сознательно грациозным движением, а он растянулся во весь рост с нетерпеливой поспешностью, как будто хотел кого-то опередить. Она положила его голову себе на колени, и, когда он почувствовал, как ее руки трогают его лицо и пальцы играют его волосами, ему казалось, что она им овладевает; он испытывает чувство умиротворения, счастья и сладостного восторга. Руками он провел по ее шее и потянул ее вниз. Ее лицо наклонилось над ним. Он прошептал:

— Я бы хотел умереть вот так, — теперь!

Она посмотрела на него своими большими темными глазами, в которых не было ответного огонька.

' — Расскажи мне теперь все. Все слова, сказанные тобой и Сеид Абдуллой.

Ее голос вернул ему сознание. Почему ему так трудно говорить о том, что он собирается делать? Угрызения совести годятся для дураков. Его прямая обязанность состоит в том, чтобы быть счастливым. Клялся ли он когда-либо в верности Лингарду? Нет. Ну, тогда он не позволит, чтобы интересы этого старого дурака стали между ним и его счастьем. Счастье? Но на верном ли он пути? Под счастьем подразумеваются деньги, много денег. Так, по крайней мере, он предполагал всегда, пока не узнал этих новых ощущений…

Голос Аиссы, нетерпеливо повторивший вопрос, прервал его размышления и, вглядываясь в ее лицо, сверкавшее перед ним при тусклом свете огня, он сладострастно потянулся и, покорный ее желаниям, заговорил тихо и едва слышно. Склонив голову к его губам, она сосредоточенно слушала. Шум на большом дворе постепенно умолкал, ибо сон заглушил все голоса и сомкнул глаза. Кто-то глухо прохрипел песню. Виллемс вздрогнул. Она закрыла ему рот рукой. Послышался слабый кашель, шелест листьев, а затем воцарилось глубокое молчание, похожее на смерть, и переносить его было труднее, чем самый неистовый шум и крик. Как только она сняла руку, он поспешил заговорить, до того нестерпима была для него эта абсолютная тишина, в которой его мысли, казалось, звенели, как грозные крики.

— Кто тут шумел? — спросил он.

— Не знаю. Он ушел, — ответила она торопливо. — Скажи мне, ты ведь не вернешься к своему народу? Ни без меня, ни со мной. Обещаешь?

— Я уже обещал тебе. У меня нет своего народа. Я разве не говорил тебе, что ты для меня — все.

— Ах, да, — сказала она медленно, — но я хочу, чтобы ты говорил мне это снова и снова, — каждый день и каждую ночь, когда я только пожелаю, и я хочу, чтобы ты никогда не сердился за то, что я спрашиваю. Я боюсь белых женщин с жгучими глазами, не знающих стыда. — Она внимательно посмотрела ему в лицо и прибавила: — Они очень красивы? Должно быть.

— Я не знаю, — прошептал он в раздумье. — Если я и знал, то я забыл об этом, узнав тебя.

— Почему рассердился ты на меня, когда я впервые заговорила о туане Абдулле? Ты вспомнил тогда кого-то в той стране, откуда ты пришел. Язык твой лжив. Я знаю это. Ты ведь белый Но я не могу устоять, когда ты говоришь мне о своей любви. И я боюсь…

— Полно, я теперь с тобой.

— Когда ты поможешь Абдулле против раджи Лаута, кото рый первый среди белых людей, я больше никогда не буду бо яться, — шепнула она.

— Ты должна мне поверить, что не было никакой другой женщины, что я не жалею ни о чем и что вспоминать мне не кого, кроме моих врагов.

— Откуда ты пришел? — порывисто и непоследовательно спросила она страстным шепотом. — Из какой страны за вели ким морем? Из страны лжи и коварства, откуда приходит толь ко несчастье для нас. Не звал ли ты меня туда? Вот почему я ушла от тебя.

— Я больше никогда не буду просить тебя об этом.

— И там нет женщины, которая ждет тебя?

— Нет.

— Ты научил меня любви своего народа, который происходит от сатаны, — шептала она, склоняясь еще ниже, — Так?

— Да, так, — ответил он тихо, голосом, который слегка дрожал от волнения. Она прильнула к его губам, и он закрыл глаза в сладостном восторге.

Наступило долгое молчание. Аисса нежно прижала его голову к груди. На него сошли мир и покой, такие же полные, как и тишина вокруг него.

— Ты устала, Аисса, — пробормотал он.

— Я буду оберегать твой сон, дитя, — ответила она тихо.

Он проснулся совсем, со звенящей бодростью утомленного тела, освеженного коротким сном, и, широко открыв глаза, смотрел блуждающим взглядом на дверь в хижине Омара. Тростниковые стены сверкали при свете огня, от которого тонкий, голубой дымок струился кольцами и спиралями, застилая дверь. Выступившую вдруг из темноты голову он принял сначала за бред или за начало новой краткой драмы, за новую иллюзию переутомленного мозга. Лицо с закрытыми веками, старое, худое и желтое, с развевающейся белой бородой, падающей до земли. Голова без тела, всего только на фут от земли, поворачивалась медленно из стороны в сторону.

Изумленный, он наблюдал, как голова делалась более отчетливой, будто бы приближаясь к нему, как выступали смутные очертания туловища, подползавшего на четвереньках, все ближе и ближе к огню. Он был поражен появлением этой слепой головы, за которой беззвучно влачилось искалеченное туловище. Это был не сон: лицо Омара с кинжалом в зубах. Чего он искал здесь?

В сладкой истоме он не мог ответить на этот вопрос, прислушиваясь к биению ее сердца, к этому нежному звуку среди безмолвной тишины ночи. Подняв глаза, он увидел неподвижную голову женщины, которая смотрела на него влажными i неркающими глазами из-под длинных ресниц, бросавших легкую тень на нежный изгиб ее шеи; под лаской этого взгляда исчезли у него и тревожное изумление, и смутный страх перед гим странным привидением, и он погрузился в покой.

Он переменил положение головы и опять ясно увидел при- |рак, о котором он чуть было не забыл. Призрак продвигался псе ближе, крадучись бесшумно, подобно кошмарной тени, и теперь он был тут, совсем близко, тихо, неподвижно, точно прислушиваясь: одна рука и колено выступали вперед, шея вытянулась, и голова была вся обращена к огню. Виллемс видел перед собой изможденное лицо, блестящую кожу на выступающих скулах, черные тени впалых висков и щек и два темных пятна безжизненных глаз. Что побудило слепого калеку пробираться ночью к этому огню? Он смотрел зачарованный на это лицо, с перемежающимися на нем светом и тенью, но оно не выдавало ничего, было замкнуто и непроницаемо, как замурованная дверь.

Освобождаясь от своего ужасного оцепенения, Виллемс ясно увидел кинжал между тонкими губами. Он почувствовал внутренний удар; тело его оставалось все так же бесчувственным в объятиях Аиссы, но сердце наполнилось беспомощным страхом, и он понял вдруг, что его собственная смерть крадется за ним, что ненависть к нему, ненависть к ее любви заставила эту жалкую развалину, некогда отважного и доблестного пирата, решиться на отчаянный шаг, который будет славным и последним утешением его несчастной старости. Парализованный ужасом, Виллемс смотрел на отца, продвигающегося осторожно вперед, — слепого, как рок, упорного, как судьба, — и в то же время жадно прислушивался к сердцу дочери, которое билось над его головой легко, быстро и ровно.

Охвативший его безмерный страх отнял у него волю и желание бежать, сопротивляться или двигаться. Это был не страх перед смертью, — он храбро встречал опасность и раньше. Это был не страх перед концом, ибо он знал, что не теперь будет его конец. Одно движение, один прыжок, один крик — избавят его от слабой руки слепого старика, от этой руки, которая ощупывала теперь осторожно почву для того, чтобы добраться до его тела. Это был безотчетный страх перед проявлением неизвестного, перед побуждениями и желаниями, которых он не знал, но которые жили в груди у этих жалких людей, рядом с ним. Он ужасался не смерти, а сложности жизни, в которой он не мог разобраться и где все было ему непонятно, даже он сам.

Он почувствовал, как что-то коснулось его. Это прикосновение, более нежное, чем ласка матери, произвело на него впечатление уничтожающего удара. Омар уже подполз близко к нему и, стоя на коленях, держал над ним в одной руке кинжал, в то время как другой тихо трогал его грудь. Слепое лицо, все еще обращенное к пылающему костру, было спокойно и неподвиж но, точно оно окаменело. С большим усилием Виллемс оторвал свои глаза от этого призрака, похожего на смерть, и устремил их на Аиссу. Она сидела неподвижно, как будто составляла сама часть спящей земли. Затем он вдруг увидел, как ее большие черные глаза широко раскрылись, и он ощутил, как ее руки судо рожно прижали его руки к туловищу. Долго и тяжело, как траурный день, длилась одна секунда, полная горькой печали об утраченной вере в нее.

Она держала его! Она тоже! Он почувствовал, как ее сердце сильно забилось, голова его соскользнула с ее колен. Стремительным движением она отбросила его в сторону, и он тяжело ударился головой о землю. Он лежал точно оглушенный лицом кверху и не смел пошевельнуться. Он не видел борьбы, но слышал пронзительный крик безумного страха, ее тихие гневные слова; затем опять крик, перешедший в стон. Поднявшись, он увидел Аиссу, склонившуюся над отцом, скорченное тело Омара, его руку, закинутую над ее головой, и быстрое движение, которым она схватила его за кисть. Невольно Виллемс сделал шаг вперед, но она, гневно взглянув на него, крикнула через плечо:

— Останься там! Не подходи!

Он сразу остановился с неподвижно повисшими руками, как будто эти слова превратили его в камень. Она боялась насилия с его стороны, а им овладела смутная страшная мысль, что она предпочитает убить отца сама.

Борьба, происходящая перед ним, вспыхнула с неестественной свирепостью, как нечто чудовищное и извращенное, делая его своим невольным соучастником во мраке этой ужасной ночи. Он чувствовал и ужас и благодарность: его притягивало к ней, и вместе с тем ему хотелось от нее бежать. Сначала он не мог двигаться, а потом он и сам не хотел. Он хотел узнать, что будет. Он видел, как с громадным усилием она переносила в хижину безжизненное тело, а когда они исчезли, он остался стоять, и перед его глазами виднелся яркий образ этой качающейся за ее плечами старческой головы с повисшей нижней челюстью.

Через некоторое время он услышал ее голос, резкий и взволнованный; в ответ раздавались стоны и отрывистые звуки. Она говорила громче. Он слышал, как она сказала запальчиво:

— Нет, нет, никогда!

И опять послышался жалобный шепот, как будто кто-то просил о великой милости. Затем она сказала:

— Никогда! Скорее, я готова вонзить его в собственное сердце!

Она вышла и короткое мгновение постояла в дверях, затем направилась к свету. Вслед ей сквозь темноту раздались проклятия, произносимые высоким, резким, протяжным голосом, пока он не оборвался в сильном крике, перешедшем в хриплое бормотанье, закончившееся глубоким, долгим вздохом.

— Аисса! — воскликнул Виллемс, и слова полились с его уст с торопливой нервностью: — Аисса, как могу я жить здесь? Доверься мне. Имей веру в меня. Уйдем с тобой отсюда. Уйдем далеко, очень далеко, только ты да я!

Он не спрашивал себя, может ли он вообще бежать, как и куда. Сейчас его охватила ненависть ко всему, что не его крови и не его племени. Это чувство отвращения овладело его рассудком, он видел невозможность жить с ее единоплеменниками. Он страстно убеждал ее бежать с ним, потому что из всей этой ненавистной толпы ему нужна была только одна она. Он хотел, чтобы она была его вдали от них, вдали от этого племени рабов и убийц, от которого она вела свое происхождение. Он хотел быть с ней вдвоем, вдали ото всех, в каком-нибудь безопасном и уединенном месте. И по мере того, как он говорил, в нем росли гнев и презрение, и его страстное желание владеть ей безраздельно делалось безграничным.

Она слушала эти страстные, угрожающие и умоляющие слова и чувствовала, что ее сердце бьется медленнее и медленнее, и когда она поняла смысл его слов, то увидела с яростью и болью, как ее любовь, дело ее собственных рук, медленно разрушается, уничтоженная страхом и вероломством этого человека. Воспоминанием она переносилась в те дни у ручья, когда она слышала другие слова, которые вырывались у этого человека ее взглядом или улыбкой, кивком головы или ласковым шепотом ее уст. Было ли тогда в его сердце что-нибудь другое, кроме ее образа, другие желания, другие опасения, кроме страха потерять ее? Что случилось? Не стала же она в один миг некрасивой или старой. На нее напал ужас, изумление и гнев неожиданного унижения, и ее глаза устремились, мрачные и твердые, на человека, рожденного в стране насилия и коварства, откуда приходит одно только несчастье для людей не белых. Вместо того чтобы думать о ее ласках и забыть весь мир в ее объятиях, он думает еще о своем народе, который ворует каждый клочок земли и подчиняет себе все моря и не знает ни милости, ни правды, и не признает ничего, кроме своей собственной силы. Человек с властной рукой и лживым сердцем! Уйти с ним в далекую страну, потеряться среди холодных глаз и обманчивых сердец — потерять его там! Никогда. Он обезумел от страха, но он не убежит от нее! Она будет держать его здесь, как своего раба и господина; здесь, где он один с ней, он будет жить для нее или умрет. Она имеет право на его любовь, которую создала она сама, и должна воздвигнуть между ним и другими белыми людьми стену ненависти.

— Аисса, уйдем! С тобой я бы бросился на них с голыми руками. Или нет… Завтра мы будем на корабле Абдуллы. Ты пойдешь со мной, и тогда я мог бы… Если судно станет как-нибудь на мель, мы могли бы стащить лодку и скрыться в всеобщей су матохе… Ты не боишься моря… моря, которое даст нам свобо ду…

Он приближался к ней с протянутыми руками и с жаром го ворил бессвязные слова, захлебываясь от волнения. Она отсту пила, наблюдая на его лице чередующуюся смену сомнения и надежды, и ее пытливый взгляд проникал, казалось, в самые сокровенные тайны его мыслей. Он следовал за ней шаг за шагом, пока они оба не остановились лицом к лицу, под большим деревом в ограде.

— Слышал ты его? — воскликнула вдруг Аисса, — Он проклял меня за то, что я тебя люблю. Ты принес мне страдание и его проклятие. А теперь ты хочешь увезти меня отсюда далеко, туда, где я потеряю тебя, потеряю мою любовь, потому что твоя любовь — моя жизнь. Не шевелись! — закричала она запальчиво, когда он зашевелился, — Не говори! Возьми это и спи с миром!

Он заметил легкое движение ее руки. Что-то засвистело и ударилась в землю у костра позади него. Он невольно повернулся и увидел кинжал без ножен, лежавший у костра. Не думая ни о чем, он поднял его, наклонившись, с печальным и униженным движением нищего, который подбирает милостыню на пыльной дороге. Разве это ответ на горячие живые слова, прямо идущие из его сердца? Разве ответ эта брошенная ему как оскорбление вещь из дерева и железа, невзрачная и ядовитая, хрупкая и смертоносная? Он взял кинжал за лезвие и тупо посмотрел на рукоять, затем бросил кинжал на землю, а когда повернулся, увидел только глубокую и спокойную ночь — море мрака, в котором она бесследно исчезла.

Он двинулся вперед неверными шагами, протягивая вперед обе руки, как внезапно ослепший человек.

— Аисса, — крикнул он, — иди ко мне сейчас же!

О, только бы прикасаться к ней, держать ее в своих объятиях, видеть ее глаза, близко, близко! Под его нежными ласками растаяло бы ее упрямство, исчез бы страх, и он стал бы говорить ей единственным свойственным им обоим языком — языком без слов, языком чувств. Он заставил бы ее понять себя, он сумел бы получить ее согласие. Он снова позвал ее голосом, дрожащим от волнения и тревожного предчувствия:

— Аисса!

Он всматривался и прислушивался, но не видел и не слышал ничего. Затем услышал легкие торопливые шаги, быстрый стук калитки, ведущей во двор Лакамбы. Он бросился вперед, и, когда достиг ограды, до него донеслись слова: «Скорее, скорее!» — и звук деревянного засова.

— Аисса! — умолял он, припав к земле и прижимая губы к щели между кольями, — Аисса, слышишь ли ты меня? Вернись! Я сделаю то, что ты хочешь, дам тебе все, чего бы ты ни пожелала, если бы даже пришлось мне поджечь весь Самбир и залить этот пожар своей кровью. Только вернись. Теперь! Сейчас же! Здесь ли ты? Слышишь ли ты меня? Аисса!

По ту сторону слышался тревожный шепот женских голосов, чей-то вдруг оборвавшийся испуганный смех, восхищенное тихое восклицание какой-то женщины:

— Как он хорошо говорит!

Затем, после короткого молчания, Аисса крикнула:

— Спи с миром, ибо тебе скоро пора уходить! Я боюсь тебя. Боюсь твоего страха. Когда ты вернешься с туаном Абдуллой, ты будешь велик. Ты найдешь меня здесь. И тогда будет только любовь. Ничего другого! Всегда! Пока не умрем!

Он прислушивался к смешанному шуму удаляющихся шагов. Потом он встал, шатаясь, безмолвный от избытка яростного гнева против этого дикого очаровательного существа, проклиная ее, себя, всех, кого он знал, землю и небо, и воздух, которым он дышал. Но он не мог уйти от калитки, через которую она прошла. Он отошел немного в сторону, но вернулся опять и свалился у ограды, чтобы снова встать, в новой попытке освободиться от чар, которые держали его в своей власти и заставляли возвращаться опять, покорным и бешеным. И под неподвижной защитой широко раскинутых ветвей, где в неисчислимой листве дремали белые птички, он метался, как пылинка в вихре, поднимаясь и опускаясь, кружась и кружась, все время возле калитки. Всю эту безмолвную ночь он боролся с неосязаемым, боролся с тенями, с темнотой, с тишиной. Боролся без единого звука, бросаясь из стороны в сторону, упорно и безнадежно, как заколдованный внутри невидимого магического круга.

ЧАСТЬ III

I

— Да, кошка, собака или всякая другая тварь, что царапается или кусается, если она только достаточно зловредна и паршива. Больной тигр сделал бы вас особенно счастливым. Полудохлый тигр, которого вы навязали бы какому-нибудь подчиненному вам бедняге, чтобы он учил ею и нянчился с ним. Какое вам дело до того, какие будут последствия. Пусть этого подчиненного придушат или съедят! У вас нет ни малейшей жалости к бедным жертвам вашей проклятой благотворительности. Ваше нежное сердце сострадательно только к тому, что ядовито и смертельно. Проклинаю тот день, когда вы склонили к нему ваш благосклонный взор. Проклинаю…

— Да, полно, полно! — проворчал Лингард.

Олмэйр перевел дух и продолжал:

— Да, и так бывало всегда. Всегда, насколько я помню. Вы не забыли, что было с этой полудохлой собакой в Бангкоке, которую вы принесли на корабль? На руках… Собака взбесилась на другой день и укусила серанга. Не скажете же вы, что забыли об этом? Лучшего серанга у вас вообще не бывало, вы это говорили сами, когда помогали нам скрутить его и привязать к цепному канату перед тем, как он умер в припадке бешенства. Не так ли? Этот человек оставил двух жен и много маленьких детей. И все по вашей вине. А тот раз, когда вы свернули с пути и подвергли опасности ваше судно, спасая каких-то китайцев с затонувшей джонки в Формозском проливе. Это была ловкая штука, не правда ли? Ведь эти проклятые китайцы напали на вас чуть ли не на другой день. Бедные рыбаки оказались разбойниками. И вы это знали, когда вздумали спасать их. Странный спорт. Не будь это мерзавцы, отъявленные мерзавцы, вы не стали бы рисковать жизнью вашего экипажа, которым вы так дорожили, и вашей собственной. Ну не было ли это глупо? И вдобавок, это было бесчестно. Ведь если бы вы пошли ко дну? Я очутился бы здесь в приятном положении вместе с вашей приемной дочерью. Ваша прямая обязанность была думать прежде всего обо мне. Я женился на этой девушке потому, что вы обещали устроить мою будущность. А через три месяца вы выкинули эту сумасшедшую штуку, из-за каких-то китайцев! У вас нет никакого морального чувства. Я мог разориться из-за этих разбойников, которых вам пришлось в конце концов выбросить, после того как они вырезали часть вашего экипажа, вашего любимого экипажа! Можно ли это назвать честным поступком?!

— Ладно, ладно, — пробормотал Лингард, нервно жуя кончик своей потухшей сигары и смотря на яростно шагающего по веранде Олмэйра, как пастух на любимую овцу из своего стада, которая неожиданно взбесилась. Он казался немного расстроенным и обиженным злой выходкой Олмэйра.

— Я остался бы тогда в этой ужасной дыре, и все из-за вашего нелепого пренебрежения к осторожности. И все-таки я не сердился, зная ваши слабости. Но теперь, когда я только думаю о том, что мы разорены… Разорены! О моя маленькая, бедная Найна!

Он ударил себя по бедрам, а затем, схватив стул, поставил его с треском перед Лингардом и сел, устремив на старого моряка пристальный дикий взгляд. Лингард твердо выдержал этот взгляд и, медленно пошарив в разных карманах, извлек оттуда коробку спичек и стал осторожно зажигать сигару, не отрывая глаз ни на секунду от удрученного Олмэйра. Из-за клубов табачного дыма он спокойно сказал:

— Если бы вы попадали так часто в затруднительное положение, как я, вы давно умерли бы. Я разорялся не один раз. Но теперь я здесь.

— Много ли от этого для меня пользы? Если бы вы приехали месяц тому назад, может быть, могла быть какая-нибудь польза. Но теперь… Вы могли бы с такой же пользой находиться отсюда в тысяче миль.

— Вы ругаетесь, как пьяная торговка, — с невозмутимым спокойствием сказал Лингард. Он встал и медленно направился к решетке веранды. Пол заколебался, и по всему дому раздались его тяжелые шаги. Он постоял спиной к Олмэйру, смотря на реку и леса на восточном берегу; затем повернулся и кротко посмотрел на Олмэйра.

— Здесь сегодня очень тихо, правда? — сказал он.

— А, вы это заметили: я думаю, что тихо. Да, капитан Лингард, в Самбире ваша песенка спета. Месяц тому назад на этой веранде толпились бы люди, приветствующие вас. Но ваша песенка спета, и не по моей вине. Все это дело рук вашего любимого негодяя. Вы бы видели, как он вел эту дьявольскую ватагу. Вы бы гордились им.

— Молодец! — пробормотал задумчиво Лингард. Олмэйр подскочил.

— И это все, что вы можете сказать? Молодец! О господи!

— Не ломайтесь же так. Садитесь, и потолкуем спокойно. Я хочу знать все. Значит, он вел их?

— Он был душой всего. Он ввел в реку судно Абдуллы. Он руководил всем и всеми, — ответил Олмэйр, садясь с покорным видом.

— Как это случилось? Расскажите подробно.

— Шестнадцатого до меня дошли слухи о том, что на реке видели судно Абдуллы, чему я сначала не хотел верить. На дру гой день в этом уже не приходилось сомневаться, так как про изошло большое совещание в лагере Лакамбы, куда явилось почти все население Самбира. Восемнадцатого «Властелин ост ровов» бросил якорь против моего дома. Сегодня тому ровно шесть недель.

— И все это случилось неожиданно? Вы не слышали никаких предостережений? Никогда даже не подозревали, что назревает?

— Слышать-то я слышал, конечно, но считал это выдумкой.

— Конечно, вам не следовало верить всему, что вам рассказывали.

— Однажды этот негодяй пришел сюда после двухмесячного отсутствия. Он уже жил с этой женщиной. Я изредка слышал о нем от единоплеменников Паталоло. И вот однажды около полудня он появился здесь, на этом дворе, как будто изгнанный из ада, где и есть его настоящее место.

Лингард вынул изо рта сигару и, выпустив белый дым через полуоткрытые губы, слушал внимательно. После короткой паузы Олмэйр продолжал, сердито смотря вниз:

— Вид у него был ужасный, как будто он страдал сильнейшей лихорадкой. Правда, левый берег очень нездоровый. Странно, что только ширина реки…

Он погрузился в глубокое раздумье и как будто позабыл о своей обиде во время грустных рассуждений о нездоровом климате девственных лесов на левом берегу.

— Продолжайте, — сказал Лингард. — Итак, он приходил к вам.

— К несчастью, климат был недостаточно вреден, чтобы убить его совершенно, — продолжал Олмэйр. — Как я уже говорил, он явился сюда со свойственной ему наглостью. Он накинулся на меня и бросал мне неопределенные угрозы. Он шантажировал меня, желая выманить деньги. Клянусь небом, он говорил, что вы одобрите все. Можете себе представить подобное нахальство? Я не мог хорошенько сообразить, к чему он гнул. Если бы я понял тогда, то выразил бы ему свое одобрение ударом по голове. Но как мог я догадаться, что он проведет судно через такое трудное устье? Я мог справиться здесь на месте с кем угодно, но когда нагрянул сюда Абдулла… Его судно вооружено, на нем двенадцать медных шестифунтовых пушек и около тридцати человек команды, разбойников и бродяг с Суматры, из Дели и Ачина; эти люди сражаются целый день, а вечером просятся опять драться. Вот какой это народ!

— Знаю, знаю, — нетерпеливо сказал Лингард.

— Тут они, конечно, расходились вовсю, когда бросили якорь против нашей набережной. Я мог видеть Виллемса с этой неранды, он стоял рядом с хозяином. И эта женщина стояла с ним рядом. Говорят, Виллемс заявил, что без нее он не пойдет дальше вверх. Он кричал и неистовствовал. Пришлось вмешаться Абдулле. Послали за ней. Она приехала одна на челноке и, как только очутилась на корабле, припала к его ногам, в присутствии всех матросов обняла его колени, плакала, вела себя как сумасшедшая и просила у него прощение. Не понимаю почему. Об этом говорит весь Самбир. Никогда не видели и не слышали ничего подобного. Я знаю все это от Али, который бывает везде и передает мне всякие новости. Насколько я могу понять, на них, то есть на него и эту женщину, смотрят как на нечто таинственное, непостижимое. Некоторые считают их сумасшедшими. Они живут одни с какой-то старухой в одном доме за усадьбой Лакамбы; их очень уважают, вернее боятся, по крайней мере, Виллемса. Он очень вспыльчив. Она не видит никого, не хочет говорить ни с кем, кроме него. Не покидает его ни на шаг. Есть и другие слухи. Судя до тому, что я слышал, можно думать, что Виллемс уже надоел Лакамбе и Абдулле; ходят также слухи, что он уедет на «Властелине островов» на юг в качестве какого-то агента Абдуллы. Во всяком случае, он должен вести судно, потому что малайцы этому еще не научились.

Лингард, слушавший до того времени с сосредоточенным вниманием, теперь начал ходить взад и вперед равномерными шагами, раскачиваясь и теребя свою длинную седую бороду. Олмэйр перестал говорить, следя за ним глазами. w — Значит, прежде всего он пришел к вам? — спросил Лингард не останавливаясь.

; — Да, я это уже говорил вам. Он приходил. Приходил, чтобы выманить у меня денег, товары — он хотел открыть торговлю. Свинья! Я вышвырнул ногой его шляпу, и он понесся за ней, с тех пор я его не видел, пока он не появился тут с Абдуллой. Как мог я знать, что он станет пакостить? Всякое местное восстание я легко мог подавить своими людьми, с помощью Паталоло.

— О да, Паталоло. Он не годится. Что, пробовали вы его вообще?

— Еще бы! — воскликнул Олмэйр. — Я пошел к нему двенадцатого, за четыре дня до того, как Абдулла вошел в реку. Я был тогда встревожен, но Паталоло уверил меня, что нет в Самбире ни одной души, которая не любила бы меня. Казался мудрым, как сова. Говорил мне, что не надо слушать сплетен злых людей, живущих вниз по реке. Этим он намекал на некоего Буланги, который живет недалеко от моря и который дал мне знать, что чужое судно стоит там на якоре. Я сообщил, конечно, об этом Паталоло. Он не хотел верить. Шамкал: «Нет! Нет!», как старый попугай. Мне он показался несколько странным. Был какой-то неспокойный, как будто хотел поскорее отделаться от меня. На следующий день является сюда этот одноглазый разбойник, который живет у Лакамбы; его зовут Бабалачи. Зашел около полудня, как будто случайно, и болтал здесь, на этой ве ранде, о том о сем. Спрашивал, когда я ожидаю вас сюда и так далее. Потом заявил, между прочим, что его господина и его очень изводит один свирепый белый человек — мой друг, который волочится за дочерью Омара. Очень почтительно спрашивал моего совета. Я сказал ему, что это белый мне не друг и что они бы лучше выгнали его. После этого он ушел с поклонами, уверяя меня в своей дружбе и в благосклонности своего господина. Теперь я знаю, конечно, что проклятый араб приходил шпионить и сбивать с толку моих людей. На вечерней перекличке восьми человек не оказалось на месте. Тогда я поднял тревогу. Я уже не мог оставить дом без караула. Ведь вы знаете, какова моя жена. Так как я не хотел брать с собой ребенка в такой поздний час, то я послал сказать Паталоло, что нам следует обсудить положение, потому что в колонии беспокойно и тревожно. Вы знаете, какой я получил ответ? «Раджа шлет дружеский привет и не понимает смысла твоего послания», — вот какой ответ принес Али, который не мог добиться от Паталоло ни единого дельного слова. Он вертелся тут, поправлял мой гамак. А перед самым уходом он сообщил, что засовы в усадьбе раджи задвинуты наглухо, но что он видел на дворе очень мало народа. В заключение он сказал: «В доме нашего раджи царствует мрак, но никто не спит. Там только мрак, страх и женские вопли». Весело, не правда ли? У меня от этою сообщения мороз по спине пробежал. После ухода Али я стоял у этого стола и прислушивался к крику и шуму. Шуму хватило бы на двадцать свадебных пиров. Было немного за полночь.

Олмэйр прервал свое повествование, как будто рассказал все, что имел сказать, а Лингард смотрел на него задумчиво и молчаливо.

II

Олмэйр подсел к столу, подперев голову руками и глядя прямо перед собой, а Лингард снова заходил по веранде и наконец прервал молчание:

— На чем вы остановились сейчас?

— Ах, да. Если бы вы видели поселок в ту ночь. Думается, никто не ложился спать. Я прошел вниз и оттуда мог видеть: в пальмовой роще развели большой костер и разговоры длились до самого утра. Когда я вернулся назад и сидел на темной веранде этого тихого дома, я почувствовал себя таким одиноким, что бросился в дом, взял ребенка из колыбели и положил к себе в гамак. Не будь ее, я бы сошел с ума, я был так одинок и беспомощен. Не забывайте, что я не имел известий от вас целых четыре месяца. И не знал, живы вы или нет. Паталоло не было до меня никакого дела. Мои собственные люди покидали меня, как крысы покидают тонущий корабль. Да, была мрачная ночь, капитан Лингард, когда я сидел здесь и не знал, что может сейчас случиться. Они так шумели, что я боялся, как бы они не ринулись сюда и не подожгли дом. Я сходил за револьвером, положил его заряженным на стол. Время от времени слышался ужасный вой. К счастью, ребенок спокойно спал, и при взгляде на него стал спокойнее и я. Я уже не думал ни о насилии, ни о каких страшных вещах. Но дело было скверно. Все рушилось. Имейте в виду, что в ту ночь не было правительства в Самбире. Ничто не сдерживало этих бунтовщиков. Паталоло улетучился. Я был покинут всеми своими людьми, и толпа могла безнаказанно излить на меня всю свою злобу. Благодарности они не знают. Сколько раз я спасал этот поселок от голодной смерти. Всего три месяца тому назад я отпустил им в кредит целую партию риса. Нечего было есть в этом проклятом месте, и они на коленях умоляли меня. Нет в Самбире ни одного человека, который не был бы должен «Лингарду и К°», ни одного. Это должно удовлетворить вас, капитан Лингард. Вы говорили всегда, что в этом заключается для нас наиболее верное обеспечение. Я провел вашу мысль, Лингард. Но такое обеспечение должно поддерживаться заряженными ружьями.

