Annotation

Перевод крупнейшего произведения классика приключенческой литературы, в котором рассказывается о наиболее интересных эпизодах биографий известнейших завоевателей, путешественников, мореходов.

В данный том вошли приключения в Океании.

- Луи Буссенар

- ГЛАВА 1

- ГЛАВА 2

- ГЛАВА 3

- ГЛАВА 4

- ГЛАВА 5

- ГЛАВА 6

- ГЛАВА 7

- ГЛАВА 8

- ГЛАВА 9

- ГЛАВА 10

- ГЛАВА 11

- ГЛАВА 12

- ГЛАВА 13

- notes

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- 10

- 11

- 12

- 13

- 14

- 15

- 16

- 17

- 18

- 19

- 20

- 21

- 22

- 23

- 24

- 25

- 26

- 27

- 28

- 29

- 30

- 31

- 32

- 33

- 34

- 35

- 36

- 37

- 38

- 39

- 40

- 41

- 42

- 43

- 44

- 45

- 46

- 47

- 48

- 49

- 50

- 51

- 52

- 53

- 54

- 55

- 56

- 57

- 58

- 59

- 60

- 61

- 62

- 63

- 64

- 65

- 66

- 67

- 68

- 69

- 70

- 71

- 72

- 73

- 74

- 75

- 76

- 77

- 78

- 79

- 80

- 81

- 82

- 83

- 84

- 85

- 86

- 87

- 88

- 89

- 90

- 91

- 92

- 93

- 94

- 95

- 96

- 97

- 98

- 99

- 100

- 101

- 102

- 103

- 104

- 105

- 106

- 107

- 108

- 109

- 110

- 111

- 112

- 113

- 114

- 115

- 116

- 117

- 118

- 119

- 120

- 121

- 122

- 123

- 124

- 125

- 126

- 127

- 128

- 129

- 130

- 131

- 132

- 133

- 134

- 135

- 136

- 137

- 138

- 139

- 140

- 141

- 142

- 143

- 144

- 145

- 146

- 147

- 148

- 149

- 150

- 151

- 152

- 153

- 154

- 155

- 156

- 157

- 158

- 159

- 160

- 161

- 162

- 163

- 164

- 165

- 166

- 167

- 168

- 169

- 170

- 171

- 172

- 173

- 174

- 175

- 176

- 177

- 178

- 179

- 180

- 181

- 182

- 183

- 184

- 185

- 186

- 187

- 188

- 189

- 190

- 191

- 192

- 193

- 194

- 195

- 196

- 197

- 198

- 199

- 200

- 201

- 202

- 203

- 204

- 205

- 206

- 207

- 208

- 209

- 210

- 211

- 212

- 213

- 214

- 215

- 216

- 217

- 218

- 219

- 220

- 221

- 222

- 223

- 224

- 225

- 226

- 227

- 228

- 229

- 230

- 231

- 232

- 233

- 234

- 235

- 236

- 237

- 238

- 239

- 240

- 241

- 242

- 243

- 244

- 245

- 246

- 247

- 248

- 249

- 250

- 251

- 252

- 253

- 254

- 255

- 256

- 257

- 258

- 259

- 260

- 261

- 262

- 263

- 264

- 265

- 266

- 267

- 268

- 269

- 270

- 271

- 272

- 273

- 274

- 275

- 276

- 277

- 278

- 279

- 280

- 281

- 282

- 283

- 284

- 285

- 286

- 287

- 288

- 289

- 290

- 291

- 292

- 293

- 294

- 295

- 296

- 297

- 298

- 299

- 300

Луи Буссенар

ПРИКЛЮЧЕНИЯ ЗНАМЕНИТЫХ ПЕРВОПРОХОДЦЕВ

ОКЕАНИЯ.

ГЛАВА 1

Общие сведения. — Первооткрыватели. — Магеллан. — Фернандес де Кирос. — Луис Ваэс де Торрес. — Пармантъе. — Ле-Мер и Схоутен.

Океания — пятая часть света, которую мы посетим. У нее нет иных границ, кроме самого огромного, безбрежного океана, коему она обязана своим названием. Из толщи вод один за другим появляются тысячи и тысячи островов и островков, таких разных, таких непохожих друг на друга. Есть среди них очень большие и бесконечно малые, плодородные и начисто лишенные растительности, населенные людьми и совершенно необитаемые. Океания тем именно и отличается от других частей света, что состоит из неисчислимого множества островов. Начиная с Австралии, имеющей размеры настоящего континента, и кончая коралловым атоллом или едва выступающим над поверхностью вод рифом, все части Океании навечно разделены бушующими волнами, населены племенами, относящимися к разным расам, и жители различных островов зачастую ничего не знают друг о друге.

Некоторые ученые эмпирическим[1] путем вычислили размеры Океании и утверждают, что она едва превосходит по площади Европу. Эти великие любители точности считают, что площадь Океании составляет 10 631 000 квадратных километров[2]. Разумеется, это весьма спорная цифра, но мы все же ограничимся ею до лучших времен, памятуя о том, как трудно произвести триангуляцию[3] бесчисленных островков, из коих и состоит Океания.

Несмотря на то, что площадь Океании, зафиксированная в атласах и документах, достаточно мала, она все же занимает третью часть нашей планеты[4], и вся эта россыпь островов, островков и рифов вписывается приблизительно в гигантский овал, чья «продольная ось» пересекает экватор чуть севернее Новой Гвинеи и одним своим концом упирается в одинокие скалы Салас-и-Гомес.

В давние времена наш прославленный Дюмон-Дюрвиль разделил всю Океанию на четыре части, и он, несомненно, имел на это право, так как обладал всеми необходимыми знаниями. С тех пор утекло много воды, и кабинетные ученые внесли в это деление Океании свои изменения, что весьма и весьма достойно сожаления. По Дюмон-Дюрвилю же части эти таковы:

1. Малезия, представляющая собой скопище островов, примыкающих к Азии, и отделенная от Индо-Китая и самой Поднебесной империи[5] Малаккским проливом и Китайским морем[6]. В состав Малезии входят: Борнео, Суматра, Ява, Тимор, Сумбава, Бали, Филиппины, Молуккские острова и остров Целебес, иначе именуемый Сулавеси.

2. Меланезия — «мир черных островов», заселенных негроидными племенами. В ее состав Дюмон-Дюрвиль включил Австралию, Тасманию, Новую Гвинею, Новые Гебриды.

3. Микронезия — «мир малых островов», состоящая из малюсеньких островков, включала в себя Марианские острова, Каролинские острова, Маршалловы острова и острова Гилберта.

4. К Полинезии, по мнению Дюмон-Дюрвиля, относились Гавайские острова, Маркизские острова, острова Общества, острова Тонга, Фиджи, Новая Зеландия и т. д.

Как я уже говорил, позднее, под влиянием немца Петерманна, в столь четкое и рациональное деление были внесены некоторые изменения, приведшие к тому, что Полинезию перепутали с Микронезией и в конце концов разрушили стройную систему Дюмон-Дюрвиля. Спрашивается, для чего и почему?

Облик этой части света очень интересен и разнообразен. Здесь живут представители различных рас и народов, растительность и животный мир соседних островов часто поражают воображение своей несхожестью, их геологическое строение тоже весьма различно. С этой точки зрения, Океания — явление удивительное, просто уникальное: большая часть островов представляет собой гигантские глыбы базальта или известняка. Скорее всего, это острова вулканического происхождения. На некоторых мы и сейчас видим жерла давно потухших вулканов, но зато их собратья до сих пор содрогаются от страшных конвульсий, терзающих недра земли, и потоки раскаленной лавы опустошают их. Некоторые же острова представляют собой настоящие коралловые кольца, на которых произрастают кокосовые пальмы с огромными перистораздельными листьями и тяжелыми плодами. Эти острова созданы крохотными микроорганизмами, что в изобилии обитают в теплых морях и возводят не только отдельные рифы, но и целые цепи грозных скал, что медленно, но верно вырастают из толщи воды, так как в строительном материале недостатка не бывает никогда. Постепенно волны, принося с собой песчинки и останки морских организмов и растений, делают свое дело: появляется плодородный слой, а вместе с ним и самая простейшая флора, представленная в основном однодольными и бессемядольными растениями.

Ветры на этих необъятных, воистину бескрайних просторах дуют обычно с востока на запад. В том же направлении движутся и течения. Таким образом потоки воды и воздуха следуют в обратном направлении относительно вращения земного шара. Здесь почти постоянно царствуют восточные ветры, но так только говорится, ибо потоки воздуха покорно следуют за мощными морскими течениями. Наибольшую силу ветры, называемые пассатами[7], набирают в проливах между островами, так как те в основном тоже расположены в направлении «восток — запад». В районе Филиппин и около Новой Каледонии скорость течения чрезвычайно велика, а так как острова эти довольно крупные и сильно накаляются под обжигающими лучами солнца, то это приводит к тому, что здесь зарождаются довольно сильные ветры, дующие в противоположном направлении. Эти западные ветры властвуют у берегов Австралии.

Каждый остров в Океании постоянно овевает морской бриз. Если остров большой, то по ночам ветер чаще всего дует со стороны суши в сторону моря, а днем — наоборот. Как я уже говорил, земля здесь сильно прогревается под воздействием прямых солнечных лучей, поэтому там, где берега по каким-либо причинам заболочены, над сушей поднимается страшное зловоние, и эти ядовитые испарения чрезвычайно опасны для человека. Следует, однако, отметить, что такое явление встречается довольно редко. Болота отмечены только на ничтожном количестве островов, и все они хорошо известны путешественникам. В основном же климат здесь просто чудесный, в особенности на маленьких островках. В Океании царит вечная весна, которая дарит этим землям воистину поразительное плодородие.

Растительность островов Океании очень похожа на ту, что можно встретить в Индии и Индокитае, однако здесь произрастают и такие травы, кустарники и деревья, что свойственны только этому уголку мира. Мы найдем на этих райских островах сахарный тростник, стираксовое дерево, дающее росный ладан для богослужений, различные сорта перца, камфарное дерево, кокосовую пальму и хлебное дерево. В изобилии растут здесь бананы, маис, батат[8], различные пряности и тропические фрукты. На Зондских островах, на Филиппинах, в Новой Гвинее и на Молуккских островах собирают богатый урожай риса. Стройные пальмы самых разных видов растут практически повсюду.

В водах морей, омывающих острова Океании, водится неисчислимое множество рыб и ракообразных, разнообразие видов которых просто невообразимо. Они служат пищей племенам, населяющим острова. Что же касается млекопитающих, то в Малайзии водятся в основном те же самые, что встречаются в джунглях Юго-Восточной Азии. В Полинезии же млекопитающих практически нет, но зато в Австралии, как мы увидим далее, фауна чрезвычайно интересна. Таких зверей нет больше нигде на земном шаре. Следует также сказать, что на островах Океании гнездится огромное количество птиц и таким разнообразием пернатых не может похвастаться больше ни одна часть света.

Люди, населяющие эти восхитительные, чудесные, изумительные острова, могут быть разделены на две большие группы. Первые относятся к расе с оливково-желтым цветом кожи, вторые — к черной, причем первые скорее всего происходят от малайцев, которые когда-то, похоже, населяли все острова от Мадагаскара до берегов Америки. Языки различных племен восходят к общему праязыку, да и обычаи и обряды этих племен тоже сходны. Большинство языков — письменные, и все эти племена имеют некое подобие литературы, но они страдают ужасным, гнуснейшим из пороков, так как… являются каннибалами, то есть поедают себе подобных. Пожалуй, нигде в мире люди не представляют собой такого странного смешения цивилизованности и самого дикого варварства, ужасающей жестокости и поразительной мягкости. Происходят они скорее всего с островов Зондского архипелага, но живут сейчас по всей Полинезии.

Негроиды, похоже, являются аборигенами этих мест. Они стоят на самой нижней ступени человеческого развития. Весь их облик, следы невероятного вырождения на их лицах, нищета, в которой они прозябают, каннибализм, ярыми поклонниками коего они являются, их полнейшее невежество и отсутствие всякого представления о самых грубых и примитивных формах искусства, а также яростное сопротивление любым попыткам приобщить их к цивилизации способны вызвать лишь жалость и отвращение. Вообще же они осуждены самой судьбой бесследно исчезнуть с лица земли в недалеком будущем в ходе битвы за выживание, которая становится с каждым часом все более жестокой и непримиримой.

Каждая из рас может быть разделена еще на два типа. К расе людей с желтовато-оливковым цветом кожи относятся малайские и полинезийские типы, к негроидам — австралийский тип и тип чернокожих океанийцев, населяющих некоторые острова. Малайцы близки к китайцам: их роднят строение черепа, разрез глаз, широкоскулость, густые черные жесткие прямые волосы, чуть выступающие вперед челюсти. Хотя многочисленные межплеменные браки и сделали полинезийский тип отчасти чуть менее четко выраженным, все же обычно представители этого типа характеризуются наличием высокого лба и легким, весьма отдаленным сходством с кавказским типом. Однако носы у них несколько широковаты, лица крупны и скуласты, губы заметно вывернуты наружу, верхняя челюсть выступает вперед. Самыми яркими и достойными представителями этого типа являются таитяне. Кожа у них желтовато-коричневая, у женщин — гораздо более светлая, чем у мужчин. Из всех обитателей Океании жители Таити отличаются особенной красотой и тонкостью черт, а также силой характера.

Негроидный тип преобладает на островах Меланезии, а также достаточно часто встречается в Полинезии и имеет все отличительные черты, присущие представителям черной расы: резко выступающие вперед челюсти, толстые губы, приплюснутый нос, короткие курчавые волосы. Зачастую они малорослы, довольно хрупкого телосложения. Все эти племена совершенно дикие, и обитают они в отдаленных и малодоступных гористых районах крупных островов.

Папуасы, населяющие в основном Новую Гвинею, по мнению ученых, появились в результате смешения меланезийцев и негроокеанийцев. И наконец, австралийский тип характеризуется наличием резко выступающих скул, выпирающих вперед зубов, больших глаз, расплющенного носа, хрупкого и несоразмерно длинного тела. Кожа у австралийцев грязновато-коричневого оттенка, очень темная, но не черная, у них очень густые длинные волосы, а лица мужчин украшают довольно длинные и густые бороды, весьма жесткие на ощупь. Представители этого типа, стоящие на самой низшей ступени развития, столь же отвратительны на вид, как и обитатели Огненной Земли, но, пожалуй, достигли большей степени вырождения. Они населяют не только саму Австралию, но и другие крупные острова Океании. Например, к данному типу относятся алфурусы, намного отстающие в своем развитии от своих соседей-папуасов.

Говорят, что народы, не имеющие истории, счастливы. С этой точки зрения, все жители Океании должны считаться самыми счастливыми обитателями земного шара, так как у них почти нет никаких летописей и письменных документов о своей собственной истории. Многие племена вообще не имеют никакого понятия о происхождении своего народа и ничего не знают о своем прошлом, как будто его и не было. Только у яванцев есть кое-какая литература, они сохраняют традиции письма на санскрите[9], и в памяти народа хранятся целые романы и поэмы о национальных богах и героях. На острове Ява интересная и своеобразная архитектура. Здесь можно увидеть весьма впечатляющие развалины старинных городов. Различные обряды яванцев также очень богаты и живописны. Другие малазийские народы имеют кое-какое представление об астрономии, хранят в своей памяти сказки и легенды, имеют письменные законы и установления, а также религиозные догматы, весьма, впрочем, расплывчатые. У остальных же океанийцев нет ничего!

В общем и целом история этих племен и народов не позволяет дать четкое определение их происхождения. Ученые же ведут яростные споры на сей счет и будут спорить еще долго, не добавляя никаких новых фактов, способных подтвердить или опровергнуть ту или иную теорию, и ограничиваясь более или менее приемлемыми предположениями[10].

Первыми эти благословенные края посетили португальцы и их вечные соперники испанцы. В 1508 году португальцы добрались до Суматры, в 1511-м — до Борнео и Явы, а в 1513-м — до Молуккских островов.

Карл V поручил Магеллану возглавить экспедицию по поиску и изучению новых земель. В 1520 году великий мореплаватель обогнул южную оконечность Америки, пересек Тихий Океан и в 1521 году подошел к большому архипелагу, названному позднее Филиппинами. Он открыл Разбойничьи острова, получившие впоследствии название Марианских в честь королевы Испании Марии-Аны Австрийской[11], но на этом его жизнь оборвалась: 27 апреля того же года он погиб на острове Зебу во время стычки с аборигенами.

Под руководством лейтенанта Себастьяна дель Кано (Эль-Кано) кругосветное путешествие, предпринятое Магелланом, было благополучно завершено. Открыв острова Солор и Тимор, экспедиция обогнула мыс Доброй Надежды и 6 сентября 1522 года вернулась в Сан-Лукар, совершив, таким образом, плавание вокруг земного шара и доказав тем самым тот факт, что Земля — круглая. Это было первое кругосветное плавание в истории человечества, и Себастьян дель Кано достоин того, чтобы имя его вспоминали благодарные потомки.

Вскоре отчаянно смелую попытку разведать новые земли предприняли и французы, а тот факт, что эта попытка была предпринята по инициативе частного лица, делает ее тем более похвальной. Инициатором путешествия к неизведанным землям был прославивший себя в веках уроженец Дьепа Жан Андо. В 1529 году отважный судовладелец снарядил экспедицию под руководством капитана Пармантье[12]. В море вышли два корабля: «Посвящение» и «Мысль».

Во время длительного и трудного плавания Пармантье открыл Коморские острова, Цейлон[13] и еще множество мелких островков, расположенных вокруг Суматры. 29 октября 1529 года он увидел впереди по курсу Большой остров, как он назвал Суматру, подошел к берегу, а затем ступил на твердую землю. От предводителя одного из племен Пармантье получил богатые дары: рис, пряности, живых коз и странное растение под названием бетель. Он был первым, кто дал довольно точное описание этого растения:

«То, что туземцы называют бетелем, представляет собой растение с довольно крупными листьями. Они употребляют его с большой пользой для себя, так как постоянно жуют эти листья до и после еды вместе с небольшим количеством извести. При этом листья дают красный сок, который со временем окрашивает зубы туземцев в черный цвет и предохраняет их от разрушения, а также помогает поддерживать во рту весьма приятный запах».

К несчастью, Пармантье скончался 3 декабря от жестокой лихорадки. Потерявшая руководителя экспедиция покинула Суматру 22 января 1530 года, увозя на борту одного из кораблей шестерых туземцев, которые изъявили желание отправиться в неведомые края. Оба корабля благополучно вернулись в Дьепп, а один из океанийцев там женился и прожил еще тридцать лет.

Почуяв богатую добычу, не остались в стороне и голландцы. Ловко воспользовавшись картами французов (ибо испанцы и португальцы очень тщательно скрывали свои географические открытия), голландцы основали в 1594 году компанию «для торговли с дальними странами».

Взяв на вооружение карты французов Жана Роса[14], Никола Вайяна, Гийома Летеста и Жана Альфонса, они отправили в плавание в 1595 году четыре корабля, которые отошли от берегов Европы 2 апреля. Уже 11 июня голландцы благополучно высадились на Суматре и надолго задержались там, несмотря на всяческие интриги весьма неодобрительно воспринявших сей факт португальцев. Во время одной из схваток с туземцами на берегу Явы командующий этой небольшой эскадрой капитан Кейзер был убит, и обратно в Европу корабли привел уже Корнелис Хоутман[15].

В 1598 году новая эскадра, состоявшая из восьми кораблей, совершила плавание в теплые моря и вернулась с богатейшим грузом. На следующий год по следам своих соотечественников отправился капитан Варвейк. Он основал в Бантаме факторию. В последующие годы голландцы осуществили еще множество экспедиций, принесших баснословный доход. За три года 65 голландских судов бросали якорь у берегов архипелага, на котором голландцы вскоре укрепились окончательно и бесповоротно. В 1600 году эти неустрашимые купцы добрались до Японии, еще через два года нанесли на карту берега Аннама (Вьетнама) и Камбоджи, заключили союз с малайскими правителями, чтобы не только успешнее торговать, но и всеми возможными способами бороться с испанцами и португальцами.

В конце концов голландцы одержали полную победу, монополизировали там всю торговлю, а в 1619 году основали город Батавию (Джакарту)[16].

В то же время не бездействовали испанцы и португальцы. Блестящую карьеру сделал бывший лоцман прославленного капитана Менданьи, испанец Фернандес де Кирос[17]. В жизни этого одержимого одной пламенной страстью человека, отчасти, быть может, даже и безумного, было много взлетов и падений, но не было ничего заурядного, банального, что верно, то верно. Совершив ряд путешествий в Мексику и Перу, он вернулся в Испанию и отправился в Рим пешком, как простой паломник. В то время он жил подаянием, питался фруктами, травами и корешками. Несомненная набожность, столь явно проявившаяся во время его паломничества в Рим, побудила короля Филиппа III благосклонно взглянуть на де Кироса. Король дал ему корабли и предоставил кредит[18]. Во главе эскадры из трех кораблей де Кирос отбыл в Перу и пробыл в этой чудесной испанской колонии столько, сколько понадобилось для отдыха команды и для того, чтобы пополнить припасы, а в декабре 1605 года отправился в Океанию[19]. Он добрался до Новых Гебрид, дал названия многим островам, «основал» (на бумаге) город Новый Иерусалим, столицу так называемых земель Эспириту-Санто[20], предусмотрел наличие в этом городе коррехидоров[21] и алькальдов[22], устраивал для своих людей пышные празднества, щедро награждал их, основал Орден рыцарей Святого Духа, распределил посты, установил непомерные городские налоги и вообще вел себя так, как будто город существовал на самом деле. Он без пользы растрачивал время и припасы.

Однажды де Кирос едва не умер, съев на обед ядовитую рыбу. Вместе с ним едва не отдали Богу душу почти все его люди, но, к счастью, все обошлось. Вернулся де Кирос в Акапулько совершенно нищим, как блудный сын, который, как говорят французы, жжет свечу с двух концов, то есть проматывает все до последнего гроша. Вот так, без единой медной монетки в кармане, он отправился в Испанию, встретив у мексиканских властей весьма холодный прием. Обреченный на весьма неприятную роль просителя, де Кирос много раз умолял короля об аудиенции, но ему было отказано. Великий мореплаватель был вынужден продать стяг, под которым он плавал к «Земле Святого Духа», писать мемуары, занимая у сочувствующих жалкие гроши на покупку чернил, бумаги и перьев и питаясь лишь хлебом, жидким супом и баклажанами.

— Я научился, — говорил он, — находить в церкви укромный уголок, где я мог бы встать на колени, да так, чтобы никто не видел, какие потрепанные и дырявые у меня сапоги. Я не могу умолчать и о том, что однажды один зоркий болтунишка сказал, что, мол, у второго Колумба очень плохая обувь. Я научился также держать мою шляпу таким образом, чтобы никто не видел изодранную в клочья подкладку, научился не поднимать руки, чтобы люди не видели, в какие лохмотья превратились мои рукава, не распахивать плащ, чтобы не было заметно, во что превратился камзол.

Как писал де Кирос в своих мемуарах, у него было всего две рубашки. Но из этих двух нельзя было сшить одну приличную, шутливо замечал он. Де Кирос не скрывал даже и того, что его страшно мучили паразиты. Да, знаменитый мореплаватель обовшивел! И ловлей этих мерзких тварей он занимался более двух лет! Разумеется, денег на стирку белья у де Кироса не было, поэтому он ограничивался тем, что выворачивал воротник и рубашку на другую сторону. Можете представить себе, какого цвета стали через два года такой жизни интимные части его туалета… Должно быть, они были чернее грязи…

В конце концов король сжалился над де Киросом и дал ему небольшую пенсию. Через пять лет тот снова отправился в Перу, где и умер в безвестности[23]. Больше он уже не путешествовал.

Несмотря на все свои фантазии и безумства, Фернандес де Кирос был одним из самых отважных, умелых и удачливых мореплавателей своего времени. Мы можем простить ему от чистого сердца все его сумасбродства и безудержное мотовство, к тому же искупленное долгими годами жизни в крайней нищете, без жалоб и с улыбкой на устах.

Во время знаменитого плавания к «Земле Святого Духа» под командованием де Кироса была эскадра из трех кораблей. Капитаном одного из этих кораблей был Луис Ваэс де Торрес[24]. Когда де Кирос, крайне обеспокоенный плохим состоянием своего судна, был вынужден вернуться в Америку, Луис де Торрес захотел продолжить исследование новых земель самостоятельно и дошел до Молуккских островов. Во время этого путешествия в июне 1606 года де Торрес, следуя вдоль берегов Новой Гвинеи, обнаружил пролив, которому было присвоено его имя. Однако мы не можем не задать себе вопрос, было ли это открытие действительно открытием как таковым и сыграло ли оно в то время какую-нибудь роль? Ведь судя по всему, де Торрес так и не узнал, что прибрежный район, усеянный множеством рифов и подводных камней, который он благополучно миновал, является широким проливом, отделяющим Новую Гвинею от суши, расположенной немного южнее. Одним словом, похоже, де Торрес даже не заподозрил, что совсем рядом находится Австралия.

Несколько лет спустя два голландца, Якоб Ле-Мер[25] и Виллем Схоутен[26], отплыли от острова Тессел и в октябре 1616 года достигли берегов острова Ява. Это плавание было долгим и очень трудным, но один из мореплавателей сделал важное открытие, прославившее его имя. Дело было в том, что Ост-Индская компания запрещала любым судам, не принадлежащим самой компании, проходить через Магелланов пролив. Ле-Мер и Схоутен заключили союз и объединили свои усилия именно с целью найти проход, расположенный южнее. И действительно, они нашли его, на самом краю Огненной Земли, и дали ему имя Ле-Мера, которое он носит до сих пор. Два дня спустя они увидели самую южную оконечность Огненной Земли и назвали ее в честь родного города Ле-Мера мысом Хоорн или, следуя современной орфографии, мысом Горн[27]. Но вклад Ле-Мера и Схоутена в изучение географии не ограничился этим великим открытием, ибо они были первыми, кому удалось пройти вдоль всего или почти всего северного берега Новой Гвинеи.

ГЛАВА 2

Экспедиции голландцев. — Абель Тасман. — Якоб Роггевен.

Единственным значительным результатом всех разрозненных исследований, проведенных на просторах Великого океана в XVII веке, как считает Вивьен де Сен-Мартен, было открытие голландскими мореплавателями западной части Новой Голландии, или Австралии, как называют эти земли теперь, от залива Карпентария на севере до середины южного берега.

Эти необъятные просторы бороздили португальцы, они видели эти земли, но в те времена ни один документ не был опубликован и не засвидетельствовал их первенства в открытии новых территорий, ибо политика Португалии в том и заключалась, чтобы как можно тщательнее скрывать всякие географические открытия. Таким образом, плавания португальцев не оказали никакого влияния на ход событий и исследований. На страницах истории мы можем упоминать о них лишь как о курьезах, не повлиявших на ход общественного развития. Однако открытия голландцев, совершенные в XVII веке, имели огромное значение. Правда, мы нигде не находим никаких воспоминаний или рассказов непосредственных участников этих событий, но, тем не менее, результаты великих географических открытий зафиксированы на картах, созданных почти одновременно с самими открытиями.

Сравним карты Южных морей, как говорили в те времена, но такие, что были созданы до и после XVII века. Возьмем, например, карту мира Ортелия или Меркатора, датируемые 1587[28] и 1589 годами, и положим рядом карту Гийома Делиля, созданную в 1704 году. На двух первых мы не найдем никаких признаков наличия Австралийского континента, за исключением лишь едва обозначенной береговой линии какого-то куска суши к югу от Большой Явы и названной частью Южной земли. В то время как на последней уже четко нанесены контуры западной части Новой Голландии. Как я уже говорил, нам неизвестны подробности того, как были сделаны эти открытия, так как никакие сведения о плаваниях голландцев не были опубликованы, но на картах того времени зафиксированы их результаты. Каждая новая карта дает нам пищу для размышлений, ибо на ней изображены все новые и новые куски суши, которым даны имена исследователей и их кораблей, и все эти имена голландские. Как мы увидим, большую часть открытий голландцы совершили между 1605 и 1630 годами, в период, когда они основали первые свои поселения на Яве и на Зондских островах.

В XVI веке, во времена владычества португальцев, вся суша, которую обнаружили к югу от Зондских островов, называлась Большой Явой. После того как голландские мореплаватели совершили свои открытия, ее переименовали в Большую Южную Землю. Название Новая Голландия закрепилось за этой территорией несколько позднее и долгое время превалировало над всеми прочими. Впервые оно упоминается в 1655 году. В этом нет ничего удивительного, так как голландцы после основания Батавии, столицы заокеанских владений, где находилась резиденция колониального правительства, стали хозяевами всей Океании.

Первоначально целью голландской Ост-Индской компании было как можно большее распространение своего могущества в сфере торговли, но, после того как она получила монопольное право торговать со многими островами, руководство компании приняло решение о необходимости иметь в заморских владениях генерал-губернатора с почти не ограниченной властью, имеющего право объявлять войну и заключать мир.

Основание Батавии явилось отправной точкой для многочисленных исследований голландцами неизведанных земель с целью распространения влияния Голландии на всю Малезию. Именно желанием найти новые земли и было обусловлено замечательное кругосветное плавание Абеля Тасмана.

В те времена бытовало мнение, что Большая Южная Земля, являвшаяся объектом всеобщего нескрываемого вожделения, составляет часть огромного Южного континента, расположенного (волей воображения) как бы в противовес Европе и Америке в другой части земного шара.

В 1622 году два корабля, «Пера» и «Арнем», подошли к земле, которая получила название «Земля Арнема». В 1628 году капитан Карпентер вошел в залив, которому было дано его имя — залив Карпентария[29], а в 1627 и 1628 годах торговые суда, сбившиеся с курса во время шторма, по чистой случайности подошли к Земле Нейтса.

В 1636 году голландские моряки заметили какую-то землю к западу от Земли Арнема. В 1641 году генерал-губернатор Ван-Димен, желая узнать, как далеко простирается Большая Южная Земля и не является ли она частью неведомого южного континента, снарядил специальную экспедицию в составе двух кораблей, командование же было поручено Абелю Янсзону Тасману, очень опытному моряку, состоявшему на службе у Ост-Индской компании.