— У вас они были! — воскликнул Лингард. Он шагал все быстрее. Олмэйр продолжал свое повествование. Веранда была полна густой и удушливой пыли, которая, подымаясь из-под ног старого моряка, вызывала у Олмэйра приступы кашля.

— Да, у меня они были — двадцать штук, и ни одного пальца, который бы мог спустить курок… Легко говорить, — проворчал Олмэйр, сильно покраснев.

Лингард опустился на стул и откинулся назад; рука его была вытянута во всю длину стола, а другая перекинута через спинку стула. Пыль осела, и подымающееся над лесом солнце ярко озаряло веранду. Олмэйр встал с места и принялся спускать тростниковые шторы, висевшие между колонн.

— Тьфу пропасть, — сказал Лингард, — будет жаркий день. Правильно. Не впускайте солнце, а то мы изжаримся живьем.

Олмэйр вернулся на место и начал говорить совершенно спокойно.

— Под утро я отправился навестить Паталоло. Разумеется, я взял ребенка с собой. Ворота бьши заперты, и мне пришлось идти кругом, через кусты. Паталоло принял меня в темноте, с закрытыми ставнями, лежа на полу. Я не мог добиться от него ничего, кроме жалоб и стонов. Он сказал, что вы, наверное, умерли и что сюда идет Лакамба с пушками Абдуллы и перебьет нас всех. Сказал, что он, как старый человек, не боится смерти, но что самое большое его желание отправиться в паломничество. Он устал от неблагодарности людей, наследников у него нет, ему хочется идти в Мекку и там умереть. Он попросит Абдуллу отпустить его. Затем он ругал Лакамбу, и также вас немного. Вы помешали ему испросить себе флаг, который внушил бы уважс ние, — тут он прав, — а теперь его враги сильны, а он слаб, вас здесь нет, чтобы помочь ему. Когда я пробовал ободрять его, указывая на четыре большие пушки, оставленные вами здесь и прошлом году, он просто-напросто завопил на меня. «Куда бы он ни повернулся, — кричал он, — от белых ему будет смерть, между тем как у него одно только желание, чтобы его оставили в покое и он мог постранствовать…» По-моему, — прибавил Олмэйр после короткой паузы, — по-моему, старый негодяй знал уже давно обо всем, что готовится, но он был слишком осторожен, чтобы делиться с нами своими подозрениями. Он ведь тоже один из ваших любимцев. Да, нечего сказать, у вас счастливая рука.

Лингард ударил кулаком по столу. Раздался треск расколотого дерева. Олмэйр испуганно привскочил и посмотрел на стол.

— Всегда так, — сердито сказал он, — не знаете своей собственной силы. Теперь этот стол вконец испорчен. А другого нет — все жена забрала. Скоро мне придется есть на полу, сидя на корточках, как туземцы.

Лингард искренне засмеялся.

— Ладно, не придирайтесь ко мне, как баба к своему пьяному мужу. Если бы я не потерял «Искры», я приехал бы сюда три месяца тому назад, и все было бы хорошо. Но не стоит тужить об этом. Не расстраивайтесь, Каспар. Все живо наладится.

— Уж не думаете ли вы выставить Абдуллу отсюда силой? Уверяю вас, вам это не удастся.

— Да нет же! — воскликнул Лингард. — Боюсь, что для этого уже поздно. Какая жалость! Будь у меня здесь «Искра», я пустил бы в ход силу. Но бедняга «Искра» погибла. Помните ее, Олмэйр? Вы ходили на ней со мной раза два. Не прекрасное ли это было судно? Она слушалась меня во всем, только что не могла говорить. Она была для меня лучше всякой жены. И подумать, что суждено было оставить ее старые кости на каком-то рифе… Ладно, не ошибается только тот, кто ничего не делает. Но это тяжело. Тяжело.

Он грустно покачал головой, устремив глаза вниз. Олмэйр смотрел на него с возрастающим негодованием.

— Честное слово, у вас нет сердца, — разразился он. — Вы бессердечный эгоист. Вас как будто не трогает, что, потеряв ваше судно, конечно, благодаря свойственной вам беспечности, вы разорили меня и мою маленькую Найну. Что будет теперь со мной и с нею? Вот что мне хотелось бы знать. Вы завезли меня сюда, сделали меня своим компаньоном, а теперь, когда все пошло к черту, и по вашей вине, не забудьте, — вы горюете о вашем судне. Судно вы можете достать другое. Но вот торговля здесь погибла, погибла, благодаря Виллемсу, вашему дорогому Виллемсу.

— Оставьте его. Я сам буду иметь дело с ним, — сказал Лингард строго. — А что до торговли… я устрою вас опять, любезный. Не бойтесь. Имеется ли у вас груз для шхуны, на которой я пришел?

— На складе много тростника, — ответил Олмэйр, — а в подвале у меня около восьмидесяти тонн гуттаперчи, несомненно последняя партия, которую я буду вообще иметь, — прибавил он с горечью.

— Следовательно, не было грабежа. Фактически вы не потеряли ничего. Хорошо. Значит, теперь вы… Стоп! Да в чем дело?

I — Не было грабежа? — завопил Олмэйр, вскидывая руки кверху.

Он откинулся назад на спинку стула, и лицо его побагровело. Легкая белая пена выступила на губах. Когда он пришел в себя, он увидел Лингарда, стоящего над ним с пустым кувшином в руках.

; — У вас был какой-то припадок, — сказал озабоченно старый моряк, — Вы напугали меня порядком, это было так неожиданно.

С мокрыми и прилипшими к голове волосами, как человек, вылезший из воды, Олмэйр приподнялся и сказал задыхающимся голосом:

— Оскорбление! Гнусное оскорбление!.. Я…

Лингард поставил кувшин на стол и смотрел с молчаливым вниманием.

— Когда я припоминаю все, я теряю всякую власть над собой, — сказал нетвердым голосом Олмэйр, — Я говорил вам, что он поставил судно Абдуллы против нашей пристани, но у того берега, близ усадьбы раджи. Судно было окружено лодками. Отсюда можно было подумать, что оно стоит в середине плота. Тут были все ковши, какие есть в Самбире. В бинокль я мог различить лица сидящих на юте: Абдуллу, Виллемса, Лакамбу и всех. Был там и этот старый подлец Сахамин. Я видел совершенно ясно. Потом спустили лодку. В нее сел какой-то араб и подъехал к пристани Паталоло. По-видимому, его отказались принять, — так, по крайней мере, они говорят. Я-то думаю, что просто ворота недостаточно быстро отворили перед нетерпеливым послом. Как бы там ни было лодка тотчас же вернулась обратно. Я продолжал наблюдать и заметил, как Виллемс и еще несколько человек прошли на ют и стали там с чем-то возиться. И эта женщина была среди них. Ох, эта женщина!..

Олмэйр затрясся; казалось, припадок повторится, но энергичным усилием он заставил себя успокоиться.

— Вдруг, — продолжал он, — они выпалили в ворота Паталоло. Вы можете себе представить, как сильно я испугался. Они выстрелили еще раз, и ворота открылись… Решив после этого, что дело сделано, и почувствовав, вероятно, голод, они начали пировать. Абдулла сидел между ними, как идол, скрестив ноги и держа руки на коленях. Он слишком важен для того, чтобы пи ровать с ними, но все же сидел там. Виллемс держался по-преж нему в стороне от толпы и смотрел на мой дом в подзорную трубу. Я не мог удержаться и показал ему кулак.

— Так-так, — спокойно сказал Лингард, — Это было лучшее, что вы могли сделать, разумеется. Если уж нельзя побороть вра га, то полезно, по крайней мере, его подразнить.

— Вы можете говорить что угодно. Вы не имеете ясного представления о том, что я чувствовал. Он видел меня и поднял руку, как бы в ответ на мое приветствие. Я думал, что после стрельбы в Паталоло убьют и меня, поэтому я поднял на дворе английский флаг, как единственное средство защиты. Кроме Али, у меня осталось только три человека — трое калек, слишком слабых для бегства. Я сражался бы и один в овладевшей мной ярости, но тут был ребенок. Что с ним делать? Я не мог отправить его с матерью вверх по реке, вы ведь знаете, что я не могу полагаться на жену. Я принял решение спокойно выжидать, но никому не позволять высаживаться на нашем берегу: земля эта была куплена нами у Паталоло и это наша частная собственность. Утро было очень тихое. Попировав, большинство разошлось по домам: остались только важные люди. Около трех часов Сахамин отбыл один в небольшой лодке. Захватив ружье, я спустился к нашей пристани, чтобы объясниться с ним, но на берег его не пустил. Старый лицемер сказал, что Абдулла шлет свой привет и желает переговорить со мной о делах; не приду ли я к ним на корабль. Я ответил, что не приду. Сказал, что Абдулла может мне написать и я отвечу ему, но что между нами не может быть никакого личного свиданья ни на его корабле, ни на берегу. Я сказал также, что, если кто попытается пристать к моему берегу, я буду стрелять. Тогда он с оскорбленным видом поднял руки к небу и быстро отплыл, — с докладом, надо думать. Спустя час, а может быть и более того, я видел, как Виллемс высадил партию людей на пристани раджи. Они держали себя очень скромно. Они сбросили в реку медные пушки, которые вы подарили Паталоло в прошлом году. Там ведь глубоко. Часов в пять Виллемс вернулся на корабль, и я видел, как он подошел к Абдулле. Он долго говорил с ним, размахивая руками, объяснял что-то, указывая на мой дом. Наконец, как раз перед закатом они снялись с якоря и пошли вниз, приблизительно на полмили от слияния двух рукавов реки, где они находятся и сейчас, как вы заметили, может быть. В тот вечер, когда стемнело, Абдулла, как мне сказали, впервые сошел на берег. Его поместили в доме Сахамина. Я послал Али узнать новости. Он вернулся около девяти часов и рассказал, что Паталоло сидел по левую руку Абдуллы, перед костром Сахамина. Происходило важное совещание. Али предполагал тогда, что Паталоло взят в плен, но он ошибся. Они устроили эту штуку очень ловко. До полуночи все было улажено. Паталоло нернулся к своей разрушенной ограде, в сопровождении дюжины лодок с факелами. Кажется, он просил Абдуллу дать ему нозможность уехать на «Властелине островов» в Пенанг. Оттуда он собирается отправиться в Мекку. О стрельбе говорили, как об ошибке, и это было несомненно правильно. Паталоло никогда и не думал оказывать сопротивления. Итак, он уедет, как только судно будет готово выйти в море. Он пришел на судно на другой день с тремя женщинами и с полудюжиной престарелых спутников. По приказанию Абдуллы его встретили салютом из семи пушек, и с тех пор он уже пять недель живет на судне. Сомневаюсь, чтобы он вышел живым из реки. Во всяком случае, он не доберется живым до Пенанга. Лакамба забрал все его имущество и дал ему векселя на торговый дом Абдуллы в Пенанге. Он должен умереть до прибытия туда. Понимаете?

Он помолчал немного в угрюмом размышлении, затем продолжал:

— Разумеется, было в эту ночь немало побоищ. Многие воспользовались неурядицей для того, чтобы расплатиться со старыми долгами. Я провел ночь в этом кресле, в тревожном полусне, с револьвером в руке. Однако никого не убили. Несколько пробитых голов — и все. Рано утром Виллемс выкинул новую штуку, признаюсь, немало меня удивившую. На рассвете они поставили флагшток на другом конце селения, где Абдулла строит сейчас свои дома. Вскоре после восхода солнца там собралась большая толпа. Виллемс стоял, прислонясь к мачте, обняв одной рукой эту женщину за плечи. Вынесли кресло для Паталоло, и Лакамба стал по правую руку старика, который готовился сказать слово. Собрался весь Самбир: и женщины, и невольники, и дети — все. Затем заговорил Паталоло. «По милости всевышнего, — таковы были его слова, — суждено сбыться заветному моему желанию — совершить паломничество ко гробу пророка». Обращаясь к Лакамбе, он просил его править справедливо во время его, Паталоло, отсутствия. Разыгрывалось что — то заранее подстроенное. Лакамба ответил, что он не достоин такой чести, но Паталоло настаивал. Для него, бедняги, это должно было быть не сладко. Они заставили его форменно упрашивать этого негодяя Лакамбу. Подумайте только, вы вынуждены просить разбойника обобрать вас! Но старый раджа был сильно напуган. Во всяком случае, он все проделал, и Лакамба наконец согласился. Затем, обратился с речью к собравшейся толпе и Виллемс. Он говорил, что на пути к западу раджа, то есть Паталоло, увидит великого белого начальника в Батавии и заручится его покровительством для Самбира. Тем временем, продолжал он, я, оранг-бланда и ваш друг, подыму тот флаг, под сенью которого можно жить безопасно. С этими словами он поднял на мачте нидерландский флаг. Он был наскоро изготовлен ночью из коленкора и тяжело свешивался с мачты, а толпа таращила на него глаза. Али говорил мне, что раздался всеобщий вздох удивления, но никто не проронил ни слова, пока Лакамба не выступил вперед и не объявил громогласно, что и течение всего дня каждый, кто пройдет мимо столба с флагом, должен обнажить голову перед ним и сделать поклон.

— Но, черт возьми, Абдулла британский подданный! — воск ликнул Лингард.

— Абдуллы там не было, он не сходил на берег в тот день Но Али, который себе на уме, заметил, что пространство, зани маемое толпой, находилось под обстрелом «Властелина остро вов». Они так поставили судно, что все пушки были направлс ны на флагшток. Ловко… Но никто и не думал сопротивляться. Когда все пришли в себя от изумления, то стали тихо издевать ся и глумиться, и Бахассун укорял Лакамбу до тех пор, пока один из слуг Лакамбы не ударил его по голове. Здоровый удар, как мне говорили. Тогда перестали глумиться. Паталоло ушел тем временем, а Лакамба сел на стул у подножия столба. Толпа продолжала волноваться, как будто не могла решиться уходить. Вдруг что-то зашумело за стулом Лакамбы. Это была женщина, которая бросилась на Виллемса. Али говорит, что она была похожа на дикого зверя, но он скрутил ей руки и повалил на землю. Никто не знает, в чем было дело. Говорят, что все это из-за флага. Затем Виллемс бросил ее в лодку и отвез на судно Абдуллы. После этого Сахамин первый отдал честь флагу. Следом за ним поклонились и другие. К полудню все успокоилось.

Олмэйр вздохнул. Лингард вытянул ноги.

— Дальше, — сказал он.

Олмэйр как будто боролся сам с собой. Наконец он сказал, брызгая слюной:

— Самое ужасное впереди. Самая неслыханная вещь. Гнусность! Бесстыдная наглость!

III

— Ладно, расскажите все. Я не могу себе представить… — начал Лингард, переждав немного.

— Не можете себе представить. Я думаю, что не можете. Когда Али вернулся, я успокоился немного. В Самбире установилось что-то вроде порядка. Английский флаг был поднят у меня с самого утра, и чувствовалась сравнительная безопасность. Из моих людей некоторые вернулись ко мне после обеда. Я не расспрашивал их и поставил на работу как ни в чем ни бывало. К вечеру — часов в пять или в половине шестого, когда я был с ребенком на нашей набережной, — я услышал крики на самом крайнем конце поселка. Сначала я не обратил на них особенного внимания. Через некоторое время подошел Али и сказал: «Господин, дай мне ребенка, в селении очень неспокойно». Я ему дал Найну и, достав револьвер, прошел через задний двор.

' пускаясь вниз, я видел, как вся женская прислуга выходила из пухни, и слышал вопли большой толпы по ту сторону канавы, составляющей границу наших владений. Видеть я их не мог из — ш кустов вдоль канавы, но понял, что разъяренная толпа за м-м-то гонится. Пока я стоял в недоумении, Джим-Энг, вы знаете! китаец, который поселился здесь несколько лет тому на- ИД…

— Он был моим пассажиром: я привез его сюда, — воскликнул Лингард, — отличный китаец.

— Вы его привезли? Я этого не помню. Ну так вот, этот Джим прорвался через кустарники и повалился мне на руки. Задыхаясь, он рассказал мне, что за ним гонятся, что с ним хотели расправиться за то, что он не пожелал снять шляпу перед флагом. Ему пришлось бежать, потому что за ним гнались человек пять-десять друзей Лакамбы, но он жаждал драки. Говорил, что он англичанин и будет снимать шляпу только перед английским флагом. Я старался успокоить его, в то время, как толпа неистово кричала по ту сторону канавы. Я посоветовал ему взять одну из моих лодок, перебраться через реку и остаться несколько дней на том берегу. Он этого не хотел. Он англичанин и должен перебить всю эту негодную ватагу. «Они ведь цветные, а мы белые люди, — говорил он, подразумевая себя и меня, — и можем драться в Самбире с кем угодно». Он обезумел от волнения. Толпа успокоилась немного, и я думал, что могу спрятать Джим-Энга без особенного риска для себя, как вдруг услыхал голос Виллемса. Он кричал мне на английском языке, требуя, чтобы я пустил четверых из его людей на нашу территорию для захвата китайца. Я не ответил ничего и приказал Джиму держаться тихо. Через некоторое время Виллемс кричит опять: «Не сопротивляйтесь, Олмэйр. Советую для вашего же блага. Пока я сдерживаю толпу, но вам лучше не сопротивляться!» Голос этого бродяги довел меня до бешенства. Я крикнул ему: «Ты лжешь!» — и в тот же самый миг Джим-Энг, который приготовился к бою, сорвал с себя кофту, подоткнул штаны и, выхватив у меня револьвер, бросился с ним сквозь кустарник. Раздался пронзительный крик и вой, кто-то был ранен, и, не успел я моргнуть дважды, они перебрались через канаву и кусты и бросились на нас. Не было никакой возможности сопротивляться. Меня затоптали. Джим-Энг получил с полдюжины ран, и нас поволокли по двору. Глаза и рот были у меня набиты землей, я лежал на спине, а на мне сидело трое или четверо. Я слышал, как Джим-Энг силился выкрикивать ругательства. Время от времени они душили его, и он хрипел. Я дышал с трудом под тяжестью двух негодяев, сидевших у меня на груди. Прибежал Виллемс и приказал поднять, но не выпускать меня. Они провели меня на веранду. Я оглядывался, но не увидел ни Али, ни ребенка, и мне стало легче. Я старался вырваться… О боже!

Лицо Олмэйра исказилось от бешенства.

— Они держали меня, бросали в лицо угрозы. Виллемс снял мой гамак и перебросил им. Он выдвинул ящик стола и нашем там наперсток, иголку и толстые нитки. Он знал, конечно, гл‹ найти то, что ему требовалось. По его приказанию они положи ли меня на пол, завернули в гамак, и он начал зашивать меня в гамак, точно я труп. Во время работы он злобно смеялся. Я на зывал его всеми именами, какие только знал. Он велел им за ткнуть мне грязными лапами рот и нос. Я чуть не задохся, и при малейшем движении с моей стороны меня угощали пинка ми. Он продолжал усердно работать. Зашил меня до самой шеи Затем встал и сказал: «Будет теперь — пустите его». Эта женщи на стояла рядом; должно быть, они помирились. Она захлопала в ладоши. Я лежал на полу, как тюк; он смотрел на меня м упор, а женщина визжала от восторга. Как тюк с товаром! Лица всех были искривлены злорадной улыбкой, и вся веранда кише ла людьми. Я желал себе смерти — даю вам слово, капитан Лингард, и теперь я хочу умереть, когда вспоминаю об этом!

Лицо Лингарда выражало участливое негодование, но это не утешало Олмэйра, который, облокотясь о стол, уронил голову на руки и говорил неясным, глухим голосом, не поднимая лица.

— По его приказанию они бросили меня на большую качалку. Меня зашили так плотно, что я не сгибался и был тверд, как обрубок дерева. Виллемс отдавал распоряжения громким голосом, а Бабалачи следил за их исполнением. Они подчинялись ему беспрекословно. Я лежал на кресле, как бревно, а эта женщина вертелась передо мной и делала мне гримасы, щелкала пальцами перед самым носом. Женщины отвратительны — не так ли? Я видел ее в первый раз. Временами она оставляла меня и вешалась ему на шею, затем возвращалась снова к моей качалке и принималась за свои штуки. Он снисходительно смотрел на нее. Пот струился с моего лица, застилал глаза. Иногда я ничего не видел. Она потащила его к моему креслу. «Я похожа на белых женщин», — сказала она, обвив руками его шею. Если бы вы видели лица этих малайцев, на веранде! Они возмущались и стыдились при виде ее поведения. Вдруг она спрашивает его, указывая на меня: «Когда ты думаешь его убить?» Вы можете себе представить, что я чувствовал. Вероятно, я лишился сознания; не помню. Когда я пришел в себя, он сидел рядом со мной, а она ушла. Я сообразил, что он послал ее к моей жене, которая пряталась в задней комнате и не выходила ни разу. Тут он сказал мне — я словно сейчас слышу его голос, хриплый и унылый: «Ни один волос на вашей голове не будет тронут». Я молчал. Тогда он продолжал: «Имейте в виду, что флагу, поднятому вами, — который, между прочим, и не ваш — оказано должное почтение. Скажите это капитану Лингарду, когда вы его увидите. Но, — сказал он, — вы первый стреляли в толпу». — «Ты лжешь, негодяй!» — завопил я. Он вздрогнул. Он был неприятно поражен тем, что я не испугался. «Во всяком случае, — сказаюл он, — выстрел был дан из вашей усадьбы, и один человек был ранен. Несмотря на это, мы все же пощадим вашу собственность из-за английского флага, тем более что я не в ссоре с капитаном Лингардом, старшим компаньоном этого торгового лома. А что касается вас, то вы не забудете этого дня, хоть и проживете сто лет. Вы сохраните горький вкус унижения до последнего вздоха, и таким образом я вам отплатил за вашу любезность. Я реквизирую весь ваш порох. Этот берег находится иод покровительством Нидерландов, и вы не имеете права держать у себя порох. Таков приказ губернатора. Скажите мне, где ключ от кладовой». Я не ответил ни слова, и, обождав немного, он встал со словами: «Вы будете сами виноваты, если что-нибудь будет повреждено». Он приказал Бабалачи взломать замок конторы и вошел туда, рылся в моих ящиках, но не мог найти ключа. Тогда эта женщина, Аисса, спросила мою жену, и та дала им ключ. Немного спустя скатили бочонки с порохом в воду. Восемьдесят три бочонка. Он сам следил за этим. Бабалачи сердился и пробовал возражать, но он задал ему здоровую трепку. Должен заметить, что он ни капли не боялся этих людей. Затем он вернулся на веранду, подсел ко мне и сказал: «Мы нашли вашего человека Али с вашей дочкой на руках в прибрежных кустах. Конечно, они целы и невредимы. Позвольте поздравить вас, Олмэйр, с умом вашего ребенка, она узнала меня сразу и закричала «Свинья!» так же искренне, как вы сами. Обстоятельства меняют чувства. Вы бы видели, до чего напугался Али. Прикрыл ее рот руками, но я не сержусь. Я думаю, что вы ее чересчур балуете. Вы так смешны в кресле, что я не могу на вас сердиться». Я сделал отчаянное усилие вырваться из мешка и броситься на этого негодяя, но упал, опрокинув кресло на самого себя. Он засмеялся и сказал: «Оставляю вам половину ваших револьверных патронов, а другую половину беру себе. Патроны подойдут к моему револьверу. Мы оба белые люди и должны помогать друг другу. Они мне могут понадобиться». Я закричал на него из-под кресла: «Ты вор!», но он, не посмотрев на меня, ушел, одной рукой обнимая эту женщину, а другой опираясь на плечо Бабалачи. Через пять минут не было уже никого в нашей ограде. Немного погодя пришел Али узнать обо мне и разрезал мои путы. Я не видел больше Виллемса и других соучастников. Меня оставили одного. Я предложил шестьдесят долларов человеку, который был ранен, и он их взял. Джим-Энга освободили на другой день, когда флаг был спущен. Он прислал мне шесть ящиков опиума на хранение, но сам не выходит из дома. Но теперь, я думаю, он в безопасности. Все спокойно.

Кончив свой рассказ, Олмэйр поднял голову со стола и, откинувшись на спинку стула, глядел на бамбуковые стропила. Лингард развалился в кресле, вытянув ноги. В полумраке веранды они слышали слабые звуки, доходившие к ним из внешнего мира. Затем с реки послышались оклики и скрип блока. Лингард лениво встал, подошел к перилам и, откинув штору, выглянул наружу. Явственно донесся голос, отдающий команду с небольшой шхуны, стоявшей на якоре у пристани.

Раздался резкий свисток, замолкнувший протяжным звуком, песня тянувших за канат людей. Тот же голос крикнул: «Так хорошо!» Лингард опустил штору, и все снова смолкло, как будто ничего и не было по ту сторону колыхающейся завесы; ничего, кроме яркого, ослепительного, тяжелого света, огненным покровом легшего на замершую землю. Лингард снова уселся против Олмэйра, задумчиво облокотившись на стол.

— Славный кораблик, — устало пробормотал Олмэйр. — Ку пили?

— Нет, — отвечал Лингард. — После того как я потерял «Искру», мы добрались до Палембанга на шлюпках. Там я зафрахтовал эту шхуну у молодого Форда на шесть месяцев. Ему очень хотелось побыть на суше. Пришлось зайти в Сингапур из-за страховки, затем я, конечно, зашел на Макассар. Переходы были бесконечные. Не было ветра. Словно какое-то проклятие лежало на мне. Много возни у меня было и со старым Гедигом. Это меня порядочно задержало.

— С Гедигом! Из-за чего? — небрежно спросил Олмэйр.

— А, из-за одной женщины! — пробормотал Лингард.

Олмэйр взглянул на него с вялым удивлением. Старый моряк, смяв свою белую бороду в комок, свирепо закручивал ус. Маленькие красные глазки, изъязвленные солеными брызгами многих морей, не мигая глядевшие против ветра в шквалах под всеми широтами, теперь вонзились в Олмэйра из-под насупленных бровей, как глаза испуганного зверя, притаившегося под кустом.

— Удивительно! Как это на вас похоже! Какое вам дело до женщин Гедига? Эх вы, старый греховодник! — небрежно уронил Олмэйр.

— Что вы мелете? Это жена друга, я хочу сказать, жена одного человека, которого я знаю, человека, очень хорошо знакомого и вам.

— Я многих людей знал, пока вы заживо не похоронили меня в этой дыре! — проворчал Олмэйр. — Если уж эта женщина была близка Гедигу, то она немногого стоит. Мне было бы жалко ее мужа, — добавил Олмэйр, повеселев при мысли о прошедших днях, когда он, молодым человеком, был так прекрасно осведомлен о всех скандалах, происходивших во второй столице Зондских островов.

— Не говорите вздора. Это жена Виллемса.

— Что! Как? — воскликнул ошеломленный Олмэйр.

— Жена Виллемса, — повторил Лингард. — Оглохли вы, что ли?

— Держу пари, что вы еще дали ей денег! — вскричал Олмэйр.

I — Пока нет, — ответил Лингард, — но думаю, что без этого не обойдется. Дело в том, что я… я привез ее сюда, в Самбир. I — Зачем? — воскликнул Олмэйр, вскакивая, — Я вас совсем не могу понять. Что вы еще выкинете? Подумать только, привезти жену Виллемса! I — Жену и мальчика. Они на шхуне.

Олмэйр взглянул на Лингарда с внезапно зародившимся подозрением.

— Дело в том, что он поссорился с Гедигом, — продолжал Лингард. — Это мне было неприятно. Я обещал все уладить и уладил, хотя с большим трудом. Гедиг был зол на нее за то, что она хотела вернуться к мужу. Старикашка ведь без всяких принципов. Вы знаете, ведь она его дочь. Ну а я сказал, что окажу ей всяческую поддержку; помогу Виллемсу стать снова на ноги. Я поговорил с Крегом в Палембанге. Он стареет, и ему нужен управляющий или компаньон. Я обещал, что поручусь за Виллемса. На этом мы и порешили. Мы с Крегом ведь старые друзья. Плавали вместе в сороковых годах. Теперь он его ждет.

Олмэйр пожал плечами.

— Эта женщина порвала с Гедигом, после того как я уверил ее, что все устроится, — продолжал Лингард с возраставшим замешательством, — Порвала… так и следовало, конечно. Жена… муж… вместе… как и должно быть… он ловкий парень, хотя и отчаянный мерзавец… А черт…

Олмэйр ехидно улыбнулся.

— Как это будет мило! Вы составите счастье двух людей. По крайней мере, двух!.. — Олмэйр рассмеялся.

— Уж если когда-нибудь меня пришибало к подветренному берегу, так это теперь, — проворчал Лингард.

— Отошлите ее скорее обратно, — посоветовал Олмэйр.

— И чего вы хихикаете? — сердито пробурчал Лингард. — Я еще отлично справлюсь со всем этим. Пока вы должны принять ее в этот дом.

— В мой дом! — воскликнул Олмэйр.

— Он немного и мой, не так ли? — воскликнул Лингард. — Не спорьте! — закричал он, лишь только Олмэйр раскрыл рот. — Повинуйтесь приказу и держите язык за зубами.

— Ну, если вы требуете… — покорно пробормотал Олмэйр, надувшись.

— Вы тоже чересчур несговорчивы, голубчик, — сказал старый моряк с неожиданной мягкостью. — Должны же вы дать мне время обернуться. Я не могу все время держать ее на шхуне. Я должен ей что-нибудь сказать. Ну, например, сказать, что Виллемс ушел вверх по реке. Что его ждут каждый день обратно. Слышите? Вы должны поддерживать ее в этом убеждении, пока я распутаю все узлы. Ей-богу, — с грустью воскликнул он, — жизнь преподлая штука. Подла, как подветренный фокабрас в непогоду. А все же, все же… надо за ним смотреть, прежде чем навеки пойти ко дну. Ну, — строго добавил он, — слушай те теперь внимательно, что я вам скажу, если не хотите поссо риться со мной.

— Я вовсе не желаю с вами ссориться, — пробормотал Ол мэйр с вынужденной почтительностью. — Но я хотел бы только понять вас. Я знаю, что вы мой лучший друг, капитан Лингард, но все-таки, даю вам слово, как бы я ни старался, я никогда не могу разобраться в вас.

Лингард разразился громким смехом, закончившимся глубо ким вздохом. Закрыв глаза, он откинул голову на спинку крес ла, и на его загорелом лице на мгновение промелькнуло выражение такой усталости, что Олмэйр испугался.

— Я совсем выдохся, — тихо промолвил Лингард. — Всю ночь провел на палубе, ведя шхуну. Потом этот разговор с вами. Мне кажется, что я мог бы заснуть даже на веревке для сушки белья. Мне хотелось бы поесть. Похлопочите, Каспар.

Олмэйр хлопнул в ладоши и, не получая ответа, хотел было крикнуть, как вдруг за красной занавеской двери, выходившей на веранду, послышался резкий, властный голос ребенка:

— Возьми меня сейчас. Я хочу, чтобы меня снесли на веранду. Я рассержусь. Сейчас же снеси меня.

В ответ прозвучал тихий мужской голос, что-то смиренно возражавший. Лица Лингарда и Олмэйра мгновенно просветлели.

— Принеси ребенка, Али! — отозвался старый моряк.

— Вы увидите, как она выросла, — радостно воскликнул Олмэйр.

Из-за завешенной двери показался Али с маленькой Найной Олмэйр на руках. Одной рукой обняв его за шею, ребенок прижимал к себе другой созревший ананас величиной в свою голову. Маленькое розовое платьице, без рукавов, соскользнуло с плеч. Длинные черные волосы, обрамлявшие ее оливковое личико с большими черными глазами, ниспадали роскошной массой на ее плечи, окутывая всю ее, как и руки Али, плотной и нежной сеткой шелковистых ниток.

Лингард пошел ей навстречу, и, как только она завидела старого моряка, она выронила плод и с криком радости протянула руки. Он взял ее от малайца, и она тотчас же ухватилась за его усы с любовной лаской, вызвавшей непривычные слезы на маленьких покрасневших глазах моряка.

— Не так сильно, детка, не так сильно, — прошептал он, прижимая к себе голову ребенка огромной ручищей.

— Подними мой ананас, морской раджа, — быстро проговорила она высоким, чистым голосом. — Он там, под столом. Мне надо его поскорее. Скорей! Ты был далеко, далеко на большом море и дрался со множеством врагов. Так говорит Али. На большом море, далеко, далеко, далеко.

— Откуда у нее берутся эти сведения? — спросил Лингард, поднимая ананас.

— Она все время с малайцами. Не раз я заставал ее по вечерам за их ужином; сидит, засунув пальцы в блюдо риса. Как хо- |юша она и как умна!

Лингард посадил ребенка на стол, и оба смотрели на нее с | ияющими лицами.

— Совершенно маленькая женщина, — прошептал Лингард, — Да, мой милый друг, мы из нее кое-что сделаем. Вот увидите.

— Теперь на это мало шансов, — печально заметил Олмэйр.

— Почем знать! — возразил Лингард, беря дитя на руки и прохаживаясь взад и вперед по веранде. — У меня свои планы, слушайте. — И он начал развивать перед заинтересовавшимся Олмэйром свои планы на будущее. Он повидается с Абдуллой и Лакамбой; раз сила теперь на их стороне, надо с ними как-нибудь столковаться. А с ним еще считаются, и Олмэйр это знает лучше всякого другого. Придется терпеливо ждать, занявшись какой-нибудь мелкой торговлей. Все наладится. Но главное, — гут Лингард заговорил тише, внезапно остановившись перед зачарованным Олмэйром, — главное, это будут поиски золота. Он, Лингард, всецело себя этому посвятит.

Он бывал уже раньше внутри страны. Там есть громадные россыпи наносного золота. Опасно? Конечно! Но какая зато и награда! Он будет искать и найдет. Не может быть ни тени сомнения. К черту опасность! Сперва они заберут, сколько можно будет, для себя и будут хранить тайну. Затем составят компанию. В Батавии или в Англии. Да, в Англии. Так лучше. И бэби будет самой богатой женщиной в мире. Он, Лингард, может быть, и не увидит этого, хотя и чувствует себя годным еще на много лет, но Олмэйр увидит. Да, для этого стоит пожить, а?

Между тем богатейшая в мире женщина пронзительно кричала:

— Раджа Лаут! Раджа Лаут!

Лингард уселся с ребенком на коленях, а Олмэйр достал две грязные колоды карт.

— Приступим к делу, мое сокровище, — проговорил Лингард, с величайшей осторожностью складывая две карты.

Найна следила с глубокой серьезностью за тем, как он возводил нижний этаж, все время обращаясь к Олмэйру через плечо, для того чтобы не повредить дыханием своей постройки.

— Я знаю, о чем говорю. Я был в Калифорнии в сорок девятом году; не то, чтобы я заработал… Был и в Виктории, в первые дни. Я все это знаю. Доверьтесь мне. Там и слепой мог бы… Сиди смирно, детка, а то свалишь всю эту махину. У меня еще твердая рука! Что, Каспар? Ну, теперь, моя радость, мы поставим третий дом поверх этих двух. Сиди смирно. Как я говорил, стоит лишь нагнуться, чтобы загрести пригоршни золотой пыли. Вот и готово. Три дома один на другом. Здорово! — Он откинулся на стул и продолжал: — Когда мы будем на месте, будет одна лишь забота: загрести как можно больше песку. Затем мы все отправимся в Европу. Ребенок должен получить вое питание. Мы будем богаты.

— Выше! Выше! — закричала Найна, теребя бороду старого моряка.

— Однако, изводишь ты меня, — ласково сказал Лингард, нежно целуя девочку. — Что? Еще один дом поверх этих всех! Ну что же! Попробую! — Ребенок наблюдал за ним, затаив ды хание.

Когда трудный подвиг был закончен, она захлопала в ладоши от радости со вздохом глубокого удовлетворения.

— Ой, берегитесь! — воскликнул Олмэйр.

Постройка вдруг рухнула от легкого дыхания ребенка. Лингард на мгновение переменился в лице. Олмэйр захохотал, но малютка расплакалась.

— Возьмите ее, — отрывисто сказал старый моряк. Олмэйр ушел с плачущим ребенком, а он остался на своем месте за столом, мрачно уставившись на груду карт.

— Чертов Виллемс! — бормотал он про себя. — Но я с этим справлюсь!

Он встал и, нетерпеливым движением смахнув карты со стола, снова опустился в кресло.

— Устал как собака, — со вздохом сказал он, закрывая глаза.

IV

Лингард в жизни не знал колебаний, и у него не было поводов узнать их. Он достиг больших успехов в своих торговых предприятиях, был человеком, которому везло в борьбе, опытным мореплавателем и, несомненно, первым по положению и влиянию в здешних водах. Для Лингарда, человека, по существу, простого, все было просто. Он мало читал; с него довольно было умения плавать, и торговать, и добродушно оказывать помощь обездоленным жизнью людям, попадавшимся ему на пути. Думая о своих собственных успехах, о том, как он из шкипера стал судовладельцем, затем крупным капиталистом, уважаемым везде, где бы он ни показался, Лингард, — раджа Лаут, — изумлялся своей удаче. Опытность свою он считал огромной и непререкаемой. В жизни, как и в мореходстве, были лишь два способа действий: правильный и неправильный. Считая неопровержимым, что он мудр и счастлив, — иначе, как бы он мог достичь таких успехов? — он чувствовал склонность помогать другим. Он вмешивался в чужие дела, но с величайшей скромностью: если он и обладает кое-какими сведениями, то в этом нет особой заслуги.

Только при своем возвращении в Самбир старый моряк в первый раз узнал горечь сомнений и неудач. Потеря «Искры», погибшей на рифах в вечернем сумраке у побережья Суматры, сильно его потрясла. Новости, которые он узнал по прибытии в Самбир, также были не из тех, которые могли бы его успокоить. Много лет тому назад, побуждаемый своей любовью к приключениям, он, с неимоверными трудностями, открыл и исследовал, — исключительно в своих интересах, — устье этой реки, где, как он слышал от туземцев, образовалось новое поселение малайцев. Несомненно, что первое время он думал только о своей личной выгоде; но, радушно принятый Паталоло, он вскоре полюбил и правителя и народ, помогал им советом и делом и — никогда не слышав об Аркадии — мечтал об аркадийском блаженстве для этого уголка земли, который он любил считать своим достоянием.

В характерном для него, непоколебимом убеждении, что только он один знает, что нужно для пользы туземцев, он, в конце концов, был недалек от истины. «Хочешь не хочешь, а он сделает их счастливыми», — говорил он себе. Торговля с ним создавала благосостояние молодого государства, а страх перед его мощью обеспечил внутренний порядок на многие годы.

Он с гордостью взирал на плоды своих трудов. С каждым годом он все больше и больше привязывался к этой стране, к народу и к илистой реке, которая, поскольку это будет зависеть от него, никогда не увидит другого судна, кроме «Искры». Он знал каждого поселенца вдоль по течению от моря до Самбира, знал их жен и детей, знал почти каждого из туземцев.

Его река! Догадки любопытных людей, самая тайна, его окружавшая, были для Лингарда источником неиссякаемой радости. Невежественные толки преувеличивали выгоды от его странной монополии, и, правдивый от природы, он все же забавлялся тем, что вводил собеседников в заблуждение своим насмешливо-хладнокровным хвастовством. Его река! Она не только обогащала его, но и делала его интересным. И эта тайна, отличавшая его от других торговцев в этих водах, удовлетворяла его гордость. В этом состояла лучшая доля его счастья, которую он понял, лишь потеряв, так непредвиденно, так внезапно и так жестоко.

После разговора с Олмэйром он вернулся на шхуну, отправил Жоанну на берег и заперся в каюте, чувствуя себя очень скверно. Он даже преувеличил свое недомогание перед Олмэйром, два раза в день его навещавшим. Он хотел подумать. Он был очень сердит и на себя, и на Виллемса. Раздражен тем, что сделал Виллемс, и тем, что он недоделал. Негодяй оказался таковым не вполне. Замысел был безупречен, но выполнение его, непонятным образом, не было доведено до конца. Ему следовало перерезать Олмэйру горло, сжечь поселение дотла и затем дать тягу. Удрать от него, от Лингарда. А между тем он этого не сделал. Что это, нахальство, презрение? Он был обижен пренебрежением к его власти, и незаконченная гнусность этого преступления весьма его тревожила. Чего-то не хватало, чего-то не было, что дало бы ему свободу действий для мести. Единствен ным, очевидным выходом являлось одно: пристрелить Биллем са. Но как он мог это сделать? Если бы тот оказал сопротивлс ние, обнаружил намерение бороться или удрать, если б он вы казал сознание содеянного зла, это казалось бы более возмож ным, более естественным. Но нет! Негодяй не постеснялся даже прислать ему записку. Желает его видеть! Для чего? Это было совершенно необъяснимо, после такой беспримерной, хладнокровной измены, ужасной, непостижимой. Зачем он это сделал? И старый моряк со стоном много раз задавал себе этот вопрос в душной каюте, хлопая себя рукой по нахмуренному лбу.

За четыре дня одиночества им получено было два сообщения из Самбира, так внезапно и окончательно ускользнувшего из его рук. Одно — записка в несколько слов от Виллемса, на вырванном из записной книжки листке; другое — от Абдуллы, четко выведенное на большом, плотном, как картон, листе бумаги, завернутом в зеленую шелковую обложку. Первой записки он не мог понять, в ней стояло: «Придите меня повидать. Я не боюсь. А вы? В.». Он со злостью разорвал ее, но, прежде чем клочки грязной бумажки успели упасть на пол, злоба его прошла и заменилась другим чувством, заставившим его опуститься на колени, подобрать все клочки, снова составить в одно целое на крышке хронометра и долго задумчиво смотреть, как бы в надежде найти в самом очертании букв ответ на страшную загадку. Письмо Абдуллы он прочел внимательно и засунул в карман. Он никогда не уступит, пока у него есть хоть один шанс. Любимой его поговоркой было: «Самое безопасное — это оставаться на корабле, покуда он еще держится на воде. Бросить судно, когда оно течет, — легко, но не умно». Но все же он был достаточно умен, чтобы признать себя побежденным, когда нужно. Когда Олмэйр прибыл в этот день на шхуну, он молча передал ему обе записки.

Прочитав их, Олмэйр, также молча, вернул их ему. Наконец, он проговорил, не поднимая головы:

— Письмо довольно приличное. Абдулла предает его вам. Я говорил вам, что он уже надоел им. Что вы намерены теперь предпринять?

Лингард откашлялся решительно, приоткрыл рот, но ничего еще не сказал. Потом пробурчал:

— Черт меня побери, если я знаю.

— Медлить не стоит.

— К чему спешить? — прервал его Лингард. — Убежать он не может. Теперь он в моих руках, насколько я вижу.

— Да, — задумчиво проговорил Олмэйр, — и не заслуживает никакой пощады. Насколько я могу разобраться во всех этих комплиментах, Абдулла хочет сказать: «Избавьте меня от этого белого, и мы будем мирно жить и делить барыши».

— Вы верите этому? — презрительно уронил Лингард.

— Не вполне, — отвечал Олмэйр, — Несомненно, мы будем некоторое время делить барыши, пока ему не удастся все забрать в свои руки. Но что же вы все-таки думаете делать?

Подняв голову, он удивился происшедшей в лице Лингарда перемене.

— Вам нездоровится? — спросил он с искренним участием.

— Я плохо себя чувствовал все это время, как вы знаете, но ничего не болит. Я чертовски озабочен всем случившимся.

— Вам надо поберечься, — сказал Олмэйр и, помолчав немного, добавил: — Вы повидаете Абдуллу, не так ли?

— Не знаю. Не сейчас. Времени еще много, — нетерпеливо отвечал Лингард.

— Мне бы все-таки хотелось, чтобы вы что-нибудь предприняли, — уныло настаивал Олмэйр. — Вы знаете, эта женщина вконец меня изводит. И она, и ее ребенок, орущий целыми днями. Дети не ладят между собой. Вчера этот чертенок полез в драку с моей Найной. Расцарапал ей лицо. Сущий дикарь, как и его почтенный папаша. А она тоскует по мужу и хнычет с утра до ночи. Когда же не плачет, то злится на меня. Вчера она пристала ко мне, чтобы я ей сказал, когда он вернется, и плакала о том, что он занят таким опасным делом. Я успокаивал ее, что все обстоит благополучно, и посоветовал ей не дурить; тогда она налетела на меня, как дикая кошка. Обозвала меня бессердечным животным и кричала, что ее возлюбленный Питер рискует своей жизнью из-за меня. Что она откроет вам глаза на меня. Вот как я должен жить сейчас по вашей милости. Вы могли бы немного подумать обо мне. Я, правда, никого не ограбил и не предал моего лучшего друга, — продолжал Олмэйр, стараясь придать своему голосу горькую иронию, — но все же вам следовало бы меня немного пожалеть. Она совершенно обезумела. Когда с ней случаются эти припадки, она делается безобразна, как обезьяна, и так визжит, что хоть на стену полезай. К счастью, жена на меня за что-то надулась и очистила дом! Она живет теперь в хижине на берегу. Но и жены Виллемса с меня более чем достаточно. Сегодня утром я думал, что она мне глаза выцарапает. Изволите видеть, вздумалось ей пойти покрасоваться по селению. Она могла бы там что-нибудь услышать, и поэтому я воспротивился, сказав, что за пределами нашей изгороди здесь не вполне безопасно. Вот она и набросилась на меня, растопырив свои десять когтей. «Несчастный вы человек, — вопит, — даже это место небезопасно, а вы его послали вверх по этой проклятой реке, где он может погибнуть. Если он умрет, не простив меня, небо накажет вас за ваше преступление…» Мое преступление! Каково? Я иногда спрашиваю себя, не во сне ли я? Я заболею от всего этого, капитан Лингард. Я уже потерял аппетит.

Лингард с участием взглянул на него.

— Что она хочет этим сказать? — задумчиво проговорил он.

— Сказать? Она с ума сошла, говорю вам, и я тоже скоро сойду, если это будет так и дальше продолжаться.

— Еще немного терпения, Каспар, — сказал Лингард. — Еще денек или два.

Утомленный или облегченный бурным излиянием своих чувств, Олмэйр немного успокоился.

— Дни идут, — с покорностью проговорил он, — но от таких историй человек может преждевременно стариться. О чем тут думать, не могу понять. Абдулла прямо говорит, что, если вы возьметесь вывести его судно из реки и обучить, чему нужно, его людей, он вышвырнет Виллемса, как тухлое яйцо, и навсегда останется вашим другом. Я вполне этому верю, поскольку это относится к Виллемсу. Это естественно. Насчет же дружбы к вам, это, конечно, ложь, но об этом нам нечего теперь думать. Скажите Абдулле, что вы согласны, а судьбу Виллемса вы предоставьте мне, уж я позабочусь о том, чтобы с ним что-нибудь случилось.

— Он не стоит и пули, — прошептал Лингард как бы про себя.

Олмэйр внезапно вспыхнул.

— Это вы так находите! — крикнул он. — Вас не зашивали в гамак и не делали посмешищем кучки дикарей! Я не смею никому здесь показаться на глаза, пока этот мерзавец жив. Я… я его прикончу.

— Не думаю, — проворчал Лингард.

— Или вы думаете, что я его боюсь?..

— Что вы! Нисколько, — поспешно заговорил Лингард. — Я вас знаю и не сомневаюсь в вашей храбрости. Но голова ваша, миленький… голова…

— Так-так, — обиженно проговорил Олмэйр. — Продолжайте. Назовите меня прямо дураком.

— Я вовсе этого не хочу сказать, — вспылил Лингард. — Если бы я захотел назвать вас дураком, я бы так и сделал, не спрашивая вашего позволения.

Он быстро зашагал по палубе, отбрасывая ногой попадавшиеся по дороге канаты.

— Ну, ну, — с притворной покорностью проговорил Олмэйр. — С вами не договоришься за последнее время. Конечно, вы поступите как хотите. Вы ведь никогда не слушаетесь советов; но позвольте вам сказать, что было бы неразумно дать этому человеку скрыться отсюда. Если вы ничего не предпримете, он, наверно, удерет на судне Абдуллы. Абдулла использует его, чтобы напакостить вам и в другом месте. Виллемс слишком много знает про ваши дела. Запомните мои слова. Теперь я должен вернуться на берег. У меня масса дел. Завтра утром мы приступим к погрузке шхуны. Тюки готовы. Если я вам понадоблюсь, поднимите какой-нибудь флаг на грот-мачте. Ночью же я явлюсь на два выстрела. — Затем он добавил дружеским тоном: — А не придете ли вы ко мне обедать сегодня вечером? Нам не годится так долго вариться в собственном соку…

Лингард ничего не ответил. Вызванная Олмэйром в его уме картина: Виллемс, господствующий над островами, нарушающий покой вселенной грабежом, изменой и насилием, заставила его онеметь. Олмэйр, прождав некоторое время, нехотя направился к трапу. Лингард, рассеянно на него смотревший, вдруг вздрогнул и, подбежав к борту, крикнул:

— Стой! Каспар, подождите минуту.

Олмэйр дал знак гребцам остановиться и повернул голову по направлению к шхуне. Лодка медленно подалась назад и почти вплотную пристала к борту.

— Мне сегодня нужна хорошая шлюпка с четырьмя гребцами, — сказал Лингард.

— Сейчас? — спросил Олмэйр.

— Нет, солнце слишком еще печет, и к тому же лучше не придавать огласки моим делам. Пришлите шлюпку после захода солнца, с четырьмя хорошими гребцами и парусинным стулом для меня. Слышите?

— Ладно, отец, — весело отозвался Олмэйр. — Я пришлю Али рулевым и лучших из моих людей. Еще что-нибудь?

— Ничего больше, голубчик. Только смотрите, чтоб они не опоздали.

— Полагаю, что излишне будет вас спрашивать, куда вы отправляетесь, — пытливо проговорил Олмэйр, — Потому что если вы едете к Абдулле, то я…

— Я не к Абдулле еду. Ну, теперь отваливайте.

ЧАСТЬ IV

I

Ночь была очень темна. Бабалачи, выйдя из своей бамбуковой хижины, стоял, обратившись лицом к реке. Как ни тиха бывает ночь, она никогда не может быть вполне безмолвной для чуткого уха, и Бабалачи показалось, что он различает другие звуки, кроме журчания воды. Ему послышался шум, странный шум. Он не мог ничего различить, но какие-то люди в лодке должны были быть очень близко, так как до него долетали слова.

— Ты думаешь, что это и есть то самое место, Али? Я ничего не вижу.

— Должно быть тут, туан, — отвечал другой голос. — Не попробовать ли пристать?

— Нет, подрейфуем немного: в темноте легко наскочить у берега на бревно. Мы можем увидеть свет из какого-нибудь дома. Ведь в усадьбе Лакамбы много домов, не правда ли?

— Великое множество, туан, — но я не вижу нигде света.

— И я тоже, — проворчал снова первый голос.

— А я вижу. Теперь я знаю, где причалить, туан.

Несколько взмахов весел повернули шлюпку носом вверх по течению к самому берегу.

— Окликни, — послышался очень близко бас, который, как был уверен Бабалачи, должен был принадлежать белому, — Окликни, не выйдет ли кто-нибудь с факелом. Я ничего не вижу.

— Кто говорит на реке? — спросил Бабалачи тоном, выражавшим изумление.

— Белый, — ответил Лингард с лодки. — Неужели в богатой усадьбе Лакамбы не найдется факела, чтобы помочь гостю причалить?

— Нет ни факелов, ни людей. Я один здесь, — нерешительно ответил Бабалачи.

— Один! — воскликнул Лингард. — Кто ты?

— Слуга Лакамбы. Но причаливай, туан, и посмотри на меня. Вот моя рука… Теперь ты в безопасности.

— И ты один тут? — спросил Лингард, осторожно входя во двор. — Какая темнота, — пробормотал он про себя. — Можно подумать, что весь мир вымазали черной краской.

— Да, один. Что ты еще сказал, туан? Я не понял. f — Ничего. Я рассчитывал найти здесь… Да где же они все?

— Не все ли равно, где они, — мрачно ответил Бабалачи. — Разве ты пришел к моим родичам? Последний из них отбыл в дальний путь… и я здесь один. Завтра и я ухожу.

— Я приехал повидать одного белого, — сказал Лингард, медленно продвигаясь вперед. — Он не ушел ведь?

— Нет, — отвечал Бабалачи. — Человек с красной кожей и жесткими глазами, чья рука сильна, а сердце слабо и безумно.

— Он здесь? — спросил Лингард.

— Нет, не здесь, — ответил Бабалачи, — не здесь, туан, но и не далеко. Не отдохнешь ли ты в моем жилище? Найдется, может быть, рис, рыба и чистая вода, не из реки, а ключевая…

— Я не голоден, — сухо прервал его Лингард, — и я приехал не для того, чтобы отдыхать у вас. Проводи меня к белому, который ждет меня. Я не могу терять времени.

— Ночь длинна, раджа Лаут.

Лингард вздрогнул.

— Ты меня знаешь! — воскликнул он.

— Э… да. Я видел тебя много лет тому назад. Ты меня не помнишь, но я не забыл… Таких людей, как я, много, но раджа Лаут один.

Он быстро взобрался по ступенькам лесенки и, стоя на площадке, жестом руки пригласил Лингарда войти, что тот после некоторого колебания и сделал.

Упругий бамбуковый пол хижины погнулся от тяжести старого моряка, который, стоя за порогом, старался проникнуть взором в дымную мглу низкого жилища. Вделанный в расщепленную палку факел, отбрасывая от себя красноватый свет, озарял несколько грязных циновок и угол большого деревянного ларя, терявшегося в темноте. В глубине хижины виднелось острие копья, медный поднос висел на стене и длинное дуло ружья, прислоненного к ларю, блестело в мерцании скользнувших по нему лучей света.

Бабалачи бродил в потемках, перешептываясь с неясными тенями, мелькавшими в глубине хижины. В темноте слышались бесшумные шаги, подавленные восклицания, вздохи, нетерпеливо вырывавшиеся и тотчас заглушаемые снова. Затем вновь наступала тишина. Бабалачи приблизился к Лингарду и уселся у его ног на свернутом тюке циновок.

— Будешь ли ты есть рис и пить саггир? — спросил он. — Я поднял на ноги моих домашних.

— Друг мой, — сказал, не глядя на него, Лингард. — Когда я прихожу к Лакамбе или к его слугам, я никогда не чувствую ни голода, ни жажды. Понимаешь, никогда. Ты думаешь, что я лишен рассудка и что у меня ничего тут нет?

Он многозначительно постучал пальцем по лбу.

— Ай, ай, ай! Как ты можешь так говорить, туан! — в ужасе воскликнул Бабалачи.

— Я говорю то, что думаю, я не вчера родился, — небрежно процедил Лингард и, протянув руку к ружью, принялся его рас сматривать с видом знатока.

— Хорошая штука. Матарамской работы. Притом старинное, — продолжал он. — Тебе бы не следовало давать ему ржаветь.

— Хорошее ружье, — повторил Бабалачи. — Бьет далеко и метко. Лучше, чем вот это. — И концами пальцев он нежно дотронулся до ручки револьвера, высовывавшегося из правого кармана белой куртки Лингарда.

— Руки прочь! — быстро проговорил Лингард, но добродушным голосом и не сделав ни малейшего движения.

Бабалачи усмехнулся и отодвинулся.

— Ну, как же насчет белого человека? — спокойно спросил Лингард.

Бабалачи как будто не расслышал вопроса. Он долгое время выводил пальцем какие-то узоры на циновке. Лингард недвижно выжидал. Наконец, малаец поднял голову.

— Га, белый человек. Знаю, — рассеянно прошептал он. — Этот ли белый или другой… Туан! — громко выпалил он с неожиданной живостью, — Ты человек моря?

— Ты меня знаешь. Чего же ты спрашиваешь? — тихим голосом отвечал Лингард.

— Да, человек моря — такой же, как и мы. Настоящий оранг-лаут, — задумчиво продолжал Бабалачи. — Не то, что прочие белые.

— Я такой же, как и другие белые люди, и не люблю попусту тратить слова. Я приехал сюда, чтобы повидать белого человека, который помог Лакамбе против Паталоло, моего друга. Покажи мне, где живет этот белый, я хочу с ним поговорить.

— Только говорить, туан? Зачем же тогда торопиться? Ночь длинна, а смерть не долга, как ты должен знать, ты, который принес ее стольким людям моего племени. Много лет тому назад я стоял против тебя с оружием в руке. Разве ты не помнишь? Это было на Каримате, далеко отсюда.

— Не могу же я помнить всех бродяг, которые попадались мне на пути, — ответил Лингард.

— Ай, ай, — невозмутимо и задумчиво продолжал Бабалачи. — Много лет тому назад. Тогда все это, — и, взглянув на бороду Лингарда, он покрутил пальцем под своим собственным, лишенным растительности подбородком, — все это блестело, как золото на солнце; теперь же это похоже на пену разъяренного моря.

— Может быть, может быть, — терпеливо сказал Лингард, легким вздохом невольно отдав дань воспоминаниям молодости, вызванным словами Бабалачи.

Он так долго прожил с малайцами и так с ними сжился, что крайняя медленность и разбросанность их умственного процесса не слишком его раздражали. Ему было ясно, что Бабалачи хочет что-то сказать ему, и надеялся, что этот разговор осветит беспросветную тьму необъяснимой измены и озарит, хотя бы на секунду, того человека, над которым ему предстоит привести в исполнение приговор правосудия. Только правосудия* Мысль о мести была далека от него. Он не хотел думать о том, каким образом это правосудие должно совершиться. Он не мог совладать с мыслями, которые роились в его голове под звуки монотонного голоса Бабалачи, и они невольно возвращались к тому слепому, роковому случаю, побудившему его много лет тому назад спасти умиравшего с голода беглеца с голландского судна на Самарангском рейде. Как понравился ему этот человек, его самоуверенность, настойчивость, желание пробиться вперед, его высокомерное добродушие и эгоизм. Ему нравились самые его недостатки, отчасти свойственные и ему самому. Он всегда справедливо к нему относился и будет справедлив к нему и теперь, до самого конца. При этой мысли на лицо Лингарда пала угрожающая тень. Так сидел он, сжав губы и с тяжелым сердцем, в то время, как в спокойной тьме снаружи безмолвный мир, казалось, ждал с затаенным дыханием той справедливости, которую он держал в своей руке, в своей твердой руке, готовой ударить — и не решающей шевельнуться.

II

Бабалачи наконец замолчал. Лингард слегка переменил положение и тихо покачал головой. История происшедших в Самбире событий, представленная с точки зрения хитроумного политика, послужила ему как бы руководящей нитью для выхода из лабиринта мрачных мыслей.

— Все это сделало ваше племя, — сказал наконец Лингард, — и вы раскаетесь в этом, прежде чем подуют сухие ветры. Голос Абдуллы приведет сюда голландцев.

Бабалачи неопределенно взмахнул рукой.

— Если я когда-либо и говорил с Паталоло, как старший брат, то это было для вашего добра — и для пользы всех, — с большой серьезностью продолжал Лингард.

— Так говорят все белые, — воскликнул Бабалачи с горечью, — Мы знаем вас. Все вы так говорите, а сами заряжаете ружья и точите мечи. Когда вы готовы, вы говорите слабым: «Повинуйтесь и будьте счастливы или умрите». Странные вы люди, белые. Вы думаете, что правда только в вашей мудрости, в вашей добродетели и вашем счастье. Вы сильнее диких зверей, но не так мудры, как они. Даже черный тигр знает, когда он сыт, а вы не знаете. Он знает разницу между собой и тем, кто может говорить, а вы не знаете разницы между собой и нами, — которые тоже люди. Вы мудры и велики, но всегда будете дураками.

Лингард с любопытством смотрел на возбужденного малайца.

— Ana, апа, что с тобой? — успокоительно протянул он. — Кого я здесь убил? Где мои ружья? Что я сделал? Кого я про глотил?

Бабалачи притих и заговорил с подчеркнутой вежливостью:

— Ты, туан, с моря и больше других походишь на нас. Отто го я и говорю с тобой от чистого сердца… Только лишь один раз море оказалось сильнее морского раджи.

— Ты это знаешь, вот как? — резко сказал уязвленный Лингард.

— Га! Мы слышали про твой корабль, и некоторые порадовались. Но не я. Между белыми чертями — ты человек.

— Трима касси! Благодарю! — сурово сказал Лингард.

Бабалачи опустил глаза со сконфуженной улыбкой, но лицо его сейчас же затуманилось, и он заговорил с печалью в голосе:

— Если бы ты пришел днем раньше, туан, ты бы присутствовал при смерти одного из твоих врагов. Ты бы увидел, как он умирал нищим, слепым, несчастным, и при нем не было сына, чтобы вырыть ему могилу и рассказать другим о его мудрости и доблести. Да, ты бы увидел человека, которого ты победил при Каримате, много лет тому назад — умирающим в одиночестве, если бы не один друг. Ты был бы доволен.

— Нет, — отвечал Лингард, — Я даже не помнил его, пока ты сейчас не упомянул его имя. Вы нас не понимаете. Мы бьемся, побеждаем и забываем.

— Верно, верно, — сказал Бабалачи с вежливой иронией, — вы, белые, так велики, что пренебрегаете памятью о ваших врагах. Нет, нет, — продолжал он в том же тоне: — вы так полны милости к нам, что не хватает места для памяти. О, вы велики и добродетельны! Но мне сдается, что в своей среде вы умеете помнить обиды. Разве не так, туан?

Лингард ничего не сказал. Плечи его незаметно приподнялись. Он положил ружье на колени и рассеянно взглянул на курок.

— Да, — продолжал Бабалачи, снова впадая в грусть, — да, он умер в темноте. Я сидел рядом с ним и держал его руку. Та, которую он проклинал из-за белого человека, тоже была там и плакала, закрыв лицо. А белый ходил по двору и шумел. По временам он подходил к дверям и яростно смотрел на нас, плачущих. Глаза его были злы, и я радовался, что умирающий слеп. Я говорю правду. Я был рад, потому что лучше не видеть глаз белого, когда сидящий в нем дьявол смотрит через них.