Тасман отплыл из Батавии 14 августа 1642 года. Получив формальный приказ следовать к Мадагаскару, он бросил якорь в виду острова Маврикий 5 сентября, оттуда пошел прямо на юг, а затем повернул на восток, в направлении тех земель, которые он хотел исследовать.

Корабли Тасмана оказались примерно на 45° южной широты, то есть на 10 градусов южнее юго-западной оконечности Австралии. Взяв курс на ост-норд-ост, Тасман оказался 24 ноября в виду берега какой-то неведомой земли. Первооткрыватель назвал ее Вандименовой Землей в честь генерал-губернатора голландских колоний, но впоследствии это название было заменено новым, гораздо более оправданным с исторической точки зрения, так что теперь эти земли именуются Тасманией. То был самый большой остров, соседствующий с Южным континентом, но члены экспедиции не заметили пролива, отделяющего его от самой Австралии.

Далее Тасман пошел вдоль берегов еще неизведанных земель и вскоре обнаружил довольно удобный залив, где и бросил якорь, дав самому заливу имя Фридриха-Генриха.

Члены команды уже приготовились к высадке на берег, когда услышали некие звуки, отдаленно напоминавшие пение труб, что их весьма удивило. Вскоре страх прошел, и матросы ступили на сушу. Но каково же было их удивление, когда почти у самой воды они увидели два дерева обхватом не менее двух саженей каждое, причем самые нижние ветви располагались на расстоянии не менее шестидесяти футов от земли. Однако не столько сам размер деревьев поразил бывалых моряков, а то, что в коре этих гигантов были сделаны зарубки, предназначенные явно для того, чтобы человек мог забраться на вершину, и располагались эти зарубки на расстоянии пяти-шести футов друг от друга. Этот факт заставил Тасмана предположить, что новые земли или населены настоящими великанами, или у туземцев есть какой-то особый способ взбираться на деревья. Моряки заметили, что на одном из деревьев зарубки были сделаны не далее, как три-четыре дня назад, к тому же в окрестностях были найдены следы человеческих ног, а также следы каких-то крупных животных, предположительно, тигров. На берегу моряки обнаружили невиданные ранее очень высокие деревья, выделявшие какую-то липкую смолу (камедь). Эти деревья росли на большом расстоянии друг от друга, а под ними не было ни кустов, ни молодой поросли.

По обычаю, существовавшему у моряков — открывателей новых земель, Тасман объявил новую территорию владением Ост-Индской компании и в знак закрепления земли за Голландией приказал вкопать в песок короткую мачту с небольшим флажком наверху, на котором все участники экспедиции поставили свои подписи.

Тасман покинул залив Фридриха-Генриха 5 декабря, взял курс на восток и через двенадцать дней добрался до другого залива, оставив на северо-востоке еще один неведомый остров, который он назвал Землей Штатов[30]. То была Новая Зеландия. Вскоре на берегу появились туземцы. Они были настроены будто бы доброжелательно и выказывали пришельцам видимое доверие. Туземцы эти были высоки ростом, хорошо сложены, стройны и крепки, с правильными чертами лица. Вообще же они были явно негроидного типа, хотя кожа у них была не черная, а темно-коричневая. Особенно заинтересовали мореплавателей прически аборигенов: волосы были собраны в большой пучок на макушке, а уже в сам пучок было воткнуто длинное перо. Несколько человек, немного освоившись, поднялись на борт корабля. Но напрасно моряки поверили в благодушие туземцев, ибо, когда несколько членов экипажа сели в шлюпку и направились к берегу, «гостеприимные хозяева» напали на них и троих убили. На столь подлое коварство Тасман страшно разгневался и жестоко отомстил аборигенам, пролив много крови, а само место происшествия назвал Бухтой Убийц. Эта бухта и по сию пору носит такое название, она находится на оконечности южного острова Новой Зеландии, около 40°50′ южной широты.

«Вполне возможно, — писал в своем донесении Тасман, — что эти земли соприкасаются с Землей Штатов, которая соседствует с Огненной Землей, но это — всего лишь предположение. Страна эта очень красива, и все мы очень надеемся на то, что она является частью неведомого Южного континента».

Направив корабль в открытое море и потеряв из виду крайнюю точку Новой Зеландии примерно на 34° южной широты[31], Тасман взял курс на норд-вест и дошел до двадцатой параллели, а затем повернул на норд-ост, чтобы вернуться в Батавию, пройдя вдоль всего северного берега Новой Гвинеи.

Во время этого длительного и трудного плавания по бурному морю Тасман открыл два архипелага, хотя и не исследовал их: то были архипелаги Хорн и Фиджи. Плавание Абеля Тасмана внесло самый большой вклад в дело исследования Океании после плавания самого великого Магеллана, ибо никто еще не плавал в этих водах так долго, не сделал столь многочисленных открытий и не был так точен в своих наблюдениях.

Хотя Тасман ни разу не подошел к берегам Новой Голландии, этот замечательный исследователь новых земель, практически обойдя всю Австралию по кругу, доказал ее изолированность от других континентов и таким образом решил задачу, поставленную перед ним его патронами и содержавшуюся в тайных инструкциях, полученных им перед отплытием.

Еще одним важным результатом этого плавания явилось открытие Большой Земли, которую сто тридцать один год спустя капитан Кук назвал Новой Зеландией.

В своем дневнике Тасман записал: «Чтобы получить полное представление об этих обширных землях, надо всего лишь разведать, не составляет ли Новая Гвинея единого континента с Большой Южной Землей, или они разделены проливами, а также узнать, соприкасается ли вновь открытая Земля Ван-Димена с одной из этих территорий или с обеими».

С этой целью Тасман отправился в море со второй экспедицией и отважно приступил к осуществлению столь достойного его великого проекта. К несчастью, по неизвестным до сей поры причинам экспедиция потерпела неудачу. Мы можем только предполагать, почему это произошло, так как судовой журнал не сохранился. Но в Британском музее была обнаружена карта, на которой четко изображен путь экспедиции.

Тасман, несомненно, встретил на своем пути сильные восточные ветры, которые и не позволили ему двигаться дальше, а потому он и не смог обнаружить пролив, отделяющий Новую Гвинею от Новой Голландии. Он обследовал весь залив Карпентария и разведал северный берег континента к западу от залива. На западном же побережье Новой Голландии Тасман дошел лишь до Земли Эндрахт и не рискнул отправиться дальше 25° южной широты. Несмотря на то, что Тасман не совершил более никаких великих географических открытий, имя этого мореплавателя значит в истории не меньше, чем имена Колумба и Магеллана, и навсегда останется среди тех, что занимают первые строчки в списке первооткрывателей новых земель.

Хотя все великие мореплаватели были очень умелы и опытны, им не хватало знаний, столь необходимых в этой нелегкой и опасной профессии. Можете ли вы себе представить, что во времена Тасмана никто не знал, что в море можно приблизительно определить географическую долготу при помощи хронометра. Упоминание об этом способе определения долготы впервые встречается в 1663 году, то есть через двадцать лет после того, как Тасман совершил свое первое плавание. Теоретически идея, вообще-то, очень проста, ибо долгота есть на самом деле всего лишь разница во времени между двумя заданными точками, но практическое осуществление процесса точного определения долготы предполагает наличие очень точного хронометра, а часовых дел мастера были в те времена очень далеки от такой точности. Следует сказать, что задолго до Тасмана, примерно в 1612 году, один английский моряк попытался определить долготу при помощи астрономических приборов и математических вычислений. Процесс оказался сложным, долгим, не исключал возможности ошибок, так как приборы, которыми располагал англичанин, были очень несовершенны. Но эта попытка, пусть неудачная, служит еще одним доказательством того, насколько моряки были обеспокоены отсутствием способов точного определения местонахождения, считая, что это очень вредит мореплаванию.

После славного имени Абеля Тасмана мы можем упомянуть еще имена Винка и Кейтца, совершивших плавание в поисках новых земель в 1663 году, а также имя англичанина Уильяма Дампира, совершившего в конце века почти двухгодичное путешествие по бурным водам Южных морей. Плавание Дампира произвело большое впечатление на его современников и имело огромный резонанс в обществе, но поразил всех англичанин скорее своими бесконечными и опасными приключениями, нежели географическими открытиями. Следует сказать, что по справедливому, хотя и несколько напыщенному определению господина Вивьена де Сен-Мартена, Дампир относится к тому же сорту людей, что и Фрэнсис Дрейк, а никак не Абель Тасман.

Имена таких людей долго живут в народной памяти, и молва приписывает им все мыслимые и немыслимые подвиги, но их вклад в науку ничтожен, и человечеству не за что их благодарить…

Приходится только удивляться тому, что голландцы, стремившиеся к полному монопольному господству над Океанией и к образованию там целой империи, ничего не сделали для того, чтобы пополнить знания, полученные в результате блестящих открытий Абеля Тасмана. Да, факты говорят сами за себя: ни один из отважных искателей приключений, состоявших на службе у Ост-Индской компании, не сделал серьезной попытки совершить плавание вокруг Австралии или хотя бы исследовать различные части побережья.

Может быть, Нидерландской Ост-Индской компании с лихвой хватало земель, пожалованных ей королем, что было зафиксировано в королевской хартии? Но известная всем неуемная алчность компании заставляет нас усомниться в справедливости такого предположения. К тому же сам дух этой хартии свидетельствует об обратном, да и многочисленные факты тоже. Но тогда, быть может, сам вид этих необжитых и суровых мест, а также явная дикость несчастных и очень бедных туземцев, увиденных моряками, отвратили руководителей компании от намерений продолжать исследования, так как торговля здесь представлялась бесперспективной? Скорее всего, дело обстояло именно так. Подтверждением нашего предположения может служить тот факт, что именно восточная часть Австралии, гораздо более богатая по сравнению с северной и западной, и не была исследована, ибо ни разу голландцы не приблизились к берегу в этих краях.

Но как бы там ни было, Австралия осталась для голландцев абсолютным белым пятном, и они ничего не узнали об этой несравненной жемчужине Океании, об этом необъятном континенте с плодородной землей, с богатейшими залежами полезных ископаемых и с очень полезным для здоровья, даже целебным, климатом.

По-настоящему открыли Австралию и завладели ею англичане. Совершил же этот подвиг, обессмертив свое имя, капитан Кук.

Не стоит думать, что в начале XVIII века голландские купцы утратили свою стойкость и отвагу, а также не надо воображать, что к этому времени неуемная жадность двух компаний — Ост-Индской и Вест-Индской — пошла на убыль и уступила место благоразумию. Соперничество двух компаний, существовавшее на протяжении многих лет, переросло в открытую вражду, вернее будет сказать, в необъявленную войну, и все ради расширения торговли. Этот факт подтверждается тем, что в 1721 году голландец Якоб Роггевен[32], бывший советником юстиции в Батавии и являвшийся членом Высшего Юридического совета, проявил настойчивость и добился от руководства Вест-Индской компании организации экспедиции с целью открытия и исследования новых земель. Роггевен был очень опытным моряком, ему и было поручено командовать небольшой флотилией.

Отец Якоба Роггевена, тоже очень опытный моряк[33], много лет тому назад уже предлагал Совету директоров Вест-Индской компании хорошо разработанный план отправки в Тихий океан трех кораблей с целью поиска новых земель, но лишь сыну удалось убедить руководство компании в необходимости субсидировать научные исследования. План Якоба Роггевена был рассмотрен и получил одобрение.

Итак, под командованием Якоба Роггевена было три корабля: «Аренд», с 36 пушками на борту и с 111 членами экипажа, капитаном на нем был сам Роггевен; «Тинховен», с 28 пушками и 100 человек на борту, под командованием Якоба Боумана; «Африкансхе Галей» с 14 пушками и 60 членами команды, под командованием Генриха Розентолла.

Отойдя от острова Тексел 21 августа 1721 года, Роггевен довольно быстро дошел до Рио-де-Жанейро, прошел проливом Ле-Мер, затем пошел вдоль побережья Чили, сделал короткую остановку у архипелага Хуан-Фернандес в марте 1722 года, взял курс вест-норд-вест и 6 апреля 1722 года оказался в виду неведомой земли, которую и назвал островом Пасхи[34].

Моряки высадились на берег и вступили в переговоры с туземцами. Но в итоге совершенно неожиданно все закончилось настоящей катастрофой. Сначала дела шли как нельзя лучше: один из аборигенов даже поднялся на борт «Аренда», не выказывая ни малейшего страха. Члены экспедиции уже с радостью предвкушали, какие выгоды сулят им в будущем добрые отношения с островитянами, ибо туземцы были настроены очень благодушно и вроде бы выказывали пришельцам свои дружеские чувства.

На следующий день, сойдя на берег, голландцы увидели среди огромных каменных статуй большую толпу туземцев, которые, казалось, с нетерпением и неприкрытым любопытством ожидали прибытия гостей. Неожиданно с борта корабля грянул выстрел, и один из туземцев упал замертво. Никто так никогда и не узнал, кто стрелял и почему. В первую минуту толпа в панике разбежалась, но затем островитяне вернулись, и было их гораздо больше, чем прежде. Туземцы, однако, как будто ничем не угрожали пришельцам. Да и что они могли сделать против корабельных пушек? Все же Роггевен дал приказ стрелять, и вскоре берег был усеян телами убитых и раненых. Запуганные аборигены, лишившись своих вождей, принесли на берег все, что у них было, только для того, чтобы умилостивить этих ужасных пришельцев.

Подул сильный ветер, и голландская экспедиция была вынуждена покинуть остров Пасхи и на всех парусах направилась курсом вест-норд-вест. Корабли благополучно миновали место, названное Схоутеном «Дурным морем», и прошли более восьмисот миль, не встретив на своем пути никакой иной суши, кроме небольшого острова, названного Роггевеном Карлсхофом[35]. Однако на следующий день случилось неожиданное: флотилия, гонимая сильным ветром и стремительным течением, оказалась среди целого скопища небольших плоских островков, и «Африкансхе Галей» налетел на риф и разбился[36]. «Аренд» и «Тинховен» едва избежали такой же участи, но морякам пришлось трудиться не покладая рук в течение пяти дней и пяти ночей, чтобы отвести от себя угрозу гибели.

Обитатели архипелага, которому Роггевен из-за пережитых треволнений и присущих этому месту коварных подводных течений дал название «Гибельные острова», были высоки ростом, с длинными и прямыми волосами, ниспадающими на плечи, а тела у них были разрисованы ярчайшими красками.

Наконец море успокоилось, и моряки уже считали себя вне опасности, но всего лишь сутки спустя «Тинховен» едва не разбился о скалы у одного из плоских островов, а еще через день голландцы избежали новой опасности лишь благодаря чрезвычайной бдительности впередсмотрящего. Продвигаясь на запад, флотилия по-прежнему находилась среди бесконечного множества островов, где моряков поджидали тысячи и тысячи ловушек. Преодолев неисчислимое множество препятствий, корабли все же миновали опасный район, названный Роггевеном «Лабиринтом» из-за того, что пришлось сделать множество обходных маневров, чтобы выбраться на вольный простор.

По-прежнему продвигаясь на запад, через три дня голландцы увидели впереди по курсу прекрасный зеленый остров, где почти у самой воды росли кокосовые пальмы, чьи мощные стволы возвышались над изумительным густым подлеском. Все свидетельствовало о том, что почвы здесь исключительно плодородные. Глубина моря у берегов была так велика, что корабли не могли бросить якорь. Роггевен приказал хорошо вооруженным отрядам высадиться на берег, а корабли в это время курсировали вдоль побережья, держа зеленые заросли под прицелом артиллерии. Увидев собравшуюся на берегу толпу туземцев и сочтя ее слишком большой, а потому опасной, голландцы и здесь открыли огонь, как на острове Пасхи. Они безжалостно расстреливали несчастных местных жителей, а потом попробовали привлечь их на свою сторону с помощью богатых даров, чтобы пополнить запасы продовольствия. Но туземцы, вначале собиравшиеся было снабдить пришельцев плодами своей щедрой земли совершенно добровольно, не поверили в добросердечие незваных гостей, которое те пытались продемонстрировать после того, как проявили чудовищную и ничем не оправданную жестокость. Аборигены завлекли матросов в глубь острова и забросали их камнями. Голландцы ответили шквальным огнем, и аборигены лишились своих вождей, но все же не разбежались, а, напротив, вынудили пришельцев поспешно отступить. Голландцы еле-еле сумели погрузиться на корабли, унося с собой раненых и захваченные у туземцев припасы.

Несмотря на то, что на вновь открытых островах пролилось много крови, Роггевен назвал их Островами Отдохновения[37] в память о том, что он сумел получить там запас свежей пищи для моряков, которым опротивела солонина, а также восполнить запасы питьевой воды, уже бывшие на исходе.

Вскоре главнокомандующий голландской эскадры, не осмеливаясь идти дальше, созвал военный совет, хотя и мог бы решить все вопросы сам, ибо обладал почти неограниченной властью. Роггевен захотел, однако, посоветоваться с другими членами экспедиции, чтобы решить вопрос о том, следует ли двигаться дальше на запад в поисках Земли Святого Духа или повернуть на север и вернуться на Яву, воспользовавшись благоприятным направлением ветра. Члены совета выслушали руководителя экспедиции и решили использовать силу муссонов, чтобы добраться до Явы.

Два месяца спустя капитан «Тинховена» Якоб Боуман обнаружил группу островов, которым было присвоено его имя. Вскоре на берегу появились и туземцы, привлеченные необычным зрелищем. Они принесли груды плодов и плотной толпой окружили шлюпки, ведя весьма выгодную для обеих сторон торговлю, в то время как большие группы их вооруженных соплеменников с любопытством наблюдали за этой сценой, держась на почтительном расстоянии.

Один из спутников Роггевена, немец Беренс[38], написал в своем донесении:

«Туземцы эти были совершенно белыми и отличались от европейцев только тем, что у многих из них кожа была совершенно сожжена палящими лучами солнца. На бронзовых телах не было следов краски и татуировки. Куски искусно сотканной и украшенной бахромой ткани закрывали их тела от пояса до пят. Шляпы из такой же ткани защищали головы туземцев от прямых лучей солнца, а их стройные шеи были обвиты гирляндами прекрасных благоухающих цветов. Следует признать, что народ этот является одним из самых благородных и порядочных из всех, что мы встречали на островах Южных морей. Туземцы были страшно рады нам и приняли нас как богов, а когда мы вознамерились отправиться дальше, они выразили живейшее сожаление».

В своем рассказе об этих островах Беренс указал широту и долготу весьма приблизительно, поэтому нам теперь трудно с уверенностью утверждать, что же это были за острова, где голландцев приняли так хорошо и где они сами, вопреки обыкновению, не причинили туземцам вреда.

Затем Роггевен встретил на своем пути еще какие-то острова, которые он принял за Кокосовые острова и Острова Предателей, упоминавшиеся в описании плавания Ле-Мера и Схоутена. Но здесь голландец ошибался, ибо эти земли никогда не были ранее нанесены на карту, и Роггевен был их счастливым первооткрывателем. Острова эти получили имя Роггевена, которое они и носят до сего дня. После этого экспедиция обнаружила еще два острова, которые получили названия Гронинген и Тинховен[39]. Наконец голландцы добрались до Новой Ирландии, где опять учинили кровавую бойню, перебив множество туземцев, которые всего лишь горели желанием оказать гостеприимство людям с белой кожей и обменять плоды щедрой земли на разные диковинки.

Корабли Роггевена прошли вдоль берегов Новой Гвинеи, миновали Молуккские острова и бросили якорь в порту Батавии. Но завершилась эта экспедиция так, как не мог предположить, пожалуй, никто на свете: едва Роггевен и его спутники, изнуренные долгим и трудным плаванием, ступили на твердую землю, как их корабли были конфискованы по приказу властей, а офицеры и матросы арестованы без различия чинов и званий, как настоящие пираты, и срочно отправлены в Европу, чтобы их там судили. Причиной же такого злоупотребления властью (тем более чудовищного, что речь шла о соотечественниках) было то, что Роггевен и его спутники, состоявшие на службе у Вест-Индской компании, отважились ступить на земли, которые Ост-Индская компания считала находящимися в сфере своего влияния.

Однако Ост-Индская компания рано праздновала победу. Во время судебного процесса, состоявшегося уже в самой метрополии, голландские юристы по достоинству оценили вклад Роггевена и его спутников, потрудившихся во славу родины, и осудили поведение руководства Ост-Индской компании. Суд вынес решение, обязывавшее Ост-Индскую компанию вернуть потерпевшим корабли и груз, а также выплатить значительную компенсацию за причиненный ущерб.

Роггевен вернулся на остров Тексел 11 июля 1723 года, и мы не знаем, как завершился его жизненный путь[40].

ГЛАВА 3

КАПИТАН КУК

Первое плавание[41]

Наверное, нельзя найти на всем белом свете человека, который мог бы сравниться с прославленным Джеймсом Куком своей приверженностью к этой труднейшей профессии, каковой является профессия моряка. Джеймс Кук был призван стать капитаном, и он стал им. Любовь к морю была воистину его всепоглощающей страстью. Имя Кука достойно стоять среди имен самых отважных, самых знаменитых людей, которыми по праву гордится старушка Британия.

Джеймс Кук, родившийся в бедной незнатной семье, не имевший возможности и средств, чтобы получить даже начальное образование, сумел пробить себе дорогу, находя помощь только в силе своего характера и в высоких помыслах. Он, никому не известный простолюдин, сумел подняться до уровня самых знатных и почитаемых людей и вписать свое имя золотыми буквами на первую страницу Книги славы английского флота.

Джеймс Кук родился 27 октября 1728 года в Мортоне, в графстве Йоркшир. Его отец, обремененный многочисленным семейством, был батраком на ферме, а Джеймс оказался восьмым ребенком в семье, с огромным трудом добывавшей себе хлеб насущный. Уже в самом нежном возрасте, в семь-восемь лет, Джеймс помогал, как мог, своими маленькими детскими ручонками отцу и матери, выполняя всякие работы на ферме. Хозяин фермы обратил внимание на не по возрасту разумного мальчугана, такого трудолюбивого и любознательного, и обучил его грамоте и счету. В тринадцать лет мальчик, сделавший заметные успехи, поступил в ученье к торговцу галантерейными товарами в приморском поселке Стейтсе. Городок этот в те времена был довольно большим портом, имевшим важное значение для развития торговли.

По-видимому, близость моря, бесконечная суета в порту, вид надутых ветром парусов и рассказы бывалых моряков очаровали юного Джеймса и внушили будущему приказчику галантерейной лавки непреодолимое отвращение к сидячему образу жизни, столь свойственному этой профессии. Почти сразу же по прибытии в Стейтс паренек решил, что хочет стать моряком и не желает провести всю оставшуюся жизнь в крохотной комнатенке, расположенной рядом с лавкой. Родители Джеймса, угадав, быть может, что море — истинное призвание их сына, согласились с решением юноши. Конечно, вполне возможно, что они пошли на этот шаг с извечной крестьянской покорностью многодетных бедняков, довольных уже тем, что один из отпрысков нашел свою дорогу и пристроен в жизни.

Итак, Джеймс Кук завербовался юнгой на торговое судно, курсировавшее между Англией и Ирландией. Его патронами были Джон и Генри Уокеры, которым принадлежал корабль. На долю юноши выпали все обычные испытания, которым подвергались те, кто начинал с самых нижних ступеней общественной лестницы. Он преодолел все, став сначала юнгой, потом матросом, шкипером и, наконец, капитаном. Джеймс Кук прекрасно изучил мельчайшие тонкости морского дела и превратился в моряка, которому были известны все тайны этого сложного и опасного ремесла.

По стечению обстоятельств Джеймс Кук был вынужден поступить в британский военный флот. Надо сказать, что то, что случилось с ним, было довольно обычным явлением в жизни английских моряков: матросов насильно рекрутировали на военную службу, окружая войсками места, посещаемые моряками с торговых судов, в частности, кабачки и таверны, и уводя под угрозой смерти на военные суда всех, кто находился там в данный момент.

В 1755 году, когда началась война между Англией и Францией, корабль, на котором находился Джеймс Кук, стоял на якоре в устье Темзы. Кук был на берегу, и в это время началась облава на моряков. Сначала молодой моряк решил было спрятаться, но потом передумал, словно ему был глас свыше, предсказывавший его судьбу. В конце концов Джеймс Кук записался добровольцем в британский военный флот и попал на шестидесятипушечный корабль «Игл» под командованием сэра Хью Паллисера. Знания и умения молодого моряка вскоре были оценены по достоинству, и он стал боцманом.

В 1759 году Кук покинул «Игл»[42] и на борту «Меркурия» отправился к берегам Канады, в Квебек. Во время канадской кампании Джеймсу Куку было поручено произвести работы по промеру фарватера реки Святого Лаврентия и сделать топографическую съемку данного региона. Работы были проведены Куком со всем тщанием и оказались столь успешны, что британское Адмиралтейство оказало молодому моряку особую честь, опубликовав его карту как лучшую из тех, что были известны к тому времени.

После завоевания Квебека Кук перешел на «Нортумберленд», под командованием лорда Колвилла и ревностно занялся изучением астрономии, а также практическими астрономическими наблюдениями. Затем ему были доверены очень важные гидрографические исследования у берегов Ньюфаундленда, и Кук справился с ними столь блестяще, что был назначен старшим гидрографом, ответственным за территорию Ньюфаундленда и Лабрадора. Это произошло в 1764 году, когда Джеймсу Куку исполнилось тридцать шесть лет.

Два года спустя Кук опубликовал очень интересный и подробный доклад о солнечном затмении, которое он наблюдал, находясь на Ньюфаундленде. Лорды Адмиралтейства поручили Джеймсу Куку отправиться в Южные моря, чтобы понаблюдать за столь редкостным явлением, как прохождение Венеры на фоне солнечного диска. Это была очень ответственная и трудная миссия, требовавшая от исполнителя не только знания всех тонкостей морского дела, но и больших познаний в астрономии. Но Джеймс Кук уже прекрасно зарекомендовал себя с обеих сторон, поэтому Адмиралтейство и поручило именно ему проведение чрезвычайно важных для науки исследований.

Учитывая многолетний опыт, лорды Адмиралтейства сочли наилучшим местом для проведения наблюдений остров Таити, открытый капитаном Уоллисом. Кук получил приказ отправиться на Таити на борту военного корабля «Индевр». Он был назначен капитаном корабля вместе с присвоением ему чина лейтенанта Королевских военно-морских сил.

В состав экспедиции входили: Чарлз Грин, астроном из Гринвичской обсерватории, доктор Соландер, швед по происхождению, бывший профессором Британского музея, сэр Джозеф Банкс, миллионер, без памяти увлеченный наукой и путешествиями, а также два художника, один из которых должен был зарисовывать пейзажи и людей, а другой — различные предметы и сцены жизни.

На борту «Индевра» находилось 90 членов экипажа[43]. Судно было хорошо вооружено, и команда могла чувствовать себя в безопасности под защитой десяти пушек и двенадцати камнеметов. На борт было взято столько провианта, чтобы его хватило команде и исследователям на восемнадцать месяцев.

Корабль под командованием Джеймса Кука покинул порт Плимут 26 августа 1768 года и прибыл в Рио-де-Жанейро 13 ноября. Плавание протекало без особых тревог и хлопот. В январе 1769 года «Индевр» благополучно прошел пролив Ле-Мер, обогнул мыс Горн 21 января и вышел в Тихий океан.

Удача по-прежнему сопутствовала отважным мореплавателям, и плавание оказалось очень успешным. Джеймс Кук смело вел корабль по безбрежным просторам океана, открывая на своем пути неизвестные ранее острова, относящиеся к архипелагу Туамоту. Наконец впереди по курсу показался и остров Таити. «Индевр» вошел в удобную бухту и бросил якорь. Все плавание до места назначения заняло полгода.

Туземцы встретили пришельцев сначала не слишком приветливо, но капитан Кук, памятуя о неудачах многих исследователей, с помощью ласки, богатых даров, незаурядной выдержки и хладнокровия сумел сделать отношения моряков и островитян достаточно терпимыми, хотя, пожалуй, он и не стремился к тому, чтобы туземцы воспылали к англичанам горячей любовью.

Как и подобает руководителю экспедиции, ответственному за жизни многих людей, он приказал построить на берегу форт, предназначенный для обсерватории, где исследователи звездного неба чувствовали бы себя в безопасности. Надо сказать, что все работы производились под защитой пушек «Индевра», чьи жерла грозно смотрели в сторону берега.

Погода стояла отменная, и все наблюдения были проведены прекрасно. Кук, чрезвычайно довольный тем, что ему удалось выполнить одну из поставленных перед ним задач, счел своим долгом приступить к выполнению второй: начать поиски легендарного Южного континента. Решение этой задачи должно было покрыть его неувядаемой славой.

Моряки начали готовиться к отплытию: снесли построенный на берегу форт, наполнили все бочки питьевой водой, погрузили на борт свежие овощи и фрукты. Туземцы наконец изменили свое отношение к англичанам и даже стали выказывать пришельцам некоторую симпатию. Причем до такой степени, что один из островитян, по имени Тупиа, занимавший в таитянском обществе довольно высокое положение, выразил желание отправиться на «Индевре» к неведомым землям. Туземец проявил такую настойчивость, что в конце концов добился от Кука невероятной чести отправиться вместе с экспедицией в путь, чтобы когда-нибудь добраться до берегов Англии.

Можно было бы подумать, что капитан Кук заключил какой-то особый пакт с числом 13, ибо именно 13 июля «Индевр» покинул Таити.

Лорды Адмиралтейства поручили Куку после осуществления наблюдений за Венерой совершить большое плавание по Океании с целью открытия новых земель, и мы сейчас увидим, как справился отважный мореплаватель со второй своей задачей.