— Ты, кажется, сердишься, Бабалачи? — проговорил Лингард по-малайски.

— Нет, я не сержусь, туан, — ответил тот. — За что же мне сердиться? Я простой оранг-лаут и много раз бежал перед вами. Был слугой одного, находился под покровительством другого, давал советы и там и тут за пригоршню риса. Кто я такой, чтоб сердиться на белого? Что такое злоба без права нанести удар? Вы, белые, захватили все: землю, море и право наносить удары. Нам, островитянам, ничего не осталось, кроме вашей справедливости, вашей высокой справедливости, не знающей злобы.

Он встал и, подойдя к двери, вдохнул в себя горячйй воздух со двора, затем снова повернулся к Лингарду, продолжавшему сидеть на ларе. Факел с шумом догорал. Затхлый запах от разбросанных внизу и кругом хижины нечистот становился все тяжелее, затуманивая сознание Лингарда и ослабляя его решимость. Он вяло думал о себе и о человеке, который хотел его видеть, который ждал его. Днем и ночью. Ждал. В голове мелькнула злорадная мысль о том, что такого рода ожидание не могло быть особенно приятным. Ну, пускай ждет. Он его скоро дождется. А на сколько времени? Пять секунд, пять минут… ничего не сказать… сказать что-нибудь. Что? Нет! Только дать ему вглядеться, а там…

Бабалачи внезапно опять заговорил тихим голосом. Лингард заморгал глазами, кашлянул и выпрямился.

— Слушай, — сказал Лингард, — этот человек не такой, как другие белые. Ты это знаешь. Он совсем не человек. Он… Не знаю.

Бабалачи укоризненно поднял руку. Глаза его засветились, а большие, окрашенные в красный цвет губы, раздвинулись в усмешку, обнаружили ряд крепких черных зубов.

— Ай, ай! Не такой, как ты, — заговорил он, — Не такой, как ты, туан, который похож на нас, только сильнее и мудрее. Но и он очень хитер и говорит о тебе без всякого уважения, как все белые, когда говорят друг о друге.

Лингард вскочил как ужаленный.

— Он говорит обо мне! Что он говорит? — вскричал он.

— Э, туан, — возразил невозмутимый Бабалачи, — не все ли равно, что он говорит, если он не человек? Я ничто перед вами — зачем я буду повторять, что говорит один белый про другого? Он хвастался перед Абдуллой, что многому от тебя научился в прошедшие годы. Остальные слова я забыл. Уверяю тебя, туан, забыл.

Лингард прервал его презрительным жестом руки и снова уселся. Бабалачи взглянул на почти догоревший факел, подошел к стене и вдруг отворил широкий плетеный ставень. Облако дыма дрогнуло, и медленная прядь потянулась наружу сквозь образовавшееся отверстие. Факел замигал, зашипел и потух, а тлеющий огарок упал на циновку. Бабалачи поднял его, выкинул за окно. Уголь описал слабеющую дугу красного света и остался лежать на земле, тускло рдея в глубоком мраке. Бабалачи стоял, протянув руку в пустую ночь.

— Вот, — сказал он, — двор белого человека, туан, и его дом.

— Я ничего не вижу, — ответил Лингард, просунув голову в открытое окно, — Слишком темно.

— Погоди, — уговаривал его Бабалачи, — Ты долго смотрел на горящий факел. Ты скоро увидишь. Осторожнее с ружьем, туан Оно заряжено.

— В нем нет кремня. Здесь на сто миль в окружности не найти кремня. Глупо его заряжать.

— У меня есть кремень. Я получил его от одного мудрого и благочестивого человека, который живет в Менанг-Кабау. Он заговорил этот кремень так, что он дает хорошие искры. А ружье славное, бьет далеко и метко. Я думаю, туан, из него отсюда можно было бы попасть в дом белого человека.

— Довольно. Чего ты пристал со своим ружьем? — проговорил Лингард, всматриваясь в темноту. — Не это ли дом — то, что чернеет там впереди!

— Да, это его дом. Он живет в нем по воле Абдуллы и будет жить, пока… Оттуда, где ты стоишь, туан, ты можешь видеть прямо через двор и через изгородь дверь, из которой он выходит каждое утро.

Лингард убрал голову из окна. Бабалачи тронул его рукой за плечо.

— Подожди минутку, туан. Сиди смирно. Утро близко, бессолнечное утро, после беззвездной ночи. Но будет достаточно света, чтобы ты мог увидеть человека, который еще на днях рассказывал, как в Самбире он сделал из тебя ничто.

Он ощутил легкую дрожь под своей рукой, тотчас же отдернул ее и начал шарить по крышке ларя, ища ружье.

— Чего ты там возишься? — с нетерпением крикнул Лингард. — Далось же тебе это поганое ружье! Лучше бы зажег свет.

— Свет! Я говорю тебе, туан, что скоро будет свет с неба, — ответил Бабалачи, нашедший теперь ружье. — Тебе не следует сидеть там, где могут увидеть, — пробормотал он.

— Отчего? — спросил Лингард.

— Белый человек, правда, спит, — тихо объяснил Бабалачи, — но он может выйти раньше обыкновенного, и у него есть ружье.

— А, у него есть ружье? — сказал Лингард.

— Да, короткое ружье, которое дает много выстрелов, как твое. Абдулла принужден был ему дать его.

Лингард не шевелился.

Снаружи тьма как бы побледнела. День наступал быстро, неприветливый и хмурый. Бабалачи тихонько потянул Лингарда за рукав и, когда старый моряк вопросительно поднял голову, указал на дом Виллемса, теперь уже ясно выступающий вправо за большим деревом в ограде.

— Смотри, туан, — сказал он. — Он живет тут. Вот его дверь. Он скоро в ней покажется, с растрепанными волосами и страшной руганью. Он белый и поэтому никогда и ничем не бывает доволен. Мне думается, что он сердится даже во сне. Опасный человек.

— Да, я вижу. Я увижу его, когда он проснется.

— Без сомнения, туан… Если ты останешься на этом месте, он тебя не увидит. Это хорошо. Никто тебя не увидит. Я скроюсь и сам приготовлю лодку. Я бедный человек и должен ехать В Самбир приветствовать Лакамбу, когда он откроет глаза. Если гы останешься здесь, ты легко увидишь человека, который хвастался перед Абдуллой, что был твоим другом в то самое время, когда приготовлялся выступить против тебя. Да, он сговаривался с Абдуллой насчет этого проклятого флага. Лакамба был слеп гагда, а я был обманут. Но, помни, туан, больше всех он обманывал тебя. Этим он хвастал перед всеми.

Он осторожно прислонил ружье к стене у самого окна и тихо прошептал:

№ — Идти ли мне теперь, туан? Будь осторожен с ружьем. Я вставил в него кремень. Кремень чародея, который никогда не изменит.

Глаза Лингарда были устремлены на дверь дома Виллемса. За спиной своей он слышал шаги женщин, покидающих хижину.

Бабалачи тихо кашлянул и таинственно зашептал: | — Не пора ли идти, туан? Не позаботишься ли ты о моем ружье? Ружье бьет далеко и метко, если ты хочешь знать, я вложил в него двойной заряд пороха и три куска свинца. Теперь не уйти ли мне? i Лингард медленно повернулся и посмотрел на него со скучным и недовольным видом просыпающегося человека, которому предстоит новый мучительный день. По мере того как хитрый малаец говорил, брови Лингарда хмурились, глаза его оживлялись, а на лбу выступала тонкая вена, подчеркивавшая его суровый вид. При последних словах своих Бабалачи запнулся и замолчал, смущенный пристальным взглядом старого моряка.

Лингард встал; лицо его прояснилось, и он взглянул на оробевшего малайца неожиданно добродушно. I — Так вот чего ты добиваешься? Ты думаешь, что я приехал, чтоб его убить? А? Ну, говори, верный пес арабского торгаша!

— А то как же, туан? — вскричал Бабалачи, выдав себя в своем волнении, — Как же иначе? Вспомни, что он сделал. Он отравлял наши уши своими россказнями о тебе. Если ты приехал не за тем, чтобы убить его, туан, то или я дурак, или… — Он приостановился и ударил себя ладонью по голой груди, закончил шепотом, в котором слышалось разочарование, — или ты, туан.

Лингард высокомерно посмотрел на него.

— Ты сердишься на своего друга, одноглазый, — сказал он, склонив свое суровое лицо к оробевшему Бабалачи. — Мне сдается, что ты не мало поработал над тем, что произошло в Самбире. А?

— Да погибну я от твоей руки, о Раджа Морей, если я говорю неправду! — вскричал Бабалачи, не скрывая своего волнения. — Ты здесь среди своих врагов. Он — главный из них, Абдулла ничего бы не сделал без него, а я ничего не мог бы сдс лать без Абдуллы. Порази меня и этим ты поразишь всех!

— Кто ты такой, — с презрением вскричал Лингард, — что осмеливаешься называть себя моим врагом! Грязь! Ничтожество! Убирайся! Живо!

Вытолкнув Бабалачи за дверь, он спустился за ним по лесен ке во двор.

— Эта дорога? — кивнув головой по направлению к калитю Виллемса, спросил он.

— Если ты ищешь смерти, то эта, конечно, — ответил Баба лачи, бесстрастным голосом, словно обессилев. — Он там живо, тот, кто уничтожил твоих друзей, кто ускорил смерть Омара кто вступил в заговор с Абдуллой сначала против тебя, затем против меня… Ну, что ж, иди, туан! Иди.

— Я пойду, куда захочу, — с ударением сказал Лингард, — а ты можешь идти к черту, мне тебя больше не нужно. Острова этих морей опустятся на дно раньше, чем я, раджа Лаут, по ступлю по воле хоть одного из вас. Понял? Но вот, что я тебе скажу: мне все равно, что бы вы ни сделали с ним после сегод няшнего дня. И я говорю это потому, что я милосерд.

— Тида! Я ничего не сделаю, — апатично проговорил Бабала чи, покачивая головой с горькой иронией, — Я в руках Абдуллы, и мне все равно, как и тебе. Я многому научился сегодня утром Нигде нет людей. Вы, белые, жестоки к вашим друзьям и мило сердны к врагам. Так ведут себя глупцы.

Он повернулся к реке и, ни разу не оглянувшись, исчез в низкой полосе тумана, подымавшегося над водой. Лингард задумчиво проводил его глазами. Затем, встряхнувшись, он крикнул своим гребцам:

— Эй, вы! Когда вы съедите свой рис, ждите меня с веслами наготове. Слышите?

— Да, туан, — ответил Али.

III

— Берегись!

Надтреснутый, дрожащий звук странного голоса удивил Лингарда больше, чем неожиданность этого, неизвестно кем и к кому обращенного предупреждения. Кроме него, насколько он мог видеть, на дворе не было никого. Крик больше не повторился, и зоркий взгляд, которым он окинул туманную даль ограды Виллемса, мог различить одни лишь неодушевленные предметы: большое мрачное дерево, заколоченные окна дома, блестящую бамбуковую изгородь и мокрые кусты.

Обогнув деревья, Лингард должен был приостановиться, чтобы не наступить на небольшую кучку углей. Худая, сморщенная старуха, стоявшая за деревом и смотревшая на дом, внезапно повернулась, вздрогнула и, взглянув на пришельца мутными глазами, сделала слабую попытку скрыться. Подождав некоторое время, он обратился к ней:

— Зачем ты крикнула?

— Я видела, как ты вошел, — прошамкала она, не отрывая лица от костра, — и я крикнула. Так она приказала, — протянула она со вздохом.

— И что ж, услышала она тебя? — ласково и спокойно продолжал Лингард.

Нетерпеливо передернув в ответ плечами, старуха пробормотала себе что-то под нос и заковыляла к куче хвороста.

Проводив ее взглядом, Лингард увидел спускающуюся по сходням из дома Аиссу. Сделав несколько торопливых шагов по направлению к дереву, она, дико озираясь, остановилась; она казалась объятой внезапным ужасом. Голова ее была непокрыта. Синее покрывало, одним концом переброшенное через плечо, окутывало ее с ног до головы, ниспадая плотно прилегающими складками. Черная коса спускалась на грудь. Тесно прижатые к телу, обнаженные, опущенные руки, с вывернутыми ладонями и растопыренными пальцами, слегка приподнятые плечи и откинутое назад туловище придавали ей вызывающий вид женщины, ожидающей удара. Она закрыла за собой дверь дома и в жутких, беловатых сумерках пасмурного утра она казалась Лингарду сотканной из черных испарений неба и зловещих проблесков слабых лучей солнца, тщетно старавшихся проникнуть через сгущающиеся тучи в бесцветную пустоту мира.

Бросив короткий, но внимательный взор на запертый дом, Лингард вышел из-за дерева и тихо направился к ней. Она сделала шаг вперед и, преградив ему дорогу, раскинула руки крестом.

— Дай мне пройти. Я пришел сюда, чтобы поговорить с одним человеком. Уж не прячется ли он? И не тебя ли он послал?

Она шагнула ближе и, протянув руки, почти коснулась ими груди Лингарда.

— Он не знает страха, — тихо проговорила она дрожащим, но ясным голосом. — Мой собственный страх послал меня сюда. Он спит.

— Он довольно спал, — спокойно сказал Лингард. — Я пришел, и ему пора проснуться. Иди и скажи это ему.

Отстранив ее руки, он опять сделал вид, что хочет пройти мимо.

— Не ходи, — воскликнула она и, как подкошенная, упала к его ногам. Неожиданность этого движения заставила Лингарда отступить на шаг.

— Что это значит? — изумленно прошептал он и сейчас же резко приказал: — Встань!

Тотчас же поднявшись, она стала перед ним, послушно и вызывающе, робко и бесстрашно. Лингард продолжал строгим голосом:

— Дай мне дорогу. Ты дочь Омара и должна бы знать, чк i когда мужчины сходятся при дневном свете, женщины должны молчать и покоряться своей участи.

— Женщины! — возразила она с подавленной запальчиво стью. — Да, я женщина. Это ты видишь, раджа Лаут, но видел ли ты мою жизнь? Я тоже слышала… О славный вождь, бывай ший во многих битвах, я тоже слышала голос выстрелов; я тоже умею молча смотреть на разъяренные лица и на сильные руки, подымающие острую сталь. Я видела людей, падающих вокруг меня без крика страха или печали, я оберегала сон обессилен ных беглецов. Я боролась с бессердечным морем, держа на сво их коленях головы умиравших, обезумевших от жажды. Я брала весло из их окоченевших рук и работала им так, что те, кто был со мной, не знали, что умер еще один мужчина. Все это я дела ла. Что ты сделал больше? Такова была моя жизнь. Какова была твоя?

Слова ее и тон заставили Лингарда внимательно прислуши ваться к ним, не без невольного одобрения.

Она тяжело перевела дух, и из ее широко открытых, непод вижных черных глаз, огромных и блестящих, в узком кольце белков, скользнул как бы двойной луч самой души, жадно стрс мясь осветить самые темные замыслы его сердца. После долгого молчания, подчеркивающего смысл ее слов, она шепнула тоном горького сожаления:

— И я склонилась у твоих ног! И я боюсь!

— Ты, — веско отчеканил Лингард, — ты женщина с сердцем, достойным биться в груди мужчины, но все же ты женщина, и тебе я, раджа Лаут, ничего не скажу.

— Подожди, остановись. Я слышала, люди часто говорили о тебе, первом из моряков. Они говорили, что в бою ты глух к стонам людей, но после… Нет, даже в бою ты слышишь голоса женщин и детей. Они говорили это. Теперь, я женщина, я…

— Я белый, — гордо проговорил Лингард, не сводя с нес упорного взгляда, в котором простое любопытство уступало место не то скуке, не то жалости, — и люди, которых ты слышала у костров, говорили правду. За себя тебе нечего бояться. Ты даже теперь можешь уехать со мной и найти убежище в доме Сеида Абдуллы, который той же веры, что и ты. Знай, что ничего из того, что ты скажешь, не изменит моих намерений по отношению к человеку, который спит или прячется в этом доме.

Опять она бросила на него взгляд, подобный удару кинжала, полный не гнева, а желания, пламенного, непобедимого желания проникнуть в его душу, увидеть и понять все: каждую мысль, волнение, намерение; каждый порыв, каждое колебание этого человека, человека, которого можно было убедить, смягчить, умолить, может быть, тронуть или даже, — кто знает? — испугать, если бы только его можно было понять! Она уже давно видела, к чему клонилось дело. Она заметила презрительную, но зловещую холодность Абдуллы; встревоженно, хоть и недоверчиво, она прислушивалась к темным намекам Бабалачи, к его глухим советам покинуть ни на что негодного белого человека, чья участь будет ценой мира, охраняемого мудрыми и благими людьми, которые более не нуждаются в нем. А он, он сам? Она цеплялась за него. Кроме него нет никого. И ничего. Она постарается уцепиться за него навсегда, на всю жизнь! А между тем он далек от нее. И отдаляется с каждым днем, а она следует за ним терпеливо, безнадежно, слепо, через все дебри его души. Но иногда, и очень часто в последнее время — она чувствовала себя как бы заблудившейся в чаще дремучего леса, пробиваясь до тех пор, когда уже некуда идти, затерянная в лабиринте листьев, ветвей, отростков, лиан и ползучих растений и не видя даже почвы под ногами. Она была подобна человеку, потерянному it непроходимой густой чаще, безвыходной и полной неожиданностей; подобна пленнику невидимых сил, молчаливых и разрушительных, опасных и безучастных, непостижимых и могучих. Бывший клерк старого Гедига казался ей таким же далеким, светлым, страшным и необходимым, как солнце, животворящее ее страну, солнце безоблачных небес, ослепляющее и палящее, благотворное и разлагающее, дающее и свет, и благоухание, и чуму. Она наблюдала за ним, зачарованная любовью, зачарованная опасностью. Теперь он был одинок, и она видела это, и ей казалось, что она видит его тайный страх. Возможно ли это? Неужели же он боится? Чего? Не этого ли старого белого человека, который должен был прийти и который пришел теперь? Она слышала о нем давно, с тех пор, как помнила себя. Самые храбрые его боялись! И что теперь на уме у этого старого, старого человека, который смотрит таким сильным взглядом? Что он замышляет сделать с солнцем ее жизни? Погасить его? Увезти его? Увезти навсегда, навсегда и оставить ее во тьме? Не в той шепчущейся, насторожившейся ночной тьме, в которой притихший мир ожидает возвращения солнечного света, а в ночи без конца, могильном мраке, в котором ничто не дышит, ничто не движется, ничто не думает, в последнем мраке безмолвия и холода, без надежды на новый восход.

— Чего ты хочешь? Ты ничего не знаешь. Я должна… — вскричала она.

Он прервал ее.

— Я знаю достаточно.

Она приблизилась и положила обе руки ему на плечи. Озадаченный такой смелостью, он невольно замигал глазами, чувствуя какое-то волнение, пробуждавшееся в нем от ее слов и прикосновения; необычное, глубокое волнение при виде этой странной женщины, этого дикого и нежного существа, хрупкого и сильного, боязливого и решительного, роковым образом ставшего между двумя жизнями — его и того, другого белого, того гнусного негодяя.

— Как можешь ты знать… — продолжала она таким убеди тельным тоном, что, казалось, слова ее лились из самой глуби ны ее сердца, — Как можешь ты знать? Я живу с ним днем и ночью. Я смотрю на него: я слышу каждое его дыхание, слышу каждый его взгляд, каждое движение губ. Я ничего другого не вижу! И даже я не понимаю его. Его! Мою жизнь! Его, который для меня так велик, что его присутствие затмевает сушу и воду и моих глазах.

Лингард стоял, выпрямившись во весь рост, глубоко засунув руки в карманы куртки. Глаза его быстро мигали, так как она говорила очень близко от его лица. Она волновала его, и он чувствовал, что делает усилие, чтобы понять смысл ее слов, сознавая в то же время, что все это ни к чему не приведет.

— Было время, когда я понимала его, — продолжала она. — Когда я лучше его самого знала, чего он хочет. Когда я его чувствовала, держала его… а теперь он исчез.

— Исчез? Как? Убежал? — воскликнул Лингард.

— Исчез для меня, — сказала она, — оставил меня одну. Одну, а я все время около него. И все же одна.

Руки ее соскользнули с плеч Лингарда и безжизненно повисли, как будто ей открылась вдруг в эту минуту ужасающая правда нашего одиночества, непроницаемого, ускользающего и вечного; одиночества, которое окутывает душу каждого человека от колыбели до могилы и, быть может, и за ее пределами.

— А, понимаю. Он отвернулся от тебя, — сказал Лингард. — Ну, чего ж ты хочешь?

— Я хочу, я искала помощи… везде… против людей. Сперва пришли они, невидимые белые, которые несли смерть издалека… а затем он. Он пришел ко мне, когда я была одинока и грустна. Он сердился на своих братьев; он был велик между своими. Сердился на людей, которых я никогда не видела, на тех, среди которых мужчины не знают пощады, а женщины — стыда. Он был одним из них и велик между ними. Ведь он был велик?

Лингард отрицательно покачал головой. Она нахмурилась и торопливо продолжала:

— Слушай. Я увидела его. Я жила с храбрыми людьми… вождями. Когда он пришел, я была дочерью нищего, слепого. Он заговорил со мной, как будто я была светлее солнца, отраднее прохладной воды ручья, у которого мы встретились… говорю тебе, я была всем для него. Я это знаю! Я это видела! Иногда даже вы, белые люди, говорите правду. Я видела его глаза. Я видела, как он дрожал, когда я приближалась, когда я говорила… касалась его. Взгляни на меня! Ты был молод когда-то, раджа Лаут. Взгляни на меня!

С вызывающим видом она пристально посмотрела ему в глаза и вдруг, быстро повернув голову, бросила беглый взгляд, полный смиренного страха, на высоко вздымавшийся позади нее дом, темный, запертый дом, молчаливый и неустойчивый на своих покривившихся сваях.

Лингард также взглянул на дом и с подозрительным видом посмотрел на нее:

— Если он теперь не услыхал твоего голоса, он", должно быть, уже далеко или умер, — проворчал он.

— Он там, — прошептала она, — он там. Он ждал три дня. Ждал тебя день и ночь. И я ждала с ним. Ждала, наблюдая за ним, за его лицом, глазами и губами, прислушиваясь к его словам, которых я не понимала, которые он произносил днем… и ночью, во сне. Я прислушивалась, когда он разговаривал сам с собой, на своем языке. Я хотела узнать, но не могла. Его что-то мучило. Он говорил сам с собой, не со мной. Не со мной!.. Что он говорил? Что он хотел сделать? Боялся ли он тебя… или смерти? Что было у него на сердце? Страх? Злоба?.. Какое нежелание?.. Какая печаль? Он все время говорил. А я не могла узнать. Я заговаривала с ним. Он был глух. Я следовала за ним всюду, стараясь уловить слово, которое я могла бы понять, но мысль его витала в стране его народа — далеко от меня. Когда я трогала его, он сердился, — так!

Она сделала движение, подражая человеку, грубо отталкивающему надоедливую руку, и посмотрела на Лингарда полными слез глазами.

— День и ночь я наблюдала за ним, не видя ничего. На сердце у меня было тяжело, так как дом наш посетила смерть. Я думала, что он боится. Боится тебя! Иногда и меня охватывал страх… Скажи мне, раджа Лаут, знаешь ли ты страх без голоса — страх тишины, страх, который находит на тебя, когда ничего нет вблизи, когда нет ни битвы, ни криков, ни страшных лиц, ни вооруженных рук? Страх, от которого нет избавления?

Передохнув она опять подняла глаза на недоумевавшего Лингарда и торопливо продолжала:

— Я знала, что он не будет сражаться с тобой! Раньше — давно — я два раза уходила от него, чтобы заставить его повиноваться моей воле; заставить его ударить по своему народу и стать моим, — моим! О горе, — рука его солгала, как ваши белые сердца. Она ударила, подталкиваемая мной, и… о стыд… не убила никого! Этот свирепый и лживый удар пробудил только ненависть, но не страх. Все оказалось ложью вокруг меня. Его сила — ложь. Мой народ лгал мне — и ему. И, чтобы встретить тебя, великого, у него не осталось никого, кроме меня. Меня… с моим гневом, болью и слабостью. Только меня! А он и говорить не хочет со мной. Безумец!

Она приблизилась вплотную к Лингарду с диким и скрытным видом помешанного, который хочет сообщить какую-нибудь безумную тайну, одну из тех уродливых, раздирающих, нелепых мыслей, которые, как фантастические, жестокие, печальные чудовища бродят во тьме сумасшествия. Ошеломленный Лингард смотрел на нее, не шевелясь. Она зашептала:

— Он все! Все. Он мое сердце, мой свет, мое дыхание. Уйди… Забудь его… У него нет больше ни храбрости, ни мудро сти… а я потеряла свою силу… Уйди и забудь. Есть другие враги Оставь его мне… Он был когда-то человеком… Ты слишком вс лик. Никто не может устоять против тебя… Я пыталась… Теперь я знаю… Я умоляю о пощаде. Оставь его мне и уходи.

Отрывочные фразы ее мольбы прерывались рыданиями, но Лингард не отводил невозмутимого взгляда от притягивавшего его к себе дома, и в душе его смешивались чувства презрения, злобы и сознания собственного превосходства, делающие человека глухим, слепым и безрассудным перед всем, что ему чуждо.

— Мне пора, — сказал он, не сводя глаз с дома, — Он сам меня позвал… Ты должна уйти. Ты не знаешь, чего ты просишь. Он конченый человек. Иди к своему народу. Покинь его. Он… — конец!

Отскочив от него, с опущенными глазами, она поднесла медленно обе руки к вискам, жестом полным бессознательного трагизма, и тихо заговорила нежным, вибрирующим тоном, как будто размышляя вслух:

— Прикажи ручью не бежать к реке; прикажи реке не нести свои волны к морю. Прикажи громко. Прикажи сердито. Может быть, они и послушаются. Но только я думаю, что ручей не станет слушать. Ручей, спускающийся со склона горы и бегущий к большой реке. Он не обратит внимания на твои слова, как и на гору, которая дала ему жизнь, на землю, из которой он пробивается, разрывая, поглощая и разрушая все, чтобы скорее бежать к реке и потеряться в ней навеки… О раджа Лаут!.. Я не слушаю.

Как бы подталкиваемая невидимой рукой, она медленно и неохотно приблизилась к Лингарду, чтобы шепнуть ему несколько слов, которые, казалось, кто-то с силой вырывал из ее груди.

— Я не пожалела даже моего отца… который умер… Я бы скорее… Ты не знаешь, что я сделала… Я…

— Я дарю тебе его жизнь, — поспешно произнес Лингард.

Они смотрели друг на друга; она, как будто сразу успокоенная, а он задумчиво и тревожно, под влиянием смутного чувства поражения. Неясный голос говорил ему, что если она свершила ради негодяя страшное преступление, до которого тот ее допустил, то он должен умереть — и это было бы только справедливо. Какую тайну хотела она открыть? Он не догадывался, но знал, что надо ее убедить, что для таких людей, как Виллемс, нет ни жалости, ни пощады.

— Пойми, — тихо сказал он, — что я дарю тебе его жизнь не как милость ему, а в наказание.

Она вздрогнула, жадно впивая в себя каждое его слово, и замерла неподвижно.

— Какое наказание? Ты хочешь его увезти? Отнять у меня? Слушай, что я сделала… Это я…

— А, — воскликнул Лингард, смотревший на дом.

— Не верьте ей, капитан Лингард, — крикнул Виллемс, появляясь на пороге, с опухшими веками и обнаженной грудью. Он постоял, ухватившись руками за косяк двери, с диким видом, точно его распяли. Затем вдруг кинулся вниз по затрещавшим дощатым сходням.

Легкая судорога пробежала по лицу Аиссы, и слова, бывшие у нее на губах, упали непроизнесенными, в ее темное сердце; упали к грязь, камни и цветы, которые есть на дне каждого сердца.

IV

Почувствовав под ногами твердую почву двора, Виллемс выпрямился и замедлил шаг. Он шел вперед, смотря прямо в лицо Лингарду, не сводя с него глаз. Он остановился в нескольких шагах от Лингарда. Остановился просто потому, что не мог идти дальше.

„. — Не верьте, — начал было он.

Приступ кашля прервал его слова.

— Ну-с, — сказал Лингард. Его рука крепко сжала в кармане куртки револьвер, и он подумал о том, как скоро и быстро он мог бы свести счеты с этим человеком, который отдается в его руки, и как мало удовлетворения дал бы ему такой конец. Он не мирился с мыслью, что Виллемс может ускользнуть от него, простясь с жизнью; избавиться от сомнений, страха и мучений совести в мирном покое смерти. Он держал его в своих руках и не намеревался убивать.

Он тяжело перевел дух. Виллемс слегка моргнул глазами, и это вывело Лингарда из себя: какое новое оскорбление. Негодяй смел пошевельнуться! Он осмеливался двигаться, дышать, существовать, здесь, прямо перед ним. Он перестал сжимать револьвер. Ему захотелось другого рода удовлетворения. Голыми руками, черт возьми! Никакого огнестрельного оружия! Руками, которые схватят негодяя за горло, сдавят его, превратят его лицо в бесформенный кусок мяса; руками, которые почувствуют отчаянность его сопротивления и победят его в безумном наслаждении бешеной схватки.

Он выпустил из рук револьвер, шагнул — и все исчезло перед его глазами. Он не видел ни мужчины, ни женщины, ни неба, ни земли, ничего, как будто он оставил весь видимый мир за собой. И в этой темноте он услыхал крики, унылые, жалобные, подобно крикам морских птиц, обитающих на одиноких скалах океана. Затем, внезапно, в нескольких дюймах от своего лица увидел его лицо. Он почувствовал что-то в своей левой руке. Его горло… Он сжал сильнее. Теперь он пришел в себя. Он мог видеть быстрое моргание век, ряд зубов, белевших под свисши ми усами, сильных, крепких зубов… Вот бы вбить их в его лжи вую глотку… Он замахнулся правой рукой. У его ног раздались крики морских птиц, что-то держало его за ноги… Что за черт!. Он нанес удар прямо с плеча и почувствовал, что ударил по чс му-то безжизненному, несопротивляющемуся. Сердце в нем опустилось от разочарования, бешенства и унижения. Он раз жал левую руку и увидел Виллемса, отшатнувшегося назад с лицом, закрытым белым рукавом куртки. А! Он не хочет драться, не хочет защищаться?.. Подлец! Явный подлец! Он был изумлен и огорчен до глубины души, он испытывал отчаяние малого ребенка, у которого отняли игрушку… Не веря своим глазам, он крикнул:

— Неужели ты до конца останешься подлецом?

Он ждал ответа со страстным нетерпением. Он ждал какого — нибудь слова, угрожающею движения. Ничего! Только обращенные на него два немигающие глаза упорно сверкали над белым рукавом. Он увидел, как эта поднятая рука отделилась от лица и опустилась вдоль тела. На белом рукаве появилось большое, красное пятно. Щека была раскроена. Из нее текла кровь. Из носа тоже. Лингард смотрел на кровь с чувством мрачного удовлетворения, жалости и гнева. Это мало походило на акт правосудия. Ему захотелось ближе подойти к этому человеку, услышать от него что-нибудь ужасное и гнусное, что могло бы оправдать жестокость расправы. Он сделал движение вперед и почувствовал, что ноги его сжаты. Он в изумлении опустил глаза вниз и увидел распростертую по земле женщину.