Покинув Таити, Кук по совету Тупиа встал на якорь около острова Хуахине, где местный правитель по имени Оре пожелал стать его другом. В качестве доказательства того, как высоко он ценит дружбу с чужеземцем, повелитель дикарей предложил Куку обменяться именами. И все то время, что англичане оставались на острове, он называл себя Куки, а произнося имя Оре, всегда подразумевал руководителя британской экспедиции.

«Индевр» снялся с якоря 7 августа, а двадцать третьего путешественники отмечали годовщину отплытия из Плимута. Налетел шторм, и сильный ветер понес «Индевр» в открытое море. 5 октября впередсмотрящий закричал: «Земля!» Корабль стал на якорь неподалеку от берега, а вновь открытая земля была наречена Новой Зеландией.

Увидев военный корабль, на берег сбежались вооруженные копьями и палицами туземцы. Несмотря на все попытки вступить с аборигенами в контакт и как-то задобрить их подарками, те оставались настроенными воинственно и крайне враждебно. Куку никак не удавалось хотя бы вступить с островитянами в переговоры. Тупиа, однако, говорил на диалекте, который туземцы явно понимали. Желая помочь Куку, Тупиа все время старался подозвать воинов поближе и на все лады превозносил щедрость своих покровителей. В конце концов завязался товарообмен, но ничем хорошим это не кончилось, ибо островитяне стали бесстыдно воровать приглянувшиеся им безделушки, а потом напали на группу англичан. В ответ моряки, по своему обыкновению, конечно, открыли огонь, к огромному огорчению капитана Кука, который был гораздо более терпимым и гуманным человеком, чем его предшественники да и некоторые современники.

На следующий день, 11 октября, Кук покинул эти негостеприимные, очень бедные края, дав бухте многозначительное название: он назвал ее бухтой Бедности[44], так как не смог восполнить здесь свои припасы, а получил лишь немного дров для приготовления пищи. «Индевр» пошел вдоль берега к югу. Проявив невиданную сдержанность, Кук сумел избежать дальнейших конфликтов с туземцами и 23 октября приказал бросить якорь в заливе Тегаду, где англичане нашли пресную воду и пополнили припасы.

Обитатели этих мест были, казалось, настроены гораздо менее враждебно, чем их прочие собратья, поэтому господин Банкс и господин Соландер решили сойти на берег, чтобы собрать растения для гербария. Во время этой экскурсии доктор-швед выменял у одного из дикарей настоящий волчок, совершенно идентичный тем, с которыми играют дети в Европе. Туземцы весело смеялись над изумлением доктора, увидевшего столь знакомый предмет, и с помощью жестов объяснили, как надо запускать игрушку, чтобы она крутилась. Короче говоря, ничего нового под солнцем нет и не было!

Вскоре англичане увидели нечто такое, что вызвало у них неподдельный интерес и даже восхищение, ибо то было настоящее произведение искусства, созданное руками первобытных кораблестроителей: на песке лежала пирога 78 футов в длину, 5 — в ширину, а нос ее был украшен странными скульптурами, поражавшими воображение своей оригинальностью и какой-то скрытой силой.

Тридцатого октября Кук приступил к поискам места для новых астрономических наблюдений, так как близилось время, наиболее благоприятное для того, чтобы увидеть Меркурий, проходящий на фоне солнечного диска.

В память об этом событии имя римского бога торговли было присвоено заливу, расположенному у основания полуострова, являющегося северной оконечностью Новой Зеландии. «Индевр» обогнул мыс, который Тасман нарек именем Мария-Ван-Димен. Ничего особенно важного и интересного за это время не произошло, но сразу же за мысом на моряков обрушился ужасный шторм. Встречный ветер дул с такой силой, что не давал англичанам двигаться вперед, и только 14 января 1770 года впереди показалась величественная гора, покрытая снегами, которую Кук нарек пиком Эгмонт.

Туземцы встретили пришельцев довольно гостеприимно. Моряки ступили на землю и тотчас же пришли в ужас, ознакомившись с некоторыми сторонами жизни местного населения. Дело было в том, что, когда матросы меняли различные безделушки и ткани (до которых все дикари мира такие большие охотники) на овощи и фрукты, один из членов команды случайно заметил на дне корзинки две наполовину обглоданные кости. С первого взгляда он определил, что это были кости какого-то крупного животного, но вот только не знал какого. В это время подошли спутники матроса и тоже заинтересовались находкой. Они тщательно осмотрели кости и определили, что то были останки человека.

Члены экспедиции стали расспрашивать туземцев о происхождении и назначении таинственных предметов, полагая, что кости служат дикарям талисманом. Новозеландцы же совершенно невозмутимо рассказали, как нечто само собой разумеющееся, что у них существует обычай поедать попавших в плен представителей враждебных племен.

Через несколько дней после того, как было сделано это потрясающее открытие, туземцы принесли на борт «Индевра» шесть человеческих голов, на которых еще сохранились волосы и кожный покров, но уже лишенные мозга, так как дикари считали его особым лакомством. Плоть была дряблой, и скорее всего туземцы пропитали ее каким-то особым составом, так как запах не чувствовался абсолютно. Бенксу удалось заполучить один из этих отвратительных трофеев, но прежде пришлось долго уговаривать владельца расстаться со своим сокровищем.

Все последующие дни были посвящены изучению местности. Поднявшись на вершину одной из высоких гор, Кук увидел широкий пролив, которому он дал имя Королевы Шарлотты, а также и берег другого острова (ныне этот пролив носит имя Кука).

Теперь Куку стало ясно, что он достиг оконечности того острова, вдоль берегов которого он недавно проследовал. Сейчас же перед ним встала задача: посетить и обследовать тот остров, что он только что открыл на юге.

Вскоре начался сильнейший шторм. На борту «Индевра» был объявлен общий аврал, так как ветер и течение влекли судно прямо на скалы. Кораблю был нанесен значительный ущерб, но все же Кук принял решение пройти вдоль берега земли, которую туземцы называли землей Тови-Поенамму.

После долгого и трудного плавания, когда «Индевр» постоянно держался в двух-трех милях от берега, лавируя среди коварных рифов, экспедиция достигла точки, которую Кук посчитал южной оконечностью Новой Зеландии и назвал Южным мысом (это была оконечность острова Стюарта). Достигнув этой точки, Кук тотчас же взял курс на север, чтобы пройти вдоль западного побережья острова и таким образом завершить плавание вокруг Новой Зеландии. Совершив сие великое деяние, Джеймс Кук привел «Индевр» обратно в пролив Королевы Шарлотты и восполнил запасы пищи и пресной воды перед долгим плаванием к родным берегам.

В инструкциях, полученных Куком от лордов Адмиралтейства, говорилось, что целью экспедиции является не только проведение астрономических наблюдений, но и поиск новых земель. Желая как можно лучше справиться и с этой задачей, Кук решил возвращаться в Англию через Океанию.

Прежде чем приступить к рассказу о втором периоде плавания «Индевра», я хотел бы познакомить читателя с некоторыми выдержками из довольно длинного и обстоятельного доклада Кука, в котором он описывает жителей только что им открытых и преподнесенных в дар британской короне новых территорий. Я полагаю, это будет весьма занимательное чтение.

Итак, вот что пишет о новозеландцах великий мореплаватель:

«В основном они питаются рыбой и съедобными растениями, заменяя хлеб корнями папоротника, иногда, правда, едят и себе подобных, но это скорее исключение, чем правило. Мы видели на острове и небольшие плантации, где почва была очень хорошо обработана, росли же там батат и тыквы.

Женщины раскрашивают свои лица, применяя охру и растительное масло и нанося их на щеки и лоб, так что тот, кто вздумает поцеловать приглянувшуюся ему красавицу, получит вместе с поцелуем свою долю краски. Должен признать, что носы многих наших матросов красноречиво свидетельствовали о том, что местные красотки ничуть не возражали против столь фамильярного обхождения.

Новозеландцы любят смазывать свои волосы жиром, причем используют для этих целей зачастую прогорклый жир, что делает их крайне неприятными для обоняния европейцев. Пожалуй, здесь они могут поспорить с готтентотами. Их шевелюры отнюдь не свободны от различных паразитов, хотя мы имели возможность убедиться в том, что туземцы умеют пользоваться расческами, сделанными из кости или дерева. Иногда дикари втыкают эти гребни в волосы и так и ходят целыми днями, считая гребень украшением, что, впрочем, роднит их с английскими дамами, ибо мода на гребни существует в Англии и по сей день.

Мужчины носят обычно небольшую бороду, волосы же зачесывают наверх и связывают на макушке в пучок, куда втыкают, каждый на свой лад, несколько птичьих перьев. Встречали мы и таких щеголей, у которых концы перьев спускались по обе стороны лица до середины щек, что, на наш взгляд, делало их лица безобразными.

У некоторых женщин волосы коротко подстрижены, а у некоторых — довольно длинные и ниспадают на плечи.

На телах туземцев, как мужчин так и женщин, мы заметили черные пятнышки, называемые на местном наречии «амоко». Украшая себя таким образом, новозеландцы используют способ, известный на Таити и называемый татуировкой. На телах мужчин гораздо больше таких знаков, чем на телах женщин, ибо новозеландские красавицы наносят краску только на губы. Правда, у некоторых мы видели маленькие черные пятнышки и на других частях тела. Мужчины же, похоже, каждый год прибавляют какую-нибудь новую деталь к этим странным украшениям; таким образом, у некоторых из них, достигших почтенного возраста, тела с головы до пят были почти полностью покрыты густой сетью черных точек.

Кроме татуировки, на телах туземцев мы видели и другие необычайные украшения, способ нанесения которых на кожу остался нам неизвестен. Представляют же они собой сеть тончайших надрезов (похожих на первый взгляд на годовые круги на срезе молодого дерева). Края этих надрезов раскрашены все той же черной краской. Таким образом, вид у этих украшений просто устрашающий и отвратительный. Но у туземцев они в большой моде, так что лица стариков почти сплошь усеяны такими знаками отличия. У юношей мы видели надрезы только в области губ, так же, как и у женщин. У людей чуть постарше обычно бывают еще надрезы на щеках и над бровями. С возрастом количество этих украшений все возрастает, а вместе с ним возрастает и почтение, с коим относятся к щедро украшенному старцу его соплеменники.

Обезображенные татуировкой и надрезами лица внушали нам отвращение, ибо мы считаем, что нельзя так уродовать лицо человека, созданного Великим Творцом по своему образу и подобию. Однако мы не могли не восхищаться тем, как искусно и умело наносят новозеландцы эти хитрые узоры на кожу. А ведь сделать это очень сложно, так как на лицах мы обычно видели закрученные спирали, причем узор на одной стороне лица в точности повторялся на другой.

Узоры на остальных частях тела напоминают переплетенные растения. Такие узоры мы встречаем на предметах, созданных руками старых мастеров чеканки или на хитросплетениях филиграни. Однако, присмотревшись внимательно, мы обнаружили, что у туземцев воистину богатейшее воображение, ибо среди сотен людей, у которых на первый взгляд узоры были идентичны, мы не нашли даже двоих, у коих они на самом деле при ближайшем рассмотрении оказались бы одинаковыми.

Но и этих украшений туземцам мало. Они наносят на кожу охру. Некоторые натираются сухой краской, другие же смешивают ее с жиром и рисуют на теле большие круги и полосы. Таким образом, невозможно даже коснуться этих размалеванных тел, чтобы не испачкаться.

Одеяние же жителей Новой Зеландии, на взгляд европейца, относится к разряду наиболее диковинных и примитивных из всех, что нам доводилось видеть до сих пор. Сделано оно из листьев растения, похожего на шпажник. Островитяне разрезают длинные листья на несколько узких лент, высушивают и переплетают, создавая таким образом некое подобие ткани, нечто среднее между циновкой и грубым холстом. Концы листьев, размером в шесть — восемь дюймов, торчат из «ткани» там и сям и делают ее похожей на те соломенные циновки, что мы видим у себя дома в Англии.

Одеяние же представляет собой обычно два куска этой «ткани», если ее можно так назвать. Один кусок при помощи веревки крепится на плечах и ниспадает до колен. На конец веревки туземцы помещают нечто вроде костяной иглы, которая соединяет два конца этого «плаща» и удерживает их в таком положении. Второй же конец «ткани» оборачивают вокруг бедер, и спускается он почти до пят.

Мужчины надевают нижнюю часть одеяния только по особым случаям. Когда же они не имеют на себе ничего, кроме верхней части своего традиционного одеяния и им приходится по какой-либо причине присесть на корточки, то они становятся похожи на покрытые соломой домишки. Хотя это «покрывало» весьма неприглядно на вид, следует признать, что сей род одежды вполне соответствует условиям жизни туземцев, которые зачастую ложатся спать под открытым небом и не имеют иной защиты от дождя, кроме сплетенного из сухих листьев «плаща».

Средства передвижения по морю, созданные руками туземцев, свидетельствуют о том, что местные жители очень хорошо умеют обрабатывать дерево. Боевые пироги вмещают до 50 хорошо вооруженных воинов, и длина этих судов достигает 80 футов. Пироги всегда богато украшены резьбой, на бортах же специальным клеем крепится бахрома из черных перьев.

Самые малые пироги всегда снабжены балансирами, чтобы было легче удерживать равновесие, иногда они даже соединяются по две вместе. Пироги, предназначенные для рыбной ловли, несколько отличаются по виду от боевых, ибо на таких лодках, на носу и на корме, мы видели фигурки отвратительных гримасничающих человечков, страшно уродливых, с глазами, сделанными из белых ракушек.

Так как причиной всех болезней является невоздержанность в еде и недостаточность моциона, то нас не должно удивлять, что туземцы, часто страдающие от недоедания и вынужденные совершать ежедневно длительные походы в поисках пищи, отличаются отменным здоровьем. Всякий раз, когда мы посещали туземные деревни, малые дети и дряхлые старики, мужчины и женщины собирались вокруг нас и смотрели с тем же любопытством, с коим мы взирали на них. И ни разу мы не заметили в толпе ни единого человека, страдающего какой-либо болезнью, а среди тех, кого мы видели обнаженными, мы ни разу не заметили ни одного хотя бы с малейшими признаками сыпи, прыщей и гнойников».

Следует сказать, что привычные к войне и видящие в каждом чужеземце только врага, а может быть, и животное, предназначенное для бойни, туземцы вознамерились было напасть на моряков с «Индевра». Но, убедившись в собственной слабости и в превосходящей силе противников, они оставили свои попытки. Поняв же, что моряки избегают применять оружие, дикари, уже знакомые с этими страшными «палками» белых и с их смертоносной силой, стали обращаться с англичанами как с истинными друзьями и все оставшееся время вели себя поразительно лояльно.

Взяв на борт достаточный запас воды, продовольствия и топлива, капитан Кук приказал 31 марта 1770 года поднять якорь и взять курс на запад, а 19 апреля на 37°68′ южной широты и 210°39′ западной долготы[45] по Гринвичу была обнаружена суша. Кук, однако, не мог проверить, была ли эта земля тем большим островом, который был обозначен на карте как открытый Абелем Тасманом и названный Землей Ван-Димена.

«Индевр» продолжал свой путь, и вскоре моряки увидели «большую землю», которую так долго искали европейцы. Туземцы встречались редко, к тому же они, завидев английский корабль, тотчас же убегали. Однако в один прекрасный день ступившим на сушу матросам удалось поймать несколько пытавшихся бежать аборигенов. Они были вооружены длинными и тонкими пиками с наконечниками из заостренных осколков камней или заточенных костей. Кроме того, у них имелось не виданное ранее англичанами оружие, представлявшее собой изогнутый плоский кусок, дерева, напоминавший кривую саблю. То был знаменитый бумеранг, странное и ужасное оружие, которое туземцы метали с поразительной ловкостью, в то время как у моряков, пытавшихся научиться управляться с этим предметом, ничего не получалось.

Лица аборигенов были выкрашены белой краской, а на их черных, цвета сажи, телах виднелись белые полосы, которые издали можно было принять за кожаные ремешки, так как находились они в тех местах, где у европейцев обычно расположена портупея. Такие же широкие белые полосы были на запястьях туземцев и на ногах, чуть ниже колен.

Место для высадки здесь было совсем неподходящее, поэтому Кук повел «Индевр» вдоль берега и немного погодя, ступив на сушу, попытался приручить туземцев, которые оказались самыми дикими из всех, что ему доводилось встречать прежде. Англичане бросали дикарям гвозди, раковины-жемчужницы, всякие безделушки, до которых жители Океании всегда были большими охотниками. Но обитатели этих мест повели себя иначе, и их поведение было столь враждебно, что даже возникла угроза самой жизни пришельцев. Поэтому англичане попытались как следует напугать воинственных туземцев и несколько раз выстрелили в воздух. От звуков выстрелов аборигены пришли в неописуемый ужас и в страхе разбежались, но тотчас же вернулись. Причем на сей раз они вели себя еще более нагло и вызывающе, так как выстрелы не причинили им никакого вреда. Они принялись метать в англичан камни и копья, да так ловко, что те едва-едва успевали уворачиваться и были вынуждены на сей раз стрелять по орущей толпе. Один из туземцев был ранен в ногу, и свирепые воины вновь бросились врассыпную, издавая звуки, похожие на рычание диких зверей.

Несколько матросов отважились отправиться в глубь суши и обнаружили жалкую хижину, где аборигены хранили большое количество копий. Туземцы больше не показывались. Вероятно, все эти воинственно настроенные мужчины с кожей цвета сажи спрятались в густых зарослях и отсиживались там, пока англичане наполняли большие бочки пресной водой и втаскивали их в шлюпку. Больше никаких неприятностей в этот день не случилось.

Если местные жители были на первый взгляд весьма малопривлекательны и даже уродливы, то птицы и насекомые, встречавшиеся здесь на каждом шагу, просто поражали своей красотой, так же как и растения, изумлявшие англичан своей ярчайшей зеленью, мощью побегов и невероятным количеством плодов. Природа была столь пышна и изобильна, что капитан Кук решил назвать этот цветущий рай Ботаническим заливом (Ботани-Бей). Впервые подданные британской короны увидели здесь деревья, выделявшие какой-то красноватый сок (скорее всего, то были эвкалипты). На вершинах этих гигантов, в их зеленых кронах, без умолку трещали, вопили и свистели мириады попугаев всех цветов и размеров.

Прямо у берега залива матросы поймали огромного ската, весившего более четырехсот фунтов[46], и убили дрофу, которая, по общему мнению, оказалась самой вкусной, самой нежной дичью, какую англичанам удалось отведать после отплытия от родных берегов.

«Индевр» покинул Ботани-Бей 6 мая, и никто тогда не мог предположить, что с этого момента начинается славная история огромного континента, который ныне является истинным лицом Океании. Корабль продолжил свой трудный и опасный путь вдоль незнакомых берегов. В прибрежных водах постоянно встречались рифы и коварные отмели, что каждую минуту грозило судну гибелью.

Эта часть побережья Австралии получила название Нового Южного Уэльса.

Двадцать пятого мая «Индевр» пересек тропик Козерога[47], а 29 мая Кук приступил к поиску места, где можно было бы стать на якорь и отремонтировать корпус корабля.

Все шло хорошо, но 10 июня, ночью, судно наскочило на риф и застряло на нем, получив большую пробоину. Положение было отчаянным. Все попытки освободить судно поначалу были тщетны. Напрасно моряки выбросили за борт пушки, бочки с порохом, балласт;[48] напрасно спустили на воду все шлюпки — корабль, казалось, намертво застрял на остром выступе, так как несчастье случилось во время прилива.

В течение целых суток вся команда яростно, до изнеможения работала, откачивая насосами воду. Во время следующего прилива благодаря находчивости Кука, придумавшего хитрый маневр, морякам удалось спасти «Индевр», правда, ценой потери части обшивки. Пробоину кое-как заделали, и спасенный «Индевр» почти чудом добрался до большого залива, где и встал на якорь для основательного ремонта. В залив, где стоял «Индевр», впадала река, которую Кук назвал именем своего корабля.

Пока матросы ремонтировали корабль, некоторые члены экспедиции вступили в контакт с туземцами и нашли, что местные жители настроены гораздо менее враждебно, чем те, что встречались им ранее.

Как написано в докладе Кука, обитатели этих мест были среднего роста, с очень маленькими руками и ногами, чернокожие, коротко стриженные, причем волосы росли у них не очень обильно, и у одних они были прямые, а у других — вьющиеся. Тела туземцев во многих местах были выкрашены красной краской, а у одного из них над верхней губой и на груди красовались белые полосы. Черты лица у них были довольно тонкие и даже приятные, глаза — живые и блестящие, зубы — белые, а голоса — нежные и мелодичные.

Ученые, входившие в состав экспедиции, совершили несколько походов в глубь неведомой земли, где встретили невиданных животных и растения, абсолютно неизвестные науке. Им удалось поймать опоссумов, кенгуру, волков, кускуса, какаду, иволгу, изумительных по красоте диких голубей и попугаев всех цветов радуги.

Когда ремонт подводной части судна был завершен, Кук принял решение как можно скорее вернуться в Англию, так как припасов у него оставалось всего лишь на три месяца. С огромным трудом ему удалось найти проход в барьере, образованном рифами, ибо эта цепь скал тянулась вдоль всего побережья и об нее с ревом разбивались волны. Дважды «Индевр» был на краю гибели, и моряки сумели спасти корабль только благодаря своему мужеству, хладнокровию, железной дисциплине и великому мастерству.

Несмотря на вновь и вновь возникавшие на пути коварные рифы, которых в прибрежных водах были сотни и тысячи, Куку удалось 21 августа достичь самой северной точки Новой Голландии, которой он дал название мыса Йорк[49]. Он еще раз высадился на берег, поднял английский флаг и торжественно провозгласил именем короля Георга III всю территорию от 38° южной широты до 10°40′ южной широты британским владением. В завершение сей церемонии был произведен артиллерийский салют из всех орудий «Индевра».

Кук повел свой корабль в Торресов пролив, прошел мимо небольших островов, назвав их в честь своего предшественника, английского капитана Уоллиса, и направился к Новой Гвинее, где, к своему великому сожалению, не смог пристать к берегу из-за сильного шторма. «Индевр» прошел мимо острова Тимор и наконец прибыл в Батавию, где вновь пришлось заняться ремонтом корпуса, так как из-за течи осадка судна ежедневно увеличивалась на восемь дюймов. Капитан Кук понимал, что они просто чудом добрались до порта, и не уставал благодарить за это Бога.

Однако обстановка в столь нездоровом месте, как Батавия, оказалась для команды воистину роковой. Большая часть матросов, офицеров и членов экспедиции заболели лихорадкой, многие умерли, в том числе врач и таитянин Тупиа, так и не увидевший чудес Европы.

Капитан Кук хотел поскорее покинуть места, столь опасные для ослабленных долгим и тяжелым плаванием людей, но ремонт затянулся, и англичане смогли поднять паруса только 27 декабря, а уже 5 января[50] они достигли острова Принсес, где должны были пополнить припасы. Здоровье членов экипажа внезапно ухудшилось, и еще 23 человека стали жертвами тропической лихорадки, в том числе и господин Грин, астроном.

Понеся большие потери, капитан Кук дошел до мыса Доброй Надежды, где был вынужден стать на якорь, чтобы дать отдых команде. Затем «Индевр» совершил переход до острова Святой Елены. Наконец после четырехлетнего плавания «Индевр» прибыл в Англию.

Второе плавание капитана Кука[51]

В Англии по достоинству оценили заслуги прославленного моряка, подарившего британской короне новую огромную колонию. Кук получил повышение в чине, стал капитаном III ранга, и его имя передавалось из уст в уста, а вскоре стало известно не только в Англии, но и во всем мире.

Но не в характере отважного капитана было возлежать на столь дорогой ценой заработанных лаврах. Несмотря на огромную значимость результатов, полученных в ходе кругосветного плавания «Индевра», гипотеза существования большого Южного континента не была до конца доказана, но и не была опровергнута. Закон симметрии, столь почитаемый современниками Кука, требовал наличия в Южном полушарии материка, сходного по размерам с Африкой или двумя Америками. Ученые того времени, причем из числа тех, кто пользовался большим авторитетом в научных кругах, не желали отказаться от теории, горячими поклонниками которой они являлись.

Вследствие всего вышесказанного правительство Англии приняло решение организовать еще одну экспедицию в Океанию. Перед мореплавателями ставилась задача проведения научных исследований, но, разумеется, прежде всего правительство имело в виду возможность расширения колониальных владений. Само собой подразумевалось, что командование должно было быть возложено на знаменитого мореплавателя, который в то время делал все возможное, чтобы опубликовать воспоминания о своем плавании и доклад о наблюдениях за Венерой.

Так как «Индевр» был уже явно непригоден для нового плавания, Адмиралтейство купило два крепких, надежных судна, имевших не очень большое водоизмещение, но все же способных взять на борт достаточное количество продовольствия, топлива, воды и боеприпасов в соответствии с числом членов экипажа и предполагаемой продолжительностью плавания.

Одним из этих кораблей, под названием «Резолюшн» («Решительность»), грузоподъемностью 462 тонны, командовал Джеймс Кук. Капитаном второго судна, под названием «Адвенчер» («Приключение»), был назначен Тобайас Фюрно, служивший ранее на судне капитана Уоллиса в чине лейтенанта. В состав команды входили офицеры и боцманы, совершившие плавание на «Индевре».

Перед выходом в море была тщательно проверена оснастка судов, столь же большое внимание руководитель экспедиции уделил вооружению и запасам продовольствия. В трюмы были погружены припасы, рассчитанные более чем на двухгодичное плавание. Не забыл знаменитый покоритель стихий взять различные медикаменты, в том числе и самые известные в те времена противоцинготные средства. На корабли были погружены также пронумерованные части судов грузоподъемностью 20 тонн, которые могли бы быть собраны в том случае, если бы один из кораблей потерпел крушение и пошел ко дну.

В состав экспедиции входили: художник-пейзажист Джемс У. Ходжес, два астронома, Уолс и Бейли, два натуралиста, Иоганн Рейнгольд Форстер и его сын Георг[52], взявшие с собой лучшие инструменты для наблюдений, какие только можно было достать в те времена.

Короче говоря, ни одна мелочь не была оставлена без внимания, и сделано было все возможное и невозможное для того, чтобы обеспечить успех новой кампании по исследованию Океании.

В своих мемуарах Кук писал:

«Я получил в Плимуте инструкции, подписанные лордами Адмиралтейства 25 июня 1772 года. Мне было предписано как можно скорее дойти до острова Мадейра, взять там на борт достаточный запас вина и следовать к мысу Доброй Надежды. Там я должен был встать на якорь, чтобы дать отдых команде и пополнить запасы воды, топлива и продовольствия, а затем взять курс на юг и попытаться найти мыс Сирконсисьон, открытый, как говорят, господином Буве[53] на 54-й параллели, приблизительно в 11°20′ к востоку от Гринвича. В том случае, если бы я нашел эту землю, я должен был убедиться в том, остров это или материк. Если “Земля Обрезания” оказалась бы частью материка, мне предписывалось сделать все возможное, чтобы пройти как можно дальше вдоль его берегов и наносить на карту береговую линию, а также производить всяческие наблюдения, записывая сведения, которые могут оказаться полезными для мореплавания, торговли и развития естественных наук.

Мне было также рекомендовано оценивать разум, характер и количество местных жителей, если таковые там окажутся, и прибегать ко всем возможным и достойным методам для установления добрых отношений с туземцами и заключения с ними дружественных союзов.

В инструкциях говорилось о том, что мне следует попытаться исследовать океанские просторы к востоку или к западу от этой точки в поисках новых земель, в зависимости от обстоятельств, в коих мы будем находиться. Мне предлагалось попробовать приблизиться, насколько это будет возможно, к Южному полюсу и следовать этим курсом так долго, как только позволят состояние судов, здоровье команды и запасы продовольствия. Мне было рекомендовано всегда заботиться о том, чтобы иметь на борту такие запасы, которые позволили бы мне дойти до любого известного порта, где я мог бы их восполнить для возвращения в Англию.

В инструкциях содержалось указание на то, что если “Земля Обрезания” окажется островом, я должен буду определить его точное местоположение, а затем взять курс на юг и плыть в этом направлении до тех пор, пока у меня останется хотя бы малейшая надежда обнаружить Южный континент. Если же я не найду в предполагаемом месте “Землю Обрезания”, я должен буду поступить точно так, как и в вышеупомянутом случае. Мне предлагалось впоследствии повернуть на восток с целью обнаружения островов, которые могут располагаться в этой части Южного полушария.

Лорды Адмиралтейства предлагали мне постоянно держаться в высоких широтах и как можно ближе подойти к полюсу. Таким образом, я должен был совершить кругосветное плавание, вернуться к мысу Доброй Надежды, а уже оттуда направиться в Англию».

Кук снялся с якоря 13 июля 1772 года[54]. Все то же вещее 13 число! 29 июля он был уже у Майдеры, 11 августа — у островов Зеленого Мыса, а 30 октября — в Кейптауне, у мыса Доброй Надежды, в тогдашней голландской колонии. От губернатора-голландца он узнал, что в марте в порт заходили два французских корабля под командованием капитана Мариона, отправившиеся в море на поиски новых земель. Здесь, в Кейптауне, к экспедиции присоединился еще один ученый-натуралист, швед Спаррман, ученик Линнея[55], чья помощь оказалась весьма полезной.

Корабли снялись с якоря 22 ноября и направились прямо на юг в поисках мыса Сирконсисьон, следуя инструкциям, полученным начальником экспедиции. Пять дней спустя налетел сильнейший шторм и отнес «Резолюшн» и «Адвенчер» далеко к востоку, так что поиски таинственной земли стали невозможны. Внезапно так похолодало, что почти все животные, взятые на борт обоих судов, заболели и передохли. Уже 11 декабря показались первые дрейфующие льдины невиданных, гигантских размеров, высотой до 200 футов, шириной и длиной, соответственно, 400 и 2000 футов. Матросы, одетые в теплую одежду и меховые шапки, предусмотрительно захваченные Куком, своим видом походили на членов экспедиции к Северному полюсу и точно так же занимались ловлей китообразных, обитающих в этом краю вечных льдов.

В конце концов случилось то, что и должно было случиться: 14 декабря огромное ледяное поле преградило путь на юг. Корабли долго шли вдоль ледяной кромки, чтобы убедиться в том, что вечные льды нигде не примыкают к какой-либо суше. Хотя тогда и была середина лета (по меркам Южного полушария), приходилось опасаться, что корабли могут оказаться зажатыми во льдах, как это иногда случается с китобойными судами, которые по какой-либо причине задерживаются в море после летней кампании. Однако Кук продолжал строго следовать полученным инструкциям и пошел вдоль меридиана, где, по сведениям капитана Буве, должен был находиться мыс Сирконсисьон. Но в указанном районе Кук не нашел никаких признаков суши и сделал вывод, что если эта земля и существует в действительности (а так оно и есть на самом деле), то это остров, причем очень незначительных размеров.

Итак, у капитана Кука больше не было причин предполагать наличие большого континента в этих широтах.

С 1 февраля по 15 марта 1773 года Кук упорно стремился приблизиться к Полярному кругу и пересечь его, но ему мешали холодные дожди, снег и плавучие горы льда, получившие название айсбергов[56]. Твердо уверившись в том, что позади нет никакой сколь-нибудь значительной суши, Кук повернул к северу и пошел к Новой Зеландии, где должен был встретиться с «Адвенчером», так как месяц назад корабли разошлись в густом тумане.

Двадцать шестого марта «Резолюшн» вошел в залив Даски, а 18 мая — в пролив Королевы Шарлотты, где его уже в течение полутора месяцев ожидал «Аднвенчер».

Кук сделал одно очень доброе дело, за которое его должны были бы очень и очень благодарить туземцы: он приказал выпустить на берег в малонаселенном месте барана и овцу, козу и козла, двух супоросных свиноматок, пять гусей, а также повелел вскопать небольшой клочок земли и посеять семена овощных культур. Куку показалось весьма странным, что по сравнению с его первым плаванием на острове было очень мало туземцев. И действительно, количество местных жителей, похоже, уменьшилось на две трети, и было непонятно, то ли они вымерли, то ли по каким-то причинам покинули родные края.

Первого августа оба корабля находились на 25° южной широты и 134° западной долготы. К тому времени экспедиция обнаружила множество еще не нанесенных на карту атоллов, о которых Кук в своем докладе написал так:

«Плоские острова, которыми изобилует Южное море в районе между тропиками Рака[57] и Козерога, едва-едва возвышаются над уровнем моря (не более чем на величину веретена корабельного якоря[58]), причем внутренняя их часть иногда бывает расположена даже ниже уровня моря. Очень часто они имеют форму круга или овала, в середине располагается водоем, наполненный морской водой, а глубина у их берегов столь велика, что ее невозможно измерить. Растительность этих островов очень бедна, и кокосовые пальмы — самое лучшее из всего, что произрастает на них. Несмотря на чрезвычайно малые размеры атоллов и их крайне скудные почвы, почти все они обитаемы. Сказать, каким образом были заселены эти острова и откуда пришли их нынешние обитатели, крайне затруднительно».

Следует сказать, что это описание атоллов, данное Куком, весьма неполно, так как члены экспедиции, в том числе и ученые-натуралисты, похоже, даже не подозревали, какую роль в создании этих крохотных участков суши сыграли кораллы.

Пятнадцатого августа Кук узнал очертания острова Оснабрюк и направился к заливу Оаити-Пиха, где рассчитывал пополнить припасы, прежде чем пойти к Матаваи, уже известному ему по первому плаванию удобному месту стоянки.

На Таити островитяне встретили англичан очень радушно. Кук увидел почти всех, с кем познакомился три года назад, и эти славные люди оказали дружеский прием человеку, которого хорошо запомнили.

Стоянка на Таити была непродолжительной. Через две недели оба корабля подошли к острову Хуахине, где нашелся молодой человек по имени Омаи, упросивший капитана Фюрно разрешить ему подняться на борт «Адвенчера» и отправиться в Англию.

Далее корабли прошли мимо островов Херви[59] и 2 октября бросили якорь у острова Мидделбург (Эуа). Здесь англичане впервые увидели, как островитяне готовят напиток кава. Все было очень просто: берут корешки особых растений, тщательно их пережевывают, выплевывают полученную массу в чашку, заливают водой и ждут, когда напиток забродит. Подают сей океанийский нектар в кубках, свернутых в виде рожка из листьев. И как было отказаться? Пришлось героическому руководителю экспедиции собрать все свое мужество и выпить полный «кубок», с почтением преподнесенный ему предводителем туземцев.

Корабли посетили острова Амстердам (Тонгатабу), затем 9 октября подошли к острову Пилстарт, открытому Тасманом, и наконец 21 октября встали на якорь в заливе Ханке, в Новой Зеландии.

Тридцатого октября, вскоре после выхода из залива, во время сильного шторма, Кук потерял из виду «Адвенчер», и корабли во время плавания так больше и не встретились.

Лишившись своего собрата, «Резолюшн» покинул Новую Зеландию 27 ноября и направился к югу, чтобы совершить еще одну попытку пробиться сквозь ледовые поля и как можно ближе подойти к Южному полюсу. Второе путешествие в страну вечных льдов оказалось намного тяжелее первого, так как команда уже была изнурена столь долгим плаванием. Моряков валили с ног различные болезни, в том числе появилась и цинга, несмотря на все принятые меры предосторожности. Сам Кук очень серьезно заболел, у него было нечто вроде желтухи.

Несмотря на плохое состояние команды и капитана, «Резолюшн» дошел до 66-й параллели, не встретив на своем пути ничего, кроме дрейфующих айсбергов. Наконец, уверившись в том, что если и существует Южный континент, то он практически недоступен из-за вечных льдов, Кук посчитал, что его миссия выполнена, и, ко всеобщему удовольствию, отдал приказ взять курс на север. 11 марта «Резолюшн» подошел к острову Пасхи, открытому Роггевеном.

Англичан, как и когда-то голландцев, прежде всего поразило огромное количество гигантских статуй, грубо вырубленных из камня. Эти каменные истуканы виднелись там и сям на золотом песке пляжей. Как отметили спутники Кука (да и сам капитан был того же мнения), эти уродливые исполины не были творением рук современных обитателей острова Пасхи. Кстати, сами туземцы не обращали на каменные изваяния никакого внимания, а жили бок о бок с ними, как будто то были самые обыкновенные каменные глыбы, и не выказывали к ним никакого почтения.

Отважные путешественники обследовали остров и везде находили гигантских истуканов: в расселинах скал, в оврагах, на склонах холмов. Некоторые стояли, грозно выпрямившись во весь рост и обратив к небу свои высоколобые лица с плохо отесанными носами, с едва намеченными круглыми глазами, узкими ртами и длиннющими ушами. Сказать по правде, их можно было принять за черновые наброски, сделанные руками каких-то очень неумелых детей. Некоторые же статуи, когда-то тоже стоявшие, рухнули на землю и теперь лежали на песке, уставившись в небо незрячими глазами. Встречались морякам и незаконченные работы: едва лишь вытесанные из цельного камня грубые заготовки, у которых были только намечены контуры.

Седьмого апреля Джеймс Кук, страдавший от новых приступов своей болезни, добрался до Маркизских островов, открытых испанцем Менданьей[60], где нога европейца не ступала в течение восьмидесяти лет.

Отдых на Маркизских островах был недолгим. 13 апреля 1774 года Кук приказал поднять якорь и направился к Таити. По пути он открыл архипелаг Туамоту, высадился на острове Тиукеа, открытом его соотечественником Байроном[61], и с большим трудом пополнил там припасы, так как туземцы, казалось, затаили злобу против пришельцев, посетивших остров десятки лет назад и натворивших много бед. Дикари, похоже, вообще не питали доверия к людям с белой кожей.

Однако, подойдя к другой оконечности острова, Кук встретил гораздо более теплый прием. Аборигены, следуя новозеландскому обычаю, пришли приветствовать англичан и в знак особого уважения потереться с ними носами о носы.

Следуя далее своим курсом, Джеймс Кук открыл и нанес на карту множество островов, относящихся к архипелагу Туамоту, изобилующему коварными рифами. Он увидел также так называемые «Гибельные острова», где Роггевен потерял корабль, и дал им название островов Паллисера[62].

Прибыв на Таити 21 апреля, Кук ненадолго остановился в бухте Матаваи, а затем отправился к острову Хуахине, где восполнил припасы. Пройдя мимо некоторых островов, открытых Уоллисом, славный исследователь 20 июня открыл скалистую и гористую землю, названную им островом Дикарей, что вполне объяснялось нелицеприятным приемом, оказанным англичанам местными жителями (сейчас это остров Савидж)[63].

После общения с любезными и радушными таитянами моряки утратили бдительность, поэтому Кук, Спаррман и несколько офицеров высадились на остров. К счастью, их сопровождали хорошо вооруженные матросы. Как только англичане оказались на берегу, тотчас же из зарослей появились туземцы и безо всякой видимой причины обрушили на пришельцев град стрел, дротиков и камней. Спаррман был ранен в руку, а Кука едва не проткнули копьем…

Покинув эти негостеприимные края, «Резолюшн» взял курс на запад и посетил остров Прокаженных[64], остров Аврора[65], остров Пентекост[66], а также остров Малликолло[67], где англичане вступили в ожесточенную схватку с туземцами. В какой-то момент положение стало настолько угрожающим, что пришлось даже палить из пушек, и только грозный голос корабельной артиллерии образумил островитян. Этот гром небесный, загремевший по воле белых, заставил местных жителей угомониться, и Кук смог спокойно пополнить запасы топлива и пресной воды, что всегда было главной заботой знаменитого мореплавателя. Он покинул место стоянки 23 июля, назвал его Порт-Сандвич в честь одного из лордов Адмиралтейства[68].

Как только «Резолюшн» снялся с якоря, у членов команды появились признаки острого отравления: колики в животе, тошнота, головная боль, ломота в суставах. Кук и другие члены экспедиции не без оснований полагали, что причиной отравления стали огромные рыбины, выловленные в бухте, а затем приготовленные коком[69]. Одна из собак, а также попугай, отведавшие сего лакомства, подохли на следующий день. Принятые меры по прочистке желудков членов команды помогли, однако, спасти людей, так что для моряков все кончилось благополучно.

После Малликолло Кук открыл еще несколько небольших островов и 5 августа прибыл к острову Танна, где находится действующий вулкан[70]. Туземцы, являвшиеся явно поклонниками каннибализма, повели себя сначала крайне агрессивно, но, познакомившись с убойной силой огнестрельного оружия и услышав грохот пушек, были вынуждены смириться. Однако они ни за что не желали, чтобы пришельцы приближались к вулкану, а также к горячему источнику, открытому Форстером во время краткой, но небезопасной экскурсии по острову.

Как и на всех островах этого региона, на Танне в изобилии росли кокосовые пальмы, хлебные и мускатные деревья, смоковницы (фиговые деревья) и другие полезные растения, которые не были известны натуралистам Форстеру и Спаррману. Здесь также встречались батат и дикий ямс.

Покинув остров Танна 20 августа, Кук продолжил плавание около Новых Гебрид, открыл еще несколько островов, нашел Землю Святого Духа, виденную де Киросом, а затем обнаружил залив Сан-Фелипе-и-Сантьяго, нанесенный когда-то на карту знаменитым испанцем. Обойдя множество островов, Кук дал архипелагу название «Новые Гебриды».

Четвертого сентября Кук совершил еще одно чрезвычайно важное открытие: обнаружил Новую Каледонию, о существовании которой мореплаватели того времени даже не подозревали. «Резолюшн» пошел вдоль барьерного рифа[71], наличие которого столь характерно для большинства островов Тихого океана, осторожно проследовал мимо острых скал и, воспользовавшись внезапно открывшимся широким проходом, приблизился к берегу. На первый взгляд этот край островов, поросших сухой белесой травой, показался бедным, малоплодородным и очень унылым. Среди моря травы там и сям к небесам возносили свои кроны странные деревья с белыми стволами.

Вскоре, однако, одиночеству англичан, загрустивших было у пустынных берегов, был положен конец. Показались очень красивые пироги, ведомые опытными гребцами. Туземцы, привлеченные видом огромных кораблей, без устали выражали свое восхищение и проявляли неуемное любопытство. Некоторые даже бесстрашно поднялись на борт британского судна и на каждом шагу выказывали безграничное удивление при виде всяких диковинок. Они продемонстрировали, что отдают предпочтение металлическим предметам и ярким тканям, но остались равнодушны к бусам и зеркальцам. Туземцы выказали также явное отвращение к любой пище, которую им предлагали, кроме ямса. Вид же коз, овец, свиней, собак и кошек, совершенно им доселе незнакомых, привел туземцев в настоящий восторг. В языке островитян, непохожем на диалекты других океанийцев, не было слов для обозначения так поразивших их четвероногих, и они только в немом восхищении гладили собак и кошек.

Среди островитян, похоже, были распространены различные кожные заболевания. Так как климат здесь жаркий, местные жители, не испытывая ни малейшего стыда, довольствовались самой примитивной одеждой, если только вообще короткие юбочки из травы и такие же ленты на животе можно было назвать одеждой. Их длинные уши с безобразно изуродованными, оттянутыми книзу мочками были отягощены очень простыми, грубо сделанными украшениями, которые даже мешали поворачивать голову. В целом же это были, казалось, довольно мирные, безобидные дикари, и руководителю британской экспедиции сначала даже в голову не пришло, что перед ним находятся настоящие каннибалы.

Вот что написал Кук об обитателях Новой Каледонии:

«Они научили нас нескольким словам своего языка, который не похож на язык жителей соседних островов. Туземцы — очень мирный и мягкий нравом народ, но очень апатичный. Они редко сопровождали нас во время экскурсий по острову, предпочитая заниматься своими делами. Если мы оказывались около их хижин и пытались с ними объясниться, они нам отвечали, но если мы проходили мимо и не заговаривали с ними, они не обращали на нас никакого внимания. Разумеется, женщины, как и везде, проявляли большее любопытство, чем мужчины. Местные красавицы прятались в зарослях и тайком наблюдали за нами, но они соглашались приблизиться к нам только в сопровождении мужчин. Казалось, туземцы не сердились на нас, когда мы убивали птиц выстрелами из ружей. Напротив, когда мы приближались к жилищам дикарей, молодые люди выбегали из хижин и показывали нам птиц, так как им нравилось смотреть, как мы стреляем.

Казалось, у островитян было мало забот в это время года, и они предавались праздности, ибо землю они уже обработали и посадили всякие полезные растения, в том числе и бананы, урожая которых следовало ожидать только через год. Может быть, именно поэтому у туземцев было довольно мало провизии, и они не очень были расположены торговать, так как боялись, что не дотянут до следующего урожая. Нам показалось, что этим людям хорошо известны законы гостеприимства, существующие у племен Южных морей, те самые законы, что делают столь полезными для мореплавателей контакты с аборигенами. Мы имели веские основания полагать, что, приди мы в эти места в период сбора урожая, то ушли бы мы от этих берегов с доверху набитыми трюмами».

Несколько дней спустя после прибытия на Новую Каледонию члены экспедиции едва не стали жертвами тяжелейшего отравления, аналогичного тому, что причинило столько неприятностей у берегов Малликолло. Пострадали лишь капитан, а также отец и сын Форстеры.

Кук рассказывал об этом случае вот что:

«Мой секретарь купил рыбину, которую один из местных жителей поймал при помощи остроги в небольшой лагуне, и прислал ее мне на борт корабля. Эта рыба, совершенно неизвестная науке, напоминала луну-рыбу и, по-видимому, относилась к числу тех, что господин Карл Линней называл “тетродонами”[72]. У нее была очень большая безобразная голова. У меня и в мыслях не было, что рыба эта может быть ядовитой, и я распорядился приготовить ее и подать на стол в тот же вечер. К счастью, у наших художников и наших натуралистов ушло очень много времени на то, чтобы нарисовать и описать это чудище, поэтому кок не успел сварить всю рыбу и подал на стол только печень. Я отведал этого блюда, а следом за мной попробовали невиданный деликатес Форстер-отец и Форстер-сын. К трем часам утра мы ощутили невероятную слабость во всем теле. Я почти потерял способность двигаться и чувствовать что-либо до такой степени, что не мог отличить тяжелый предмет от легкого, так что кувшин и гусиное перо казались мне по весу одинаковыми. Пришел наш лекарь и сначала дал нам рвотный порошок. После обильной рвоты у нас сразу выступил пот, и мы испытали невероятное облегчение. Наутро одна из свиней, сожравшая потроха ядовитой рыбы, сдохла. Когда же на борт корабля поднялись туземцы и увидели висевшую на толстой веревке рыбину, они знаками дали понять, что это крайне нездоровая пища, и всячески демонстрировали ужас и отвращение. Следует, однако, сказать, что, когда их соплеменник продавал моему секретарю столь сомнительный трофей, ни один из туземцев не выказал ни малейших признаков отвращения или беспокойства».

Великий оптимист, видевший в людях только хорошее, капитан Кук описал жителей Новой Каледонии как людей крепкого телосложения, высокого роста (что является чистой правдой), культурных и мирных… К тому же он считал, что туземцы — народ очень честный и что они совсем ничего ни у кого не воруют…

Те, кому довелось иметь дело с обитателями Новой Каледонии после Джеймса Кука, придерживаются совершенно иной точки зрения. Следует также отметить, что довольно высокая культура этого племени прекрасным образом уживается с любовью к ближнему, превращенному в рагу. Что же касается того, с каким «почтением» они относятся к чужой собственности, то участники экспедиции д’Антркасто получили веские тому доказательства, точно так же, как и многие другие путешественники, побывавшие на Новой Каледонии впоследствии.

«Большинство туземцев, — отмечает Кук, — относятся к негритянскому или, скорее, к негроидному типу. У них толстые губы, широкие и немного приплюснутые носы, вьющиеся волосы, но только вьющиеся, а не курчавые. Если бы мне пришлось определять происхождение этого племени, то я бы сказал, что оно занимает промежуточное положение между племенем, населяющим остров Танна, и племенем с островов Общества или с Новой Зеландии. Быть может, они есть результат смешения всех трех вышеупомянутых народов, так как язык жителей Новой Каледонии в некотором отношении представляет собой смесь языков довольно резко отличающихся друг от друга народов».

Тринадцатого сентября «Резолюшн» покинул Новую Каледонию, где морякам так и не удалось запастись свежим провиантом. Пришлось идти к Новой Зеландии, в уже знакомый пролив Королевы Шарлотты, где путешественников ждали щедрые дары благодатной земли. Подойдя к Новой Зеландии 18 сентября, Кук пополнил припасы и направился дальше 10 ноября, переправив на берег еще несколько свиней, так как непременно хотел, чтобы эти полезные животные акклиматизировались на островах и расплодились на радость местным жителям и мореплавателям.

«Резолюшн» взял курс на мыс Горн. Следуя этим курсом, Кук не встретил никакой земли, пока не дошел до большого острова, пустынного и дикого, названного по иронии судьбы Огненной Землей.

«Эта часть Америки, — писал Кук, — поразила нас своим унылым видом. Нам показалось, что земля эта состоит из множества маленьких островков, плоских, черных и почти голых. Затем мы увидели высокие скалистые горы, покрытые снегами, почти сползавшими в воду. Этот берег — самое дикое место, какое мне только доводилось видеть».

Вид несчастных обитателей этой скудной земли, питавшихся мясом тюленей и наполнявших свои желудки прогорклым вонючим жиром, вызвал у Кука живейшее сочувствие. Он сочинил несколько прочувствованных фраз, в которых описывал их жалкое состояние и спорил с философами, прославлявшими радости жизни первобытных людей.

Приняв на борт запас воды и топлива, «Резолюшн» обогнул мыс Горн, прошел через пролив Ле-Мер и оказался около Земли Штатов. 4 января 1775 года неутомимый Джеймс Кук приказал лечь на курс зюйд-ост, чтобы исследовать часть океана, где он еще не бывал. Он дошел до земли, вроде бы открытой в 1675 году капитаном Ларошем[73], и провозгласил ее именем короля Георга III британским владением, назвав новую землю в честь своего монарха[74].

Покончив с сим важным делом, Кук, как и во время предыдущих походов в антарктическую зону, направился к юго-востоку и двигался среди дрейфующих льдов так долго, сколько мог.

Было совершенно очевидно, что земли, если они и существуют где-то за Полярным кругом, значат не так уж много, ибо недоступны в течение восьми месяцев в году из-за крайне сурового климата. Самому Куку было ясно, что открытие этих земель не будет иметь никакого практического смысла и что не стоит тратить столько сил и подвергать людей опасности ради крохотных кусочков суши, скованных вечными льдами, даже если таковые и существуют в действительности. Но отважный мореплаватель был рабом долга и желал непременно до конца следовать указаниям, содержавшимся в полученных перед началом плавания инструкциях.

Не найдя столь вожделенного Южного континента, Кук выдвинул гипотезу (нашедшую впоследствии свое подтверждение) о существовании суши в районе Южного полюса, там, где образуются гигантские глыбы льда, дрейфующие по просторам океана.

Двадцать второго марта 1775 года Кук прибыл в Кейптаун, где наконец получил известия об «Адвенчере». Капитан Фюрно, опередивший начальника экспедиции на пути домой, оставил для Кука письмо, в котором информировал его о том, что случилось с «Адвенчером» после того, как суда разошлись. Как следовало из этого письма, на команду «Адвенчера» обрушилось страшное несчастье.

Придя 30 ноября 1773 года в пролив Королевы Шарлотты, капитан Фюрно отправил к берегу шлюпку с матросами под командованием мидшипмена[75] Рау для сбора съедобных растений и плодов. К великому огорчению капитана, люди не вернулись ни вечером, ни на следующий день утром. После продолжительных поисков членам команды «Адвенчера» удалось отыскать остатки разбитой шлюпки, а затем и обувь пропавших. В то же время один из матросов нашел кусок вареного мяса, сначала принятый за собачье, так как англичане не подозревали, что местные жители — каннибалы. Но вскоре была сделана страшная находка: на мокрой от крови гальке стояли двадцать наполненных чем-то корзин, прикрытых сверху листьями и обвязанных лианами. Некоторые корзины были доверху набиты вареным мясом, причем явно человеческим, так как можно было опознать части тел, другие же — съедобными растениями, заменяющими туземцам хлеб.

Последующие поиски привели к тому, что были обнаружены остатки одежды членов команды и отрубленная рука, тотчас же опознанная как последнее, что осталось от матроса Томаса Хилла, так как на коже четко выделялись вытатуированные на таитянский манер две буквы: Т и Х.

Пройдя еще немного по берегу, офицер, возглавлявший группу поиска, заметил четыре пироги и довольно большое количество дикарей, сидевших вокруг костра. Матросы, разъяренные гибелью товарищей, схватили ружья и тотчас же открыли огонь. Они обратили каннибалов в бегство, ранив многих из них.

Приблизившись к костру, англичане онемели от ужаса, ибо их глазам предстало чудовищное зрелище: на песке валялись головы, сердца и легкие их несчастных друзей, а в стороне собаки жадно пожирали внутренности убитых.

Офицер, имевший в своем распоряжении всего десять человек, не имел возможности отомстить за учиненную аборигенами кровавую бойню. К тому же погода портилась, надвигался шторм, а разбежавшиеся было в страхе туземцы опять собрались все вместе, и толпа все прибывала и прибывала. Из соображений элементарной осторожности англичанам пришлось срочно вернуться на «Адвенчер», под защиту корабельных пушек.

Таково было печальное происшествие, поджидавшее капитана Фюрно на обратном пути в Англию. Он покинул Новую Зеландию 23 декабря 1773 года и прибыл к родным берегам 14 июля 1774 года, потеряв в стычке с туземцами одного офицера и девять своих лучших матросов.

Капитан Кук покинул Кейптаун 27 апреля 1775 года и 29 июля вошел в плимутскую гавань после почти трехлетнего отсутствия.

Прежде чем стали известны огромные, поразительные результаты этой тяжелейшей кампании и прежде чем капитан Кук смог отдохнуть от своих тяжких трудов во славу родины, на него обрушились невиданные почести. Через неделю после прибытия в Плимут он был повышен в чине и стал капитаном I ранга, а полгода спустя члены Королевского географического общества приняли его в свои ряды.

Третье плавание и гибель капитана Кука[76]

Третье путешествие, прерванное из-за трагической гибели прославленного мореплавателя, совершалось, в принципе, с целью проведения исследований в арктических водах.

В то время умы и политиков и ученых занимала идея необходимости обнаружить более короткий путь в Восточную Азию вокруг Северной Америки. Идея существования прохода между Атлантическим и Тихим океанами находила немало приверженцев, в том числе и весьма именитых.

Много раз английские моряки пытались найти этот путь в районе моря Баффина и Гудзонова залива, но поиски ни к чему не привели. Чтобы проверить, существует ли этот проход в действительности, а если существует, то судоходен ли он и удобен ли для торговых судов, следовало снарядить солидную экспедицию, и Адмиралтейство приняло решение поставить во главе исследователей Тихого океана капитана Кука. Лорды Адмиралтейства доверили ветерану морей два корабля: уже испытанный всеми штормами «Резолюшн», подчинявшийся малейшему мановению руки своего хозяина, как хорошо объезженная лошадь, и «Дискавери», где капитаном стал Чарлз Клерк, сопровождавший Кука в двух предыдущих плаваниях.

Кук получил от Адмиралтейства инструкции, в которых ему предписывалось сначала идти к мысу Доброй Надежды, затем взять курс на юг, к островам, открытым французами около 48° южной широты[77], примерно на том же меридиане, у которого лежит Маврикий. Посетив этот район и обследовав его, Кук должен был отправиться к Новой Зеландии, если он сочтет это необходимым, пополнить припасы на островах Общества, высадить там таитянина, которого он привез в Англию и покровителями которого были лорд Сандвич и сэр Хью Паллисер[78]. Затем Кук должен был подойти к берегам Новой Англии, миновав холодные арктические воды, Гудзонов залив и море Баффина, и вернуться в Англию путем, который покажется ему наиболее удобным и полезным для развития торговли и мореплавания. Одним словом, программа плавания была очень обширна и интересна, так как предоставляла широкое поле деятельности человеку, на мастерство и знания которого лорды Адмиралтейства всецело полагались.

«Резолюшн» покинул Плимут 12 июля, а «Дискавери» — только 1 августа 1776 года. Оба корабля встретились в Кейптауне и ненадолго задержались там, так как пришлось срочно ремонтировать корпус «Дискавери», а также восполнить припасы, прежде чем отправляться к берегам Новой Зеландии и Таити. 30 ноября английская экспедиция вышла в море, оставив позади голландскую колонию.

Двенадцатого декабря Кук открыл два пустынных и бесплодных острова на 46°53′ южной широты и 37°46′ восточной долготы. Эти острова были впервые замечены в 1772 году французскими мореплавателями Крозе и Марион-Дюфреном. Двенадцать дней спустя англичане обследовали острова, открытые в 1772–1773 годах Кергеленом. Кук констатировал, что описание этих островов, сделанное его предшественником, в точности соответствовало действительности.

Пройдя более 300 лье в густом тумане, оба корабля, каким-то чудом не потерявшие друг друга, прибыли 24 января 1777 года к Земле Ван-Димена и бросили якорь в том же самом заливе, где четыре года назад останавливался капитан Фюрно.

Вскоре к месту стоянки потянулись туземцы. Но они явно не торопились, не выказывали никакого любопытства, а явились словно по привычке. Кук оставил для потомков свои дневники, где мы находим несколько страниц, посвященных описанию этого племени, практически исчезнувшего с лица земли в наше время.

Как писал Кук, туземцы с Земли Ван-Димена были среднего роста, довольно щуплые, кожа у них была черного цвета, волосы тоже черные и такие же пушистые, как у обитателей Новой Гвинеи, но вот губы у них были вовсе не такие толстые, как у африканских негров, да и носы не были расплющены. Вообще их лица вовсе не казались англичанам неприятными. Моряки сочли, что глаза у туземцев довольно красивые, а зубы — прямые и ровные, но очень грязные, что у островитян встречается чрезвычайно редко. Волосы и бороды большинства мужчин были вымазаны какой-то красноватой мазью, на носах и щеках некоторых островитян тоже красовались такие же красноватые пятна и полосы.

Кук оставался в этой тихой бухте до 30 января, а затем направился в пролив Королевы Шарлотты, к месту своей обычной стоянки. Именно там, как мы помним, аборигены учинили кровавую бойню, убив несчастного лейтенанта Рау с «Адвенчера» и девять его матросов, а потом расчленили трупы так, как разделывают забитый скот, и явно намеревались съесть их, явив англичанам свой истинный лик — лик каннибалов.

Судите сами, имели ли туземцы желание подниматься на борты британских судов и вообще приближаться к пришельцам?

Разумеется, островитяне были твердо уверены, что англичане прибыли для того, чтобы отомстить за то, что их соплеменников коварно заманили в ловушку и убили. Туземцы кружили в своих пирогах вокруг кораблей, держась на почтительном расстоянии, и все же постепенно приближаясь, так как любопытство, страх и сознание собственной вины вели в их душах ожесточенную борьбу.

Наконец туземцы убедились в том, что англичане настроены миролюбиво и не собираются мстить. Большую роль сыграли на сей раз и примирительные, успокаивающие речи таитянина Омаи, говорившего на новозеландском диалекте. Постепенно островитяне успокоились и поднялись на борт корабля, уверовав в человечность руководителя экспедиции, великодушно пообещавшего простить их.

Прежде всего Омаи заставил туземцев рассказать, что произошло с моряками с «Адвенчера», а сам переводил как мог. И вот какая вырисовалась картина: англичане сидели на траве и ужинали, а в это время к костру приблизились туземцы и без зазрения совести потихоньку стащили несколько вещиц. Одного из воришек матросы поймали и сурово наказали, пожалуй, даже слишком сурово, если учесть, какую безделицу он стащил. Подвергнутый порке юноша принялся вопить так, будто с него сдирали кожу. Тотчас же, потрясая копьями, примчались его соплеменники, готовые наброситься на моряков. Те же схватили свои ружья и открыли огонь с целью предотвратить нападение. Англичане выстрелили одновременно, что было большой неосторожностью с их стороны, так как ружья стали совершенно бесполезны, а времени на перезарядку у моряков не было. Толпа туземцев угрожающе загудела и двинулась на врагов. Произошла короткая рукопашная схватка, и европейцы пали под ударами в десятки раз превосходящего по численности противника.