— Пусти! — крикнул он.

В ответ на это она еще сильнее обхватила его ноги. Он сделал неимоверное усилие освободиться и, попытавшись поднять ногу, топнул ей. Вдруг послышался резкий голос:

— Легче, капитан Лингард, легче.

Он быстро повернулся к Виллемсу, захваченный воспоминаниями, пробужденными в его памяти знакомыми словами. В старые дни, когда Виллемс был его доверенным, надежным сотрудником в торговых делах в заброшенных, опасных местностях, этот человек, умевший владеть собой много лучше его, не раз выводил его из затруднения и избавлял от последствий излишней горячности своевременным добродушным предупреждением: «Легче, капитан Лингард, легче», сказанным на ухо или крикнутым громко, смотря по обстоятельствам. Да, это был славный парень, им же выведенный в люди. Останься он с ним, ничего бы подобного… Он крикнул Виллемсу:

— Скажи ей, чтобы она отпустила меня, или…

Он услыхал, как Виллемс что-то ей крикнул и, переждав, рассеянно посмотрел вниз. Растянувшись, она лежала неподвижно, положив голову на его ноги. Им овладело нервное нетерпение, похожее на страх.

— Прикажи ей меня отпустить, Виллемс, с меня довольно этого!.. — закричал он.

— Ладно, капитан Лингард, — спокойно ответил Виллемс, — она вас уже отпустила. Снимите ногу с ее волос, она не может встать.

Лингард отскочил в сторону и, быстро повернувшись на месте, увидел, как она села, закрыв лицо руками. Он снова обернулся к Виллемсу. Тот стоял все так же прямо, неуверенно покачиваясь на ногах, как пьяный, силящийся удержать равновесие.

— Что ты можешь сказать в свое оправдание? — раздраженно со скрытой злобой крикнул ему Лингард.

Виллемс, пошатываясь, медленно направился к нему.

— Красивый поступок, — сказал Виллемс.

Он стал перед ним с закрытым опухшим глазом, ощупывая свое разбитое лицо. Проводя рукой по куртке, он покрывал белую ткань кровавыми пятнами. Лингард, не говоря ни слова, смотрел на него. Стерев, наконец, кровь, Виллемс остановился перед ним, опустив руки, с изуродованным лицом.

— Красивый поступок, нечего сказать, — укоризненно повторил он, с трудом ворочая языком.

— Я был слишком хорошего мнения о тебе, — сказал Лингард.

— А я о вас. Неужели вы не понимаете, что я мог бы убить этого болвана и спалить все дотла, все снести с лица земли. Вы бы и пепла не собрали. Я мог все это сделать и не захотел.

— Ты не мог. Ты не посмел, негодяй! — закричал Лингард.

— Какой смысл ругаться?

— Верно, — согласился Лингард, — для тебя не найдется подходящих слов.

Наступило короткое молчание. При звуке их голосов Аисса поднялась с земли и подошла. Жадно перебегая безумными глазами от одного лица к другому и ловя на лету каждое произнесенное слово, она имела беспомощный вид человека, тщетно напрягающего ум, чтобы уяснить себе таинственный, роковой смысл того, что говорится на непонятном языке.

— Вы ударили меня, оскорбили… — снова начал Виллемс.

— Оскорбил! — запальчиво крикнул Лингард. — Да кто и что может оскорбить тебя… тебя…

Он сделал шаг вперед.

— Легче, легче! — спокойно сказал Виллемс. — Я говорю вам, что не буду драться. Поняли? Я пальцем не двину. Если б я захотел причинить вам зло, — продолжал он, — уничтожить нас, я бы уже сделал это. Я простоял в дверях достаточно долго, чтобы успеть спустить курок, — а вы знаете, что я хорошо стреляю.

— Ты промахнулся бы, — уверенно сказал Лингард. — Ведь есть же на земле справедливость!

Звук этого слова заставил его остановиться, как неожиданный и безответный упрек. Гнев оскорбленной гордости уже вылился в ударе, и в душе его не осталось ничего, кроме чувства позора и стыда, неясного, но отвратительного и жуткого. Да су шествует ли на земле справедливость? В простоте сердца своего он не мог найти ни малейшей причины, цели, объяснений, ко торые могли бы оправдать существование на земле этой лжи вой, зловредной твари, способной на самую подлую измену, способной, после совершения ее, продолжать жить, двигаться и говорить с людьми — нахально и безнаказанно. Он сам чувство вал невыносимый стыд при виде этого человека и считал себя как бы ответственным за то, что тот продолжает жить.

Раздавшийся снова голос Виллемса заставил его вздрогнуть.

— Я всегда вел честную жизнь. Вы это знаете. Вы всегда хвалили меня за мою стойкость, вы это тоже знаете. Вы знаете также, что я никогда не крал, — если вы это имеете в виду. Я взял в долг; вы знаете, сколько я уже отдал. Я сделал безрассудную ошибку. Но примите во внимание мое положение там. Я немного запутался в своих делал, у меня были долги. Мог ли я позволить себе идти ко дну на глазах всех этих людей, завидовавших мне? Но все это уже прошло. Я сделал безрассудную ошибку и заплатил за нее.

Лингард, онемевший от изумления, мог только повторить безжизненным голосом:

— Безрассудная ошибка…

— Да, — задумчиво процедил Виллемс и продолжал с возрастающим волнением: — Как я сказал, я всегда вел добродетельную жизнь. Более добродетельную, чем ваша. Да, да, более чем ваша. Я пил немного, немного играл в карты. Кто этого не делает? Но у меня с детства были принципы. Да, принципы. Дела всегда останутся делами, и я никогда не был ослом. И никогда не уважал дураков. Они должны были платить за свою глупость, когда имели дело со мной. Это их вина, а не моя. Но что касается принципов, это дело другое. Я избегал женщин. Это запретный плод, у меня не было времени, и я презирал их. Теперь я их ненавижу!

— Да вы спросите мою жену, — продолжал он, — когда увидите ее в Макассаре, есть ли у меня основания ненавидеть ее. Она была ничем, я сделал из нее госпожу Виллемс. Спросите ее, как она меня отблагодарила. Спросите… ну, да все равно. Ну а там появились вы и бросили меня здесь, как кучу хлама, бросили и оставили без дела, без одного хорошего воспоминания, без малейшей надежды на что-либо хорошее. Оставили меня на милость этого дурака Олмэйра, который в чем-то меня подозревал. В чем? А черт его знает! Но он с самого же начала подозревал и ненавидел меня, вероятно, за то, что вы меня обласкали. О, я читал в его душе, как по книге! Не очень-то далек ваш самбирский компаньон, капитан Лингард, но он умеет быть неприятным. Проходили месяцы. Я думал, что я подохну от тоски, от моих мыслей, сожалений. А тут…

Он сделал быстрый шаг к Лингарду. Как бы повинуясь той же мысли, тому же инстинкту, побуждению его воли, Аисса также приблизилась к ним. Они стояли тесной кучкой, и оба мужчины чувствовали между собой дыхание женщины, обнимавшей их изумленным, непонимающим, отчаянным взглядом своих диких, печальных глаз.

V

Виллемс слегка отвернулся от нее и заговорил тише.

— Взгляните на это, — сказал он с чуть заметным кивком в сторону женщины, стоявшей за его плечом, — Взгляните на это. Не верьте ей. Что она вам наговорила? Я спал. Я провел три дня и три ночи, ожидая вас. Надо же было выспаться наконец. Я приказал ей не ложиться и поджидать вас и разбудить меня. Она и ждала. Ей нельзя верить. Женщинам нельзя верить. Кто может сказать, что у них в голове? Можно только быть уверенным, что не то, что у них на языке. Они живут бок о бок с вами, как будто ненавидят вас, или как будто любят; они ласкают вас и мучают, бросают вас или пристанут к вам как банный лист, по им одним известным, непонятным соображениям. Взгляните на нее и на меня. Что она из меня сделала. Что она вам говорила?

Голос его понизился до шепота. Лингард слушал с большим вниманием, упершись подбородком в руку, захватившую клок его седой бороды и поддерживаемую у локтя другой рукой. Глаза его были опущены в землю. Он прошептал, не поднимая их:

— Если хочешь знать, то она просила меня даровать тебе жизнь, как будто она стоит того, чтобы дарить или отнимать ее.

— А меня она в продолжение трех дней умоляла отнять вашу жизнь, — быстро проговорил Виллемс, — три дня не давала она мне покоя. Она придумывала засады, искала такие места, где я мог бы спрятаться и свалить вас метким выстрелом, как только вы появитесь. Это правда. Даю вам мое слово!

— Твое слово! — презрительно пробормотал Лингард.

Виллемс не обратил на это внимания.

— Да, это жестокая тварь! — продолжал он, — Вы не знаете… Я хотел скоротать время, заняться чем-нибудь, иметь о чем думать, забыть мои несчастья, пока вы не вернетесь. И… посмотрите на нее… Она забрала меня в руки так, что я и себе не принадлежал… Я не думал, что во мне было что-либо, за что она могла ухватиться! Она дикарка, а я европеец и не глуп. Она ведь понимает не больше дикого зверя. А все-таки нашла что-то во мне. Нашла — и я погиб. Я это знал. Она меня мучила. Я был готов на все: я сопротивлялся, но был готов. Я знал и это. Это меня пугало больше всего, больше, чем мои страдания, и это было достаточно страшно, уверяю вас.

Лингард слушал, завороженный, как ребенок, волшебной сказкой.

— Что он говорит? — неожиданно вскрикнула Аисса. Оба они взглянули на нее, а затем друг на друга.

Виллемс продолжал торопливо:

— Я старался что-нибудь предпринять. Увезти ее от этого народа. Я пошел к Олмэйру, величайшему дураку, который когда — либо… Затем появился Абдулла, и она ушла. Она унесла с собой что-то из меня, что-то, что я должен был вернуть себе. Должен был. Поскольку дело касалось вас, перемена здесь должна была произойти рано или поздно, вы ведь не могли хозяйничать здесь без конца. Меня мучает не то, что я сделал, но то безумие, которое привело меня к этому, то, что нашло на меня и может вернуться.

— На этот раз оно никому не повредит, уж это я тебе обещаю, — многозначительно проговорил Лингард. Виллемс недоумевающе на него посмотрел и продолжал:

— Я боролся с ней. Она подталкивала меня к насилию и убийству. Никто не знает из-за чего. Она все время подталкивала меня на это с каким-то отчаянным упорством. К счастью, у Абдуллы есть здравый смысл. Я не знаю, чего бы я не сделал. Она крепко держала меня тогда. Как бы в кошмаре, ужасном и сладостном. Но все переменилось мало-помалу. Я проснулся. Я увидал рядом с собой животное, столь же зловредное, как дикая кошка. Вы не знаете, через что я прошел. Ее отец хотел меня убить, — а она чуть не убила его. Она, я думаю, ни перед чем не остановилась бы. И когда подумаешь, что это я, я, Виллемс… Я ненавижу ее. Завтра ей может понадобиться моя жизнь. Почем я знаю, что она думает? Ей вдруг может захотеться меня убить!

Он замолчал в сильном волнении и добавил боязливым голосом:

— Я не хочу умереть здесь.

— Не хочешь? — задумчиво сказал Лингард.

Виллемс повернулся к Аиссе и указал на нее костлявым пальцем.

— Поглядите на нее! Она вся тут! Всегда рядом! Все время чего-то ждет… Взгляните на ее глаза. Какие они большие! Неподвижные! Можно подумать, что она не может закрывать их, как другие люди. Я и не думаю, чтоб она их закрывала когда — нибудь. Я засыпаю, когда могу, под их тяжелым взглядом, а когда просыпаюсь, они еще смотрят на меня, неподвижные, как у мертвеца! Клянусь вам, они не шевельнутся, пока я не сделаю какого-нибудь движения, а тогда они следуют за мной, как два тюремщика. Они наблюдают за мной и ждут, пока я не перестану быть настороже, чтобы сделать что-нибудь ужасное. Взгляните на них: в них ничего не видно, они огромные, зловещие и пустые; это глаза дикарки, ублюдка, полуарабки, полумалайки. Эти глаза делают мне больно. Я же белый! Клянусь нам, я не могу дольше выносить это! Увезите меня! Я белый! Иесь белый!

Он взывал к темному небу, с отчаянием провозглашая под хмурившимися черными тучами превосходство своей высшей расы. Он кричал, подняв голову вверх, дико размахивая руками, худой, изуродованный, в лохмотьях, — нелепое, отталкивающее, трогательное и смешное создание. Лингард посмотрел на него исподлобья. Он тихо сказал:

) — Ты был одержим дьяволом.

— Да, — мрачно ответил Виллемс, смотря на Аиссу. — Разве она не прекрасна! й — Я уже слышал о таких вещах, — презрительно проговорил Лингард, — Я подобрал тебя на берегу, как околевавшего котенка. Я не жалею об этом, как ни о чем, что я сделал. Абдулла, десяток другой прочих, сам Гедиг, вероятно, против меня. Это их дело, но чтобы ты… Деньги принадлежат тому, кто их подобрал и достаточно силен, чтобы их удержать. Но это дело было частицей моей жизни. Я старый дурак.

(- Это не я, — торопливо проговорил Виллемс, — Зло шло не от меня, капитан Лингард.

— А откуда же, будь ты проклят, — откуда? — прервал его Лингард, возвысив голос. — Видел ты когда-нибудь, чтоб я украл или солгал, или смошенничал? Хотел бы я знать, откуда, черт, ты вылез, когда я подобрал тебя? Да все равно, никому больше вреда ты не причинишь.

Виллемс с беспокойством приблизился к нему.

Лингард продолжал, ясно отчеканивая каждое слово:

— Чего ты ждал, когда просил свидания со мной? Чего? Ты меня знаешь. Я — Лингард. Ты жил у меня. Ты слышал, что говорили люди. Ты знал, что делал. Ну, ну! Чего ты ждал?

— Почем я знаю? — простонал Виллемс, заломив руки, — Я был один в этой проклятой, дикой толпе. Я был предан в их руки. После того как дело было сделано, я почувствовал себя таким затерянным и ослабевшим, что я бы самого дьявола призвал себе на помощь, если б он мог помочь мне, если б уже он не сделал все, что от него зависело. Во всем мире был всего лишь один человек, который когда-то любил меня. Всего один белый, — вы! Ненависть, самая смерть лучше одиночества… Я ждал… чего бы то ни было. Чего-то, что вырвало бы меня отсюда, долой с ее глаз!

Он засмеялся, как бы против воли, сквозь горькое презрение к своей низости.

— И подумать только, что, когда я увидел ее впервые, мне казалось что моей жизни не хватит на то, чтобы… а теперь, когда я посмотрю на нее! Это она все наделала! Да, всякий раз, как смотрю на нее, я вспоминаю о моем безумии. Это меня пугает… и, когда я подумаю, что от всей моей жизни, моего прошлого, моего будущего, моего разума, моей работы не осталось ничего, кроме нее, причины моей погибели, и вас, которого я смертель но оскорбил…

Он на минуту закрыл лицо руками и, отняв их затем, впал к дикое отчаяние:

— Капитан Лингард, что угодно… необитаемый остров… куда хотите… я обещаю…

— Молчать! — грубо крикнул Лингард.

Он сразу онемел.

Бледнеющий свет облачного утра тихо покидал ограду, просеки, реку, словно неохотно прячась в загадочные, мрачные леса. Тучи сгущались в низкий, однообразный черный свод. Воздух был недвижим и невыразимо душен. Лингард, расстегнув куртку, рукой отер пот с лица и взглянул на Виллемса.

— Никакое твое обещание для меня ровно ничего не стоит. Я возьму руководство твоим поведением в свои собственные руки. Слушай внимательно то, что я тебе скажу. Ты мой пленник.

Голова Виллемса чуть дрогнула; он как бы окаменел и перестал дышать.

— Ты останешься здесь, — мрачно продолжал Лингард, как бы что-то обдумывая, — ты не достоин жить в обществе людей. Кто мог вообразить, подозревать, догадаться о том, что кроется в тебе? Я не мог. Я в тебе ошибся. Я тебя запрячу здесь. Если бы я тебя выпустил, ты мог бы пробраться в среду ничего не подозревающих людей, и лгать, и воровать и мошенничать из-за грошей или какой-нибудь женщины. Мне не хочется пристрелить тебя, хотя это было бы вернее всего. Я этого не сделаю. Не думай, что я тебя отпущу. Чтобы простить, надо рассердиться и чтобы гнев перешел затем в презрение. Во мне нет ничего, — ни гнева, ни презрения, ни разочарования. Для меня ты — Виллемс, которого я обласкал, которому я помогал в самых трудных случаях жизни, которого я ценил… Ты не человек, которого можно уничтожить или простить… ты что-то ядовитое, бестелесное, что должно быть спрятано… Ты — мой позор!

Он замолчал и огляделся. Как стало вдруг темно! Ему казалось, что свет преждевременно умирает и что воздух уже умер. Он опять отер пот со лба.

— Разумеется, — продолжал он, — я позабочусь о том, чтоб ты не околел с голоду.

— Вы не хотите сказать, что я должен жить здесь, капитан Лингард? — проговорил Виллемс каким-то деревянным голосом.

— Слыхал ты когда-нибудь, чтобы я сказал то, чего не думаю? — спросил Лингард. — Ты только что сказал, что не хочешь умереть здесь; ну что ж, поживи… Если не изменишь своего решения, — прибавил он, как бы невольно вспомнив что-то.

Он пристально на него посмотрел и покачал головой.

— Ты один, — снова заговорил он, — никто и ничто тебе не поможет. Ты не белый и не туземец. У тебя нет цвета, как нет и сердца. Твои сообщники предали тебя мне, так как со мной еще нужно считаться. Ты один, если не считать этой женщины, что стоит тут. Ты говоришь, что сделал это для нее. Ну и получай ее.

Пробормотав что-то невнятное, Виллемс вдруг схватился обеими руками за волосы и замер. Не спускавшая с него глаз Аисса обернулась к Лингарду.

— Что ты сказал, раджа Лаут? — воскликнула она.

В воздухе пронеслось жаркое дуновение, от которого колыхнулись тонкие нити ее растрепанных волос, задрожали прибрежные кусты и зашелестело стоящее за ними большое дерево, как бы разбуженное от сна, под тучами, клубившимися, как беспокойный призрак на беспросветном море.

Лингард с жалостью посмотрел на нее, прежде чем ей ответить:

— Я сказал ему, что он должен провести здесь всю свою жизнь… и с тобой.

Солнце, казалось, совсем потухало за тучами, как догоревшая свеча, и в удушливой полутьме ограды они все трое казались бесцветными тенями, окутанными черной сверхъестественной мглой. Аисса взглянула на Виллемса, который стоял окаменев, запустив руки в волосы, и, обернувшись к Лингарду, крикнула:

— Ты лжешь, лжешь… как все вы, белые люди… Ты, которого унизил Абдулла… ты лжешь.

Подсказанные ее желанием уязвить его, не считаясь с последствиями, ее женским желанием причинить боль, заставить отраву своих дум проникнуть в ненавистное сердце, слова ее прозвучали пронзительно и ядовито.

Опустив руки, Виллемс опять принялся бормотать, и Лингард мог расслышать лишь что-то вроде: — Ну и отлично, — перешедшее в вздох.

— Поскольку дело касается остального мира, — продолжал Лингард, обращаясь к нему, — твоя жизнь кончена. Никто не будет иметь возможность бросить мне в лицо какую-либо из сделанных тобой мерзостей, никто не скажет, указав на тебя: вот негодяй, которою воспитал Лингард. Ты здесь погребен заживо.

— И вы думаете, что я останусь, что я покорюсь? — воскликнул Виллемс, как будто ему внезапно вернулась способность речи.

— Тебе и не нужно торчать здесь, на этом месте, — сухо сказал Лингард. — Вот там леса, а здесь — река. Можешь плавать. Пятнадцать миль вверх по реке или сорок миль вниз. На одном конце встретишь Олмэйра, на другом — море. У тебя есть выбор.

Он рассмеялся коротким невеселым смехом и серьезно добавил:

— Есть еще другой исход.

— Если вы хотите погубить мою душу, стараясь довести меня до самоубийства, — проворчал Виллемс в сильном возбуждс нии, — то это вам не удастся. Я буду жить. Я раскаюсь. Я могу убежать. Уберите эту женщину… она — грех.

Зигзаг молнии прорезал тьму далекого горизонта, осветим землю ослепительным, неземным огнем, и послышался отдаленный раскат грома, как сверхъестественный и угрожающий голос.

Лингард сказал:

— Мне все равно, что бы с тобой ни случилось, но могу тебе сказать одно: без этой женщины твоя жизнь не стоит и гроша… Есть тут один человек, который… Да и сам Абдулла не станет церемониться. Подумай над этим. Да она и сама не уйдет.

Говоря это, он уже медленно направлялся к калитке. Он даже не оглянулся, но был уверен, что Виллемс следует за ним, как на веревке. Как только он вышел за калитку, он услышал за своей спиной его голос:

— Мне кажется, она была права. Я должен был бы пристрелить вас. Хуже того, что есть, не было бы.

— Еще есть время, — ответил Лингард, не оглядываясь и не останавливаясь. — Но ты не можешь. Тебя и на это не хватит.

— Не дразните меня, капитан Лингард, — крикнул Виллемс.

Лингард круто обернулся. Виллемс и Аисса приостановились.

В эту минуту новый блеск молнии рогатым изломом разрезал тучи, озарив их лица зловещим светом: в тот же миг они были оглушены недалеким ударом грома, за которым последовал глухой рокот, как будто вздох испуганной земли.

— Дразнить тебя? — сказал старый авантюрист. Чем тебя можно раздразнить? И не все ли мне равно?

— Легко так говорить, когда вы знаете, что во всем мире, во всем мире у меня нет ни одного друга, — сказал Виллемс.

— А чья вина? — резко спросил Лингард.

Из-за ограды перед ними гуськом прошли гребцы Лингарда с веслами на плече, смотря прямо перед собой по направлению к реке. Шедший за ними Али остановился перед Лингардом, вытянувшись во весь рост.

— Этот одноглазый Бабалачи уехал, — сказал он, — со всеми женщинами. Он все увез с собой все горшки и лари. Большие, тяжелые. Три ящика.

Он оскалил зубы, как будто это его забавляло; затем с некоторым беспокойством добавил:

— Будет дождь.

— Мы едем, — сказал Лингард, — готовьтесь.

— Есть, сэр, — отчетливо проговорил Али, уходя. Он был раньше старшим матросом на шхуне Лингарда перед тем, как остаться в Самбире в качестве домоправителя Олмэйра.

— Вы с самого начала не могли понять меня, капитан Лингард, — сказал Виллемс.

— Неужели? Но теперь все в порядке, если ты понял то, что я тебе сказал, — отвечал Лингард, направляясь к пристани. За ним шел Виллемс, а за Виллемсом Аисса.

При помощи протянутых к нему рук, Лингард осторожно и грузно ступил в длинную, узкую шлюпку и уселся в складное парусиновое кресло, установленное посередине. Откинувшись на его спинку, он повернул голову к оставшимся на берегу. Глаза Аиссы были прикованы к его лицу, и в них виднелось нетерпение, с которым она ждала его отъезда. Виллемс смотрел поверх шлюпки прямо на лес, видневшийся по ту сторону реки.

— Отваливай, — скомандовал Лингард. Тихий шепот пронесся вдоль линии гребцов, и шлюпка быстро отделилась от берега, слегка задев его кормой.

— Мы еще с вами увидимся, капитан Лингард! — крикнул Виллемс неуверенным голосом.

— Никогда! — сказал Лингард, повернувшись на своем кресле, чтобы взглянуть на Виллемса, и красные его глаза злорадно заблестели над высокой спинкой сиденья.

— Надо пересечь реку; там течение не так быстро, — сказал Али.

Весла равномерно ударяли по воде. Относимая течением шлюпка быстро понеслась к середине реки, пересекая ее наискось.

Лингард смотрел на удалявшийся берег. Женщина погрозила ему вслед рукой и уселась на корточки у ног недвижно стоявшего мужчины. Через несколько времени Лингард увидел, как она встала и, приблизившись к Виллемсу, потянулась к его лицу, пытаясь смыть смоченным в воде концом своего покрывала запекшуюся кровь на бесстрастном, безучастном его лице. Лингард отвернулся и снова, откинувшись на спинку кресла и протянув ноги, с усталым вздохом склонил голову на грудь, уносимый быстрым движением лодки вдаль от своего пленника, от единственной вещи в своей жизни, которую он хотел скрыть от всех.

Пересекавшая реку шлюпка попала на линию зрения Виллемса, и глаза его жадно впились в фигуру, сидящую посредине челнока. Всю свою жизнь он чувствовал за своей спиной этого человека, ободрявшего его своим присутствием, похвалой, советами, дружеского в укорах, восторженного в похвалах, человека, внушавшего доверие своей силой, бесстрашием, самой слабостью своего бесхитростного сердца. По мере того как он скрывался из виду, Виллемсу становилось ясно, какое огромное место этот человек занимал в его жизни, в его мыслях, в его вере в свою будущность, во всех его действиях и надеждах. В своей борьбе с самим собой, со своим искушением, в своем безумии и сожалении он всегда бессознательно устремлялся к образу этого человека. И теперь этот человек уходил от него. Он должен вернуть его обратно.

Он закричал, и слова, которые он хотел перебросить через реку, казалось, беспомощно падали у его ног. Аисса попыталась удержать его, прикоснувшись к его руке, но он оттолкнул ее. Он хотел призвать назад самую жизнь свою, уходившую от него. Он крикнул еще раз, но теперь уже сам себя не расслышал. Все ни к чему. Он никогда не вернется. И он стоял в молчаливом отчаянии, смотря на эту фигуру, лежащую в кресле посредине лодки, и она вдруг показалась ему страшной, бессердечной и удивительной сверхъестественной силой, движущейся по воде в своей безмятежно спокойной позе.

Хлынул дождь. Виллемс поспешно двинулся к дому. Вдруг он почувствовал прикосновение двух рук к своим плечам. Аисса! Он и забыл про нее. Он обернулся, и она в то же мгновение обвила руками его шею, крепко прильнув к нему, как бы боясь, чтоб он ее не оттолкнул и не убежал. Он выпрямился, окаменев от отвращения и ужаса, а она прижималась к нему все сильнее, как будто он был для нее убежищем от бури, от невзгод, страха, усталости и отчаяния, в бешеном, страстном объятии, в которое она вложила все свои силы, чтоб заполонить его и удержать навсегда. Он молча силился разжать ее пальцы, сцепившиеся на его затылке, и внезапно, с силой оторвав ее руки, крепко схватив ее за кисти, наклонил к ней свое распухшее лицо:

— Это все ты наделала. Ты…

Она не поняла его, ни одного слова. Он говорил на языке своего народа, народа, не знавшего ни пощады, ни стыда. И он был сердит. Увы, теперь он всегда сердился и всегда говорил непонятные слова. Молча стояла она перед ним со скорбным изумлением, смотря на него своими полными терпения глазами. Он оттолкнул ее от себя.

— Не входи туда, — крикнул он. — Я хочу быть один, я желаю, чтобы меня оставили в покое.

И он вошел в дом, оставив дверь открытой. Она не шевельнулась. Зачем было понимать слова, произносимые таким голосом? Голосом, казавшимся не его голосом, не тем, которым он говорил у ручья, когда он не сердился, а всегда улыбался! Глаза ее были устремлены на темную дверь, но руки машинально поднялись к голове, и захватив все свои волосы и слегка нагнув голову на плечо, она стала выжимать воду из своих длинных, черных кос, упорно закручивая их, стоя на месте, печально и сосредоточенно, как бы прислушиваясь к внутреннему голосу, полному горького, тщетного сожаления. Гром перестал, ветер утих, дождь лил отвесными потоками в бледном сиянии далекого солнца, победоносно разгонявшего черные тучи. Она стояла у двери. Он там один. Она слышала его дыхание в темноте. Он не говорил. Что теперь у него на уме; какой страх, какое желание?.. Не то желание, которое заставляло его когда-то улыбаться ей… Почем ей знать?

Из глубины ее сердца вырвался глубокий вздох, полный боли и страха, как у человека, ожидающего, что сейчас должно открыться неизвестное, которое он должен встретить в одиночест-»е, сомнении и без надежды. Она выпустила из рук волосы, рассыпавшиеся по ее плечам, как траурное покрывало, и опустилась наземь у порога двери. Охватив руками колени, она прислонила к ним голову и сидела спокойно под облекавшим ее печальным покровом волос. Она думала о нем, о прошедших днях у ручья, обо всем, что было их любовью, склоняясь беспомощно, как те, кто плачет у смертного одра, как те, кто бодрствует и сетует над мертвецом.

ЧАСТЬ V

I

Олмэйр сидел один на веранде своего дома, облокотившись о стол, и, склонив голову на руки, смотрел далеко вдаль. Он не видел ни расстилавшейся перед ним лужайки двора, ни небольшой пристани, у которой теснились узкие челны с выделявшимся среди них, как белая наседка между темными цыплята ми, большим вельботом. Он смотрел поверх реки, мимо стоявшей на якоре шхуны, мимо лесов на левом берегу, мимо толпя щихся перед ним, осязаемых, вещественных, ненужных предметов, столь чуждых зародившейся в его уме и завладевшей им мысли, наложившей свой отпечаток на краски, жизнь и на все окружающее.

Он ненавидел все это: мутную реку, вылинявшее голубое небо, черное бревно, плывшее мимо в первый и последний раз, зеленое море листьев, колебавшееся над непроницаемым мраком лесов и освещенное косыми лучами солнца. Ему жаль было каждого дня, каждой минуты жизни, проводимой среди этих предметов, жизни, служившей залогом его будущего. Он сожалел о проходивших днях с горечью, со злобой, как скряга, принужденный выделить часть своих сокровищ близкому родственнику. А между тем все это было дорого ему, как предзнаменование блестящей будущности.

Он с досадой оттолкнул стол и, встав, бесцельно прошелся по веранде, постоял у перил и взглянул на реку, на ту реку, которая должна была обогатить его, если бы не…

— Какое гнусное животное! — вырвалось у него.

Он был один, но говорил громко, как бывает с людьми одержимыми одной неотвязной, всепоглощающей мыслью.

— Какое животное! — пробормотал он снова.

Река уже потемнела, и шхуна одиноко выделялась на ней грациозными очертаниями стремящихся в высь тонких мачт. Вечерние тени ползли по деревьям, с ветки на ветку, пока, наконец, длинные лучи солнца, склонявшегося к горизонту, не заиграли на самых верхушках деревьев и не устремились вверх, озарив нагроможденные в небе облака темно-багровым светом догорающего дня. И вдруг свет исчез, как бы затерявшись в беспредельном голубом просторе. Солнце зашло, и леса приняли

#9632; вид сплошной черной стены. А над ним, на рубеже медливших облаков, мерцала одинокая звезда, затмевавшаяся по временам быстрым бегом невидимых туманов.

Олмэйр боролся с овладевшим им беспокойством. Он слышал, как Али за его спиной накрывал стол для ужина и со странной внимательностью прислушивался к звону стекла и посуды и металлическому лязгу ножей и вилок. Слуга ушел. Теперь он возвращается и сейчас заговорит. Несмотря на тяжесть поглощавших его мыслей, Олмэйр прислушивался к ожидаемому звуку слов. И он услышал их, выговоренными по-английски со старательной отчетливостью.