Многие новозеландцы, то ли опасаясь мести англичан, то ли для того, чтобы выслужиться перед руководителем экспедиции, указали Куку на вождя, который руководил отрядом, устроившим это кровавое побоище. Они даже принялись уговаривать «вождя белых людей» приговорить убийцу к смерти.

Кук, однако же, заявил, что не станет делать ничего подобного, а Омаи перевел слова великого мореплавателя туземцам, чем поверг их в величайшее изумление. Сам Омаи тоже был растерян и недоуменно вопрошал: «Как же так? В Англии человека, убившего себе подобного, казнят, а вы не хотите убить негодяя, повинного в смерти десятерых!»

И кто мог тогда предвидеть, что неустрашимый мореплаватель, столь гуманный по отношению к коварным и жестоким обитателям островов Океании, вскоре сам падет от руки подлого убийцы!

Дойдя в своем всепрощении до полного забвения совершенного дикарями преступления, Кук отправил на берег свиней и коз в надежде, что животные приживутся, дадут потомство и станут впоследствии прекрасной пищей для островитян.

Когда Кук собирался сниматься с якоря, к нему обратились два новозеландца: они просили отвезти их на Таити, наслушавшись рассказов Омаи. Кук согласился и взял их на борт своего судна.

Двадцать девятого марта «Резолюшн» подошел к еще неизвестному европейцам острову Мангаиа. Омаи долго уговаривал местных жителей подняться на борт корабля и в конце концов добился успеха: робко озираясь, туземцы появились на палубе. Но как только речь зашла о желании англичан посетить остров, так они наткнулись на глухую стену вражды и непонимания: аборигены ни за что не хотели позволить англичанам даже приблизиться к берегу на шлюпке.

Обитатели Мангаиа были малы ростом, коренасты, крепки, пропорционально сложены. У них были длинные бороды, заплетенные в косу черные волосы, а тела украшены татуировкой.

Вскоре показался остров примерно такого же размера, что и Мангаиа, но его обитатели оказались гораздо более гостеприимными.

Успокоенный тем, что островитяне были настроены явно дружелюбно, Кук отправил к острову шлюпку, в которой сидели матросы, два офицера, натуралист Андерсон и Омаи. На последнего были возложены обязанности переводчика. Чтобы добиться наибольшего расположения дикарей, офицеры и Андерсон, приказав матросам оставаться на берегу и оставив в лодке свое оружие, бесстрашно приблизились к гудевшей от возбуждения толпе.

Англичан приняли превосходно. Им воздавали всевозможные почести, в их честь устроили пышное празднество. Вняв просьбам гостей, женщины исполняли подходящие для сего случая танцы.

Осмелев, туземцы окружили пришельцев плотным кольцом. Они ощупывали одежду англичан, прикасались к лицам и волосам, изумлялись, радостно галдели. В конце концов наивные дети природы принялись безо всякого зазрения совести опустошать карманы гостей.

Сильно отставший от англичан Омаи наконец-то смог к ним пробиться и объяснить, что островитяне не замышляют ничего худого, а лишь хотят поскорее получить подарки, которыми их, несомненно, оделили бы немного погодя, но дикари не хотят ждать.

Англичане предполагали вернуться на борт корабля часа через два-три после высадки, так как своим нескромным поведением эти воришки доставили им немало неприятных минут. Но их удерживали почти силой, хотя и с любезными улыбками, в течение целого дня, то и дело ставя в неловкое положение. Так, островитяне были изумлены цветом кожи англичан и потребовали, чтобы те сняли одежду, и все любопытные могли осмотреть их тела. И если бы только один раз бедные путешественники подверглись столь неприятной процедуре! Но нет, жаждавшие новых впечатлений островитяне сменяли друг друга, и порой казалось, что этот поток никогда не иссякнет.

С наступлением темноты все неприятные вольности, иногда даже сопровождавшиеся угрожающим ворчанием при попытке положить им конец, к счастью, кончились. Офицеры были отпущены на свободу и смогли вернуться на корабль, доставив на борт внушительный запас продовольствия, которым их щедро снабдили туземцы.

Этот остров, расположенный на 20°01′ южной широты и на 201°45′ к востоку от Гринвича[79], называется Ваутьеа (Атиу). К своему величайшему удивлению, Омаи встретил там четырех таитян, выброшенных на остров сильнейшим штормом. Произошло это несчастье двенадцать лет назад. Жителей Таити очень хорошо здесь приняли. Они взяли себе в жены местных девушек, и каждый уже обзавелся весьма многочисленным семейством. На предложение отвезти их обратно на родину все четверо ответили решительным отказом, так как опасались, что на Таити их все уже давно забыли, и они не хотели ничего менять в своей жизни.

«Описываемый случай, — говорит Кук, — лучше всяких теоретических рассуждений может служить объяснением, каким образом были заселены все отдаленные части земного шара, и в частности острова Тихого океана, в особенности же те из них, что находятся на большом расстоянии от какого-либо материка или друг от друга».

Пятого апреля Кук оказался в виду острова Херви, открытого им в 1773 году во время второго плавания. 14 апреля он уже был у острова Палмерстон, 28 апреля достиг острова Команго, а 6 мая подошел к острову Аннамока. Здесь ему нанес визит некий островитянин по имени Финау, выдавший себя за верховного властителя всего архипелага Тонгатабу.

Сей проходимец прибыл на корабль в сопровождении двух слуг, каждый из которых буквально сгибался под тяжестью огромной рыбины, предназначенной в дар командиру корабля, и заявил, что является королем всего архипелага. Возраст его было определить трудно: быть может, лет двадцать пять, а может быть, и все тридцать пять. Он был высок ростом и хорошо сложен, но что особенно поразило Кука, так это то, что чертами лица он поразительно походил на европейца.

Кук принял Финау за того, кем тот себя называл, то есть за законного короля и повелителя всего архипелага. Да и как было не поверить? Ведь именно благодаря распоряжениям Финау англичан везде принимали очень дружелюбно, и моряки смогли пополнить припасы свежей свининой, фруктами, съедобными кореньями и топливом.

Вместе с полезным Финау смог предложить гостям и нечто приятное. Он приказал устроить в честь своих новых друзей пышные празднества. Воины разыграли перед англичанами несколько сцен из военной жизни и продемонстрировали умение вести кулачный бой, причем, как отметил в своем подробнейшем докладе Кук, в сей забаве участвовали даже женщины.

«Больше всего, — писал Кук, — нас удивило появление на ристалище двух тучных женщин, которые стали награждать друг друга без всяких церемоний сильнейшими ударами, причем проделывали они это с ничуть не меньшей ловкостью, чем мужчины. Сражение дам длилось не более чем полминуты, и одна из них признала себя побежденной. Героиню-победительницу наградили аплодисментами, какими награждали и мужчин, сумевших доказать при помощи силы или сноровки свое превосходство над противником».

Ликующие островитяне, подбадриваемые криками весельчака Финау, на этом не остановились. Начались танцы, для участия в которых прибыли лучшие прыгуны со всего острова. Около пятисот мужчин, не иначе как ужаленных то ли тарантулом, то ли сколопендрой, то ли еще каким-нибудь мерзким созданием, скакали как безумные в течение нескольких дней и ночей под звуки двух чудовищных барабанов, а точнее, двух выдолбленных обрубков дерева. Засим последовало совместное распитие кавы.

Желая ответить любезностью на любезность, Кук повелел солдатам и матросам продемонстрировать приготовления к бою, произвести несколько выстрелов из пушек и мушкетов, а в конце концов устроил фейерверк, повергший туземцев в неописуемое изумление.

Островитяне же придумывали все новые и новые развлечения. Такое гостеприимство полностью оправдывало название, данное когда-то островам Тонга: острова Дружбы.

Празднества и пиршества продолжались бы, наверное, до конца стоянки, но вдруг, совершенно неожиданно, 23 мая Финау явился к Куку с прощальным визитом и заявил, что должен немедленно отбыть на соседний остров Вавау. Столь поспешный отъезд походил на бегство…

Это и в самом деле было бегство, ибо Финау, очаровательный и любезный самозванец, узнал о том, что прибыл настоящий король, маленький толстенький человечек, похожий на мячик. Он весь так и лоснился от жира, и звали его Палахо.

Сначала Кук, увидев вновь прибывшего монарха, не знал, следует ли ему рассматривать Палахо в качестве настоящего повелителя местных жителей, так как на его глазах весь клан выказывал знаки почтения веселому обманщику Финау. Так не был ли и второй посетитель таким же самозванцем? Однако пришлось признать очевидное, ибо доказательством того, что сей персонаж на самом деле обладает реальной властью, явилось поведение туземцев, поклонявшихся ему словно божеству.

Да, Палахо, огромный, необъятный Палахо, действительно король. В отличие от весельчака Финау он был очень серьезен и степенен, как и полагается пастырю и предводителю целого народа, вне зависимости от того, цивилизованный это народ или племя каннибалов.

Палахо внимательно и с большим интересом осмотрел корабли, выразил свое восхищение невиданными диковинками, поразившими «его дикарское величество», удивлялся, расспрашивал, непременно хотел побольше узнать и задавал весьма неглупые вопросы, а под конец согласился пообедать.

Внезапно возник вопрос этикета, который едва не нарушил идиллию, так что монарх чуть было не остался без обеда. Все дело было в том, что приближенные Палахо, узнав, что кают-компания находится на нижней палубе, объявили, что их король — «табу»[80] и что никто не смеет ходить у него над головой. Таким образом, вопрос об участии монарха в торжественном обеде вместе с начальником экспедиции и членами его штаба повис в воздухе.

Но хитроумный Кук нашел весьма оригинальный выход из положения. При посредничестве Омаи он дал понять туземцам, что объявляет часть верхней палубы, расположенной над кают-компанией, запретной территорией и что, таким образом, ничья святотатственная нога не пройдет над головой монарха, пока он будет находиться в обозначенном месте. Итак, ко всеобщему удовольствию, все устроилось. Король дикарей отобедал за одним столом с отважным мореплавателем, продемонстрировал отменные манеры и оказался столь умерен в еде и питье, что все англичане пришли в восхищение.

Двадцать девятого мая Кук вернулся к острову Аннамока, а затем и к Тонгатабу. Он почтил своим присутствием празднество, устроенное островитянами в его честь. Празднество это было столь пышным, что намного превзошло все предыдущие. Он оставался в этом райском уголке до 10 июля и покинул столь полюбившиеся ему острова с явным сожалением, не переставая восхищаться добродушием, веселым нравом и сердечностью островитян. Прославленный мореплаватель был очень доверчив и честен. Он даже не мог предположить, насколько коварны эти мерзавцы и какими завзятыми мастерами всяких хитрых проделок они являются. Да и кто бы мог заподозрить, что эти негодяи, то ли подкупленные весельчаком Финау, то ли тайно понуждаемые строгим и сдержанным толстяком Палахо, а вернее всего, с одобрения всех вождей, задумали перебить англичан во время ночного празднества Хапай и захватить корабли. Однако все это было чистой правдой, и тщательно разработанный план, державшийся в строгом секрете, провалился только по причинам, не зависевшим от воли подлых предателей и обманщиков.

Если бы не были общеизвестны величайшая честность капитана Кука, его отвращение ко всяким преувеличениям и шуткам дурного тона, мореплаватели, шедшие по его стопам, могли бы подумать, что название «Острова Дружбы» было дано им этим клочкам суши, населенным жестокими и коварными туземцами, в насмешку. Ведь у всех исследователей Южных морей были веские причины жаловаться на местных жителей.

Следует сказать еще несколько слов, чтобы объяснить значение выражения «табу». Как писал в своих заметках Кук, «…слово это, играющее столь важную роль в жизни данного народа, имеет множество значений. К примеру, когда хотят сказать, что какого-то предмета касаться запрещено, то говорят, что он «табу». Если король входит в жилище своего подданного, то это жилище становится «табу» на все то время, что монарх почтит его своим присутствием. К тому же оно остается «табу» и после того, как правитель его покинет, и хозяин не имеет права больше жить в нем и должен искать себе другое пристанище».

Семнадцатого июля Кук покинул острова Тонга, а 8 августа оба корабля прошли мимо острова Табуаи и прибыли 12 августа на Таити, в бухту Матаваи.

«Как только мы встали на якорь, — писал Кук, — тотчас же со всех сторон к кораблям устремились десятки пирог, где на веслах сидело по два-три таитянина. Но так как эти люди стояли на низших ступенях таитянского общества, то Омаи не обращал на них ни малейшего внимания. Туземцы тоже взирали на него с полнейшим равнодушием и даже, казалось, не замечали, что на борту английского судна находится их соплеменник, разодетый в пух и прах по последней английской моде.

Наконец на корабль прибыл вождь по имени Ути, с которым я был знаком прежде, оказавшийся шурином Омаи. Его сопровождали несколько человек, знававших Омаи до того, как он уплыл на корабле капитана Фюрно. Встреча старых знакомых была довольно прохладной. Островитяне не выказывали ни радости, ни восхищения при виде своего повидавшего Европу соплеменника. Напротив, они выказывали путешественнику даже некоторое презрение. Так продолжалось до тех пор, пока задетый за живое Омаи не привел шурина в свою каюту. Там он открыл сундук, где хранил разные безделушки, и подарил любимому родственнику несколько красных перьев. Находившиеся на палубе туземцы, услышав сие потрясающее известие, тотчас же изменили свое отношение к Омаи.

Всего лишь несколько минут назад Ути явно не желал разговаривать со своим родственником и едва-едва цедил слова сквозь зубы. Теперь же он униженно умолял Омаи стать его другом и поменяться с ним именами. Омаи великодушно согласился (ибо обмен именами с вождем считается у таитян большой честью) и в знак признательности подарил шурину еще несколько красных перьев, а тот сейчас же послал своих приближенных на берег за свиньей для своего нового друга. Все мы, разумеется, поняли, что островитяне высоко оценили не самого Омаи, а его богатства.

Вот так прошла первая встреча таитянина-путешественника с соплеменниками. Признаюсь, я подозревал, что все произойдет именно так, как оно и случилось. Омаи нашел себе в Англии могущественных друзей и покровителей, и они щедро одарили его перед возвращением на родину. Я надеялся, что разбогатевший Омаи станет важной персоной и что самые влиятельные вожди с островов Общества будут оказывать ему почести и добиваться его дружбы. Так бы все и случилось, если бы Омаи был чуть более осторожен. Но его поведение никак нельзя было назвать благоразумным. Я с горечью должен признать, что он не последовал советам тех, кто желал ему добра, и давал себя обманывать всем самым отъявленным проходимцам из числа своих соплеменников».

Эксперимент с Омаи, посетившим Англию и вернувшимся на родину, окончился полной неудачей. Жалкий и никчемный человечишка, этот дикарь оказался совершенно невосприимчив к добродетелям цивилизации. И кто знает, не стал ли он еще хуже, чем был от природы, после контакта с миром белых?

Получивший богатейшие дары от своих покровителей, не пожалевших ничего для того, чтобы обеспечить Омаи роскошную, беззаботную жизнь на родном острове, этот молодой человек оказался отменным идиотом, да еще и грубой скотиной в придачу. Англичане рассчитывали, что Омаи станет помогать распространению британского влияния на Таити, но этот законченный негодяй вел себя ужасно, просто отвратительно и компрометировал своих покровителей дурацкими проделками.

В конце концов Омаи высадился на острове Хуахине со всем своим барахлом, бывшим в глазах дикарей несметным богатством: двумя лошадьми, козами, гусями и утками, кольчугой, делавшей его совершенно неуязвимым для вражеских копий, ружьями, запасами пороха и пуль, пистолетами и целыми тюками разноцветных тканей. Король острова Хуахине тотчас же начал обхаживать новоявленного богача, желая прибрать к рукам его сокровища. В конце концов он предложил Омаи жениться на своей дочери, на что тот ответил согласием, сочтя подобное предложение большой честью. Король сделал Омаи своим «alter ego»[81] и пообещал, что в будущем зять унаследует трон. Голова бедного дикаря, столь быстро достигшего вершины почестей и славы, а также опьяненного неограниченной властью, закружилась от успеха, о котором он не смел и мечтать. Все кончилось очень печально: Омаи превратился в некое подобие свирепого животного, для коего жестокие, кровавые деяния стали естественной необходимостью.

Я приведу всего лишь один пример такой бессмысленной, внезапной, необъяснимой жестокости Омаи, жертвами которой становились пленные и даже его соплеменники: Омаи никогда не ходил без огнестрельного оружия, и его излюбленным развлечением была беспричинная стрельба по людям, которых он подстреливал просто так, ради того, чтобы тренироваться в меткости!

Итак, этот странный посланец цивилизации жестоко обманул надежды своих покровителей. Мало того, он, совершая свои безумства, нисколько не способствовал распространению влияния англичан на Таити, а напротив, вольно или невольно содействовал тому, что недовольство, вызванное его поступками, превратилось в глухую ненависть, распространившуюся на англичан. Причем ненависть эта не исчезла со смертью Омаи, а давала о себе знать еще довольно долго.

Английская экспедиция покинула Таити 30 сентября, провела почти два месяца у острова Хуахине, отходя от его берегов только для того, чтобы исследовать весь регион, затем дошла до Болаболы[82], а 24 декабря открыла остров Рождества[83], названный так в честь приближавшегося праздника.

Прошло уже почти полтора года с тех пор, как «Резолюшн» и «Дискавери» покинули прибрежные воды Британии. Теперь Кук собирался заняться выполнением поставленной перед ним задачи по исследованию северной части Тихого океана и поиску прохода в Атлантику.

Корабли Кука снялись с якоря 2 января 1778 года и взяли курс на север. Вскоре впереди возникли очертания островов, которые Кук назвал Гавайскими[84].

Вот что писал он в своем дневнике:

«Мы не знали, обитаема ли лежащая впереди земля, но очень скоро убедились в том, что это так и есть, потому что от берега отчалили пироги и устремились к кораблям. В каждом из этих суденышек сидело от трех до шести человек, и мы были приятно удивлены, когда они заговорили на том же языке, что и обитатели Таити и других островов, на которых мы уже побывали. Туземцы охотно согласились расположиться рядом с нашими кораблями и сопровождать нас, но никакие уговоры и подарки так и не смогли заставить их подняться на борт.

Я привязал к веревке несколько медных пластинок, от которых дикари на других островах всегда приходили в дикий восторг, и спустил в одну из лодок. Аборигены с благодарностью приняли мой дар и привязали к той же веревке крупную макрель, прося принять ее в обмен. Тогда, при помощи все той же веревки, я спустил в пирогу маленькие гвоздики и кусочки железа, которые островитяне Южных морей ценят больше всего на свете. Они же в ответ прислали мне довольно большое количество рыбы и сладкого батата, и это явно свидетельствовало о том, что местным жителям знаком принцип обмена товара на товар или, по крайней мере, о том, что они умеют быть благодарными.

На дне туземных пирог мы заметили только круглые тыквы и нечто, отдаленно напоминавшее рыболовные сети, но один из островитян вдруг предложил нам купить что-то, похожее на ткань. Этой тканью были обернуты его бедра, так же, как у жителей островов Общества.

Кожа у островитян была темно-коричневого цвета, роста они все были среднего, но казались очень крепкими и сильными. Кожа у всех туземцев была почти одинакового оттенка, но вот в чертах лиц наблюдалось большое разнообразие, причем некоторые лица явно походили на европейские. Волосы у большинства были коротко подстрижены, у некоторых они ниспадали на плечи, а у очень небольшого числа они были зачесаны наверх и образовывали пучок на макушке. От природы волосы у них были черные, как у обитателей островов Дружбы, и были выкрашены соком каких-то растений, что придавало им коричневатый и даже рыжеватый оттенок. Мужчины в основном носили бороду. На телах у них не было никаких украшений в виде красочных полос или татуировки, и мы не заметили, чтобы у них были проколоты уши. Но у некоторых мы видели какие-то черные точки на руках и около паха. Куски ткани, служившие им набедренными повязками, выделялись на общем коричневом фоне яркими красными, черными и белыми пятнами и имели довольно интересный рисунок.

Мы посчитали, что характер у островитян довольно хороший, ибо они приветливы и мягки. К тому же все туземцы были безоружны, если не считать небольших камешков, лежавших в лодках. Они захватили их явно с целью самозащиты и побросали в море, когда увидели, что мы не собираемся нападать на них».

На следующий день островитяне уже совершенно освоились и безо всякого страха поднялись на борт кораблей, где все вызывало у них безмерное удивление и восхищение. Они уже были знакомы с железом и высоко ценили его, называя «тое» или «хамайте».

При виде такого богатства у островитян проснулась алчность, и эти славные люди, склонные к воровству, как и все жители островов Океании, безо всяких угрызений совести стали присваивать себе разные мелкие предметы, причем крали они их столь ловко, что им могли бы позавидовать наши современные воры-карманники.

Англичанам стоило большого труда уберечь свое имущество, так как посетители тащили все подряд, причем делали это с такой изобретательностью и наглостью, что приводили моряков в полное замешательство. Один из островитян стянул огромный тесак, которым кок резал мясо, бросился в воду, перелетев через релинги[85], добрался до своей пироги и был таков. В погоню за ним устремились матросы под руководством лейтенанта Уильямсона.

Вскоре отряд лейтенанта вернулся несолоно хлебавши. Однако Уильямсон принес и добрую весть: он видел за полосой пляжа, неподалеку от деревни, большое озеро с очень прозрачной водой. Кук тотчас же послал лейтенанта обратно, чтобы тот обследовал берег, промерил глубину прибрежных вод и выяснил, можно ли здесь стать на якорь, так как место для стоянки казалось весьма подходящим.

Вопреки всем ожиданиям, туземцы встретили Уильямсона и его отряд очень плохо, а ведь совсем недавно они были такими приветливыми и гостеприимными! Они окружили приставшую к берегу шлюпку плотной стеной и попытались отнять у матросов весла и ружья, да и вообще хватали все, что попадалось под руку. Туземцы так яростно атаковали англичан, что те были вынуждены открыть огонь, чтобы вырваться из плена. Один из туземцев упал, сраженный пулей.

Этот кровавый урок оказался полезным, и на следующий день, когда Кук сам лично направился осматривать озеро, все жители деревни простерлись перед ним ниц и преподнесли ему в знак уважения бананы и маленьких поросят. Матросы притащили к озеру большие бочки, и туземцы, охваченные священным ужасом, помогли их наполнить и прикатить на берег. Одним словом, островитяне добровольно оказывали англичанам всяческие услуги.

Так как наполнение бочек пресной водой происходило вполне благополучно и личное присутствие Кука больше не требовалось, он передал бразды правления господину Уильямсону, а сам вместе с господином Андерсоном и господином Веббером отправился в расположенную рядом чудесную долину. Встречавшиеся на пути туземцы при виде англичан падали ниц и оказывали им почести, которые было принято оказывать великим вождям.

Идя вдоль берега, Кук и его спутники подошли к каким-то странным белым сооружениям, напоминавшим своей формой обелиски, высотой примерно в 40 футов. Они увидели их еще издалека, но никак не могли угадать, что это такое. Как оказалось, то действительно были своеобразные обелиски, возведенные на кладбище, которое туземцы именовали «мораэ»[86]. Это были четырехугольные сооружения из переплетенных ветвей. Находились они в весьма плачевном состоянии, и было видно, что островитяне совершенно за ними не следят.

Вид одного из погребальных сооружений, достаточно хорошо сохранившегося, позволял сделать вывод, что первоначально грубый деревянный каркас был обтянут тонкой легкой сероватой тканью. Вообще, казалось, что островитяне используют эту ткань для своих религиозных отправлений, так как в мораэ там и сям виднелись изодранные в клочья куски. Кроме того, в знак почтения островитяне набросили на плечи капитана Кука несколько больших серых полотнищ. С такими же полотнищами на плечах расхаживали и местные вожди.

Странные надгробные памятники на местном наречии назывались «хенану» и возводились на месте захоронения влиятельных лиц. Внимательно осмотрев несколько погребений, Кук сказал, что останки людей явно свидетельствуют о том, что среди гавайцев распространен обычай человеческих жертвоприношений.

Из всего огромного количества островов, относящихся к Гавайскому архипелагу, Кук исследовал только большой остров, Оаху, и еще четыре малых. Следует сказать, что во время своей первой стоянки у Гавайских островов Кук, наверное, не осознал всю важность своего открытия.

Затем экспедиция открыла остров Атоуи (сегодня называемый Кауаи) и соседствующие с ним острова Ниихау и Тахора. Кук не заметил ни довольно большую группу островов Мауаи, ни главный остров архипелага — Гаваи, своими размерами в три раза превосходящий Оаху.

Кук отметил, что климат там очень здоровый и нет удушающей жары, а также то, что земли этих островов очень плодородны: везде в изобилии росли бананы, сладкий батат, кокосы, таро, ямс, тыквы, но вот хлебное дерево встречалось здесь гораздо реже, чем на Таити. Правда, на Гавайских островах встречались и растения, которых на Таити англичане не видели, например ароматные гардении, достигающие просто гигантских размеров. Островитяне показали Куку и еще одно полезное дерево, называемое на местном наречии «дуидуи», на котором растут содержащие много жиров орехи. Аборигены накалывали эти плоды на пики и поджигали, так что получалось нечто вроде подсвечников со свечой или факела.

Единственными животными, которых заметил на Гавайях Кук, оказались свиньи и собаки, причем, как выяснилось, туземцы явно отдавали предпочтение при приготовлении пищи собакам. Бродила около жалких хижин и кое-какая птица.

В подавляющем большинстве местные жители были среднего роста, крепкие и мускулистые, но вот стройными их, пожалуй, назвать было нельзя. Круглолицые, добродушные и честные с виду, они производили очень приятное впечатление. Кожа у них в основном темно-коричневого цвета. У обитателей Гавайских островов не в моде натираться прогорклым жиром, как это делают туземцы островов, лежащих южнее. Зубы у них белые и очень хорошие, волосы густые, прямые или слегка вьющиеся, но никак не курчавые. Они прекрасно плавают и чувствуют себя в воде как рыбы. Вода для них столь же привычная стихия, как и воздух. Нередко морякам доводилось видеть, как женщины, кормящие младенцев грудью, бросались в волны, если прибой был слишком сильным и пироги не могли подойти к берегу. Эти смуглые русалки преспокойно преодолевали бурное море и добирались до суши, не причинив своим детишкам ни малейшего вреда.

Кук писал в своем докладе:

«Характер у туземцев очень хороший. Они честны, добродушны и жизнерадостны. Мы пришли к выводу, что они прекрасно ладят между собой и живут очень мирно. Нас они встретили очень радушно, однако мы имели возможность заметить, что обитатели этих островов столь же склонны к воровству, как и большинство жителей Океании. У нас создалось впечатление, что аборигены очень умны, доказательством чему является тот факт, что, когда они увидели различные предметы, созданные на европейских фабриках, они выразили свое неподдельное восхищение и удивление, а также стали жалобно сетовать на несовершенство собственных изделий.

В любой ситуации местные жители давали нам понять, как высоко ставят нас и как низко — самих себя, признавая наше превосходство во всем. Такое поведение и такая самооценка тем более заслуживают похвалы и уважения, что всем известна гордость, граничащая с чванством, столь свойственная как цивилизованным японцам, так и обитающим в Гренландии дикарям.

С превеликим удовольствием мы наблюдали, как заботливо и ласково обращаются женщины со своими малышами и с каким усердием мужчины помогают им. В этом отношении они гораздо выше тех племен, где мужчина взирает на женщину и ребенка скорее как на нечто необходимое, а не желанное и достойное внимания и любви.

Излюбленным оружием местных жителей являются копья, палицы, луки и кинжалы, заточенные с двух сторон, которые они прикрепляют к рукам с помощью веревок и применяют во время рукопашных схваток. Они используют также нечто вроде пращей, при помощи которых обстреливают врагов большими кусками красного железняка, имеющими по бокам специальные выемки, чтобы лучше держалась веревка».

Второго февраля Кук покинул острова, названные им Сандвичевыми в честь первого лорда Адмиралтейства (это название, к счастью, не сохранилось и его заменило гораздо более благозвучное — Гавайи). На земном шаре существует множество других английских названий, и не стоит украшать карту Океании именем этого лорда, навечно связанного в сознании современных людей с двумя ломтиками намазанного маслом хлеба с кусочком ветчины посредине.

Утром 10 марта Кук оказался в виду берегов Америки. Он нашел довольно удобную и хорошо защищенную бухту, соединенную с морем узким проходом, и стал там на якорь, чтобы дать отдых команде и провести необходимые ремонтные работы на судах. Тотчас же показались три пироги.

В докладе Кука написано следующее:

«Один из дикарей встал во весь рост и произнес длинную речь, сопровождая ее бурной жестикуляцией. Мы приняли сие действо за приглашение сойти на берег. Туземец стал бросать в нашу сторону какие-то перья, его же собратья принялись швырять в нашу сторону пригоршни красноватой пыли. Странный оратор носил на плечах шкуру какого-то крупного зверя, а в каждой руке держал нечто непонятное и извлекал из этих предметов звуки, похожие на те, что издают детские погремушки. Когда он устал произносить свою длиннейшую торжественную речь, из коей мы не поняли ни слова, он умолк. Но тотчас же два других туземца взяли слово, правда, их речи не были столь долгими, да и говорили они не столь напыщенно.

Поднялся легкий бриз, и наши корабли приблизились к берегу. Пироги все прибывали и прибывали. У борта моего корабля их уже собралось более тридцати, и в каждой сидело от трех до семи человек, мужчин и женщин. Многие стояли, гордо выпрямившись во весь рост; они произносили речи и все время отчаянно жестикулировали, как те, что появились первыми. На одной из лодок была нарисована огромная голова неведомого животного, с одним глазом и острым, загнутым птичьим клювом. В этой лодке, по-видимому, находился вождь племени. Он отличался от всех прочих диковинным украшением: у него над головой колыхалось целое облако разноцветных перьев. Лицо вождя было ярко раскрашено, и узоры эти были просто поразительны».

Между англичанами и американскими индейцами завязался товарообмен. Следует отдать местным жителям должное: во время первого контакта они вели себя наилучшим образом. Они явно отдавали предпочтение изделиям из металла и в качестве товара, предназначенного на обмен, притащили нечто такое, что заставило моряков задрожать от ужаса и отвращения: человеческие головы и руки, которые они предлагали как самое изысканное лакомство. Эти жуткие останки были уже сварены, и индейцы жестами объяснили, что они уже съели недостающие части тел.

Но честность индейцев оказалась всего лишь видимостью, и демонстрировали ее они очень недолго. Очень скоро их естество вышло наружу, и индейцы показали, кем они являются на самом деле, то есть законченными ворами. Причем крали индейцы не только пустяковые безделушки, как это делали обитатели многочисленных островов Океании, а воровали различные инструменты и прочие весьма нужные морякам вещи. Индейцы имели железные ножи и без стеснения перерезали веревки, которыми крепились различные приглянувшиеся им снасти и части оснастки корабля, что иногда даже наносило вред безопасности судна. Они были очень хитры и упрямы и ради достижения своих целей дьявольски умело и ловко обманывали бдительность часовых, приводя тех в неописуемое изумление своей наглостью.

Однако, несмотря на все неприятности, стоянка оказалась очень полезной, так как моряки смогли восполнить припасы и запастись пресной водой. Кук назвал залив именем короля Георга, хотя и знал, что индейцы называют это место заливом Нутка[87]. История рассудила по-своему и сохранила на географических картах индейское название.

Кук оставался в удобной гавани до 26 апреля 1778 года. Едва корабли вышли в открытое море, как на них всей своей мощью обрушился ужасный шторм. Сильнейший ветер понес их к северу. Во время шторма уже изрядно потрепанный «Резолюшн» получил довольно серьезную пробоину, но ее, к счастью, удалось заделать.

Держась на небольшом удалении от берегов Американского континента, Кук заметил вдающуюся в море часть суши и назвал это место мысом Саклинг[88]. Затем он увидел небольшие острова и еще один мыс, нареченный им мысом Хинчинбрук, и наконец вошел в залив Принс-Вильям.

Тотчас же навстречу английским кораблям устремились суденышки, напоминавшие лодки эскимосов, где сидели еще более горделивые и надутые спесью туземцы, чем в заливе Нутка. Их лодки были сделаны не из дерева, а из натянутых на легкий деревянный каркас шкур каких-то животных, и отличались эти суденышки большой маневренностью. Местные жители были одеты в одежду, сшитую из шкур морской выдры[89], а на головах у них красовались меховые шапки, украшенные стеклянными бусами. Они, похоже, явно ничего не знали об убойной силе огнестрельного оружия, так как захотели захватить «Резолюшн», когда моряки сильно накренили его, чтобы дать возможность плотникам заделать пробоину. И напали они на корабль, видя перед собой добрую сотню вооруженных ружьями матросов и пушки «Дискавери»! Англичане сохранили выдержку и хладнокровие, и до кровопролития дело на этот раз не дошло: матросы отбили в рукопашной схватке атаки туземцев, угрожавших им острыми ножами.

В течение двух дней плотники работали не покладая рук и наконец-таки заделали пробоину, после чего Кук снялся с якоря и продолжил путь к Берингову проливу. Во время этого перехода случилось несчастье, надолго опечалившее капитана. Вообще плавание было довольно спокойным и проходило без особых треволнений. Дни следовали за днями, принося с собой новые открытия. Корабли миновали мыс Елизаветы, косу Бэнкса, мыс Дуглас[90]. Затем Кук посетил гору Святого Августина[91] и дал ей название, прошел в залив, получивший впоследствии название залива Кука[92], обнаружил остров Кадьяк[93] и остров Тринити[94], нанес на карту Бристольский залив[95]. Далее англичане прошли вдоль берегов Круглого острова[96], обогнули большую косу Спокойствия[97] и мыс Ньюэнхем. Как раз в это время натуралист Андерсон[98], давно страдавший от болезни легких, почувствовал себя хуже, так как погода резко испортилась и очень похолодало. Состояние ученого с каждым днем ухудшалось, и через несколько дней наступила агония. Он умер как раз в то время, когда корабли проходили мимо какого-то неведомого острова. Останки Андерсона были препровождены на остров с военными почестями и захоронены в глубокой могиле, выдолбленной в мерзлой земле. Кук назвал открытый им остров именем своего умершего соотечественника[99].

После вынужденной стоянки Кук открыл еще один остров, а затем подошел к западной оконечности Америки, к мысу Принца Уэльского, который находится как раз напротив восточной оконечности Азии, и разделяет два материка в этом месте Берингов пролив. Капитан Кук решительно вошел в пролив после краткой стоянки у берега, во время которой англичане совершили взаимовыгодный обмен с чукчами, и вышел в открытое море 11 августа 1778 года. Через неделю показалось огромное ледяное поле. Корабли долго шли вдоль кромки льда, пытаясь найти проход. 17 августа экспедиция оказалась на 70°41′ северной широты[100].

В течение последующего месяца Кук со свойственным ему упрямством предпринимал попытку за попыткой пробиться к северу, даже пытался пробить проход корпусом корабля, но ледяные поля оказались непреодолимой преградой, так как представляли собой толстый, крепкий, смерзшийся в монолит лед, всего лишь чуть подтаявший сверху под робкими лучами арктического солнца.

В своем дневнике Кук записал:

«Я считаю, что это смерзшийся снег и что образовался он в самом море, так как такие горы не могут плавать по рекам, где едва хватает воды для того, чтобы проплыть там на лодке. К тому же, исследуя эти льды, мы не заметили среди абсолютно белого безмолвия никаких останков животных и растений, никаких следов камней или земли, которые непременно должны были бы там оказаться, если бы льдины образовывались в руслах больших или малых рек».

Лето заканчивалось, и приходилось признать, что кампания 1778 года оказалась неудачной. Капитан Кук, не желая застрять во льдах и видя, что зима неумолимо приближается, принял решение вернуться в теплые моря и в следующем году сделать еще одну попытку найти столь желанный проход из Тихого океана в Атлантику. Он надеялся, что сезон 1779 года принесет ему удачу.

Кук принял весьма благоразумное решение: отправиться зимовать под гораздо более гостеприимными небесами на Сандвичевых (Гавайских) островах, чем рисковать судами и командой в краю вечных льдов.

Двадцать шестого октября экспедиция покинула остров Уналашку и ровно через месяц оказалась в виду острова Мауи, который был еще незнаком англичанам. А вскоре показались и покрытые снегами вершины гор самого большого острова Гавайского архипелага, получившего название острова Гавайи[101].

Корабли встали на якорь в большой удобной бухте, называемой туземцами Каракакуа[102], где капитан Кук надеялся капитально отремонтировать «Резолюшн» и «Дискавери».

Тотчас же на берег явились туземцы, желавшие засвидетельствовать свое почтение гостям. Они бурно выражали свою радость песнями, криками, странными жестами и смешными гримасами. Они нисколько не робели и чувствовали себя столь непринужденно, что вскоре буквально облепили борта кораблей. Множество женщин и мальчишек, не сумевших раздобыть пирогу, добирались до заветных судов вплавь, и в море было черно от кудрявых голов. Большинство туземцев, не сумев подняться на борт, так как там было слишком много посетителей, провели целый день, играя и кувыркаясь среди волн.

Среди вождей, поднявшихся на борт «Резолюшн», англичане заметили молодого человека по имени Пареа[103]. Он, видимо, пользовался среди своих соплеменников большим влиянием и, представ перед капитаном Куком, заявил, что он является «якане». Слово это уже было известно англичанам, так как некоторые жители других островов того же архипелага называли себя именно так, но моряки не могли понять, обозначает ли это слово титул, чин или степень родства с королем. Пареа, казалось, испытывал к англичанам дружеские чувства и оказал им множество весьма полезных услуг, в том числе когда помог очистить от любопытных борт «Дискавери», сильно накренившегося от перегрузки.

Едва «Резолюшн» приблизился к берегу и бросил якорь, как Пареа и еще один вождь, Канеена, привели пользовавшегося непререкаемым авторитетом вождя Коаху[104]. Это был очень заслуженный воин, который, состарившись, стал жрецом. Маленький, дряхлый, очень худой, покрытый лишаями, с зубами, испорченными неумеренным употреблением кавы, он не производил благоприятного впечатления. Старика провели в кают-компанию, и он приблизился к капитану Куку и выразил тому свое почтение, набросив ему на плечи кусок ярко-красной ткани. Затем он сделал несколько шагов назад и с поклоном преподнес англичанину маленького поросенка, сопроводив свой дар довольно длинной торжественной речью.

Эта церемония не раз повторялась во время пребывания англичан на Гавайях, и моряки сделали вывод, что таким образом туземцы выказывали нечто вроде религиозного поклонения новым богам. Они заметили, что все идолы островитян всегда окутаны той же красной тканью, которую жрец набросил на плечи капитана Кука, и что в дар богам приносили все тех же маленьких поросят. К тому же туземцы, обращаясь к англичанам с какой-либо просьбой или вознося свои молитвы к небесам, говорили скороговоркой, словно заранее затвердили некий образец.

Каждый раз, когда Кук, обладавший воистину неистощимым запасом терпения, ступал на сушу, он становился объектом поклонения, и всякий раз церемония была одной и той же, хотя и с некоторыми вариациями.

Доброе согласие продолжалось до 24 января. Жрецы выказывали Куку особое почтение и воздавали ему почести, как божеству. Однако некоторые воинственно настроенные вожди начали подговаривать своих подданных против англичан и подстрекать их к кражам, к чему те и так проявляли большую склонность. Произошло несколько неприятных инцидентов, свидетельствовавших о том, что настроение островитян изменилось, и с каждым днем их отношение к англичанам все ухудшалось. Обмен с туземцами происходил в обстановке всеобщего недоверия, а кражи постоянно множились. Выведенные из себя англичане ответили в конце концов преследованием и наказанием наглых воришек. Обстановка резко обострилась.

Однако официальный визит на корабли короля Торреобу, верховного правителя Гавайев[105], послужил, казалось, знаком ко всеобщему умиротворению и немного утихомирил страсти. После взаимного обмена подарками все внезапно ощутили некий спад напряженности и вздохнули с облегчением. И напрасно. Ибо Торреобу был ничуть не лучше своих подданных, таких же коварных и хитрых, как и прочие их сородичи-океанийцы.

Корабли покинули бухту 4 февраля, но во время урагана «Резолюшн» получил значительные повреждения, и англичане были вынуждены вернуться обратно к месту стоянки. Бросив якорь, моряки обнаружили, что туземцы настроены крайне враждебно. 13 февраля вожди попытались помешать матросам наполнить бочки пресной водой из источника. Там произошла первая стычка, в ходе которой англичан забросали камнями. Почти одновременно произошла еще одна крупная неприятность: большой отряд туземцев похитил плоскодонку, принадлежавшую «Дискавери», разграбив все, что в ней находилось, и крепко побив матросов.

«Я очень опасаюсь, что туземцы вынудят меня прибегнуть к насильственным мерам, — сказал Кук, узнав о фактах грабежа и разбоя, — ибо мы не можем позволить им думать, что они одержали над нами верх».

В ночь с 13 на 14 февраля случилась беда: был похищен большой ялик с «Дискавери». Нужно было его непременно вернуть и строго наказать виновных. Кук приказал взять в заложники короля Торреобу и еще четырех высокопоставленных островитян и удерживать их до тех пор, пока не будет возвращено все украденное. Начальник экспедиции лично возглавил отряд солдат морской пехоты.

Найдя на берегу Торреобу и его сыновей, Кук рассказал им о похищении ялика и попытался склонить к тому, чтобы они сами добровольно поднялись на борт английского флагмана. Сначала король согласился было выполнить просьбу Кука. Его сыновья уселись в плоскодонку и направились к «Резолюшн». Торреобу уже собирался последовать их примеру, как вдруг появилась толпа туземцев, ведомая воинственными вождями и одной из жен короля. Дикари не позволили своему монарху сесть в лодку и силой увели его с собой.

Капитан Кук понял, что не сможет осуществить свой план без большого кровопролития, и предпочел отказаться от него. Он спокойно шел по берегу, чтобы сесть в лодку и вернуться на корабль, когда один из самых высокопоставленных вождей туземцев был убит выстрелом, произведенным одним из солдат, на которых была возложена обязанность не подпускать местных жителей к пирогам, чтобы англичане не лишились возможности добраться до корабля. Весть об убийстве вождя мгновенно распространилась среди воинов. Они надели боевые доспехи и примчались к берегу, потрясая дротиками, копьями и палицами.

В эту минуту Кук находился в нескольких шагах от лодки. Один из туземцев, вооруженный заточенным с двух сторон кинжалом, называемым на местном наречии «пахуа»[106], принялся угрожать капитану. Желая оградить себя от грозного оружия, Кук выстрелил в дикаря из пистолета, заряженного дробью. Туземец, защищенный доспехами, сделанными из подвергнутых специальной обработке толстых кусков то ли листьев, то ли коры дерева, называемого «тапой», даже не был ранен. Он впал в еще большую ярость и присоединился к группе нападавших. Поняв, что его жизни грозит смертельная опасность, Кук выстрелил в туземца, оказавшегося прямо перед ним, и убил его, так как на сей раз пистолет был заряжен пулей. Началось кровавое побоище.

Первым от рук туземцев пал лейтенант[107], сопровождавший капитана Кука. По свидетельствам очевидцев этой ужасной драмы, в последний раз они видели Кука, когда он стоял у самой кромки воды и кричал находившимся в шлюпке солдатам морской пехоты, чтобы они прекратили огонь[108]. Если это на самом деле было так, то Кук, видимо, желая предотвратить еще большее кровопролитие, пал жертвой своего человеколюбия. Авторитет капитана среди дикарей был столь велик, что ни один из них не осмелился причинить ему вред, пока он стоял к ним лицом, но как только Кук повернулся к ним спиной, чтобы отдать приказ сидящим в шлюпке солдатам прекратить огонь, так тотчас же был сражен ударом в спину и упал на песок, лицом в воду.

При виде поверженного божества островитяне разразились радостными криками, похожими на рычание диких зверей. Затем они вытащили тело Кука на берег и принялись с дикой яростью осыпать мертвеца ударами. Не удовлетворившись этим, туземцы стали рвать труп на куски.

Ошеломленные произошедшим несчастьем, англичане возвратились на корабли и, опасаясь нападения, приняли особые меры предосторожности. В особенности моряки опасались, что туземцы атакуют «Резолюшн», так как флагман не мог в данный момент выйти в море из-за производившихся на нем ремонтных работ. К тому же перед англичанами стояла трудная задача: они непременно хотели получить останки своего несчастного руководителя, чтобы воздать ему последние почести. Хотя моряки испытывали непреодолимое отвращение при мысли о необходимости вновь вступить в переговоры с коварными негодяями-островитянами, приходилось делать над собой усилие и преодолевать отвращение ради достижения благородной цели.

Два жреца, по-прежнему питавшие к англичанам добрые чувства, доставили им тайком от вождей кусок человеческой плоти весом в восемь — десять фунтов[109]. По их словам, это было все, что осталось от трупа капитана Кука. Вид этих печальных останков вызвал среди команды ужасающий взрыв ярости, тем более понятный и объяснимый, что члены команды буквально боготворили Кука. Они жаждали мести.

В то же время и туземцы, обозленные гибелью пяти вождей и двух десятков воинов, тоже не думали ни о чем ином, кроме как упиться кровью чужаков. Всякий раз, когда моряки отправлялись на берег, чтобы наполнить бочки пресной водой, вспыхивали ожесточенные схватки.

После смерти капитана Кука командование принял на себя капитан «Дискавери» Чарлз Клерк. Он счел своим долгом дать туземцам хороший урок и повелел сжечь расположенную у берега деревню, где находились жрецы, а также приказал перебить всех, кто попытается оказать сопротивление.

Узнав о том, что англичане снаряжают карательную экспедицию, объятые ужасом жрецы поняли, что пощады им не будет[110]. Они приняли решение выдать англичанам другие части тела Кука, хотя прежде утверждали, что больше от него ничего не осталось. 19 февраля жрецы поднялись на борт «Дискавери», неся на куске очень чистой и красивой материи жалкие останки великого мореплавателя: руку, легко узнаваемую по имевшемуся на ней шраму, голову с наполовину содранной кожей и другие изрубленные, изрезанные на мелкие кусочки части тела[111].

Останки знаменитого первооткрывателя множества островов были положены в гроб и опущены в воду посреди залива со всеми положенными воинскими почестями.

Капитан Клерк перешел на «Резолюшн» и поднял на нем свой флаг, а капитаном «Дискавери» был назначен лейтенант Джон Гор[112], первый помощник Кука.

Капитан Клерк взялся за выполнение задач, поставленных перед экспедицией лордами Адмиралтейства, так как приближалось лето. К сожалению, Клерк был тяжело болен и страдал от той же болезни, что свела в могилу натуралиста Андерсона. Клерк знал, что обречен, и все же исполнил свой долг до конца. Он завершил исследование Гавайского архипелага и двинулся в край вечных льдов. Клерк дошел до Камчатки, прошел через Берингов пролив и достиг 69°50′ северной широты[113], но здесь путь на север преградили огромные ледовые поля, как уже было в прошлом году.

Двадцать второго августа капитан Чарлз Клерк скончался в возрасте 38 лет, сраженный болезнью легких, от которой он страдал с того самого времени, как корабли покинули Англию. Перед смертью он выразил желание быть похороненным на суше. Его тело было доставлено в Петропавловск и нашло свой последний приют под большим деревом, напротив церкви, где местные жители, русские, воздали ему последние почести со всем благородством, свойственным этому народу[114].

После смерти Клерка экспедицию возглавил Джон Гор. Он еще раз встал на якорь у берегов Камчатки, затем дошел до Кантона, где был вынужден дать отдых команде. Следующим местом стоянки двух кораблей стал мыс Доброй Надежды. Наконец 1 октября 1780 года, после более чем четырехлетнего плавания, корабли возвратились к родным берегам.

ГЛАВА 4

ЭКСПЕДИЦИЯ ЛАПЕРУЗА

Жажда великих открытий и приключений, казалось, навсегда угасшая в начале XVIII века, вспыхнула с новой силой в конце этого столетия, где мы встречаем так много прославленных имен. И предприимчивые, неутомимые исследователи морей, англичане нашли во французах не только упорных учеников и последователей, но и опасных соперников.

После удачного кругосветного путешествия, совершенного коммодором[115] Байроном[116], французское правительство возложило на капитана Бугенвиля довольно сложную миссию по исследованию новых земель. Бугенвиль успешно справился с поставленной перед ним задачей и стал первым французским путешественником, совершившим кругосветное плавание[117].

После бессмертных подвигов капитана Кука капитан Лаперуз тоже совершил длительное тяжелое плавание в Южных морях и обошел весь земной шар, что поставило его имя в один ряд с именем прославленного английского мореплавателя.

Имя Кука гремело по всей Европе, и по прочтении его захватывающе интересного доклада о драматических событиях во время плавания Людовик XVI, обладавший весьма обширными познаниями в области географии, загорелся идеей прославить свое правление значительными географическими открытиями и расширением колониальных владений Франции. Почему бы какому-нибудь французу не составить достойную конкуренцию капитану Куку?

В это время между двумя великими враждующими нациями был заключен мир. Так почему не воспользоваться столь редкой (увы!) передышкой для военно-морских сил, почему бы не исследовать огромные пространства, дабы отодвинуть границы неизведанного?

Изголодавшиеся по настоящему делу моряки и ученые радостно приветствовали решение короля. Со всеобщего одобрения Людовик XVI обратил свои взоры на Лаперуза как на человека, способного совершить сие великое многотрудное дело. Как мы увидим, Лаперуз не обманул надежд монарха, но путешествие оказалось столь опасным, что заплатил он за свои открытия жизнью, точно так же, как капитан Кук.

Людовик XVI не мог сделать лучшего выбора. Жан-Франсуа Гало де Лаперуз родился в Альби в 1741 году. С самого раннего детства он мечтал стать моряком. Это было настоящее призвание. Какой-то неведомый голос неумолимо звал его пройти по следам отважных мореплавателей, этих бесстрашных воинов и исследователей, которые как в дни войны, так и в дни мира так высоко держали флаг с золотыми королевскими лилиями и так далеко занесли его. Уже в том возрасте, когда обычно окруженный родительской лаской подросток едва осмеливается бросить робкий взгляд за черту, проведенную заботливым отцом, и всегда готовой разрыдаться от всяких воображаемых ужасов матерью, уже в этом возрасте Лаперуз был настоящим моряком. В пятнадцать лет он был принят в состав Королевского морского флота. Произошло сие знаменательное событие 19 ноября 1756 года. Он служил во флоте все время, пока Франция вела войну с Англией. Согласитесь, для подростка то была весьма суровая школа.

Уже в самом начале своей карьеры Лаперуз принял участие в пяти военных походах французского флота: сначала он служил на «Селебре» («Знаменитом»), потом был переведен на «Помону», а затем — на «Зефир» и «Серф» («Олень»). В пятом походе ему представилась счастливая возможность отличиться: юный Лаперуз входил в состав экипажа корабля «Формидабль» («Замечательный») под командованием капитана I ранга Сент-Андре дю Верже. Три французских судна, в том числе и «Формидабль», подверглись нападению восьми вражеских кораблей. Завязалась ожесточенная битва. Два французских судна и шесть английских пошли ко дну, а «Формидабль», очень пострадавший во время сражения, был захвачен англичанами; все члены команды, оказавшей врагу воистину героическое сопротивление, оказались в плену, в том числе и тяжело раненный Лаперуз.

Едва оказавшись на свободе, молодой моряк тотчас же вернулся на флот и в трех последующих походах на борту корабля «Робюст» («Крепкий») продемонстрировал недюжинную отвагу и рвение.

Первого октября 1764 года, в возрасте двадцати трех лет Лаперуз получил чин лейтенанта, что не являлось столь уж невиданным и неслыханным делом во времена правления Людовика XV. Следующего повышения в звании он ждал тринадцать лет и получил чин капитан-лейтенанта 4 августа 1777 года. Ему было тогда тридцать шесть лет. Следует сказать, что обычно ни при королях XVIII столетия, ни при нашей республике, склонной всех уравнивать, офицеры, в особенности младшие, не ждали повышения так долго.

С 1764 года Лаперуз постоянно находился в море, если так можно выразиться. В 1765 году он служил на флейте[118] «Адур», в 1766 году перешел на флейту «Гав» («Горный поток»), а в 1767 году вновь вернулся на «Адур», где стал капитаном. В 1768 был назначен на «Доротею», в 1769 Лаперузу доверили «Бютею», в 1770–1771 годах он верой и правдой служил на «Бель-Пуль» («Красивая бабёшка»). С 1774 по 1777 год он командовал флейтой «Сена», курсировавшей у Малабарского берега[119], а когда в 1778 году Франция и Англия вновь приступили к военным действиям, Лаперуз вернулся на «Бель-Пуль», принял участие в кровопролитном сражении, где, по своему обыкновению, не щадил себя.

В 1779 году Лаперуз командовал фрегатом «Амазонка», входившим в состав большой эскадры под командованием графа д’Эстена. Огнем своих пушек он поддерживал высадку французских войск на остров Гренаду и бесстрашно прошел вдоль линии, разделяющей две сражающиеся эскадры, французскую и английскую, под командованием адмирала Байрона. Лаперуз сумел захватить фрегат «Ариэль» и покрыл себя славой, так как при его непосредственном участии был захвачен такой большой корабль, как «Эксперимент».

Получив в 1780 году чин капитана I ранга, он возглавил фрегат «Астрея» и отправился на нем к берегам Новой Англии, а затем совершил кругосветное плавание в составе экспедиции под командованием адмирала Латуш-Тревиля, находившегося на флагмане под названием «Гермиона». Два французских корабля вступили в бой с превосходящими силами англичан, имевших в своем распоряжении 6 судов. Лаперуз сумел захватить один британский корабль, остальные же обратились в бегство и ушли от преследования под покровом ночи.

Лаперуз, чья слава опытного моряка и отважного воина все росла, отправился в заморские владения Франции, в Канаду. Он получил очень ответственное и трудное поручение: пройти в Гудзонов залив и разрушить укрепленные поселения англичан. Он командовал судном под названием «Септр» («Скипетр»), имевшим на борту семьдесят четыре пушки. Сопровождали его фрегаты «Астрея» и «Ангажант» («Привлекательный»). Выступив в поход 31 мая 1782 года, эскадра вошла в Гудзонов пролив и двинулась вперед, прокладывая себе путь во льдах, при сильном тумане. 8 августа корабли оказались около форта принца Уэльского. Хотя форт был хорошо защищен и мог оказать длительное сопротивление, англичане, не сделав ни единого выстрела, тотчас же открыли ворота, то есть сдались на милость победителя. Точно так же поступили их соотечественники и в форте Йорк и в форте Бурбон, принадлежавшем французам в те времена, когда Франция владела всей Канадой[120].

Но Лаперуз был даже несколько разочарован: столько тяжких трудов было затрачено, столько опасностей преодолено, и все для того, чтобы в результате совсем несложных маневров уничтожить все укрепления англичан! Нет, право, какая досада!

В результате этой экспедиции Лаперуз прославился еще больше, и французское правительство обратило на него свои взоры как на офицера, способного наилучшим образом провести кампанию по открытию и исследованию новых земель. В ходе плавания в Гудзонов залив отважный моряк имел возможность продемонстрировать всем не только свой талант воина, но и благородство души, человечность, умение сдерживать себя и иметь сострадание к поверженному врагу, что по тем временам было довольно редкостной добродетелью. Как военный, Лаперуз выполнил свой долг до конца, но как человек, он не забыл о том, что надо уважать противника и быть к нему снисходительным.

Узнав о том, что англичане из фортов Принца Уэльского и Йорк при приближении французской эскадры попрятались в окрестных лесах и остались после ухода французов практически безоружными, Лаперуз понял, что они не смогут противостоять натиску дикарей и станут либо их легкой добычей, либо умрут с голоду. Побуждаемый самыми добрыми чувствами, он настоял, чтобы поселенцам возвратили оружие и оставили кое-какие припасы. Один из английских моряков в своем отчете о плавании в Ботани-Бей воздал должное Лаперузу в таких выражениях: «В Англии люди должны с признательностью вспоминать этого гуманного и благородного человека и его поведение в то время, когда он получил приказ уничтожить все наши поселения на берегах Гудзонова залива».

Людовик XVI замыслил, чтобы французские моряки совершили кругосветное плавание. Морской министр маршал де Кастри предоставил в распоряжение Лаперуза два фрегата: «Буссоль» и «Астролябию». Капитаном «Буссоли» стал сам Лаперуз, а капитаном «Астролябии» был назначен его старинный друг, капитан I ранга де Лангль. На обоих разместили многочисленных ученых. Здесь были: знаменитый геометр Монж[121], который был вынужден высадиться на сушу по состоянию здоровья в самом начале плавания, на Тенерифе, астроном Дажеле из Академии наук, физик Ламанон[122], из Туринской Академии, ботаник де Ламартиньер, натуралист Дюфрен, художник Люше де Ванси, пейзажисты Прево (отец и сын)[123], географ Бернизе[124] и другие[125].

Академия наук и Медицинское общество направили в адрес маршала де Кастри памятные записки с просьбой провести многочисленные исследования. Господин де Флерье, капитан I ранга в отставке, бывший в то время управляющим портами и арсеналами, сам лично составил карту, по которой должны были ориентироваться участники экспедиции.

На фрегаты погрузили огромное количество съестных припасов и топлива, а также великое множество товаров, предназначенных для взаимовыгодного обмена с обитателями далеких островов.

На обоих кораблях было еще по разобранному на части боту водоизмещением примерно в двадцать тонн[126], по две бискайские шлюпки[127], запасные мачты и комплекты парусов, кабестаны[128] и т. д.

«Буссоль» и «Астролябия» вышли в море 1 августа 1785 года и взяли курс на Мадейру, куда и прибыли 13 августа, а 19-го — оказались в виду острова Тенерифе. 29 сентября фрегаты пересекли экватор примерно у 18° западной долготы[129].

Шестнадцатого октября Лаперуз увидел скалы Мартин-Вас и, определив их точное местоположение, направился к острову Триндади (Троицы) и был очень удивлен, обнаружив, что там хозяйничают португальцы. Он вступил в переговоры с губернатором-португальцем, который обосновался на острове после ухода оттуда англичан, и попытался договориться о пополнении припасов свежей провизии, а также пресной воды и топлива. У губернатора острова, некоего сеньора Вожюа[130], под началом было не более двух сотен солдат, из которых всего лишь человек пятнадцать могли похвастаться мундирами. К тому же на вооружении у этого гарнизона было всего несколько пушек, да и те были выведены из строя.

Сеньор губернатор, страстно желавший скрыть свою крайнюю нищету, даже не позволил натуралистам высадиться на берег и собрать травы для гербария. Французы поняли, что обитатели острова испытывают нужду буквально во всем, и были вынуждены продолжить путь, так и не пополнив припасы.

Потратив некоторое время на поиски острова Вознесения и не найдя его, Лаперуз взял курс к берегам Бразилии и после 96-дневного перехода достиг острова Санта-Катарина. Благодаря строгому соблюдению правил гигиены, а также и тому, что руководитель экспедиции щадил матросов и давал им отдых, здоровье у членов команды было отменное.

Как говорится в отчете одного из участников плавания, остров Санта-Катарина простирается от 27°19′10″ южной широты[131], ширина его с востока на запад составляет всего два лье; и от материка он отделен проливом, ширина которого в самом узком месте не более двухсот туазов. На мысе, выдающемся в пролив, расположен город Носа-Сеньора-ду-Диштерру[132], являющийся столицей этого заповедного уголка. Там же находится и резиденция губернатора. В городе насчитывается самое большее три тысячи жителей и около четырех сотен домов. Выглядит городок очень мило и привлекательно.