— Ужин подан, сэр!

(- Хорошо, — коротко проговорил Олмэйр.

Он не двинулся с места и продолжал задумчиво стоять спиной к столу, на котором горела принесенная Али лампа…

«Где теперь Лингард? На полдороге вниз по реке, вероятно, на корабле Абдуллы. Он вернется дня через три, может быть, и раньше. А там? А там и шхуна уйдет, и он и Лингард останутся одни, одни, с неотвязной мыслью о том другом человеке, живущем вблизи от них! Что за странная мысль всю жизнь держать его тут! Всю жизнь? Что это значит? Может быть, год, а может быть, десять лет. Что за нелепость! Держать его там десять лет, а может быть и двадцать! Он способен прожить и более двадцати лет. И в течение всего этого времени надо будет его стеречь, кормить, смотреть за ним. Только Лингард и способен на такие нелепые выдумки. Двадцать лет! Да нет, менее чем в десять лет они составят себе состояние и уедут из этих мест, сперва в Батавию, — да, в Батавию, а затем в Европу. Вероятно, в Англию. Лингард, наверно, захочет ехать в Англию. И они оставят этого человека тут? На что будет он похож через десять лет? Вероятно, очень постареет. Ну, да черт его побери! Найне будет пятнадцать лет. Она будет богата и очень красива… Да и сам он будет еще не так уж стар…»

Олмэйр улыбнулся в темноте.

«…Да, богата, конечно. Капитан Лингард промаха не даст, у него и теперь уже много денег. Они и сейчас богаты, но не достаточно. Деньги любят деньги. Это золотое дно в верховьях реки много обещает. Прекрасно! Капитан Лингард замечательный человек. Он сказал, что там есть золото, значит, оно там есть. Он знает, что говорит. Но у него странные фантазии. Например, Виллемс. Ну зачем он захотел оставить его в живых? Зачем?..»

— Мерзавец! — снова пробормотал Олмэйр.

— Макан, туан! — провозгласил громко и убедительно Али. Олмэйр подошел к столу, уселся, и озабоченное его лицо попало в полосу света, отбрасываемого абажуром. Он принялся за еду, торопливо глотая большие куски.

«…Несомненно, следует держаться Лингарда! Он невозмутим, властен и находчив. Как быстро он составил план нового буду щего, когда измена Виллемса погубила их положение в Самбире! Да и теперь оно не так уж плохо. Как велик престиж Лин гарда среди всех этих людей: арабов, малайцев и прочих! Да, лестно иметь право называть такого человека отцом. Да сколько же всего денег у старика? Люди говорят, — они, конечно, преувеличивают, — но если у него даже половина той суммы, которую называют…»

Он залпом опорожнил свой стакан и опять углубился в мечты.

«…Если бы этот Виллемс правильно разыграл свою игру, если бы остался верен старику, он был бы теперь на его, Олмэйра, месте, был бы теперь женат на приемной дочери Лингарда и будущность его была бы обеспечена блестяще…»

— Животное! — проворчал Олмэйр между двумя глотками.

Али стоял выпрямившись, с бесстрастным лицом, вперив взгляд в темноту, окутывавшую небольшой светлый круг, освещавший стол, стакан и бутылку, и голову Олмэйра, склоненную над тарелкой.

«…Замечательный человек Лингард, а между тем никогда не знаешь, что он еще выкинет. Всем известно, что он однажды застрелил одного белого за провинность, далеко меньшую той, что сделал Виллемс. Прямо, так сказать, ни за что ни про что. Какая-то история с малайцем, возвращавшимся с богомолья с женой и детьми… Похищение, что ли, ограбление или что-то в этом роде. Старая, дурацкая история. А тут он отправляется к этому Виллемсу и… ничего! Возвращается и толкует без конца о своем пленнике, но, в сущности, очень мало говорит. Что ему сказал Виллемс? Что произошло между ними? Старик имел, должно быть, что-нибудь в виду, когда помиловал этого негодяя. А Жоанна! Ведь она окрутит старика. Наверное. Тогда он, быть может, простит его. Нет, это невозможно. Но во всяком случае он истратит на них кучу денег. Он упорен в своей ненависти, но также упорен и в своих привязанностях. Он знает этого Виллемса с малых лет. Они еще, чего доброго, помирятся через год или два. Все возможно. Отчего он сразу же не набросился на это животное и не убил его? Это было бы более похоже на Лингарда».

Олмэйр положил ложку на стол и, отодвинув от себя тарелку, откинулся на спинку стула.

«…Это небезопасно. Положительно небезопасно! Он не намерен делиться деньгами Лингарда с кем бы то ни было. Деньги Лингарда принадлежат в известной степени Найне. И если Виллемсу удастся примириться со стариком, это грозит опасностью Олмэйру. Этот беспринципный негодяй спихнет его с места. Он налжет и наклевещет на него. Все будет потеряно, все! Бедная Найна! Что станется с ней? Бедное дитя! Ради нее он должен удалить этого Виллемса. Обязан. Но как? Лингард требует послушания. Убить Виллемса немыслимо. Лингард может обозлиться. Это невероятно, но оно так. Он мог бы…»

Олмэйра бросило в пот, и он покраснел от разлившегося по всему телу тепла. Он дернулся на стуле и сжал руки под столом. Какое ужасное предположение! Ему казалось, что он видит Лингарда и Виллемса примирившимися, рука об руку, — а он оставлен один в этой заброшенной дыре, в Самбире, в этом смертоносном болоте! И все жертвы, которые он принес, поступившись своей независимостью, лучшими годами жизни, его потворство капризам и фантазиям Лингарда, — все это пропадет даром. Затем он подумал о своей маленькой дочери, и еще более ужаснулся своим предположениям. Его внезапно охватило глубокое волнение, почти доведшее его до обморока, при мысли об этой молодой жизни, испорченной раньше чем она расцвела. Жизнь его дорогого ребенка! Откинувшись на спинку стула, он закрыл лицо руками.

Али взглянул на него, невозмутимо проговорив:

— Хозяин закончил?

Олмэйр был погружен в необъятность сокрушительных мыслей о себе, о своей дочери, которой, чего доброго, не суждено стать богатейшей в мире женщиной, несмотря на обещания Лингарда. Не разобрав вопроса Али, он жалобным тоном пробормотал.

— Что ты сказал? Что? Закончил, что?

— Убрать со стола! — пояснил Али.

— Убрать? — внезапно вспылил Олмэйр в непонятном возбуждении. — Черт тебя побери с твоим столом! Убирайся, дурак! Болван!

Наклонившись вперед, он вперил яростный взгляд в Али, а затем вновь откинулся на спинку стула, бессильно свесив руки, и погрузился в такое напряженное раздумье, что лицо его приняло почти бессмысленное выражение.

Али убрал со стола, небрежно швырнув стакан, тарелку и приборы на блюдо с остатками еды, взял блюдо и, сунув под мышку бутылку, удалился.

— Приготовь гамак! — крикнул ему вслед Олмэйр.

— Сейчас приду, — обиженным тоном проговорил через плечо Али на пороге двери. «Возможно ли убирать со стола и подвешивать койку в одно и то же время… Странные эти белые люди… Все им подавай зараз… Точно дети, право…» Неясный шепот этих критических замечаний замер вместе со звуком мягких шагов его босых ног в глубине темной галереи.

В течение некоторого времени Олмэйр сидел не шевелясь. Мысль его работала, и в голове созревало решение необычайной важности. В тишине, царившей в доме, ему казалось, что он слышит как бы удары молота, от происходившей в его голове работы; сердце его колотилось, и в ушах звенело. Стоявшая на столе лампа отбрасывала на пол светлое пятно, в котором его окаменевшие ноги, протянутые с поднятыми вверх носками, походили на ноги мертвеца; его осунувшееся лицо с неподвиж ными глазами можно было бы принять за лицо покойника, если бы не его отрешенное, но все же осмысленное выражение, — жесткое, тупое, каменное выражение не мертвеца, а человека, погребенного под пылью, пеплом и гнилью себялюбивых мыслей, низкого страха и корыстных вожделений.

— Я это сделаю!

Услышав свой собственный голос, Олмэйр понял, что он заговорил. Это его испугало, и он поднялся с места.

«…С Лингардом шутки плохи. Но я должен пойти на риск; другого выхода нет. Я должен ей сказать. В ней хоть сколько — нибудь смысла все же есть. Ах, если бы они были уже за тысячу, за сто тысяч миль отсюда! А что если сорвется? Если она все выболтает Лингарду? Она ведь дура! Нет, они, вероятно, скроются. И если это им удастся, поверит ли мне Лингард? Да, я никогда ему не лгал. Он поверит… А вдруг не поверит? Я должен это сделать. Должен…» — старался он убедить себя.

Налево от него, в выбеленной задней стене веранды виднелась дверь и красовавшаяся на ней черными буквами надпись гласила, что за ней помещается контора «Лингард и К°». Эта комната была отделана Лингардом, когда он построил этот дом для своей приемной дочери и ее мужа и меблирована с неслыханной роскошью. В ней находились: письменный стол, конторка, вращающееся кресло, полки для книг, несгораемый шкаф — и все это было сделано в угоду Олмэйру, считавшему, что все эти затеи необходимы для успеха торговли. Лингард смеялся, но не жалел труда, чтобы достать все эти предметы. Лет пять тому назад весь Самбир был этим взбудоражен. Когда выгружались вещи, все население буквально перекочевало на берег реки перед домом раджи Лаута, глазело, удивлялось и восхищалось… «Какой огромный стол со множеством ящиков, вделанных снизу и сверху! На что белому человеку такой стол? И смотрите, смотрите, о братья, на этот четырехугольный зеленый ящик с золотой дощечкой, такой тяжелый, что двадцать человек не могут втащить его на берег. Пойдемте, братья, помогать тащить за веревки, может, увидим, что в нем внутри. Сокровища, без сомнения, — ведь золото тяжелое. Пойдемте, и нас наградит свирепый раджа Лаут, вот этот человек с красным лицом, который кричит там. Взгляните, братья, вот человек несет груду книг. Как их много, и для чего они?..» Тут старый джурумуди, инвалид, много проплававший на своем веку, слышавший в далеких странах многих мудрецов, разъяснял небольшой кучке бесхитростных граждан Самбира, что в этих книгах находится магия, руководящая кораблями белых в море, дающая им злую мудрость и силу, делающая их великими, могущественными и неотразимыми, пока они живы, и, слава аллаху, — отдающая их в жертву сатане, когда они околевают.

Когда убранство комнаты было закончено, Олмэйр возгордился. Ограниченный конторщик возомнил себя, благодаря этой обстановке, главой серьезного предприятия; за нее он продался Лингарду, женившись на его приемыше, — малайской девчонке, и питал надежды составить большое состояние добросовестной бухгалтерией. Однако он скоро убедился, что торговля в Самбире — дело совершенно другого рода. Он убедился, что при помощи бумаги, пера и чернил невозможно руководить Паталоло, управлять неугомонным старым Сахамином и обуздывать молодой задор лютого Бахассуна. Он не нашел подходящих магических формул на пустых страницах своих конторских книг и принужден был более здраво взглянуть на свое положение. Комната, носившая громкое название конторы, была заброшена, как храм пережитого суеверия. Когда жена его вернулась к своей первобытной дикости, Олмэйр в первое время спасался иногда от нее в этой комнате, но когда их дочь начала говорить и узнавать его, он сделался смелее, черпая мужество и утешение в своей безрассудной, бешеной любви к ребенку.

Когда Лингард приказал ему принять в свой дом Жоанну, он велел поставить складную кровать здесь, в этой единственной свободной комнате. Большой письменный стол был отодвинут в сторону, и явившаяся вскоре с небольшим чемоданом и ребенком ленивая, развинченная, полусонная Жоанна, казалось, почувствовала себя как дома в этой пыльной, заброшенной комнате. Здесь потянулась ее унылая, безрадостная жизнь, полная горьких сожалений и боязливых надежд, среди этого безнадежного беспорядка, этих бессмысленных и заброшенных эмблем цивилизованной торговли. На конторке и на полу висели и валялись белье, желтые, розовые и голубые тряпки, а книжные полки были частью закрыты юбками, повешенными на выдвинутую книгу. Складная парусиновая кровать стояла наискось, почти на середине комнаты, как будто брошенная здесь усталыми носильщиками. На ней между разбросанных одеял Жоанна сидела большую часть дня, неодетая, с босыми ногами, опущенными на подушки, валявшимися почему-то всегда на полу. Она сидела так, преследуемая иногда смутными мыслями об отсутствующем муже, а большей частью не думала ни о чем, уставившись полными слез глазами на своего маленького сына — большеголового, бледного, хилого Луиса Виллемса, катавшего на полу чернильницу. А в бессонные ночи, глубоко вздыхая, ворочалась на своем скрипящем ложе в смутном сознании своей порочности, с тяжелыми думами об этом мужественном, сильном, белокуром человеке, грубом, пожалуй, но все же ее муже, ее умном и красивом муже, с которым она так жестоко обошлась по наущению злых людей, хотя бы и ее родных; об ее бедной, дорогой покойной матери.

Собственно, для Олмэйра присутствие Жоанны было источником постоянной заботы, как непрестанное немое предостережение о возможной опасности. Безграничное мягкосердие Лин гарда было причиной того, что все, к кому он проявлял малей шее участие, вызывали враждебное чувство Олмэйра. Он сам сознавал в себе это чувство и не раз поздравлял себя с тем, что так здраво понимает неустойчивость своего положения. Подца ваясь этому чувству, Олмэйр в разное время возненавидел мно гих людей, но никого он не ненавидел и не боялся так, как Виллемса. И даже после его измены, Олмэйр все-таки не довс рял создавшемуся положению и мысленно содрогался при виде Жоанны.

Днем он редко встречался с ней, но в коротких опаловых сумерках или голубоватой тьме звездных ночей он часто видел перед отходом ко сну ее высокую тонкую фигуру в белом и неряшливом платье, бредущую по берегу реки, перед домом. Раз или два, засидевшись на веранде с номером старой, привезенной Лингардом газеты, он видел, как она выходила по скрипящим ступеням лестницы, с трудом неся на руках больного, толстого ребенка, голова которого казалась большой, как у взрослого. Несколько раз, плача и крича, она приставала к нему с безумными расспросами о муже, стремясь узнать, где он находится и когда вернется. Она осыпала его бранью, обвиняя его в своей разлуке с мужем, и сцены эти, начинавшиеся внезапно, кончались тем, что она убегала к себе, громко рыдая, с шумом захлопывая за собой дверь.

Но в этот вечер в доме была необычная тишина. Олмэйр тщательно взвешивал в уме свои шансы: ум Жоанны, доверчивость Лингарда, бесшабашную удаль Виллемса, его желание бежать в случае неожиданной возможности — и не мог решить насколько эти шансы перевешивают огромный риск ссоры с Лингардом. Да, Лингард обозлится, если заподозрит его в пособничестве Виллемсу к бегству, но не рассорится же он с ним из-за этих людей, когда они исчезнут навсегда. Притом же ручки его маленькой дочки крепко держат Лингарда. Рано или поздно, Виллемс, наверное, удерет. Эксцентричность Лингарда переходит всякие границы. Можно убить человека, но зачем его пытать? Это почти преступно и причиняет столько забот и неприятностей! Олмэйр при этой мысли даже серьезно рассердился на Лингарда:

— Если бы этот парень умер, все было бы хорошо, — сказал Олмэйр веранде.

Эта мысль нарисовала в его воображении картину, как он, Олмэйр, сидит, притаившись, в большой лодке, на расстоянии полусотни, скажем, ярдов от пристани Виллемса. Ружье заряжено. Один из лодочников окликнет Виллемса, и тот ответит из-за кустов. Конечно, негодяй будет настороже. Лодочник махнет клочком бумаги, приглашая Виллемса выйти на пристань и принять важное письмо: «от раджи Лаута». Это имя заставит Виллемса показаться, в этом не может быть сомнения. Тогда Олмэйр прицелится, спустит курок, и Виллемс кувырнется вниз головой в воду, — свинья!

Ему показалось даже, что он слышит выстрел. Как просто! И жалко, что это невозможно. Но нельзя оставлять его там! Вдруг арабы опять его захватят, чтобы поставить его во главе экспедиции к верховьям реки! Что тогда? Кто может сказать, чем это может кончиться?..

Весы склонились в сторону немедленных действий. Олмэйр подошел к двери, постучал громко и сразу же струсил. Прождав некоторое время, он приложил ухо к дверям и прислушался. Ничего. Он вызвал на своем лице приятную улыбку, прислушиваясь и думая про себя: «Я слышу ее. Она плачет. Мне кажется, что она совсем одурела и ревет день и ночь, с тех пор, как по приказанию Лингарда я начал приготовлять ее к известию о смерти мужа. Так похоже на батюшку заставлять меня врать попусту из жалости. Хороша жалость, черт возьми! Оглохла она, что ли?» Он постучал опять и сказал дружеским шепотом, любезно осклабившись дверной ручке:

— Это я, миссис Виллемс. Мне надо с вами поговорить. У меня… важные известия…

— Что такое?

— Известия… о вашем муже… да, о вашем муже… черт бы его побрал… — добавил он про себя.

Он услышал, что за дверью кто-то вскочил, что-то загремело на полу.

— Известия? Что? Что? Сейчас я выйду.

— Нет, — воскликнул Олмэйр, — Оденьтесь, миссис Виллемс, и впустите меня. Это… совершенно конфиденциально. Свеча у вас найдется?

Она металась по комнате, натыкаясь на мебель. Опрокинула подсвечник. Спички не зажигались. Она уронила коробку, и он слышал, как она на коленях шарила по полу, в безумной растерянности повторяя:

— О боже, известия, да… да… ах, где же, где же свечка? Я не могу найти. Не уходите, во имя всего, что вам дорого…

— Я жду, — с нетерпением проговорил Олмэйр в замочную скважину. — Но торопитесь… дело спешное.

Он тихо затопал ногой, держась за ручку двери. «Что за дура, — бранился он про себя. — Зачем мне уходить? Она глупа и совсем потеряла голову, ничего не поймет, наверное».

Теперь она молча суетилась за дверью. Он ждал. В комнате на минуту стало совершенно тихо, затем послышался слабый голос женщины, как бы готовой лишиться чувств:

— Войдите.

Он открыл дверь. Али, прошедший по веранде с грудой подушек и одеял на руках, заметил своего господина прежде, чем дверь успела закрыться. От изумления он уронил свою ношу и долго стоял, не спуская глаз с двери. Он слышал голос хозяина, разговаривающего с этой сирани. Кто она такая? Он никогда раньше не задумывался об этом. Она — сирани, и безобразна. Он скорчил презрительную гримасу и, собрав постельные принадлежности, занялся подвешиванием гамака к столбам веранды… Все это его не касается. Она безобразна, ее привез раджа Лаут, и его хозяин разговаривает с ней ночью. И пусть. У него, Али, свое дело. Подвесить гамак, обойти сторожей, чтобы удостовериться, что они не спят, осмотреть лодки у пристани, замок большого сарая и идти спать. Спать! Его охватила приятная дрожь и, опершись обеими руками о гамак хозяина, он задремал.

Крик, неожиданный и пронзительный, женский крик, внезапно оборвавшийся, как у человека, которому перерезали горло, заставил Али поспешно отскочить от койки, а наступившая затем тишина показалась ему такой же ужасной, как этот крик. Он стоял точно пораженный громом. Олмэйр вышел из конторы, оставив дверь открытой, прошел мимо слуги, не обратив на него никакого внимания, и направился прямо к кувшину с водой, подвешенному в прохладном углу веранды. Он снял его и прошел назад, едва не задев окаменевшего Али. Из комнаты доносился тихий, слабый плач, похожий на рыдания испуганного ребенка. Войдя в комнату, Олмэйр тщательно затворил за собой дверь.

Али не шевелился. Как она вскрикнула, эта сирани! Его мучило любопытство. Он не мог оторвать глаз от дверей. Не умерла ли она там? Как все это интересно и смешно! Послышался звук открываемой двери. Вышел хозяин. Али торопливо повернулся и сделал вид, что погружен в созерцание ночи. Он слышал движения Олмэйра, садящегося за стол.

— Али, — позвал Олмэйр.

Лицо его было мрачно и озабочено. Он взглянул на подошедшего к столу Али и вынул из кармана часы. Они шли. Всякий раз, как Лингард бывал в Самбире, часы Олмэйра шли. Он их сверял с хронометром на шхуне и говорил себе, что, право, ему следовало на будущее время не давать им останавливаться. И всякий раз, как Лингард уезжал, он больше их не заводил, а измерял время по солнечному восходу и заходу, пренебрегая часами, не нужными в Самбире, где он жил в утомительной пустоте однообразно протекавших дней, озаренных лишь светлой отдаленной надеждой выбраться отсюда. Он взглянул на часы. Было половина девятого. Али спокойно ждал.

— Сбегай в поселок и пришли ко мне сейчас же Махмуда Банджера.

Али ушел, бормоча себе под нос. Ему не по душе было это поручение. Банджер и двое его братьев были бродяги, недавно появившиеся в Самбире и получившие позволение поселиться в полуразвалившейся хижине, принадлежащей «Лингарду и К0» и примыкавшей к их ограде. Али не одобрял милости, оказанной этим пришельцам. Раз хозяину не нужно было этой старой развалины, он мог бы подарить ее Али, который ему служил, вместо того, чтобы отдавать ее этим нехорошим людям. Все знали, что это дурные люди. Ни для кого не было тайной, что они украли лодку у старого расслабленною Хинопари, у которого нет сыновей, и что своим дерзким поведением они так запугали старика, что он не посмел на них и жаловаться.

Олмэйр, откинувшись на спинку кресла, впал в раздумье. Чем больше он думал, тем больше укреплялся в мыслях, что Банджер и его братья — как раз те люди, которые ему нужны. Эти морские бродяги могли исчезнуть из поселения, не привлекши этим ничьего внимания и, если бы они вздумали вернуться, никому, а Лингарду и подавно, не пришло бы в голову расспрашивать их.

— Миссис Виллемс, — громко позвал он.

Она появилась так быстро, что почти испугала его, точно выросла из земли. Олмэйр передвинул стоявшую между ними лампу и взглянул на нее. Она плакала. Слезы светлыми струями текли по ее лицу. Со вздрагивающими плечами и трясущейся на длинной, худой шее маленькой головкой, обмотанной красным платком, она тихо плакала.

— Успокойтесь, миссис Виллемс, — сказал Олмэйр. Она издала неясный звук, похожий на сдавленный стон предсмертной агонии, и слезы продолжали литься из-под ее век.

— Постарайтесь понять, что все это я рассказал вам, как друг, — продолжал Олмэйр, оглядывая ее с заметным неудовольствием. — Вы, его жена, должны знать, в какой опасности он находится. Вы знаете, что капитан Лингард жестокий человек.

— Говорите ли… вы… правду… теперь?.. — сквозь слезы спросила она.

— Клянусь вам честью. И головой моего ребенка. Я должен был обманывать вас по приказанию Лингарда. Подумайте, чем я рискую, если Лингард что-нибудь узнает! Зачем я на это иду? Только из дружбы. Вам известно, что мы много лет были товарищами с Питером.

— Что мне делать… что мне делать! — слабо воскликнула она, беспомощно озираясь, как бы не зная, в какую сторону ей броситься.

— Вы должны помочь ему бежать, пока Лингард в отсутствии. Он обидел Лингарда, а это дело не шуточное. Лингард грозил, что убьет его. И он это сделает, — многозначительно добавил Олмэйр.

Она заломила руки.

— Злодей, злодей! — простонала она, покачиваясь всем телом из стороны в сторону.

— Да, он ужасен. Вы не должны терять времени. Понимаете ли вы меня, миссис Виллемс? Подумайте о вашем бедном муже, как он будет счастлив! Ведь вы ему спасете жизнь, в полном смысле слова, жизнь. Подумайте о нем.

Она смотрела на Олмэйра дикими, широко раскрытыми глазами, и зубы ее стучали, как в лихорадке.

— О матерь божья! — простонала она. — Я несчастнейшая женщина. Простит ли он меня? Несчастный, невинный человек! О мистер Олмэйр, он так строг… О помогите мне… Я не смею… Вы не знаете, как я виновата перед ним… Я не могу… Не смею! Помоги мне, господи!

Последние слова вылились в отчаянный крик. Если бы с нес живьем сдирали кожу, она не могла бы воззвать к небу с более раздирающим воплем душу.

— Ш-ш-ш, — прошипел Олмэйр. — Вы всех разбудите вашим криком.

Она продолжала рыдать бесшумно, и Олмэйр смотрел на нес с безграничным изумлением. Мелькнувшая в его голове мысль, что, может быть, он ошибся, доверившись ей, так его смутила, что он едва мог справиться с тревогой.

— Клянусь вам, — продолжал он с усилием, — ваш муж находится в таком положении, что с радостью примет самого черта. Слушайте внимательно: самого черта, если тот приедет к нему на лодке. Если между вами произошла маленькая ссора, которую вы хотите загладить, уверяю вас, клянусь, наконец, вам, — теперь самый подходящий момент для этого. Заметив, что Жоанна как бы начала вникать в смысл его слов, казалось, проникнутых искренним убеждением, он медленно продолжал:

— Послушайте, миссис Виллемс, сам я, боюсь, ничего не могу сделать, но вот мой план. Минут через десять сюда явится человек. Вы из Макассара и должны знать его наречие. Это Бугис. У него есть большая лодка, и он может вас свезти туда, на просеку нового раджи. Их три брата, и они готовы на все, если им заплатить. Ведь у вас есть деньги?

Может быть, она и расслышала его слова, но ничем этого не проявила. Вперив неподвижный взгляд в землю, как бы ошеломленная ужасом своего положения и грозящей ее мужу опасности, она, казалось, утратила всякую способность действовать и думать. Олмэйр крепко выругался про себя, подумав, что никогда в жизни не встречал более бесполезного и тупого существа.

— Слышите вы меня? — спросил он, повысив голос. — Постарайтесь понять, что я вам скажу. Есть у вас деньги? Деньги, доллары. Понимаете?

— Дом был продан. Мистер Гедиг был недоволен, — отвечала она слабым, неуверенным голосом, не поднимая глаз и как бы отчаянно силясь что-то припомнить.

Олмэйр стиснул край стола, с трудом подавляя в себе желание вскочить и ударить ее.

— Вероятно, его продали за деньги, — сказал он с деланным спокойствием. — Они у вас?

Подняв на него свои распухшие глаза, она покорно прошептала:

— У меня нет денег. Их взял Леонард. Он хотел жениться. Еще дядя Антонио, он сидел у двери и не хотел уходить… И Агостина… она так бедна, и у нее столько детей. И Луис-механик тоже. Он никогда не говорил дурно про моего мужа. Да еще наша кузина Мария. Она пришла и стала кричать, а у меня так болела голова, и сердцу стало хуже. Потом дала кузену Сальватору и старому Даниэлю да Соуза, который…

Олмэйр не мог произнести ни слова от охватившего его бешенства. «Теперь мне еще придется дать денег этой дуре, — подумал он. — Надо же ее сплавить отсюда, пока Лингард не вернулся».

— Мне дела нет до их имен! Вы только скажите мне, оставили ли эти негодяи что-нибудь вам? Вам! Вот, что мне нужно знать! — вскричал он яростно.

| — У меня есть двести пятнадцать долларов, — испуганно прошептала Жоанна.

У него отлегло от сердца. Он заговорил дружеским тоном:

— Этого хватит. Это немного, но хватит. Теперь, когда этот человек придет, я уйду. Поговорите с ним, дайте ему немного денег, смотрите, только немного, и обещайте дать еще. Когда вы туда доберетесь, вы посоветуетесь, конечно, с мужем. И не забудьте сказать ему, что Лингард теперь в устье реки, в северном рукаве. Запомните? В северном рукаве. Лингард — это смерть.

Жоанна вздрогнула. Олмэйр торопливо продолжал:

— Я бы дал денег, если бы вам было нужно. Честное слово! Скажите вашему мужу, что это я вас послал. И пусть не теряет времени. Скажите еще ему от меня, что я не мог бы умереть спокойно, не встретив его еще хоть раз. Хоть один только раз. Я его люблю, вы это знаете. Я это доказываю. Я страшно рискую!

Жоанна схватила его за руку и прильнула к ней губами, прежде чем он отдернул ее.

— Миссис Виллемс! Что вы! Перестаньте, — воскликнул сконфуженный Олмэйр, вырывая руку.

— О, какой вы добрый! Какой благородный, — возбужденно воскликнула она. — Я каждый день буду молиться за вас… всем святым… я буду…

— Что вы… что вы… — бессмысленно пробормотал смущенный Олмэйр. — Только берегитесь Лингарда… Я рад, что имею возможность… в вашем печальном положении… поверьте…

Лицо Жоанны, слабо освещенное лампой, казалось выточенным из старой, пожелтевшей от времени слоновой кости. Вставший из-за стола Олмэйр смотрел на нее, полный сомнений, полный надежды. Она казалась Олмэйру такой хрупкой и бессильной. Она, кажется, сообразила, что ей следует делать, но хватит ли у нее на это сил? Ну, может быть, вывезет!

Где-то на заднем дворе послышался укоризненный голос Али.

— Зачем ты закрыл ворота? Ну какой ты сторож, ты просто дикарь. Не говорил ли я тебе, что вернусь назад? А ты…

— Я ухожу, миссис Виллемс, — сказал Олмэйр. — Человек этот туг… с моим слугой. Будьте спокойны… Старайтесь…

Заслышав шаги двух людей в галерее, он, не окончив фразы, быстро сбежал со ступенек по направлению к реке.

II

В продолжение следующего получаса Олмэйр, желавший дать Жоанне возможно дольше побыть с Бугисом, бродил, спотыкаясь, в запущенной части двора, затаив дыхание и прижимаясь к стенам заброшенных строений, чтобы укрыться от Али, с досадным рвением повсюду искавшего своего господина. Он слышал в темноте его разговор с ночным сторожем, то совсем близко от себя, то дальше, и голос Али звучал все беспокойнее по мерс того, как уходило время.

— Да не упал ли он в реку? — ворчал Али. — Он приказал мне привести ему Махмуда, а когда я вернулся, его уже нигде не было. Там осталась эта сирани, так что Махмуд ничего не может стащить, но мне кажется, что пройдет полночи, пока мне удастся лечь.

— Хозяин, о хозяин, о хозя… — кричал он.

— Чего ты орешь? — строго сказал Олмэйр, подходя к малайцам, которые отскочили друг от друга, испуганные его внезапным появлением.

— Можешь идти. Ты мне больше не нужен сегодня, Али, продолжал Олмэйр, — Махмуд тут?

— Если только этот неуч не устал ждать. Эти люди не имеют понятия о вежливости. Белым господам не следовало бы с ними разговаривать, — недовольно ответил Али.

Олмэйр направился к дому, предоставив своим слугам теряться в догадках о том, откуда он мог так внезапно выскочить. Сторож туманно намекал на способность делаться невидимым, которой одарен хозяин… Али свысока его оборвал. Не всякий белый обладает этим даром… Вот раджа Лаут может делаться невидимкой и быть сразу в двух местах. Это известно всем, кроме негодных сторожей, которые столько же знают о белых, сколько о диких свиньях. И, громко зевнув, Али отправился к своей хижине.