Остров Санта-Катарина с 1712 года служил убежищем для бродяг, бежавших туда из различных районов Бразилии. Они оставались подданными Португалии чисто номинально, на деле же не признавали над собой никакой власти. Почва здесь была столь плодородна, что они могли существовать без всякой помощи из соседних колоний. Корабли, бросавшие якорь у острова, в обмен на продовольствие снабжали жителей только одеждой, в которой те испытывали большую нужду. Только в 1740 году король Португалии назначил на остров постоянного губернатора, под чьим управлением оказались и другие земли, примыкающие к материку.

Португальские власти, испытавшие сначала некоторое смущение при виде двух входящих в гавань военных кораблей, оказали затем членам экспедиции очень теплый прием (что, в общем, свойственно этой нации, представители которой отличаются как отвагой, так и гостеприимством). Здесь моряки получили все, что им было нужно. Лаперуз был очень доволен результатами своих переговоров с местными властями и потом долго вспоминал вежливость и предусмотрительность чиновников, а также отменную честность и порядочность всех прочих жителей острова.

Девятнадцатого ноября корабли вышли в море и взяли курс на внушавший морякам большие опасения мыс Горн. Они прошли через пролив Ле-Мер и обогнули мыс Горн, причем даже с большей легкостью, чем моряки смели надеяться. Лаперуз первым восстал против существовавших у мореплавателей предрассудков относительно трудностей и опасностей плавания в этих водах. Он говорил, что не стоит преувеличивать трудности, ибо они вполне сравнимы с теми, что встречаются морякам во всех высоких широтах.

Девятого февраля экспедиция оказалась на траверзе Магелланова пролива, а уже 24-го корабли стали на якорь в порту города Консепсьон. Все члены команды и все участники экспедиции были абсолютно здоровы, что несказанно удивило испанского капитана порта, который заверил Лаперуза, что ему еще никогда не доводилось видеть в столь прекрасном санитарном состоянии корабль, обогнувший мыс Горн.

Город Консепсьон был разрушен землетрясением в 1751 году и отстроен заново на берегах реки Био-Био, в трех лье от моря. Землетрясения здесь случались довольно часто, а потому в городе строили только одноэтажные здания, а это, в свою очередь, привело к тому, что Консепсьон занимал довольно большую площадь. Население его достигало 10 000 жителей. Бухта же является одной из самых удобных корабельных стоянок в мире, ибо море в ней всегда спокойно и течение совсем не чувствуется.

В отчете Лаперуза написано:

«Эта часть Чили отличается исключительным плодородием. Урожай пшеницы достигает сам-шестьдесят, виноград дает тоже очень обильные урожаи, а на лугах пасутся бесчисленные стада, увеличивающиеся с совершенно невероятной быстротой.

Женщины, принадлежащие к богатому сословию, сходят с ума по туалетам. Женский праздничный наряд состоит из плиссированной юбки из старинной золотой или серебряной парчи, изготовлявшейся когда-то в Лионе. Юбки эти, приберегаемые для особо торжественных случаев, являются фамильными драгоценностями, как бриллианты, и переходят от бабушек к внучкам. Впрочем, такими нарядами обладает лишь незначительное меньшинство местных жительниц, другие же едва прикрывают наготу».

После того как французские моряки получили от местных властей и общества чрезвычайно горячий прием, какой умеют оказать очень экспансивные и ни в чем не знающие меры испанцы, Лаперуз приказал сняться с якоря. 15 марта 1786 года он покинул гостеприимный Консепсьон и 9 апреля вошел в залив Кука на острове Пасхи.

С первого же взгляда начальник французской экспедиции и его офицеры определили, что Ходж, художник, сопровождавший Кука, очень плохо изобразил обитателей острова. И в наши дни данное обстоятельство бросается в глаза всякому, кто посетил эти края или даже просто видел фотографии, сделанные путешественниками. Действительно, приходится задавать себе вопрос: какими же глазами смотрел Ходж на островитян и что он держал в руке вместо кисти, чтобы изобразить дикарей, у которых головные уборы из перьев, одеяния и даже черты лиц напоминали бы строгие линии одеяний и лиц древних греков и римлян. Возможно, конечно, что такой эффект получался из-за того, что в эпоху Ходжа людям, в особенности художникам, было свойственно все приукрашивать и идеализировать, вплоть до того, что пастухов и пастушек изображали в кружевах и лентах, овец — словно только что вымытых с мылом, а всех остальных персонажей — словно обсыпанными пудрой и разодетыми в пух и прах. В любом случае, надо было до крайней степени пропитаться духом античности, чтобы превратить дикарей в воинов Древней Эллады и Древнего Рима. Корабли недолго находились у острова Пасхи и уже через день снялись с якоря. 10 апреля эскадра взяла курс на Гавайи, куда и прибыла 29 мая.

Хотя Лаперуз и оказался первым европейцем, ступившим на берег острова Мауи, он не счел нужным объявить его именем короля французским владением по причинам, весьма необычным для человека старой закалки, что делает ему особую честь.

Лаперуз писал:

«Обычаи европейцев в данном вопросе смешны и являются полной нелепостью. Великие философы должны испускать дружные стоны при виде того, что люди, обладающие пушками и штыками, совершенно не считаются с мнением шестидесяти тысяч себе подобных только по той причине, что у них есть грозное оружие, а у тех — нет. Любой благоразумный человек должен страдать из-за того, что европейцы, пренебрегая самыми священными правами других людей, смотрят как на желанную добычу на землю, которую ее обитатели обильно полили своим потом и в которой на протяжении долгих веков они хоронили своих предков».

Лаперуз не стал исследовать архипелаг, столь хорошо изученный и описанный капитаном Куком, и не пытался найти какие-то новые земли, не замеченные его знаменитым предшественником. Он провел на Гавайях всего лишь несколько дней и вскоре взял курс к берегам Америки, как ему предписывалось в инструкциях.

Попутные ветры благополучно доставили экспедицию к американскому побережью. Фрегаты преодолели район, где морякам повстречались скопища очень любопытных, неизвестных науке водорослей, образовывавших даже нечто вроде мелей. Эти водоросли представляли собой шарики размером с апельсин, с полым стеблем длиной в сорок — пятьдесят футов. По мере приближения судов к Американскому континенту в море стали появляться киты, затем утки, нырки и прочие птицы, что свидетельствовало о близости суши.

Двадцать третьего июня, когда рассеялся туман, скрывавший сушу, моряки увидели покрытую снегами вершину горы Святого Ильи, которую заметили бы еще за тридцать лье, если бы не густой туман.

Первой заботой руководителя экспедиции стали поиски удобной и безопасной стоянки, и Лаперуз послал на разведку три шлюпки, чтобы промерить глубины и исследовать состояние дна. Один из офицеров, господин де Монти, обнаружил большую бухту, которую Лаперуз позже назвал его именем[133]. Затем Лаперуз исследовал берег вплоть до устья большой реки, получившей название реки Беринга[134].

Но погода испортилась, и корабли были вынуждены покинуть оказавшееся ненадежным убежище. 2 июля на 58°36′ северной широты и 140°З1′ западной долготы была замечена бухта, показавшаяся прекрасным местом для стоянки. Лаперуз приказал господину Пьереверу отправиться на шлюпке в бухту и вместе с господином Берназе осмотреть ее. В это же время и с «Астролябии» по указанию де Лангля были спущены две шлюпки под начальством Фласана и Бутервилье. Вскоре офицеры вернулись и сделали подробный доклад об увиденном. Сведения оказались благоприятными. Оба фрегата подошли ко входу в бухту, но ветер был очень слаб, да, к несчастью, в то время начался отлив, и течение было столь сильно, что корабли не смогли преодолеть силу сопротивления воды. «Астролябию» с огромной скоростью относило в сторону, и «Буссоль», совершив попытку стать на якорь, была вынуждена за ней последовать.

Простояв всю ночь борт о борт, в 6 часов утра корабли вновь направились к бухте, чтобы войти в узкий проход вместе с приливом. Впереди каждого фрегата шла лодка. Ветер дул от вест-зюйд-веста, а направление прохода в бухту было с севера на юг. Таким образом все обстояло благополучно. Но в 7 часов утра ветер внезапно переменился на вест-норд-вест, так что морякам пришлось очень и очень потрудиться, чтобы преуспеть.

К счастью, течение внесло корабли в бухту, и от скал, высившихся у восточного берега, фрегаты прошли на расстоянии пистолетного выстрела. «Буссоль» стала на якорь на глубине трех с половиной саженей, в полукабельтове от берега. Дно оказалось скалистым. «Астролябия» стала на якорь на таком же дне и на такой же глубине.

Вот что написал по поводу этой стоянки Лаперуз:

«За те тридцать лет, что я провел в море, мне еще ни разу не доводилось видеть, чтобы два корабля были так близки к гибели. Мы тотчас же спустили на воду шлюпки и завели якоря при помощи удлиненных тросов как можно дальше. Еще до того, как уровень воды в бухте значительно понизился из-за отлива, мы оказались на глубине шести саженей. Нас, правда, рывками потащило в сторону, но довольно слабо, так что корабли не пострадали. Наше положение было бы совершенно безопасным, если бы мы не стояли на каменистом, даже скалистом дне, тянувшемся вокруг нас на несколько кабельтовых. Я был очень удивлен, так как Фласан и Бутервилье сообщили мне совершенно иные сведения. Но время для размышлений было совсем неподходящее. Следовало как можно скорее покинуть это отвратительное место».

Ситуация была очень тяжелой и требовала немедленных действий. Пришлось производить многотрудные хитрые маневры, занявшие довольно много времени. Чтобы выйти из крайне затруднительного положения, потребовались все знания тонкостей морского дела двух столь опытных и умелых моряков, какими были Лаперуз и де Лангль.

Столь негостеприимно встретившую путешественников бухту Лаперуз нарек Порт-де-Франсе[135].

Вскоре появились и туземцы, желавшие совершить взаимовыгодный обмен. Вороватые и наглые, они мало чем отличались в моральном плане от обитателей Океании. Лаперуз, приказавший возвести на берегу легкую постройку для обсерватории и натянуть палатки для кузнецов и парусных дел мастеров, отмечает, что, несмотря на строгую охрану и постоянное наблюдение, и обсерватория и палатки были разграблены. Индейцы подползали на животах бесшумно, словно змеи, умудряясь двигаться так, чтобы ни травинка, ни листочек не шелохнулись. Несмотря на присутствие зорких часовых, им удавалось за один раз стянуть несколько предметов. Наконец индейцы изловчились и ночью проникли в палатку, где спали стражи обсерватории, господа Лористон и Дарбо. Индейцы похитили отделанное серебром ружье и даже одежду офицеров, которую те для путей сохранности положили себе под изголовье. Двенадцать человек охраны не заметили воришек, а сами офицеры даже не проснулись.

Стоянка в Порт-де-Франсе была довольно долгой, так как требовалось провести очень кропотливую работу по промерам дна, топографической съемке берегов, составлению карт и планов, проведению астрономических наблюдений. Моннерон и Бернизе составили карту бухты. Оставалось только нанести на нее данные промеров. Эту задачу поручили нескольким офицерам. Для промеров снарядили три шлюпки под командованием Эскюра, Маршенвиля и Бутена, возглавлял же всю экспедицию Эскюр, лейтенант с «Буссоли»[136].

По этому поводу Лаперуз написал следующее:

«Так как мне было известно, что Эскюр иногда бывает склонен переусердствовать в своем рвении, я счел своим долгом дать ему письменные инструкции. Они были так подробны и я так настаивал на том, чтобы Эскюр проявил максимум осторожности, что мой лейтенант даже обиделся и спросил, не принимаю ли я его за неразумное дитя, это его-то, человека, уже успевшего побыть капитаном нескольких судов, добавил он. Я очень мягко, по-дружески объяснил, какими соображениями я руководствовался, отдавая приказ соблюдать величайшую осторожность. Я рассказал лейтенанту о том, что два дня назад мы с господином де Ланглем уже промеряли фарватер, и тогда офицер, командовавший второй шлюпкой, прошел слишком близко к скалам и даже задел их бортом. Заканчивая разговор с Эскюром, я добавил, что молодые офицеры считают хорошим тоном стоять на самом бруствере[137] во время битвы и попусту рисковать своей жизнью. Я заметил, что тот же самый глупый юный задор заставляет молодых моряков не обращать должного внимания на буруны и скалы, а ведь такое неразумное лихачество может иметь весьма печальные последствия, в особенности в столь тяжелом и опасном деле, как наше».

Затем, перечислив еще раз во всех подробностях свои требования, Лаперуз продолжал:

«Дав столь подробные инструкции, должен ли был я еще в чем-то сомневаться? Ведь даны они были не мальчику, а зрелому мужу, тридцатитрехлетнему человеку, уже успевшему побыть капитаном на военных кораблях!»

Шлюпки ушли в шесть часов утра. Моряки воспринимали этот поход как увеселительную прогулку, а не как ответственное задание, сопряженное с опасностью. Им предстояло поохотиться, а затем и пообедать на берегу.

«В десять часов утра, — писал Лаперуз, — я увидел, что возвращается маленькая шлюпка. Я был немного удивлен, так как не ждал моих людей так рано. Прежде чем Бутен поднялся на палубу, я спросил, что случилось. В первую минуту я подумал, что на них могли напасть дикари. Вид Бутена только усилил мою тревогу, ибо лицо его выражало глубокую скорбь.

Он тотчас же рассказал мне об ужасной катастрофе, свидетелем которой он стал: наши шлюпки утонули, а вместе с ними утонули все, кто на них находился. Сам Бутен уцелел только благодаря самообладанию и силе характера, давшим ему возможность использовать все средства для спасения, остававшиеся при таких исключительно опасных обстоятельствах. Бутен рассказал, что, следуя за начальником отряда, он оказался среди бурунов, разбивавшихся о берега пролива. Это было время отлива, и скорость течения составляла три-четыре лье в час. Бутен сообразил поставить свою шлюпку кормой к волнам, так что вода не попадала внутрь, потому что большие валы высоко поднимали ее, и в таком положении, то есть задом наперед, отлив и должен был вынести ее из бухты.

Вскоре Бутен увидел буруны позади шлюпки, а потом оказался в открытом море. Думая больше о спасении друзей, чем о своей собственной безопасности, он подошел к самому краю бурунов и пошел вдоль него, в надежде спасти хоть кого-нибудь. Он даже вступил в полосу прибоя, но отлив отбросил шлюпку назад. Тогда Бутен взобрался на плечи Мутона, чтобы охватить взглядом как можно больше пространства. Надежда оказалась тщетной! Море уже поглотило всех!

Отлив кончился, и море успокоилось. У Бутена еще сохранялась слабая надежда на то, что бискайская шлюпка с “Астролябии” не потонула, так как своими глазами он видел только гибель своих друзей с «Буссоли». Шлюпка под командованием Маршенвиля находилась примерно в четверти лье от опасного места, то есть в самых спокойных, как в самой тихой гавани, водах. Но этот молодой офицер, побуждаемый благородством (несомненно, безрассудным, ибо при сложившихся обстоятельствах он не мог оказать погибающим никакой помощи) и обладавший слишком возвышенной душой и слишком большим мужеством, поспешил на выручку. Он не мог предаваться размышлениям в ту минуту, когда его друзья подвергались величайшей опасности, и устремился в полосу прибоя. Он стал жертвой своего великодушия и погиб вместе с теми, кого пытался спасти. Могу сказать также, что Маршенвиль поплатился жизнью еще и потому, что не подчинился моему приказу.

Вскоре ко мне на корабль прибыл де Лангль, столь же удрученный, как и я, и со слезами на глазах сообщил мне, что несчастье неизмеримо ужаснее, чем я предполагал. Со времени отплытия от берегов Франции он выработал для себя непреложный закон: никогда не посылать на одно и то же задание двух братьев, Лаборд-Маршенвиля и Лаборд-Бутервилье. Но на этот раз он уступил их настоятельным просьбам, так как им очень хотелось прогуляться и поохотиться вместе. Ведь именно такой увеселительной прогулкой считали мы оба поход наших шлюпок и полагали, что наши люди находятся в такой же безопасности, как на рейде в Бресте, да еще в хорошую погоду».

Немедленно к месту катастрофы были посланы шлюпки на поиски потерпевших кораблекрушение. Моряки тешили себя надеждой (весьма слабой), что их товарищей могло прибить к берегу. Туземцам было обещано большое вознаграждение, если им удастся кого-нибудь спасти или даже найти труп. Но шлюпки пошли ко дну вместе со всеми, кто в них находился[138]. И было этих несчастных 21 человек!

Удрученный горем Лаперуз приказал возвести на маленьком островке, расположенном посреди бухты, памятник погибшим и дал самому острову красноречивое название: Кенотаф (Гробница).

Через восемнадцать дней «Буссоль» и «Астролябия» покинули место, оставившее у членов экспедиции столь печальные воспоминания. От бухты Порт-де-Франсе корабли направились вдоль американского побережья и дошли до Монтерея. Лаперуз нанес на карту береговую линию при входе в залив Кросс-Саунд, осмотрел залив Кука, мыс Энганьо, или мыс Эджкем[139], пролив Норфолк, гавань Неккер, мыс Чирикова[140], острова Де-Ла-Кройера, острова Сан-Карлос и мыс Гектора[141]. Он открыл и дал название мысу Флёрьё[142], острову Сартин[143]. Пройдя 5 сентября мимо мыса Бланко, экспедиция прибыла в бухту Монтерей.

Двадцать второго сентября Лаперуз вышел из Монтерея для того, чтобы пересечь огромный Тихий океан с востока на запад и посетить Китай.

Бесконечный переход не принес морякам никаких открытий, хотя и был далеко не безопасным.

Лаперуз писал: «Наши паруса и такелаж напоминали нам, что мы уже шестнадцать месяцев непрерывно находимся в море. Каждую минуту наши снасти рвались, а парусные мастера не успевали чинить пришедшие почти в полную негодность паруса».

Пятого ноября, когда море было поразительно спокойно и стояла прекрасная ночь, «Буссоль» едва не потонула на 166°52′ долготы к западу от Парижа и 23°34′ северной широты, ибо на пути фрегата оказался остров, вернее, скала в пятьсот саженей длиной, голая, без единого дерева и без единой травинки, покрытая птичьим пометом и окруженная бурунами. Шум прибоя почти не был слышен, и легкий шорох услышали только тогда, когда положение было уже очень серьезным. Сложные маневры, направленные на спасение корабля, удалось осуществить только тогда, когда фрегат находился всего лишь в одном кабельтове от рифов[144].

Четырнадцатого декабря фрегаты прошли через лабиринт, образованный Марианскими островами. Моряки высадились лишь на острове Успения, оказавшиеся бедным клочком суши вулканического происхождения, не представлявшем никакого интереса ни для мореплавателей, ни для ученых, ни для колонистов. Чахлая растительность виднелась в основном около лощин и пропастей, образованных потоками лавы, ибо там скапливался гумус, хотя и в очень небольших количествах. Образцы, собранные ботаниками, не стоили тех трудов, которые ученые затратили на очень опасное путешествие к острову и обратно.

Первого января 1787 года Лаперуз завершил переход через Тихий океан и на следующий день бросил якорь в гавани Макао. В этом порту экспедиция пробыла целый месяц. Перед Лаперузом стояла задача: продать меха, полученные от американских индейцев в обмен на доставленные французами товары, а также дождаться корабля, который мог бы отвезти во Францию его отчет. Вся его кровь француза и дворянина гневно кипела при виде тех страшных оскорблений, которым подвергали европейцев желтолицые марионетки. Лаперуз изо всех сил желал, чтобы была организована международная экспедиция и эти негодяи из насквозь прогнившего и коррумпированного правительства, жестоко угнетавшего всех и вся, получили бы по заслугам. Ведь оно, это правительство, пало бы даже от пустячного щелчка.

Испытывая безграничное отвращение к местным властям, Лаперуз покинул наконец этот ужасный город и дошел до бухты Кавите[145], где располагался военный порт острова Лусон. Гавань оказалась очень удобной. Испанцы чрезвычайно радушно встретили путешественников и предоставили очарованному таким приемом Лаперузу мастерские для починки парусов, для заготовки солонины, для постройки новых шлюпок, а также очень удобные дома, где поселились натуралисты и ученые-географы. Комендант порта предоставил свое собственное жилище для устройства обсерватории.

Лаперуз отмечал: «Мы пользовались полной свободой, как если бы находились в деревне. На рынке и в порту, на складах, мы нашли столь же хорошие припасы, что и в лучших портах Европы».

Фрегаты простояли на якоре до 9 апреля, а затем взяли курс к берегам Китая. 21 апреля они очутились около Формозы (Тайваня) и вошли в пролив, отделяющий остров от Китая. Немного позже Лаперуз уточнил координаты Пескадорских островов[146], которыми через 100 лет сумел овладеть адмирал Курбе[147] после ожесточенной борьбы, покрыв себя неувядаемой славой.

Затем «Буссоль» и «Астролябия», продолжая свое кругосветное плавание, вошли в Восточно-Китайское море и взяли курс к проливу, отделяющему Китай от Японии. Начальник экспедиции сумел определить точное местоположение южной оконечности острова Квельпарта (Чечжудо), так как место это было известно тем, что там потерпело кораблекрушение не одно судно. Определение точных координат острова было тем более важно, что никогда прежде ни один европейский корабль не бороздил эти моря, показанные на картах того времени только на основании сведений, полученных из китайских и японских карт, опубликованных иезуитами.

Двадцать пятого мая фрегаты вошли в Корейский пролив, тоже совершенно неизвестный европейцам. Была произведена тщательная съемка берегов, и каждые полчаса делались промеры глубин. 27 мая был обнаружен небольшой остров на удалении примерно 20 лье от берегов Кореи. Он получил название острова Дажеле[148].

Затем французская экспедиция направилась к берегам Японии и 6 июня обнаружила мыс Ното[149]. 11 июня корабли оказались у берегов Татарии (так тогда называлось побережье Японского моря, именовавшегося Татарским), где не нашли мало-мальски пригодного места для стоянки.

«До 14 июня мы шли вдоль берега на северо-восток, — писал Лаперуз. — Мы достигли 44° северной широты и добрались до того места, где географы предполагали наличие так называемого пролива Тессей, но нашли мы его только на 5° западнее той долготы, где он должен был располагаться».

Двадцать третьего июня «Буссоль» и «Астролябия» стали на якорь в бухте, расположенной на 45°13′ северной широты и 135°09′ восточной долготы, получившей название бухты Терней[150].

«Мы горели нетерпением, — писал Лаперуз, — исследовать эту землю, занимавшую наше воображение с момента отплытия из Франции. То был единственный уголок земного шара, который не посетил неутомимый капитан Кук. И тем, что мы первыми ступили на эту землю, мы были обязаны, наверное, лишь трагическим событиям, приведшим к его гибели.

Пять маленьких бухточек образуют бухту Терней. Они отделены одна от другой холмами, до самых вершин поросших деревьями. Никогда, даже самой ранней весной, вы не увидите во Франции столь яркой зелени и такого разнообразия оттенков. И хотя мы не заметили у берегов ни единой пироги, ни единого огонька, мы не могли поверить, чтобы столь плодородный и столь благодатный край, расположенный в непосредственной близости от Китая, мог быть необитаем.

Прежде чем спустить на воду шлюпки, мы осмотрели берег при помощи подзорных труб, но обнаружили только лишь оленей и медведей, спокойно бродивших у самой кромки воды. Это зрелище только увеличивало наше желание поскорее высадиться на сушу. Оружие было приготовлено и заряжено с такой поспешностью, будто нам предстояло сражаться с многочисленными врагами, а пока шли все эти приготовления, наши матросы-рыболовы уже поймали при помощи простых удочек штук двенадцать — пятнадцать крупных рыбин, и рыба эта оказалась при ближайшем рассмотрении треской.

Земля была устлана ковром из тех же растений, что произрастают и в нашем климате, но они отличались более яркой зеленью и большими размерами. Сейчас была как раз пора цветения, и на каждом шагу нам попадались розы, желтые и красные лилии, ландыши и прочие наши луговые цветы».

Рано утром 27 июня Лаперуз приказал оставить на берегу несколько медалей и врыть памятный столб с надписью, в которой говорилось о посещении сего места французскими кораблями. Затем фрегаты снялись с якоря. Через день матросы отправились на шлюпках на рыбную ловлю, и она оказалась очень удачной, так как было поймано около восьмисот штук все той же трески, а сети принесли со дня моря огромное количество устриц и изумительной красоты раковин-жемчужниц. Рыбу, разумеется, тотчас же засолили, а часть съели свежей.

«Буссоль» и «Астролябия» стали на якорь в бухте Сюффрен, на 47°51′ северной широты и 137°25′ восточной долготы. 6 июля моряки увидели остров Сахалин. Берега здесь были столь же лесисты, как и побережье Татарского моря. А вдалеке возвышались высокие горы, и наивысшую нарекли пиком Ламанон[151]. Там и сям курились дымки. Эти высокие и тонкие струйки свидетельствовали о наличии на острове людей. Де Лангль высадился на берег в сопровождении нескольких офицеров. Они нашли хижины туземцев. Зола в очагах еще не успела остыть, но островитяне, по-видимому, убежали. Весьма разочарованные неудачей моряки оставили для местных жителей несколько подарков и уже собирались сесть в шлюпку, когда показалась пирога с семью гребцами. Туземцы, казалось, совершенно не боялись французов.

«В их числе, — говорится в отчете, — были два старика с длинными седыми бородами, одетые в ткань из древесной коры, напоминавшую ту, из чего делают свои передники обитатели Мадагаскара. У двоих из семи островитян одежда была из подбитой ватой нанки[152] голубого цвета, и она мало чем отличалась от одежды китайцев. Другие были одеты лишь в длинные халаты, при помощи пояса и нескольких пуговиц скрывавшие все тело, что избавляло их владельцев от необходимости носить нижнее белье. Головы у островитян в основном были непокрыты, и только у двоих-троих мы заметили повязки из медвежьей шкуры. Лицо и темя они брили, но на другой манер, чем китайцы, которые сохраняют только венчик волос вокруг головы, называемый «пенцек». Все семеро носили сапоги из шкуры тюленя с очень искусно сделанными, на китайский манер, каблуками.

Они были вооружены луками, копьями и стрелами с железными наконечниками. У старшего из островитян, того, к кому остальные относились с явным почтением, глаза были в очень плохом состоянии. Он носил над глазами нечто вроде козырька, чтобы защитить их от яркого солнечного света. Туземцы вели себя очень вежливо и благородно, но с большим достоинством».

Де Лангль условился встретиться с островитянами на следующий день. Они прибыли точно в назначенное время и, выказав немалые знания и рассудительность, сообщили весьма ценные сведения о географии данного региона, что побудило Лаперуза продолжить исследования и пройти еще дальше к северу.

«Нам удалось объяснить им, что мы просим их изобразить очертания своей страны, а также страны маньчжуров. Тогда один из стариков встал и концом копья начертил берег Татарского моря, изобразив его тянущимся прямо с севера на юг. Находилось все это творение рук островитянина на западе, а напротив, на востоке, он нарисовал остров, тянущийся в том же направлении, и, приложив руку к груди, дал нам понять, что он изобразил свою родину. Между берегом Татарского моря и своим островом он оставил пролив и, обернувшись в сторону наших кораблей, стоявших в виду берега, провел посреди этого пролива линию, показывая таким образом, что они могут там пройти. К югу от своего острова старик изобразил еще один и оставил между ними пролив, пояснив, что это тоже путь для наших кораблей.

Стараясь нас понять, старик проявил большую сообразительность, уступавшую, впрочем, сообразительности другого островитянина, лет тридцати от роду, ибо тот, увидев, что линии, начертанные на песке, постепенно исчезают, взял у нас карандаш и бумагу. Он нарисовал свой остров, назвав его Чока, и отметил чертой речку, на берегу которой мы находились. Он поместил ее так, что до южной оконечности острова от нее было вдвое ближе, чем до северной. Затем он нарисовал страну маньчжуров и точно так же, как сделал до него старик, оставил между островом и материком пролив. К величайшему нашему изумлению, он добавил еще реку Сахалин[153], название которой туземцы произносили так же, как и мы. Устье реки он изобразил намного южнее северной оконечности своего острова.

Теперь мы захотели узнать, насколько широк пролив, и постарались растолковать нашу мысль собеседнику. Он ее уловил и попытался объясниться с помощью рук. Вытянув руки вперед и держа их на расстоянии двух-трех дюймов одну от другой, он дал понять, что такова ширина реки, на берегу которой мы набирали воду; раздвинув их пошире, он таким образом обозначил ширину реки Сахалин; и наконец, раздвинув руки еще шире, островитянин изобразил ширину пролива, отделяющего остров от материка.

Де Лангль и я, мы оба полагали, что было бы очень важно установить, является ли остров, вдоль берегов которого мы плыли, тем самым, что географы называют Сахалином, не подозревая, как далеко на юг он простирается. Я распорядился сделать все приготовления, чтобы на следующий день можно было выйти в море. Бухта, где мы стали на якорь, получила название бухты Де-Лангль, по имени этого заслуженного капитана, который открыл ее и первым ступил на берег», — писал в своем отчете Лаперуз.