Поднимаясь по ступеням, Олмэйр услышал стук захлопнувшейся двери и, взойдя на веранду, застал на ней одного Махмуда, стоявшего у входа в галерею, по-видимому, с намерением улизнуть. То был низкорослый, широкоплечий человек, с очень темной кожей и толстыми, ярко выкрашенными в красный цвет губами, открывавшими, когда он говорил, частыми ряд черных, блестящих зубов.

— Белый туан, — угрюмо заговорил он, озираясь по сторонам, — ты велик и могуществен, а я бедный человек. Скажи мне, чего ты хочешь, а потом отпусти меня. Уже поздно.

Олмэйр пристально посмотрел на него. Как бы узнать от него?.. Нашел! Не так давно он нанимал этого человека и его двух братьев для перевозки припасов и новых топоров в лагерь рабочих, резавших индийский тростник. На это требовалось трое суток. Вот это он и попробует теперь.

— Я хочу, чтобы ты сейчас же отправился в лагерь с письмом к надсмотрщику, — небрежно сказал он. — По одному доллару в день.

Малаец, казалось, погрузился в раздумье, но хорошо знавший этих людей Олмэйр уже по одному виду его догадался, что ничто на свете не заставит его ехать. И он стал настаивать, с, — Это очень важно, и если ты скоро съездишь, я дам два доллара за последний день.

— Нет, туан, мы не поедем, — сказал Махмуд сдавленным голосом.

«#9632; — Отчего?

— Мы отправляемся в другое место.

— Куда же?

— В одно знакомое нам место, — упрямо сказал малаец, немного повысив голос и потупив глаза.

Сердце Олмэйра охватила буйная радость. Но он ничем не выдал этого чувства и сказал с недовольным видом:

— Вы живете в моем доме; он может мне скоро понадобиться.

Махмуд поднял глаза:

— Мы люди моря и не заботимся о крыше, пока у нас есть челнок для трех гребцов. Море — наш дом. Мир тебе, туан.

Повернувшись, он быстро вышел, и Олмэйр услышал, как он окликнул сторожа, чтобы тот открыл ворота. Махмуд молча вышел за ограду, но не успел еще загреметь за ним засов, как он уже решил, что если этому белому вздумается вышвырнуть его из хижины, то он ее сожжет и вместе с ним столько других построек, сколько будет можно. Подходя к своему развалившемуся жилищу, он окликнул братьев.

«Все в порядке, — проговорил про себя Олмэйр, вынимая горсть яванского табака из ящика стола. — Теперь, если что-нибудь откроется, я чист как стеклышко. Я убеждал этого человека подняться вверх по реке. Я настаивал. Он сам это скажет. Отлично».

Он стал набивать свою китайскую трубку с длинным изогнутым мундштуком, придавливая большим пальцем табак. «Нет, — думал он, — я больше с ней говорить не буду. Довольно с меня. Я дам ей достаточно времени, чтобы отъехать, а потом пущусь сам в погоню, а за папенькой пошлю лодку. Да, так и сделаю».

Он подошел к двери конторы и, вынув трубку изо рта, проговорил:

— Счастливого пути, миссис Виллемс! Не теряйте времени Вам лучше пройти к пристани кустами, изгородь там свалилась Не забудьте, что дело идет о жизни и смерти. И помните, что и ничего не знаю. Я полагаюсь на вас.

За дверью послышался стук. Он отошел, осторожно ступая на цыпочках от двери, скинул туфли в углу веранды и, затянув шись трубкой, вошел в галерею и повернул влево к задернутому занавеской помещению. Это была большая комната, очень ела бо освещенная тускло горевшей на полу небольшой компасной лампой, которая какими-то судьбами много лет тому назад попала в дом из кладовой «Искры» и служила теперь ночником. Бесформенные массы, с головой укрытые белыми простынями, виднелись на устланном циновками полу. Посреди комнаты стояла маленькая колыбель, затянутая белым пологом от москитов — единственная мебель в комнате, — стояла, как алтарь из прозрачного мрамора в полутьме храма.

Олмэйр, с тусклой лампой в одной руке и трубкой в другой, отдернул полог колыбели и стоял, любуясь своей дочерью, своей маленькой Найной, частицей самого себя, крошечной бессознательной живой пылинкой, вместившей в себе всю его душу. Он как будто окунулся в светлую и теплую волну нежности. Словно зачарованный, он глядел в ее будущее. Чего он только не видел в нем! Все это было лучезарно, блаженно, невыразимо прекрасно и все предназначено ей судьбой. Да, он сделает это, сделает для своего ребенка! Погруженный в очарование чудесных грез, окутанный прозрачными волнами голубого дыма, струившегося из трубки и сгущавшегося в легкое облако над его головой, он походил на таинственного паломника, в немом молитвенном экстазе курящего фимиам перед чистым ковчегом ребенка: идола с закрытыми глазами, маленького божка, беспомощного, хрупкого и безмятежно спящего.

Когда Али, разбуженный громкими окликами, выскочил из своей хижины, он увидел узкую золотистую полосу, дрожавшую над лесами на бледном фоне с померкшими звездами; это наступал день. Хозяин его стоял перед дверью и, махая листком бумаги, неистово кричал:

— Живей, Али, живей!

Увидя выходящего слугу, он быстро подошел к нему и, указывая на бумагу, голосом, испугавшим Али, потребовал, чтобы он немедленно снарядил вельбот, который должен сейчас же — сейчас же — отправиться за капитаном Лингардом. Зараженный его волнением, Али засуетился и предложил:

— Если надо скорей, то лучше челн. Вельбот не догонит, лучше челн.

— Вельбот, вельбот, тебе говорят! — ревел Олмэйр, по-видимому, спятивший с ума. — Зови людей! Шевелись, лети!

Али заметался по двору, ногой распихивая двери хижин и, просовывая в них голову, неистовым криком будил их обитателей. Заспанные люди выползали, тупо озираясь и почесывая поясницы. Расшевелить их было не легко. Они потягивались и зевали. Некоторые просили есть. Один сказался больным. Никто не знал, куда запропастился руль. Али кидался от одного к другому, расталкивая их и ругаясь, ломая руки и чуть не плача, так как вельбот ходит тише самого скверного челна, а хозяин этого не хочет понять.

В конце концов вельбот с продрогшими, озлобленными, голодными людьми все-таки отвалил, когда было уже совсем светло. Он на минуту зашел в дом, где все уже были на ногах, изумленные странным исчезновением сирани, взявшей с собой ребенка и оставившей все свои вещи. Не говоря ни с кем ни слова, Олмэйр сунул в карман револьвер, снова спустился к реке и, прыгнув в небольшой челнок, направился к шхуне. Он греб очень медленно и только подъехав почти к самому борту, окликнул спящий экипаж голосом человека, страшно взволнованного.

— На шхуне! Эй, на шхуне!

Ряд изумленных лиц высунулся из-за борта. Через несколько времени показался человек с курчавой головой.

I — Что угодно, сэр?

— Позовите скорее помощника капитана, — возбужденно кричал Олмэйр, хватаясь за брошенный ему конец.

Помощник появился через минуту.

› — Чем могу вам служить, мистер Олмэйр?

— Дайте мне гичку сию же минуту, мистер Свои. Я вас прошу именем капитана Лингарда. Она мне необходима. Вопрос жизни и смерти.

Волнение Олмэйра подействовало на помощника капитана.

— К вашим услугам, сэр… Людей на гичку, эй. Она у кормы, сэр, — сказал он, снова перегнувшись через борт. — Переберитесь в нее, сэр.

Когда Олмэйр взобрался в гичку, в ней сидело уже четыре гребца. Наблюдавший сверху помощник капитана вдруг обратился к Олмэйру:

— Дело, кажется, серьезное, сэр? Не помочь ли вам? Я бы поехал с вами.

— Да, да, — закричал Олмэйр, — Едем, но не теряя ни минуты. Возьмите револьвер. Скорей, скорей!

Тон Олмэйра, симулировавшего лихорадочную поспешность, мало соответствовал его комфортабельной позе. Он сидел, спокойно развалившись на своем месте, пока помощник капитана не уселся рядом с ним. Тут он как бы проснулся.

— Отдайте фалинь! — крикнул он.

Гичка быстро отвалила от шхуны.

Олмэйр был на руле. Помощник капитана заряжал револьвер. Покончив с этим, он спросил:

— В чем дело? Вы за кем-нибудь гонитесь?

— Да, — коротко ответил тот, устремив глаза вперед. — Нам надо поймать опасного человека.

— Я не прочь поохотиться, — сказал помощник капитана, но не получая ответа, замолк.

Прошло около часа. Гребцы навалились на весла, и двое си девших на офицерском месте ритмично покачивались в такт при каждом взмахе длинных весел.

— Отлив нам благоприятствует, — сказал помощник капита на.

— В этой реке течение всегда быстрое, — ответил Олмэйр.

— Да, но оно еще быстрее во время отлива, — возразил тот. — Смотрите по берегу, как мы быстро несемся. Я бы сказал, что течение узлов в пять.

— Гм… — проворчал Олмэйр. — Тут есть проход между двумя островками, — вспомнил он, — который сократит наш путь на четыре мили. Правда, когда вода спадет, эти два острова превращаются в один, разделяясь только грязной канавой. Все же стоит попробовать.

— Дело мудреное пройти во время отлива, — заметил помощник капитана. — Вам, впрочем, лучше знать, успеем ли мы проскочить.

— Попробуем, — сказал Олмэйр, не спуская глаз с берега. Он круто повернул руль.

— Суши весла! — вскричал помощник капитана. Гичка сделала полуоборот и понеслась узким проходом.

— По борту!.. Пролив узенек, — проговорил помощник капитана.

Они очутились в темном протоке, осененном переплетавшимися над ними ветвями деревьев, через которые едва проникали лучи солнечного света.

Олмэйр принял озабоченный вид. Он плохо правил. Весла то и дело задевали кусты то с той, то с другой стороны, задерживая лодку. Раз, пока отталкивались, один из гребцов что-то быстро прошептал другим. Все наклонились к воде. Помощник капитана последовал их примеру.

— Ого, — воскликнул он, — взгляните, мистер Олмэйр, вода сбывает. Смотрите, мы попадемся.

— Назад, назад! Надо вернуться! — вскричал Олмэйр.

— Пожалуй, лучше было бы продвигаться вперед.

— Нет, назад, назад.

Он потянул румпель-брасики, и лодка уперлась носом в берег. Ушло еще немало времени, чтобы оттолкнуться.

— Навались, ребята, навались! — понукал помощник капитана.

Гребцы выбивались из сил, с нахмуренными лицами, с трудом переводя дух.

— Опоздали, — проговорил вдруг помощник капитана, — Весла уже задевают за дно. Мы на мели.

Лодка застряла. Гребцы сложили весла, скрестив руки и тяжело дыша.

— Да, мы попались, — спокойно сказал Олмэйр. — Не везет!

Вода быстро спадала. Помощник капитана следил за появившимся на поверхности илом. Вдруг, рассмеявшись, он указал пальцем на проток. ь; — Смотрите, — сказал он, — проклятая река уходит от нас. Вот там последняя капля исчезает за поворотом.

Олмэйр поднял голову. Вода ушла, и он увидел перед собой только грязную колею илистого дна, черной и мягкой грязи, скрывающей под своей блестящей поверхностью гниение, лихорадки и неведомые беды.

L — Ну, теперь придется просидеть тут до вечера, — сказал он с добродушно-покорным видом. — Я сделал все, что мог. Не моя вина. f; — Надо выспаться за день, — предложил помощник капитана. — Даже закусить нечем, — мрачно добавил он.

Олмэйр растянулся на своем месте. Малайцы расположились на дне между банками.

— Ловко я влопался, — заговорил вдруг помощник капитана, — Торопился, как черт, и застрял на целый день в тине. Вот вам и праздник! Так, так…

Люди спали или сидели неподвижно и терпеливо. Солнце поднималось выше, ветер стих, и скоро полная тишина воцарилась в высохшем проливе. Появилась стая длинномордых обезьян и, повиснув на выступающих ветвях деревьев, сосредоточенно и печально глядела на лодку и неподвижно сидящих в ней людей. Маленькая птичка с сапфировой грудкой качалась на тонкой ветке, сверкая в солнечном луче, как упавший с неба драгоценный камень. Ее крохотный глазок был устремлен на странные неподвижные существа в лодке. Вдруг она слабо чирикнула, и этот звук насмешливо и дерзко прозвучал в торжественной тишине лесной чащи, в великой тишине, полной борьбы и смерти.

III

После отъезда Лингарда одиночество и безмолвие сомкнулись вокруг Виллемса: жестокое одиночество покинутого людьми; укоризненное безмолвие, окружающее изгнанника, отверженного себе подобными, безмолвие, не нарушаемое даже шелестом надежды, безмерное и непроницаемое безмолвие, поглощающее без отзвука и шепот сожаления, и крик возмущения. Горький мир покинутых просек вошел в его душу, где отныне жили только память о прошлом и ненависть к нему. Не раскаяние.

Дни шли. Шли незаметные, незримые, в быстром блеске пышных восходов, в коротком пылании нежных закатов, в да вящем гнете безоблачных полудней. Сколько дней? Два, три или больше? Он не знал. Для него, с тех пор, как уехал Лингард, время катилось в глубокой тьме. Все было ночью в нем самом. Все исчезло у него из глаз. Он слепо бродил по пустынным дво рам, среди заброшенных хижин, натыкаясь на почерневшие кучи пепла потухших костров, описывал бесчисленные круги и зигзаги, оставлял глубокие следы в мягкой прибрежной илистой почве, медленно наполнявшейся за ним выступающей водой разливающейся реки.

Издалека тусклые глаза старухи и мрачный взор Аиссы следили за этой высокой шатающейся фигурой в ее беспрестанном движении вдоль заборов, меж домов, среди дикой роскоши прибрежных кустов. Эти три существа, покинутые всеми, были подобны людям, потерпевшим кораблекрушение, которые выброшены на скользкую отмель отливом разбушевавшегося моря, прислушиваются к его отдаленному шуму и живут в тревожной тоске, между угрозой его возврата и безнадежным ужасом своего одиночества, среди бури страсти, сожаления, отвращения и молчания.

Глаза Виллемса не отрывались от реки, как глаза узника от двери тюрьмы. Если была еще на свете надежда, она могла прийти только с реки. Часами простаивал он на берегу, где для него кончался мир. Леса на противоположном берегу казались недосягаемыми, загадочными, как звезды неба, и такими же безучастными. А леса на этом берегу, спускавшиеся к реке непроницаемыми рядами громадных скученных стволов, переплетавшихся вверху листвой сучьев и ветвей, опутанные внизу непроходимой чащей кустарников, давили его, как толпа великанов, безжалостных врагов, молчаливо следящих за его агонией. Он думал о бегстве, о том, что надо что-то сделать. Что? Плот! Он представлял себе, как он будет работать над ним, лихорадочно и отчаянно, как спустится на нем вниз по реке к морю, к проливам. Там корабли, — корабли, помощь, белые люди. Люди, как он сам. Хорошие люди, которые спасут его, увезут далеко, туда, где кипит торговля, где есть деньги, хорошая еда, постели, ножи и вилки, экипажи, оркестры, прохладительные напитки, где есть церкви с молящимися в них нарядными людьми. Он тоже будет молиться. Горний край утонченных наслаждений, где он будет сидеть на стуле за накрытым столом, кивать приятелям; он снова станет популярен, будет добросовестным и порядочным человеком, будет работать, получать жалованье, курить сигары, покупать вещи в магазинах… иметь сапоги. Будет счастлив, свободен, богат. О Боже! Что для этого нужно? Только срубить несколько деревьев. Нет, довольно и одного. Ведь делают челноки, выжигая внутренность ствола. Да, довольно срубить одно дерево. Он бросился бежать и вдруг остановился как вкопанный: у него был только перочинный нож.

Перед его глазами плыли длинные вереницы бревен и вы- I рванных с корнями деревьев, уносимых течением вниз по реке к морю. Он мог бы добраться вплавь до одного из них и спуститься на нем. Только бы убежать, ценой какого угодно риска! Он мог бы привязать себя к мертвым веткам. Его раздирали желания и страх. Он бросался лицом на землю. Перед его глазами вставало ужасающее видение ослепительного горизонта, где голубое небо сливается с лазурным морем, — пылающий пустынный круг, по которому несутся мертвое дерево и мертвый человек, несутся без конца по сверкающим волнам. Нет кораблей. Только смерть. И только к ней вела река.

Он приподнимался с мучительным стоном.

Да, смерть. Зачем же ему умирать? Нет, лучше одиночество и безнадежное ожидание. Нет, он не один! Он видел смерть, смотревшую на него отовсюду: из-за кустов, из-за облаков; он не видел ничего другого, не думал ни о чем ином. Он видел ее так близко, что всегда был готов протянуть руки, чтобы ее оттолкнуть. Она отравляла все, что он видел, все, что он делал: скудную пищу, которую он ел, мутную воду, которую он пил; она придавала ужасный облик восходам и закатам, сиянию жарких полудней, прохладным теням вечеров.

А мир между тем был полон жизни. Вокруг него также беззвучно кипел безумный водоворот тропической жизни. Все это будет продолжаться после его смерти, будет жить при радостном свете солнца, дышать в прохладе ночной тени. Для чего? Ведь он будет мертв, будет лежать на теплой влажной земле, не чувствуя, не видя и не слыша ничего; недвижный, закоченевший, медленно гниющий. А на нем, под ним, внутри его, нескончаемые мириады насекомых, — крошечных, отталкивающих чудовищ, с рогами, усиками, клещами, — будут кишеть в жадной беспощадной борьбе за его труп, пока не останется ничего, кроме белеющего костяка в высокой траве, пробивающейся между обглоданными, лоснящимися ребрами. Только это от него и останется; никто его не хватится; никто о нем не вспомнит.

Вздор! Этого не может быть. Ведь есть же и отсюда выход. Кто-нибудь явится. Какие-нибудь люди. Он будет говорить с ними; наконец, силой заставит оказать ему помощь. Он чувствовал себя сильным; очень сильным. Он… И вдруг сознание безумия этих надежд сжимало острой болью его сердце. Он опять бродил бесцельно, пока усталость не сваливала его с ног, бессильная, однако, унять боль его души. Он находил отдых лишь в тяжелом сне; без памяти и без сновидений он падал, как подкошенный пулей, в пустоту, в глухую ночь забвения, прерывавшую на время эту жизнь, которую он не имел мужества ни переносить, ни прекратить.

Он жил и боролся на глазах у молчавшей Аиссы. Она разделяла его муки в страдальческом недоумении, отчаиваясь понять причину его гнева, его отвращения к ней, сверкавшую в его глазах ненависть, его загадочное молчание, угрозу его скупых слои, слов белых людей, которые он бросал ей с яростью, с презрени ем, с очевидным желанием сделать ей больно; сделать больно ей, отдавшей себя самое, свою жизнь — все, что она могла от дать — этому белому человеку.

И оба они жили в безнадежном одиночестве, не видя и не слыша друг друга, каждый под другим небом и на другой земле Она вспоминала его слова, его глаза, дрожащие губы, простер тые к ней руки; вспоминала, с какой невыразимой сладостью она ему отдалась, как возникла ее власть над ним. Он же вспо минал набережные и товарные склады, жизнь, кипевшую в во довороте серебряных монет, заманчивый азарт погони за деньгами, свои успехи, потерянные случаи к приобретению богатст ва и известности. Она, женщина, была жертвой своего сердца, женской уверенности в том, что в жизни ничего нет вечного — кроме любви. Он — жертвой своих странных принципов, слепой веры в себя, торжественного преклонения перед голосом своего безграничного невежества.

Он встретился с ней, с этой тварью, в минуту безделья, нерешительности, разочарования, и одним прикосновением руки она разрушила его будущность, разбудила в нем гнусное вожделение, приведшее его к тому, что он сделал, чтобы кончить жизнь в пустыне, забытым всеми или вспоминаемым с презрением и ненавистью. Он не смел даже взглянуть на нее, так как теперь ему казалось, что, когда он смотрит на нее, он видит в ней свое преступление. Она могла смотреть только на него одного, никого другого для нее не существовало. Она следила за ним робким взглядом, полным отчаяния и изумления взглядом животного, знающего одно только страдание и незнакомого с надеждой.

Первые три дня после отъезда Лингарда он не хотел даже говорить с ней; она же предпочитала это молчание звукам тех непонятных, злобных слов, с которыми в последнее время он обращался к ней. За эти три дня он почти не отходил от реки, как будто чувствовал себя на берегу ближе к свободе. Он оставался там до самого заката, не спуская глаз с золотистых лучей, угасавших в багряном зареве кровавого пожара, как бы зловеще предвещавшего ему насильственную смерть.

Возвращаясь раз вечером с реки после заката солнца, он через двор направился к дому. Аисса сидела у костра, дымившегося под большим деревом в ограде, и, завидев Виллемса, подошла к нему. Он посмотрел на стоявшую в темноте тень женщины с протянутыми к нему руками, с мольбой в глазах, блестевших в тусклом свете звездного неба, отвернулся и стал подниматься, чувствуя за собой ее шаги по скрипевшим доскам. Виллемс знал, чего она хочет, и содрогнулся при мысли о том, что может произойти, если они окажутся вдвоем в непроницаемом мраке дома…

— Пусти меня к себе, — умоляюще прошептала она. — Зачем ты сердишься, зачем молчишь?.. Позволь мне… постеречь тебя… побыть с тобой. Разве я не хорошо стерегла? Разве с тобой случилось что-нибудь злое, когда ты закрывал глаза при мне?.. Я все ждала… ждала, чтобы ты улыбнулся, что-нибудь сказал. Я не могу больше ждать… Взгляни же на меня… скажи что-нибудь. Не злой ли дух вошел в тебя, злой дух, поглотивший твою храбрость и твою любовь?.. Дай мне прикоснуться к тебе… Забудь все… все. Забудь злые сердца, сердитые глаза… вспомни тот день, когда я пришла к тебе… к тебе! О мое сердце, жизнь моя!

Виллемс неохотно обернулся. Была одна из тех ночей, которые создают впечатление необычайного простора, когда небо кажется выше, и теплое дыхание ветра как бы приносит с собой слабый шепот из-за далеких звезд. Воздух был полон тонкого аромата, чарующего и нежного, как порыв любви. Он посмотрел в темную пустыню необъятного пространства, в котором все дышало тайной плодотворной, неразрушаемой жизни, и испугался своего одиночества. Второй раз в жизни ему захотелось крикнуть о помощи, и второй раз в жизни он постиг безучастность окружавшей его пустыни. Никто ему не ответит. Напрасно он будет молить о поддержке, участии и облегчении, — никто не придет, никто. У него нет никого, кроме этой женщины.

Сердце его смягчилось жалостью к самому себе, к своей заброшенности. Озлобление его на Аиссу, виновницу всех постигших его несчастий, исчезло в неудержимой жажде утешения. Если он должен был покориться своей судьбе, то она должна помочь ему забыть. Забыть! На одно мгновение ему показалось, что он забудет все в ее объятиях. Эта возможность пробудила в нем подобие проснувшегося желания, и ему казалось, что если он снова найдет в ее объятиях безумие прошедших дней, сделавшее из него другого человека и погубившее его, то он готов заплатить за это ценой вечной гибели. Виллемс был опьянен нежным ароматом воздуха, теплым дыханием ветра; возбужден одиночеством, нахлынувшими воспоминаниями и этой женщиной, предлагавшей ему себя с такой покорностью.

И внезапно он заключил ее в свои объятия. С криком радости и изумления она обняла его и зарыдала от счастья и любви. Он слышал, как она шептала о прежнем горе, о наступившей радости, которой не будет конца, о непоколебимой вере в его любовь. Она все время верила в нее, верила даже тогда, когда он отвернулся от нее и его мысли блуждали в стране его соплеменников. Теперь он уже не отвернется от нее… Он все забудет. Не стоит ни о чем вспоминать. Не так ли?

Прислушиваясь к этому шепоту и машинально прижимая ее к груди, он подумал о том, что у него ничего не осталось в мире. У него отняли все: страсть, свободу, забвение, утешение, — а она в безумном восторге продолжала шептать о долгих годах счастья и любви… Устало подняв голову, он посмотрел на потемневший двор. И вдруг ему показалось, что он смотрит в тем ную пропасть, в огромную, пустую могилу, в которую рано или поздно он неизбежно упадет.

Утром он вышел рано и, остановившись у дверей, прислу шалея к ее легкому дыханию. Она спала. Он же всю ночь не со мкнул глаз. Пошатнувшись, он прислонился к косяку. Он со вершенно изнемог. Ему казалось, что он еле жив. Он чувствовал отвращение к себе, перешедшее скоро в тупое равнодушие. Он ничего не видел перед собой, не видел даже солнца, загоревше гося над лесами пламенем пожара. Он думал только о себе, и эти думы вылились в слова:

«Я погибший человек».

Трагическим жестом он поднял руку над головой и спустился в туман, сгустившийся над ним светлыми волнами под первым дуновением утреннего ветерка.

IV

Виллемс лениво пошел было к реке, но, передумав, вернулся к дереву и опустился на стоявшую перед ним скамейку. Он слышал, как по ту сторону огромного ствола возилась у костра старуха. Появившееся ощущение голода показалось ему новым оскорблением, прибавленным к нестерпимому гнету его испытаний. Он чуть не заплакал, таким он себя чувствовал слабым. Подняв к свету руку, он заметил, что она дрожит… Кости да кожа. Как он похудел… Он часто болел лихорадкой и теперь чуть не со слезами вспомнил, что хотя Лингард и прислал ему провизии: немного риса и сушеной рыбы (точно этого довольно для европейца), но не прислал никаких медикаментов. Уж не считает ли его этот старый дикарь за дикого зверя, который никогда не хворает? А ему необходим хинин.

Если бы только ему попался Лингард, он с удовольствием содрал бы с него кожу. Но он не останавливался на этой мысли. Он чувствовал себя слишком слабым, чтобы думать о мести. Он был напуган громадностью разразившейся над ним катастрофы. Все рушилось вокруг него. Ему захотелось уйти в себя. Втянув голову в плечи, он притаился неподвижно на скамейке, подобно куче грязного тряпья, набросанного на груду костей, из которой торчала голова с худым изможденным лицом и большими горящими глазами, тупо и медленно вращающимися в своих орбитах.

Теперь он слышал какие-то голоса… Галлюцинация? Что за мучения!.. Чего ждать? Кто с ним заговорит? Голоса слабо, но ясно слышались с реки. Слабо, словно очень издалека донеслись слова: «Мы скоро вернемся». Бред! Насмешка! Кто вернется? Никто не возвращается; одна лихорадка. Сегодня утром его знобит. Ясно, что он бредит… Вдруг он услышал рядом с собой старческое бормотание. Открыв глаза, он увидел наклонившуюся старуху. Защищая глаза от света, она смотрела по направлению к пристани. Затем она тихо скользнула обратно. Она увидела и возвращалась к своей стряпне: нелюбознательная старуха; ничего не ждет; ничего не боится и ни на что не Надеется.

Она скрылась за деревом, но Виллемс теперь видел человеческую фигуру, приближавшуюся по тропинке, ведшей к пристани. Ему показалось, что это женщина в красном платье, держащая какой-то, по-видимому, тяжелый сверток на руках; неожиданное, знакомое и противное видение. Он выругался сквозь зубы… Только этого недоставало, чтобы такое привиделось днем! Да он болен, очень болен… Его напугал до ужаса этот новый симптом безнадежного состояния его здоровья.

Но в следующий же миг он убедился, что это не призрак; что к нему идет женщина; что это его жена! Он быстро спустил ноги на землю, глаза его широко раскрылись. В голове его была только одна мысль: зачем она сюда пришла?

Жоанна шла торопливыми шагами. В руках она несла ребенка, закутанного в белое одеяло Олмэйра, впопыхах сорванное ей с постели перед уходом из дома. Она казалась ослепленной светом, изумленной всем окружающим. Озираясь по сторонам, она искала глазами мужа, ожидая увидеть его каждую минуту. Подойдя к дереву, она вдруг увидела подобие высохшего, пожелтевшего трупа, окоченевшего в тени на скамье и вперившего в него большие глаза, в которых только и была еще жизнь. Это был ее муж.

Она остановилась как вкопанная. Затем, не сводя с него глаз, она подошла ближе и положила ребенка на скамейку. Маленький Луис, почти всю ночь проревевший от страха на темной реке, спал теперь крепким сном. Глаза Виллемса следили за каждым движением жены. Он мирился теперь с ее присутствием, каким бы сказочно невероятным оно ни казалось его усталому мозгу. Все может случиться. Зачем она пришла? Он не задумывался над этим. Он даже не удивился бы, если бы она набросилась на него, вцепилась в его волосы, исцарапала его. Все может быть! При овладевшем им чувстве слабости он даже немного испугался возможного нападения с ее стороны. Во всяком случае она будет кричать. Он знает ее давно. Она здорово визжит. А он думал, что навсегда избавился от нее. Она, вероятно, пришла, чтобы присутствовать при его смерти…

Жоанна внезапно повернулась, и, обняв его, тихо опустилась на землю. Это его испугало. Уткнувшись головой в его колени, она беззвучно зарыдала. Что она затевает? У него не было сил двинуться с места, уйти от нее. Заслышав ее шепот, он нагнулся к ней, чтобы прислушаться и разобрал слово: «Прости».

Так вот зачем она пришла! Из такой дали! Как странны женщины! «Прости». Как бы не так! Вдруг в голове его мелькнула мысль: «Как она добралась сюда! На лодке. Лодка! Лодка!»

Он крикнул: «Лодка!» и, вскочив с места, опрокинул ее на взничь. Прежде чем она успела подняться, он набросился на нее и потащил ее за плечи. Вскочив на ноги, она обвила его ру ками, покрывая его лицо, глаза, рот, нос безумными поцелуями. Он вертел головой, тряс ее за руки, пытался оттолкнуть ее, заговорить, спросить… «Она приехала на лодке, на лодке!» Они боролись, кружась на месте. Он промычал:

— Отстань… Послушай!.. — стараясь разнять ее руки. Встреча их походила на драку. Луис Виллемс спокойно спал под одеялом.

Наконец Виллемсу удалось освободиться. Он смотрел на нее, удерживая ее за руки. Ему казалось, что он видит ее во сне. Губы ее дрожали, глаза не отрывались от него. Он видел ее такой же, какой она всегда была в его присутствии: испуганной, дрожащей, готовой расплакаться. Она не внушала ему доверия. Он грубо крикнул:

— Как ты приехала?

Она поспешила ответить, пристально смотря на него:

— В большой лодке с тремя гребцами. Я все знаю. Лингарда нет. Я пришла спасти тебя. Я знаю… Олмэйр мне сказал.

— Лодка! Олмэйр! Ложь. Сказал тебе… тебе! — как полоумный бормотал Виллемс, — Отчего тебе? Что сказал?

Он не находил слов. Он боялся, что ее, эту глупую женщину, сделали орудием какого-то предательства, заговора против него.

Она заплакала.

— Не смотри на меня так, Питер. Что я сделала? Я приехала просить, — просить прощения… Спасти… Лингард… опасность…

Он дрожал от нетерпения, страха, ожидания. Она взглянула на него и зарыдала в новом припадке горя:

— О Питер! Что с тобой?.. Ты болен?.. Да, ты смотришься совсем больным.

Он с силой начал трясти ее, заставлял замолчать.

— Как ты смеешь! Я здоров, совершенно здоров. Где эта лодка? Да скажешь ли ты мне наконец где она?.. Лодка, говорю тебе… Ах ты!..

— Ты мне больно делаешь, — простонала она.

Он отпустил ее, и, овладел собой, она снова попыталась приблизиться к нему, но он поднял палец, и она отступила с глубоким вздохом. Внезапно успокоившись, он продолжал держать ее под своим холодным, строгим взглядом, как в былое время, когда он был недоволен ее домашними счетами, и она как будто обрадовалась этому возвращению к прошлому и к своему былому рабству.

По-видимому, успокоенный, он прислушивался к ее несвязному рассказу, и ее слова, казалось, падали кругом него с оглушающим стуком крупных градин. Он с усилием улавливал смысл ее сбивчивой речи. Есть лодка, большая лодка, которая может, если понадобится, доставить его к морю. Это, по крайней мере, было ясно. Она приехала в ней. Зачем Олмэйр столько наврал ей? Не было ли это сделано с целью заманить его в какую-нибудь засаду? Но все же лучше это, чем безнадежное одиночество. У нее есть с собой деньги. Люди готовы ехать куда угодно… по ее словам.

Он прервал ее:

— Где они теперь?

— Они сейчас придут, — сквозь слезы ответила она.

Она опять заговорила, захлебываясь слезами. Она молила, чтобы он ее простил. Простить? За что? А, за эту сцену в Макассаре? Как будто у него есть время об этом думать! Какое ему дело до того, что она сделала много месяцев тому назад? Он как бы запутался в сложном сне, где все было невозможно, но вместе с тем естественно, где прошлое принимало вид будущего, а настоящее душило его, хватало за горло, как вражеская рука. И пока она плакала, умоляла, целовала его руки, заклиная его забыть, простить, сказать то слово, которого она так ждала, взглянуть на сына, поверить в ее горе, в ее преданность, — глаза его, как бы загипнотизированные, устремлены были вдаль, за реку, где ему рисовалась свобода, будущая жизнь; торжество и возможность страшной мести.

Ему вдруг захотелось прыгать и кричать.

Он крикнул:

— Мы еще увидимся, капитан Лингард!

— О нет! нет! — воскликнула она, всплеснув руками.

Он с удивлением посмотрел на нее. Он забыл о ее присутствии, пока ее умоляющий возглас не пробудил его к действительности. Так странно было видеть ее здесь, рядом с собой. Он чувствовал даже нежность к ней. В конце концов она приехала как раз вовремя. Тут он подумал: «А та, другая? Я должен удрать без сцены. Почем знать, она может оказаться опасной!» И он вдруг понял, что ненавидит Аиссу глубокой ненавистью, захватившей его дыхание.

— Подожди минутку, — сказал он, обращаясь к жене.

Она послушно как бы проглотила слова, готовые у нее вырваться.

— Побудь здесь, — пробормотал он и скрылся за деревом.

Вода в железном котелке, стоявшем на костре, кипела, белые клубы пара смешивались с тонкой черной нитью дыма. Как сквозь туман, увидел он неподвижную, сидевшую на корточках перед ним, бесстрастную, загадочную старуху.

Подойдя к ней, Виллемс спросил:

— Где она?

Старуха, не подняв головы, ответила охотно, как будто уже давно ждала этого вопроса:

— Когда ты спал под деревом, прежде чем подошла чужая лодка, она вышла из дому. Я видела, как она посмотрела на тебя и прошла дальше, а глаза ее светились ярким светом. Она направилась к тому месту, где росли фруктовые деревья нашего хозяина Лакамбы. Когда нас здесь было много. Очень много. Мужчины с оружием. Много мужчин. И говор… и песни…

Еще долго после ухода Виллемса, она продолжала тихо брс дить.

Виллемс снова вернулся к жене. Он подошел к ней и увидел, что ему нечего сказать ей. Теперь все его способности были уст ремлены на то, чтобы не встретить Аиссу. Она может все утро провести в роще. Куда девались эти мерзавцы гребцы? Он чувствовал физическое отвращение при взгляде на жену, но в глу бине души в нем жило чувство страха перед ней. Почему? Что может она сделать? Ничто на свете не может его остановить теперь. Он чувствовал себя сильным, отважным и безжалостным. Он хотел сохранить перед женой всю величественную чистоту своего характера. Он был уверен, что она не знает. «Олмэйр промолчал об Аиссе, но если она узнает, — я пропал. Если бы не мальчик, я бы… освободился от обеих». Эта мысль промелькнула у него в голове. Нет! Он женат… Торжественно клялся… Нет… Священные узы… Глядя на жену, он впервые в жизни почувствовал что-то похожее на угрызения совести. Она не должна знать… О, эта лодка! Надо пойти, взять револьвер. Невозможно без оружия довериться этим людям. Надо достать его сейчас, пока ее нет. О, эта лодка! Он не может пойти на реку и позвать. Аисса может услышать. Лучше пойти достать патроны, и тогда все будет готово.

Пока он стоял и раздумывал, бежать ли ему домой, Жоанна умоляла, держа его за руку, умоляла его с отчаянием, теряя надежду при каждом взгляде на его лицо, которое, казалось ей, имело выражение неумолимой прямоты, добродетельной суровости и беспощадной справедливости. И она смиренно умоляла, унижалась пред этим человеком с непроницаемым лицом, которого она оскорбила, восстав против божеских и человеческих законов. Он ничего не слышал из того, что она говорила, кроме последних слов ее торопливой речи:

— … Разве ты не видишь, что я любила тебя всегда?.. Мне говорили про тебя ужасные вещи… Моя собственная мать! Мне говорили, что ты… что ты изменял мне, и я…

— Это ложь! — крикнул Виллемс, приходя на минуту в себя от искреннего возмущения.

— Я знаю! Я знаю… будь великодушен. Подумай, как я была несчастна после твоего ухода. О, я готова была вырвать себе язык!.. Я никогда никому не поверю. Посмотри на мальчика. Сжалься. Я не могла ни на минуту успокоиться, пока не нашла тебя… Скажи хоть слово… одно слово…

— Какого черта ты от меня хочешь? — воскликнул Виллемс, глядя на реку. — Где эта проклятая лодка? Почему ты их отпустила? Дура!

— О Питер, я знаю, что в глубине души ты простил меня…

Ты так великодушен… Я хочу, чтобы ты сказал это… Скажи же.

— Да, да, — нетерпеливо воскликнул он. — Я все прощаю тебе. Но не будь только дурой!

— Не уходи. Не оставляй меня одну. В чем опасность? Я боюсь… Ты один здесь? Наверное? Уйдем!

— Вот это умно, — сказал Виллемс, с беспокойством глядя на реку.

Жоанна тихо плакала, опираясь на его руку.

— Пусти, — сказал он.

Он увидел над крутым берегом медленно скользящие головы трех мужчин. Вскоре к пристани причалила большая лодка.

I — Вот и они, — продолжал он, — Я пойду за револьвером.

Он повернулся и сделал несколько шагов, но, видимо, заметив что-то, опять вернулся. Жоанна смотрела на него, взволнованная внезапной переменой выражения его лица. Он казался сильно расстроенным. Он немного заикался, заговорив с ней.

— Иди. Возьми ребенка. Пойди и прикажи, чтобы лодку спрятали за кусты. Слышишь? Живо! Я сейчас приду к тебе. Ну, живо!

— Питер, в чем же дело? Я не оставлю тебя, здесь есть какая-то опасность в этом ужасном месте.

— Да идешь ли ты? — раздраженно шепнул Виллемс, — Говорят тебе, я сейчас приду. Беги, говорят тебе.

— Нет, нет! Я не оставлю тебя. Я не хочу снова потерять тебя. Скажи мне, в чем дело?

Из-за дома донесся слабый голос, поющий песню. Виллемс тряхнул жену за плечо.

— Делай, что тебе сказано! Иди сейчас же!

Она схватила его за руку и не выпускала ее. Виллемс поднял глаза к небу, как бы призывая его в свидетели ужасающей глупости этой женщины. Песня становилась громче, потом внезапно прервалась и показалась Аисса, медленно идущая к ним с руками, полными цветов.

Она обогнула угол дома, вступив в яркий солнечный свет, и свет, казалось, заливал ее ослепительным, нежным и ласковым потоком, будто привлеченный сияющим счастьем, лежащим на ее лице. Она приоделась для праздничного дня, незабвенного дня его возвращения к ней, возвращения его любви, которая никогда не иссякнет. Она медленно шла, склонив лицо над букетом белых цветов, упоенная их ароматом и своими надеждами.

Она, казалось, ничего не замечала. Она остановилась перед лестницей, ведущей в дом, и, сбросив сандалии, легко поднялась наверх; стройно, изящно, гибко и бесшумно, словно ее несли к двери невидимые крылья.

Виллемс, оттолкнув жену за дерево, решил бежать домой за револьвером… Мысли, сомнения, замыслы точно кипели в его мозгу. Ему чудилось, будто он наносит страшный удар, будто он связывает в темном доме эту покрытую цветами женщину, действуя с бешеной торопливостью, спасая свой престиж, свое превосходство, что-то безмерно важное… Не успел он сделать и двух шагов, как Жоанна бросилась за ним, уцепилась за его старую куртку, вырвав из нее кусок, и, обвив его шею руками, повисла на нем. Он едва удержался на ногах. Прерывающимся голосом она восклицала:

— Кто эта женщина? А, это та самая, про которую говорили лодочники. Я слышала… слышала… ночью. Они говорили о какой-то женщине, но я боялась понять… Я не хотела спрашивать, слушать… верить! Как ты мог? Так это правда… Нет. Скажи нет… Кто эта женщина?

Виллемс покачнулся, стараясь вырваться. Она держала его до тех пор, пока не оборвалась пуговица и он наполовину не высвободился из куртки. Круто повернувшись, он остановился в странной неподвижности, задыхаясь, пытаясь заговорить и не находя слов. Он думал с яростью: «Убью обеих».

Один миг все было недвижимо на дворе, в живом и ярком свете дня. Только там, у пристани, большое дерево, покрытое гроздями красных ягод, казалось живым от трепетавших в его ветвях маленьких птичек. Вдруг пестрая стая с тихим шумом поднялась и рассеялась. С пристани показались Махмуд и один из его братьев, с копьями в руках; они искали своих пассажиров.

Аисса, выйдя из дома уже с пустыми руками, заметила обоих вооруженных мужчин. Она слегка вскрикнула от удивления, и снова исчезла в доме. Через секунду она снова появилась с револьвером Виллемса в руке. Присутствие всякого мужчины могло иметь для нее только зловещее значение. Ведь никого, кроме врагов, в этом мире нет. Она не боялась, потому что, если придет смерть, они умрут вдвоем. Незнакомцы остановились, опираясь на лакированные древки своих копий. Через миг она увидела Виллемса, борющегося с кем-то под деревом. Она не видела ясно, что происходит, но, не задумываясь, сбежала со ступенек, крикнув:

— Я здесь!

Виллемс услышал крик и неожиданно для себя опрокинул жену на скамейку. Наклонившись к ее уху, он говорил:

— Последний раз спрашиваю я тебя, возьмешь ли ты ребенка и уйдешь с ним или нет?

Она застонала и что-то прошептала. Он наклонился ниже, чтобы расслышать. Она говорила:

— Я не уйду. Отошли эту женщину. Я не могу смотреть на нее.

— ДУРа!

Он повернулся к Аиссе. Та подходила медленно, с выражением крайнего удивления на лице. Остановившись, она смотрела на него, раздетого, без шляпы, с мрачным лицом.

Невдалеке Махмуд с братом вполголоса о чем-то говорили. Затем брат пошел к лодке, а Махмуд остался наблюдать. Он стоял, как часовой, сонный и прямой под водопадом солнечных лучей.

Виллемс заговорил:

— Дай мне это, — сказал он, протягивая руку за револьвером.

Аисса отступила. Ее губы дрожали, когда она спросила очень тихо:

— Это твои люди?

Он слегка кивнул. Она в раздумье покачала головой — несколько лепестков умиравших в ее волосах цветов упали, большими красными и белыми каплями к ее ногам.

— Ты знал?

— Нет, — ответил Виллемс, — За мной прислали.

— Вели им уйти. Они все прокляты. Что общего между ними и тобой, несущим мою жизнь в своем сердце?

Виллемс молчал. Он стоял перед ней, глядя в землю, и повторял себе: «Я должен отнять у нее револьвер сразу, сейчас же. Без оружия я не буду спокоен с этими людьми».

— Кто она? — спросила Аисса, взглянув на тихо плачущую Жоанну.

— Моя жена, — ответил Виллемс, не поднимая глаз, — Моя жена, согласно нашему закону, данная мне богом.

— Ваш закон, ваш бог! — воскликнула Аисса с презрением.

— Дай мне револьвер, — решительно повторил он.

Она, не обращая внимания, продолжала:

— Ваш закон или твоя ложь? Чему я должна верить? Я пришла защитить тебя, увидев незнакомых людей. Ты лгал мне губами, глазами. Кривое сердце!.. Ах, — продолжала она, — она первая! А я могу быть только рабыней?

— Можешь быть, чем хочешь, — сказал он с жестокостью, — Я ухожу.

Ее взгляд остановился на одеяле, под которым что-то зашевелилось. Она сделала шаг и нему. Виллемс повернулся. Ему показалось, что у него свинцовые ноги. Он чувствовал такую слабость, что на миг им овладел страх умереть на месте, не успев бежать от греха и гибели.

Она откинула край одеяла и, взглянув на спящего ребенка, содрогнулась словно увидала что-то невыразимо ужасное. Она смотрела на маленького Виллемса неверящими и испуганными глазами. Пальцы ее разжались, и тень легла на ее лицо, будто что-то мрачное и роковое стало между ней и солнцем.

Виллемс не шевелился. Все его способности сосредоточились на мысли об освобождении. И в эту минуту уверенность в освобождении нашла на него с такой силой, что ему показалось, будто он слышит громкий голос, кричащий, что все кончено, что еще пять, десять минут, и он перешагнет в другой мир; что все: эта женщина, безумие, грех, сожаление, все исчезнет, рухнет в прошлое, рассеется, как дым, превратится в ничто, даже и воспоминание о его падении. Все — ерунда. Ему все равно. Он забыл Аиссу, жену, Лингарда, Гедига, всех, в мгновенном видении зовущего будущего.

Вдруг он услышал голос Аиссы:

— Дитя! Это дитя! Чем заслужила я это несчастье и горе? На свете жили твой мальчик и его мать, а ты говорил мне, что тебе не о чем вспоминать в твоей стране! Я думала, что ты будешь только моим. Я думала, что я…

Ее голос оборвался, и с ним в ее сердце умерла великая, драгоценная надежда на новую жизнь. Она надеялась, что в будущем хрупкие ручки ребенка свяжут их жизнь в одно неразрывное целое, свяжут цепью любви, благодарности, нежного уважения. Она хотела быть первой, единственной. Теперь, увидя сына этой женщины, она почувствовала, что ее оттолкнули в холод, мрак и безмолвие непроницаемого и огромного одиночества, откуда нельзя выбраться, где нет надежд.

Она подошла к Жоанне. Эта женщина вызывала в ее сердце гнев, и зависть, и ревность. Она чувствовала себя униженной и оскорбленной. Она вырвала из рук Жоанны куртку, которой та закрыла лицо.

— Дай мне увидеть лицо той, перед которой я только прислужница и рабыня. А! я вижу тебя!

Она молча смотрела на Жоанну с презрительным удивлением.

— Сирани, — медленно проговорила она.

Жоанна бросилась к Виллемсу с воплем.

— Защити меня, Питер, защити меня от этой женщины.

— Молчи. Тут никакой опасности нет, — хрипло сказал Виллемс.

Аисса смотрела на них с презрением.

— Аллах велик. Я лежу в пыли у ваших ног, ведь пред вами я ничто, — воскликнула она с притворным смирением.

Обернувшись к Виллемсу, она крикнула:

— Что сделал ты со мной, лживый сын проклятой матери! Молчи! Твои слова хуже змеиного яда! Сирани! Женщина из племени, презренного всеми!

— Останови ее, Питер, — крикнула Жоанна. — Вели молчать этой язычнице. Язычница! Язычница! Прибей ее, Питер!

Виллемс заметил револьвер, оставленный Аиссой на скамейке, рядом с ребенком. Не меняя позы, он сказал жене по-голландски:

— Беги! Захвати ребенка и револьвер. Беги к лодке. Я задержу ее. Пора!

Аисса подошла ближе. Она, все еще смеясь, смотрела на Жоанну и рассеянно теребила пряжку пояса.

— Ей, ей — матери того, кто будет прославлять твой ум и твою смелость. Все ей! У меня ничего нет. Ничего. На, возьми.

Она сорвала с себя пояс и бросила его к ногам Жоанны. Затем поспешно сорвала с себя браслеты, золотые шпильки, цветы. Освобожденные длинные волосы, рассыпаясь, упали на плечи, обрамляя ее дико возбужденное лицо.

— Прогони ее, Питер. Прогони эту дикую язычницу, — настаивала Жоанна. Она топала, цепляясь за Виллемса обеими руками.

— Смотри, — кричала Аисса, — смотри на мать твоего ребенка. Она боится. Почему она не убегает от меня? Посмотри на нее. Она безобразна.

Жоанна, видимо, поняла пренебрежительный тон этого голоса. Оттолкнув мужа, она подскочила к Аиссе и ударила ее по лицу. Схватив кричащего ребенка, она понеслась к реке, пронзительно крича в припадке безумного испуга.

Виллемс двинулся к револьверу, Аисса быстро кинулась вперед, толкнув его так, что он, шатаясь, отошел. Она схватила оружие, спрятала его за спиной и крикнула:

— Ты не получишь его. Иди за ней. Иди встречать опасность… Иди встречать смерть… Иди без оружия… Иди! С пустыми руками и сладкими речами, с какими ты пришел ко мне… Иди беспомощный и лги лесам и морю… И смерти, которая ждет тебя…

Слова застряли у нее в горле. Среди ужаса бегущих мгновений она видела полураздетого, дико смотрящего человека перед собой, слышала слабый, сумасшедший визг Жоанны где-то там, у реки. Утреннее солнце нежным светом заливало ее, Виллемса, землю и тихо плещущуюся реку.

Она стояла, обезумев, и слышала близкий шепот, голос мертвого отца, шептавший ей на ухо: «Убей! Убей!»

Заметив движение Виллемса, она крикнула:

— Не подходи или умрешь сразу! Уходи, пока я помню… еще помню!

Виллемс приготовился к борьбе. Он не решился уйти без оружия. Он шагнул к ней. Она подняла револьвер. Он заметил, что она не взвела курка, и решил, что если она и выстрелит, то все равно промахнется. Бьет слишком высоко; тугой спуск. Он шагнул ближе, увидел длинное дуло, неуверенно шевелящееся в протянутой руке. Он подумал: «Теперь пора…» Он слегка согнул колени, наклонился и приготовился кинуться вперед.

Перед глазами у него вспыхнул красный огонь, и его оглушил выстрел, показавшийся ему сильнее грома. Что-то остановило его, и он стоял, вдыхая острый запах голубого дыма стлавшегося перед ним, как огромное облако. «Промахнулась, честное слово… Так я и думал!» Он увидел ее где-то далеко от себя. Она стояла с поднятыми руками, а маленький револьвер лежал на земле у ее ног… «Промахнулась…» Он сейчас поднимет его. Никогда еще он не чувствовал так, как в эту секунду, всей радости, торжествующего восторга солнца и жизни. Его рот был полон чем-то теплым и соленым. Он хотел кашлянуть, выплю нуть. Кто кричит: «Во имя бога, он умирает» Умирает? Кто уми рает? Сейчас поднимет… Ночь! Что?.. Уже ночь…

* * *

Много лет спустя Олмэйр рассказывал случайному гостю из Европы историю революции в Самбире. Это был румын, наполовину ученый-естествоиспытатель, наполовину охотник за орхидеями, которые он собирал с коммерческой целью. По дороге в глубь страны он остановился у Олмэйра. Это был человек воспитанный, но пил голый джин и лишь изредка, в виде исключения, выдавливая в чистый спирт сок из лимона. Он говорил, что это полезно для здоровья, и с этим снадобьем, стоящим перед ним, часто рассказывал удивленному Олмэйру о чудесах европейских столиц. Олмэйр, в свою очередь, воодушевленно излагал свои мнения относительно социальной и политической жизни Самбира.

Была ночь. Они сидели у стола на веранде, окруженные тучей маленьких насекомых, привлеченных огнем дурно пахнущей лампы. Олмэйр с горящим лицом говорил:

— Конечно, я не видел этого. Я ведь говорил вам, что остался в протоке. Перед самым заходом солнца вода поднялась, и мы смогли выбраться. Мы добрались до пасеки Лакамбы, когда было уже темно. Все было тихо. Я думал, что они ушли, и был очень рад. Мы прошли во двор и увидели большую кучу чего-то посреди двора. С этой кучи вскочила она и бросилась к нам. Клянусь богом… вы ведь знаете рассказы о верных собаках, охраняющих трупы своих хозяев, которые не допускают никого, которых невозможно отогнать прочь… Даю вам честное слово, нам тоже едва удалось оттащить ее. Она была, как ведьма. Она не позволяла нам трогать его. Он был убит. У него было прострелено левое легкое, и пуля вышла, пробив лопатку. Справившись с ней — вы не можете себе представить, как была сильна эта женщина, — мы перенесли тело Виллемса в лодку и отчалили. Мы думали, что она в обмороке, но она вскочила и бросилась в воду. Я позволил ей влезть, — что я мог сделать? Река кишит аллигаторами, а она, конечно, поплыла бы за нами. Я никогда не забуду этого ночного путешествия. Она сидела на дне лодки, держа его голову на голенях, вытирая время от времени его лицо своими волосами У него много крови запеклось вокруг рта и на подбородке. И в течение всех шести часов путешествия она не переставала шептать трупу ласковые слова!.. Со мной был помощник Лингарда. Он говорил позднее, что не повторил бы этого путешествия за пригоршню алмазов. И я верю ему. Я и теперь еще дрожу. Вы думаете, он слышал? То есть не он, а кто — то… что-то?..

— Я материалист, — заявил ученый, берясь за бутылку.

Олмэйр, покачав головой, продолжал:

— Никто не видел, как это случилось, за исключением Махмуда. Он говорил, что находился от них на расстоянии двух копий. Видимо, эти две женщины ссорились между собой. Махмуд говорит, что когда Жоанна накинулась на нее и потом убежала, Виллемс и Аисса сошли с ума. Они начали метаться. Вот буквальные слова Махмуда: «Я видел, как она подняла револьвер и направляла его во все стороны, я боялся, как бы она не застрелила меня, и отскочил в сторону. Затем я увидел, как белый бросился на нее. Он бросился, как господин наш тигр, когда он кидается из джунглей на копья людей. Она не прицеливалась. Был только один выстрел. Она вскрикнула, а он стоял столько времени, сколько надо, чтобы сосчитать медленно: раз, два, три… затем закашлялся и упал ничком. Дочь Омара продолжала кричать, не переводя дух, пока он не упал. Я ушел и оставил позади себя тишину. Это не касалось меня, а у меня в лодке была другая женщина, обещавшая мне денег. Мы сразу отчалили, не обращая внимания на ее вопли. Мы бедные люди, а нам заплатили немного за наш труд». Вот его слова, и всегда одни и те же. Спросите его сами. Это человек, у которого вы наняли лодку для вашего путешествия вверх по реке.

— Самый отъявленный вор, какого я когда-либо видел! — воскликнул путешественник.

— Что вы! Он человек почтенный. Двое его братьев, те убиты, и поделом. Они грабили могилы даяков, где всегда есть драгоценности. Но он человек почтенный, и устроился. Все устроились, кроме меня. И все из-за этого мерзавца, приведшего этих арабов.

— De mortuis nil ni… num,[2]- пробормотал гость.

— Вы бы говорили по-английски, вместо румынской болтовни, которой никто не может понять, — сердито сказал Олмэйр.

— Не сердитесь, — икнул тот. — Это латынь, и в ней мудрость. Это значит: «Не осуждайте мертвых». Не обижайтесь, вы мне нравитесь. Вы не в ладах с провидением, и я также. Я должен был быть профессором, а смотрите, что я такое.

Голова его упала. Он сидел, сжимая в руке пустой стакан, а Олмэйр ходил взад и вперед, потом вдруг остановился.

— Да, все преуспели, кроме меня. Почему? Ведь я лучше всех их. Лакамба называет себя султаном. Когда я захожу к нему по делу, он высылает ко мне своего одноглазого черта Бабалачи сказать, что властитель спит и не скоро проснется. А этот Бабалачи! Он, изволите видеть, шахбандар государства. О господи! Шахбандар! Свинья! Бродяга, которому я не позволил подняться по этим ступенькам, когда он пришел впервые. А посмотрите на Абдуллу. Он живет здесь, потому что, как он говорит, здесь он подальше от белых. У него сотни тысяч, дом в Пенанге, корабли. Он все здесь перевернул, угнал Лингарда искать золото, а потом отправил его в Европу, где тот и исчез. Представить себе, чтобы такой человек, как капитан Лингард, исчез, точно про стой кули. Мои друзья писали в Лондон, справляясь о нем. Никто ничего не знает! Вы подумайте! Не знают о капитане Лингарде!

Ученый искатель орхидей поднял голову.

— Это был сен… сентимент… альный… старый… раз… бойник, — проговорил он, заикаясь. — Он мне нравится. Я сам сент… тален.

Он подмигнул смеющемуся Олмэйру.

— Да! Я говорил всем относительно этою надгробного камня. Еще сто двадцать долларов выброшено! Хотел бы я иметь их теперь. А эпитафия! Ха! Ха! Ха! «Питер Виллемс, освобожденный по милости господней от врага». Какой враг — разве сам капитан Лингард? И то нет смысла. Отец был великий человек, — но странный во многих отношениях… Вы не видели могилы? На той горе, видите там, по ту сторону реки. Я должен вам показать ее. Мы туда сходим.

— Только не я! — отозвался гость. — Меня не интересует. В солнцепек слишком утомительно, разве что вы понесете меня.

Кстати сказать, он был отнесен туда несколько месяцев позже, и его могила была второй европейской могилой в Самбире. Сейчас же он был еще жив, хотя и порядочно пьян. Он неожиданно спросил:

— А женщина?

— О Лингард, конечно, оставил ее и ее уродливого мальчишку в Макассаре. Бессмысленная трата денег. Черт их знает, что сталось с ними, когда отец уехал к себе на родину. Я был занят своей дочерью. Я перешлю через вас весточку миссис Винк в Сингапур, когда вы поедете, и вы там увидите мою Найну. Счастливый человек. Она так хороша, и, я слышал, очень образованна…

— Я слышал это двадцать… сто двадцать раз про вашу дочь. Расскажите, про ту — ту — др — другую, Аи — ссу…

— Про нее? О! Мы оставили ее здесь. Долгое время у нее было тихое помешательство. Отец очень о ней заботился. Мы отвели ей жилье в моем дворе. Она бродила, ни с кем не разговаривая, и лишь при виде Абдуллы впадала в бешенство и начинала кричать и проклинать. Часто она пропадала, и все мы должны были идти ее искать, потому что отец беспокоился за нее. Мы находили ее в разных местах; раз в заброшенной усадьбе Лакамбы, иногда просто бродящей в кустах. Любимым местом ее был берег маленького ручья. Мы всегда сначала искали ее там. Почему она так любила его — не понимаю! И как трудно было увести ее оттуда. Приходилось прямо силой тащить ее. С течением времени она становилась спокойнее. Все же мои люди страшно боялись ее. Но Найна приручила ее. Девочка от природы бесстрашна и все делала по-своему, подходила к ней, дергала за платье и приказывала ей то да сё, как всем. В конце концов Аисса полюбила ребенка. Ничто не могло устоять перед Найной. Однажды, когда мой маленький чертенок убежал и упал в воду с пристани, Аисса бросилась в воду и мигом вытащила ее. Я чуть не умер от испуга. Теперь она живет с моей прислугой, но делает, что вздумается. Пока я буду иметь горсть риса и кусок ситца в складе, она ни в чем не будет нуждаться. Вы видели ее. Она подавала обед вместе с Али.

— Как? Эта сгорбленная ведьма?

— А! — сказал Олмэйр. — Они скоро стареют здесь. А длинные туманные ночи, проведенные в джунглях, губят всякое здоровье. Вы скоро сами убедитесь в этом.

— От… отвратительно, — прорычал путешественник.

Он задремал. Олмэйр сидел у перил, глядя на голубое сияние лунной ночи. Лес, неизменный и мрачный, казалось, висел над водой, слушая непрекращающийся шепот реки; а над ним темной стеной гора, на которой Лингард похоронил своего пленника, черной округлой массой выделялась на серебристой бледности неба. Олмэйр долго смотрел на ясно очерченную вершину, как бы стараясь сквозь темноту и даль определить форму столь дорого стоившего ему могильного камня. Повернувшись, он увидел своего гостя, который спал, положив руки на стол, а голову на руки.

— Послушайте! — крикнул он, ударяя по столу ладонью.

Натуралист проснулся и, выпрямившись, тупо смотрел на него.

— Я хочу знать, — продолжал Олмэйр очень громко, стуча по столу, — Вы, читавший столько книг, скажите мне… почему случаются такие проклятые вещи? Вот я! Никому не сделал зла, жил честно… а какой-нибудь негодяй, рожденный в Роттердаме или другом каком проклятом месте на том конце света, приезжает сюда, обкрадывает своего хозяина, убегает от жены, разоряет меня и Найну — он разорил меня, это факт — и умирает от руки дикарки, в действительности ничего про него не знающей. Какой в этом смысл? Где ваше провидение? Какая от этого польза? Мир — надувательство! Надувательство! Почему я должен страдать? Что сделал я, чтобы так обращались со мной?

Выкрикнув все свои вопросы, он замолчал. Человек, который должен был быть профессором, сделал большое усилие, чтобы внятно произнести слова:

— Мой дорогой друг, разве вы… вы не видите, что сам… самый ф… факт вашего сущест… вования в… вреден… Я всех вас люблю… люб… лю…

Он упал на стол и закончил свое замечание неожиданно протяжным храпом.

Олмэйр пожал плечами и снова отошел к перилам. Он пил свой собственный, продаваемый им джин очень редко, но когда пил, то довольно было совсем ничтожного количества, чтобы восстановить его против всей системы мира. И теперь, перс гнувшись через перила, он безобразно орал в темноту, обраща ясь к далекой и невидимой плите привозного гранита, на которой Лингард начертал о милостях господних и об освобождении Виллемса.

— Отец был неправ — неправ! — кричал он, — Я хочу, чтобы ты страдал за это. Ты должен страдать. Где ты, Виллемс? Эй? Эй… Там, надеюсь, где для тебя милосердия нет!

— Нет, — шепчущим эхом откликнулись встревоженные леса, река и горы; но Олмэйр, ожидавший ответа со склоненной на бок головой и с внимательной, пьяной улыбкой на губах, не понял его смысла.

Спасибо, что скачали книгу в бесплатной электронной библиотеке Royallib.com

Оставить отзыв о книге

Все книги автора

notes

Примечания

1

Опахало.

2

О мертвых ничего… (лат.).

Table of Contents

Джозеф Конрад Изгнанник

ЧАСТЬ I

I

II

III

IV

V

VI

VII

ЧАСТЬ II

I

II

III

IV

V

VI

ЧАСТЬ III

I

II

III

IV

ЧАСТЬ IV

I

II

III

IV

V

ЧАСТЬ V

I

II

III

IV

Примечания

1

2