Начав исследование средней части западного побережья острова и продвигаясь с юга на север, экспедиция вскоре обнаружила еще одну бухту, получившую название бухты Эстен[154]. Шлюпки пристали к берегу неподалеку от селения туземцев, состоявшего из дюжины хижин. Жилища эти были гораздо больше тех, что морякам довелось видеть прежде, и состояли из двух помещений. Здесь уже проявилось представление о пусть примитивном, но комфорте. В задней комнате находился очаг, кухонная утварь и грубо сделанные деревянные скамьи, стоявшие вдоль стен. Передняя «комната» оставалась совершенно пустой и, должно быть, предназначалась для приема гостей. Так как женщины были в то время в хижинах одни, без мужчин, отправившихся на рыбную ловлю, то они бросились бежать, завидев французских моряков. Двух из них, однако, удалось поймать. Сначала они выглядели ужасно испуганными, но их всячески успокаивали, и при виде подарков они приободрились и даже согласились, чтобы художник набросал их портреты. Эти бедные создания, несмотря на маленькие глазки, морщинки в углах глаз и толстые губы, не были лишены привлекательности и соблазнительности. Над верхней губой у них было нечто вроде усиков, но при ближайшем рассмотрении сие украшение оказалось татуировкой. Вскоре де Лангль встретил хозяев жалких хижин и повелителей этих дикарок. Они в то время пытались столкнуть в воду четыре лодки, доверху набитые копченой рыбой. Мужчины дали понять, что данный район необычайно богат рыбой, доказательства же не заставили себя ждать, ибо матросы с «Буссоли» и «Астролябии» наловили совершенно невероятное количество трески и лососей.

Лаперуз обнаружил бухту Жонкьер, но прошел мимо и бросил якорь в бухте Де-Кастри[155]. Топлива на кораблях не хватало, да и бочки с пресной водой уже стали пустеть. К тому же постоянные промеры глубин свидетельствовали, что пролив становился все мельче по мере того, как фрегаты двигались дальше. Лаперуз, опасаясь, что ему не удастся обогнуть Сахалин с севера, решил остановиться в бухте Де-Кастри всего лишь на пять дней, чтобы восполнить припасы и взять курс на юг.

В отчете экспедиции содержатся очень интересные сведения о жизни туземцев, которые вскоре утратили всякий страх перед моряками и выказали им полное доверие.

«Вокруг каждой хижины островитян, называвших себя орочами, была расположена сушильня для лососей. Рыбу предварительно держат три-четыре дня над очагом, расположенным посреди жилища, а затем нанизывают на жерди и оставляют сушиться под лучами солнца. Все это входило в круг обязанностей женщин, которые должны были сначала хорошенько прокоптить рыбу, а потом вынести на свежий воздух, где она становилась тверже дерева.

Орочи ловили рыбу в той же реке, что и мы, и пользовались они сетями и острогами. Мы видели, как они с отвратительной жадностью поедали в сыром виде головы, жабры, печень, хрящи и даже кожу лососей, которых они поразительно искусно потрошили и разделывали. Они высасывали из всех этих частей жир и сок точно так же и с таким же удовольствием, как мы глотаем устриц.

Большая часть рыбы доставлялась в дома уже выпотрошенной и разделанной, кроме тех случаев, когда улов был уж слишком обилен. Когда же добыча оказывалась слишком велика, женщины вытаскивали целые рыбины и с такой же потрясающей жадностью пожирали самые сочные и жирные части, считавшиеся самым изысканным лакомством.

Народ этот столь грязен, что вызывает отвращение. К тому же от островитян ужасно дурно пахнет. Пожалуй, орочи принадлежат к числу физически самых слабых племен, а черты их лиц очень далеки от нашего представления о красоте. Они среднего роста (чуть выше четырех футов и десяти дюймов[156]), хрупкого телосложения, а голоса у них слабые и пронзительные, как у детей. У них выдающиеся скулы, маленькие раскосые глаза, которые к тому же гноятся, большие рты, сплющенные носы, короткие, почти лишенные растительности подбородки и желтоватая кожа, лоснящаяся от жира и дыма. Мужчины не стригут волосы и заплетают их в косы, как наши женщины. Что касается женщин, то волосы у них свободно падают на плечи. Нарисованный мной портрет в равной степени подходит как к мужчинам, так и к женщинам. Представителей различных полов трудно было бы отличить, если бы не некоторая разница в одежде. Впрочем, местным обитательницам, в отличие от американских индианок, не приходится выполнять тяжелые работы, которые могли бы лишить их изящества, если бы природа наградила их таким преимуществом.

Все обязанности женщин сводятся к кройке и шитью одежды, сушке рыбы и заботам о детях, которых они кормят грудью до трех-четырехлетнего возраста. Я был до крайности удивлен при виде ребенка примерно этого возраста, сначала натянувшего небольшой лук, довольно метко пустившего стрелу, поколотившего палкой собаку, а затем устремившегося к груди матери и сменившего там пяти-шестимесячного младенца, уснувшего у нее на коленях».

Орочи подтвердили предположения Лаперуза относительно расположения Сахалина и материка, между которыми лежала небольшая песчаная отмель, где росли в великом множестве водоросли, едва скрытые водой. В этом не было ничего удивительного, так как промеры в проливе показывали, что глубина становится все меньше и меньше по мере того, как фрегаты шли вперед. По последним промерам получалось, что глубина не превышает шести саженей.

Второго августа корабли покинули бухту Де-Кастри и легли на другой курс. Они отправились на юг. Открыв остров Монерон[157] и определив координаты его и пика Лангль[158], моряки обогнули южную оконечность Сахалина, дав ей название мыса Крильон, и прошли в пролив, получивший название пролива Лаперуза. И это было вполне справедливо, так как именно ему принадлежит честь наведения порядка в той неразберихе, что царила в умах географов относительно расположения суши и морей в данном районе. Лаперуз определил координаты этого доселе неизвестного европейцам пролива и окончательно подарил его науке и мореплавателям.

Лаперуз писал, что обитатели мыса Крильон гораздо более красивы, умны и трудолюбивы, чем орочи из бухты Де-Кастри. Но ему показалось, что они гораздо менее гостеприимны и великодушны, чем их более дикие сородичи.

«Местные жители, — писал Лаперуз, — ведут значительную торговлю, чего совершенно не знают орочи. У них есть очень нужный и важный товар, которого нет на берегах Татарского пролива и от которого происходят все их богатства. Товар этот — китовый жир, и добывают они его в большом количестве. Способ добычи, правда, не очень экономичен и рационален: он заключается в том, что китовую тушу разрезают на куски и кладут разлагаться на обращенный к солнцу склон. Вытекающий жир собирают в сосуды из древесной коры или в бурдюки из тюленьей шкуры».

«Буссоль» и «Астролябия» прошли мимо мыса Анива и бухты, носящей то же название и являющейся превосходной якорной стоянкой, подошли к Курилам, прошли между островом Симушир и островами Черных Братьев и назвали пролив, разделяющий эти клочки суши, проливом Будёз, в честь знаменитого корабля капитана Бугенвиля[159].

Как говорится в отчете, 5 сентября моряки увидели берега Камчатки, «чрезвычайно уродливого края, где взгляд с трудом привыкает к виду огромных, вселяющих ужас скал, где уже в начале сентября лежит снег и где, казалось, никогда не бывает никакой растительности».

Через три дня экспедиция достигла Авачинской, или Петропавловской бухты. Астрономы не стали терять времени даром и немедленно приступили к наблюдениям, а естествоиспытатели совершили поход в глубь страны, к вулкану, возвышающемуся в восьми лье от берега моря, и совершили весьма нелегкое восхождение. Тем временем остальные члены экипажа занимались извечными корабельными работами, которые заполняют жизнь моряков, а также охотились и ловили рыбу, с тем чтобы обеспечить себя свежей провизией. К тому же любезный русский губернатор оказал путешественникам очень радушный прием и постарался обеспечить их всеми мыслимыми развлечениями.

«Он пригласил нас, — рассказывает Лаперуз, — на бал, который он дал в честь нашего прибытия и где присутствовали все женщины Петропавловска, как русские, так и камчадалки. Общество было весьма невелико, но, по крайней мере, очень необычно. Тринадцать женщин, разодетых в шелковые платья, сидели на скамьях вдоль стен комнаты, причем десять из них были камчадалки, круглолицые, с маленькими глазками и приплюснутыми носа ми. И русские и камчадалки покрывали головы шелковыми платками, примерно так, как мулатки в наших колониях.

Начали с русских танцев. Сопровождавшая их музыка была очень мелодична, и они напоминали казацкую пляску, исполнявшуюся в Париже несколько лет тому назад. Затем последовали камчадальские танцы; и их можно было сравнить с конвульсиями одержимых у знаменитой могилы Святого Медара[160]. В танцах жителей этой части Азии принимают участие только руки и плечи, а ноги остаются почти неподвижными.

Камчадальские женщины, увлеченные танцами, производят тягостное впечатление на всех присутствующих своими судорожными движениями и ужасными конвульсиями. Оно еще более усиливается от скорбных криков, которые вылетают из груди танцующих и составляют единственную музыку, помогающую им сохранить ритм. Бедняжки так устают от подобных упражнений, что обливаются потом и падают на пол, где долго лежат, не имея сил подняться».

Сей весьма реалистично изображенный бал был прерван прибытием курьера из Охотска. Он принес прекрасные известия, в частности, Лаперуз получил сообщение о производстве его в чин командира эскадры[161].

Во время стоянки в Петропавловске французские моряки, движимые чувством солидарности, делающим честь всем, кто связан с морем, отправились почтить память капитана Клерка, возглавившего английскую экспедицию после гибели капитана Кука и похороненного здесь. Они посетили его могилу и установили большую медную доску с памятной надписью, а затем посетили также могилу своего соотечественника Луи де ла Кройера, члена Академии наук, умершего на Камчатке в 1741 году на обратном пути из Русской Америки. Он принимал участие в экспедиции, организованной самим русским царем.

«Авачинская бухта, — писал Лаперуз, — является самой красивой, удобной и безопасной из всех, что нам встречались. В ней есть две обширные гавани, одна на восточном берегу, другая на западном, и в них могли бы укрыться объединенные флоты Англии и Франции».

Двадцать девятого сентября 1787 года «Буссоль» и «Астролябия» снялись с якоря. Господин Лессепс, вице-консул в России, до тех пор сопровождал Лаперуза[162]. Он получил задание от новоиспеченного командира эскадры отправиться во Францию по суше, с тем чтобы передать правительству дневник и отчеты экспедиции. Позднее мы узнаем, как справился с этой трудной задачей Лессепс, вынужденный пересечь всю Сибирь и Россию.

Покинув Камчатку, фрегаты направились на юг, затем взяли курс на восток, затем опять на юг и, таким образом, прошли более трехсот лье, не найдя никаких следов земли, якобы открытой испанцами в 1621 году. Они прошли мимо тех мест, где коммодор Байрон обнаружил вроде бы острова Опасности, но не нашли их и добрались наконец до архипелага Мореплавателей (Самоа), открытого Бугенвилем.

Множество пирог немедленно окружили корабли. В них сидели туземцы, по выражению Лаперуза, «более безобразные, чем это может быть дозволено». Лаперуз заметил там среди толпы уродливых мужчин двух женщин, черты лиц которых также были начисто лишены миловидности.

«У младшей, которой можно было дать лет восемнадцать, — писал Лаперуз, — на ноге была отвратительная язва. У многих островитян тоже имелись большие раны на различных частях тела. Возможно, они являлись первоначальными проявлениями проказы, так как я заметил двух мужчин, чьи изъеденные язвами невероятно распухшие ноги не оставляли никаких сомнений насчет того, какой болезнью они страдали. Туземцы не были вооружены. Они приближались к нам с большой робостью. Их поведение свидетельствовало о том, что они столь же мирные люди, как и обитатели островов Общества и Дружбы (Тонга)».

Девятого декабря фрегаты стали на якорь у островов Мануа. Якорная стоянка оказалась не слишком надежной. Лаперуз задумал быстро набрать воды и дров, чтобы не оставаться в этом месте еще одну ночь. Приняв все меры предосторожности и проверив все корабельные службы, чтобы не было никаких неприятных неожиданностей, он высадился на берег и отправился к источнику.

Что касается капитана де Лангля, то он в это время направился на экскурсию в маленькую бухту, находившуюся в одном лье от источника. «И эта прогулка, из которой он вернулся совершенно очарованный красотой увиденной там деревни, явилась причиной всех наших бедствий», — написал Лаперуз.

На суше начался оживленный товарообмен. Мужчины и женщины устроили на берегу настоящий рынок, где продавались различные изделия местных мастеров, куры, попугаи, всякие корешки, фрукты, овощи и тому подобное. Однако произошло одно событие, нарушившее всеобщую гармонию: один туземец забрался в шлюпку, схватил деревянный молот, называемый на флоте мушкелем[163], и стал изо всех сил колотить им по спине матроса, сидевшего в шлюпке. Мастера по проламыванию голов немедленно схватили и вышвырнули за борт.

Как и де Лангль, капитан Лаперуз совершил чудесную прогулку в сопровождении женщин, детей и стариков. Он увидел очень плодородный край, с очень здоровым климатом, где продовольствия было с избытком и оно отличалось большим разнообразием.

Несмотря на то, что Лаперуз был очарован своей прогулкой по океанийскому раю, он все же сохранял бдительность, как и положено начальнику экспедиции, чья подозрительность никогда не должна дремать. Он хотел как можно скорее сняться с якоря.

Однако никаких серьезных столкновений не было, кроме того, когда матросы были вынуждены искупать туземца, схватившего мушкель, не причинив ему при этом ни малейшего вреда. Благодаря благоразумию французов ссоры не перерастали во что-то более серьезное, так как моряки постоянно держались настороже, получив приказ не вступать в конфликт с островитянами.

Лаперуз отдал приказ приготовиться к подъему якорей, но де Лангль обратился к нему с просьбой позволить еще несколько раз сходить на шлюпках за водой.

Как говорится в отчете, «… де Лангль придерживался взглядов капитана Кука и считал, что свежая вода в сто раз лучше той, что имелась в трюме. Так как у нескольких человек из его команды появились легкие признаки цинги, он совершенно справедливо полагал, что мы должны принять все меры для улучшения их состояния».

У Лаперуза было какое-то тайное предчувствие, побуждавшее сначала отказать де Ланглю в его просьбе. Но тот настаивал и даже предупредил начальника экспедиции, что именно на него падет ответственность за возможное развитие болезни. Он указывал на то, что гавань, где он намеревался высадиться, была очень удобна. Де Лангль сказал, что он сам лично возглавит отряд, и обещал через три часа вернуться с бочками, наполненными водой.

«Де Лангль был очень здравомыслящий и способный человек, и это обстоятельство скорее, чем какие-то другие соображения, и побудило меня дать согласие, или, вернее, подчиниться, его воле…» — записал в отчете Лаперуз.

Итак, на следующий день две шлюпки под командованием Бутена и Мутона, взяв на борт всех больных цингой, а также шестерых солдат и каптенармуса, всего двадцать восемь человек, отошли от борта «Астролябии», чтобы поступить в распоряжение де Лангля, находившегося на большом баркасе. Его сопровождали довольно плохо чувствовавшие себя Ламанон и Колине, а также выздоравливающий Вожюа. Командовал баркасом Гобьен. Еще тридцать три человека отправились с «Буссоли», в том числе Ламартиньер, Лаво и отец Ресевер. Итак, всего в походе принимали участие 61 человек, так сказать, цвет экспедиции, ее элита[164].

Де Лангль вооружил всех участников похода ружьями и приказал установить в шлюпках шесть фальконетов[165]. Он сам и все его спутники были чрезвычайно удивлены, когда вместо обширной и удобной бухты нашли маленькую бухточку, усеянную коралловыми рифами, куда можно было проникнуть по узкому извилистому каналу, где бурлили водовороты. Все дело было в том, что де Лангль побывал в этой бухте во время полной воды[166], поэтому первым его движением при виде открывшейся картины стало желание отправиться к прежнему месту набора воды.

Однако поведение островитян, огромное количество женщин и детей среди них, обилие плодов и свиней, принесенных ими для обмена, заставили умолкнуть глас благоразумия и осторожности. Он безо всяких помех и тревог выгрузил бочки, доставленные на первых четырех шлюпках. Солдаты установили на берегу полный порядок: они образовали живую изгородь вокруг того места, где работали матросы, оставив для них свободный проход. Но спокойствие длилось недолго. Пироги, наполненные островитянами, распродавшими привезенные на корабли продукты, возвращались. Они входили в бухту и мало-помалу совершенно ее заполнили. Вместо двухсот туземцев, включая женщин и детей, которых де Лангль обнаружил там полтора часа назад, теперь набралось тысяча — тысяча двести человек.

Положение отряда де Лангля становилось с каждой минутой все более и более затруднительным. Тем не менее де Ланглю удалось с помощью Вожюа, Бутена, Колине и Гобьена погрузить в шлюпки бочки с водой. Но в бухте почти не оставалось воды, такой был сильный отлив. Все же де Лангль и весь его отряд заняли места в шлюпках. Командир встал впереди, сжимая в руках ружье, и запретил стрелять до тех пор, пока он не отдаст приказ.

Он начал понимать, что вскоре будет вынужден прибегнуть к огнестрельному оружию: в воздухе уже замелькали камни, а вода доходила островитянам только до колен, так что они могли беспрепятственно добраться до шлюпок, что они и сделали. Теперь туземцы находились на расстоянии не более сажени от моряков, а солдаты тщетно пытались их отогнать.

Если бы де Лангля не останавливал страх первому вступить в схватку, если бы он не боялся быть обвиненным в варварстве и неоправданной жестокости, он, несомненно, приказал бы дать залп из ружей и фальконетов, который, безусловно, рассеял бы толпу или заставил бы ее отступить, но он тешил себя надеждой сдержать напор туземцев, не проливая крови, и пал жертвой своей человечности.

Вскоре град камней, пущенных с очень небольшого расстояния и с такой силой, словно их метали из пращи, обрушился на тех, кто находился в командирской шлюпке. Камни попадали точно в цель и поразили почти всех. Сам де Лангль успел только дважды выстрелить из ружья, а потом был сбит с ног и упал, к несчастью, за левый борт, где находились почти две сотни вооруженных островитян, которые убили его на месте, забросав камнями и забив палицами. Когда он уже был мертв, его привязали за руку к уключине шлюпки, для того, несомненно, чтобы использовать труп в пищу.

Шлюпка с «Буссоли», которой командовал Бутен, находилась примерно в двух саженях от шлюпки с «Астролябии», и между ними была полоса воды, куда не проникли туземцы. Именно туда и устремились вплавь все раненые, которые имели счастье упасть не в ту сторону, где находились дикари. Они добрались до шлюпок, оставшихся, к счастью, на плаву. Таким образом спаслись сорок девять человек из шестидесяти одного, что отправились за водой.

Бутен во всем следовал примеру де Лангля; он не позволял своим матросам стрелять до тех пор, пока не раздался выстрел командира. Само собой разумеется, что на расстоянии четырех-пяти шагов промахнуться невозможно, и каждая пуля попала в цель, но вот перезарядить ружья моряки не успели. От удара камнем Бутен тоже упал в воду, но, к счастью, попал как раз между стоявшими на мели шлюпками. Все спасшиеся вплавь были изранены: у каждого было не по одной ране, и почти все — на головах. Те же, кто имел несчастье свалиться за борт в ту сторону, где находились туземцы, нашли свой скорый конец под ударами палиц.

Своим спасением сорок девять моряков оказались обязанными благоразумию Вожюа, установившего и поддерживавшего на вверенном ему суденышке образцовый порядок, и точности и исполнительности Мутона, командовавшего баркасом с «Буссоли».

Баркас «Астролябии» был так перегружен, что сел на мель. Это происшествие внушило туземцам мысль напасть на убежище раненых. Огромное количество туземцев устремилось к рифам, расположенным у самого входа в бухту, мимо которых шлюпки должны были непременно пройти, и на очень небольшом расстоянии, всего в десяти футах. Матросам пришлось выпустить в этих одержимых, разъяренных дикарей остаток зарядов, и шлюпки наконец выбрались из этого жуткого логова.

Совершенно естественно, что Лаперуз сначала задумал отомстить за своих несчастных спутников. Но Бутен, который получил очень серьезные ранения и, по всей видимости, должен был пылать неукротимой злобой к подлым убийцам, принялся изо всех сил уговаривать начальника экспедиции отказаться от своего замысла. Он доказал Лаперузу, что в случае если по несчастному стечению обстоятельств шлюпки с моряками, стремящимися наказать дикарей, опять сядут на мель, то ни один из них не вернется живым из бухты, так как расположение ее таково, что растущие у самого края воды деревья смогут послужить островитянам надежной защитой.

Лаперуз прислушался к мудрым советам Бутена и удовлетворился тем, что в течение двух дней лавировал вблизи места, где разыгралась эта кровавая драма, не имея возможности дать своим людям удовлетворить охватившую их жажду мести.

Гнев и отчаяние, овладевшие моряками, сменились бесконечным изумлением, когда они увидели, что от берега отошли 5–6 пирог с островитянами, везшими на обмен свиней, голубей и кокосовые орехи. «Я должен был изо всех сил сдерживаться, чтобы не отдать приказ стрелять», — записал в дневнике Лаперуз.

Катастрофа, лишившая экспедицию части офицеров, тридцати двух лучших матросов и двух шлюпок, существенно повлияла на планы Лаперуза. Самая незначительная авария могла вынудить его либо сжечь, либо потопить один из фрегатов, чтобы оснастить другой. Итак, Лаперуз принял решение немедленно идти в Ботани-Бей, исследуя лежащие на пути острова, еще не нанесенные на карту.

Четырнадцатого декабря был обнаружен прекрасный остров Ойолава, когда-то открытый Бугенвилем, но лишь замеченный им издалека. Этот остров находился всего лишь в восьми лье от острова Мануа[167], где произошла кровавая бойня. Даже Таити едва ли может сравниться с ним в красоте, размерах, плодородии почвы и плотности населения. Когда фрегаты приблизились к его северо-восточной оконечности, их тотчас же окружили пироги, нагруженные плодами хлебного дерева, кокосами, бананами, сахарным тростником, голубями, курочками-султанками и поросятами. Жители острова Ойолава очень походили на коварных предателей с острова Мануа: и ростом, и костюмами, и чертами лиц. Сходство было столь велико, что матросам показалось, будто они узнают убийц, и Лаперузу пришлось использовать весь свой авторитет и даже употребить власть, чтобы не дать матросам стрелять по толпе. Он не мог позволить своим людям наказывать обитателей острова Ойолава за бойню, учиненную их собратьями за 8 лье отсюда, ибо в таком случае пострадали бы невинные.

Когда гнев французов мало-помалу утих, началась оживленная торговля, проходившая весьма спокойно, так как малейшая несправедливость тотчас же наказывалась и пресекалась при помощи ударов, угрожающих жестов и слов.

Присутствие в толпе большого числа женщин и детей свидетельствовало, казалось, о мирных намерениях островитян.

«Но мы имели веские основания не доверять более туземцам, умевшим создавать видимость благорасположения, и были готовы пресечь любые враждебные действия таким способом, что островитяне стали бы опасаться мореплавателей, — писал Лаперуз. — Я склонен думать, что мы оказались первыми, кто стал торговать с этим народом, ибо они не имели ни малейшего представления о железе. Они постоянно отбрасывали в сторону любые предлагаемые им железные предметы и отдавали предпочтение одной-единственной бисерине, отвергая топор или шестидюймовый гвоздь. Природа столь щедро одарила их плодами и живностью, что они желали получить в обмен лишь предметы роскоши. Среди довольно большого числа женщин я заметил двух-трех миловидных. Волосы их были украшены цветами и зелеными лентами, опоясывавшими голову, в косички были вплетены травы и мох. Они были хорошо сложены, руки у них были округлые и очень изящные, а их глаза, черты лиц и жесты свидетельствовали о мягкости характера, в то время как лица мужчин выражали плутоватость и свирепость».

Лаперуз узнал от островитян, что архипелаг Мореплавателей, названный так Бугенвилем потому, что его обитатели проводят почти всю свою жизнь на воде, в пирогах, состоит из десяти островов: Опун (самый восточный), Леоне, Фанфуе, Мануа, Ойолава, Калинассе, Пола, Шика, Оссамо и Уэра[168]. Острова эти, расположенные на 14° южной широты и на 171–175° западной долготы, составляют один из самых красивых архипелагов Южных морей.

«Обитатели этих островов, — говорится в отчете, — превосходят ростом и пропорциональностью телосложения всех, кого нам доводилось видеть до сих пор. Рост их достигает пяти футов десяти — одиннадцати дюймов (примерно 175–178 см), и даже удивляет не только сам рост, но гигантские размеры отдельных частей тела этих колоссов. Наше неуемное и, быть может, излишнее любопытство позволяло островитянам сравнивать их физическую силу с нашей, и всегда эти сравнения говорили не в нашу пользу. Возможно, именно тому, что у некоторых туземцев зародилась мысль о превосходстве над белыми пришельцами, мы и обязаны всеми нашими бедами. Мне даже казалось, что на их лицах часто бывало написано нечто похожее на презрение к нам, и я подумал, что смогу стереть это выражение с физиономий дикарей, если прикажу продемонстрировать им силу наших ружей. Но цель моя была бы достигнута только в том случае, если бы мы вели огонь по живым людям, так как при стрельбе по мишеням они воспринимали все как игру и шутку».

Фрегаты прошли в виду острова Пола и 20-го, после сильного шторма, оказались около Кокосового острова и острова Предателей, открытых Схоутеном.

От островов Мореплавателей, именуемых ныне Самоа, корабли взяли курс на острова Дружбы (Тонга), которые Кук не исследовал из-за нехватки времени. 27 декабря показались острова Вавау и Тофуа. Фрегаты приблизились к острову Тофуа и замерли примерно в полулье от берега. Члены экспедиции сделали вывод, что остров этот необитаем, по крайней мере, та его часть, что они осмотрели. Остров Тофуа оказался очень гористым, и все склоны гор до самых вершин были покрыты лесом. Там росли очень красивые, могучие деревья. Протяженность береговой линии этого клочка суши составляла около четырех лье. Вероятно, жители Тонгатабу и других островов архипелага высаживались здесь, когда погода благоприятствовала мореплаванию, чтобы срубить деревья, из которых они делали свои пироги, так как члены экспедиции заметили на склонах гор множество специальных желобов, по которым деревья скатывались прямо на берег моря.

Тридцать первого декабря фрегаты оказались в виду Тонгатабу и подошли к южной оконечности острова. Вскоре завязался торг с местными жителями, которые уже привыкли вести себя подобным образом, когда корабли посещали этот отдаленный уголок земли. Стоянка была недолгой, и матросы всего лишь один раз высадились на сушу.

Лаперуз спешил поскорее добраться до берегов Австралии. Лавируя между островами, он наконец потерял всякую надежду получить столько свежей провизии, чтобы можно было не только покрыть ежедневный расход, но и восполнить припасы, и решил взять курс на вест-зюйд-вест, избрав такой путь, по которому не проходил еще ни один мореплаватель. В планы Лаперуза не входило посещать остров Пилстарт, открытый Тасманом. Во время одного из своих плаваний капитан Кук определил координаты этого острова, являющегося скорее скалой, но ветер переменился, и Лаперуз был вынужден лечь на другой галс. 2 января 1788 года он заметил впереди по курсу остров, не превышавший четверти лье в самом широком месте. Это был риф с очень крутыми, почти отвесными берегами, расположенный на 22°22′ южной широты. Всего лишь несколько деревьев росли на его северном склоне. Остров Пилстарт мог служить лишь прибежищем для морских птиц.

Дул встречный ветер, и Лаперузу пришлось в течение трех дней совершать довольно сложные маневры около бесплодной скалы. Вскоре все же Нептун сменил гнев на милость, и корабли продолжили свой путь. 13 января Лаперуз увидел остров Норфолк и еще два небольших островка, находившихся около его южной оконечности. Он приказал бросить якорь в одной миле от берега на глубине двадцати четырех саженей. Дно оказалось песчаным, с небольшой примесью кораллов. Он хотел, чтобы ученые, принимавшие участие в экспедиции, высадились на берег для проведения исследований и экспериментов. Но шлюпки, совершив несколько неудачных попыток приблизиться к суше, были вынуждены вернуться обратно, так как прибой был настолько силен, что делал высадку невозможной. Надо было быть воистину безрассудным, чтобы попытаться вновь высадиться на берег при таких условиях, а Лаперуз слишком заботился о безопасности своих людей, чтобы с легким сердцем подвергать их жизни ненужному риску.

Семнадцатого января, на 31°28′ южной широты и 159°15′ восточной долготы бесчисленные стаи морских птиц окружили фрегаты и сопровождали их на протяжении двадцать четырех лье, то есть проделали с ними половину пути до Новой Голландии. Возможно, эти птицы поднялись с каких-то скал или крохотных островков, оставшихся незамеченными в тумане.

На всем пути следования от острова Норфолк до Ботани-Бей Лаперуз из соображений безопасности приказал ежедневно измерять глубину дна при помощи каната длиной в двести саженей. Только в восьми лье от берега груз достиг дна на уровне девяноста саженей. 23 января показалась земля, довольно плоская, поэтому и увидеть ее можно было только с близкого расстояния.

Преодолев различные препятствия в виде рифов и водоворотов, «Буссоль» и «Астролябия» стали на якорь в заливе Ботани-Бей, где в то время находилась английская эскадра.

«Когда наши корабли подошли к проходу в залив, капитан британского фрегата “Сириус” господин Хантер прислал ко мне на борт лейтенанта и младшего лейтенанта. От его имени они объявили, что окажут мне любую помощь, какую только будут в силах оказать. Правда, потом они добавили, что капитан Хантер собирается сняться с якоря и направиться на север, поэтому он не сможет поделиться с нами ни продовольствием, ни боеприпасами, ни запасными парусами. Таким образом их обещание помощи свелось к пожеланиям дальнейшего счастливого плавания, — с иронией отметил Лаперуз в отчете. — Я послал одного моего офицера выразить сердечную благодарность капитану Хантеру, чей корабль уже стоял под всеми парусами. Я приказал передать английскому капитану, что мы нуждаемся только в пресной воде и топливе и что в этом недостатка в Ботани-Бей не будет. Я просил также передать, что прекрасно понимаю, что эскадра, посланная в такую даль с целью создания колонии, ничем не может мне помочь. Но мы нисколько не сомневались в том, что поселение будет основано в непосредственной близости от Ботани-Бей, ибо множество баркасов под парусами уже были готовы выйти из залива. Вскоре английские матросы, гораздо менее сдержанные на язык, чем их командиры, молодые офицеры, рассказали нашим матросам, что баркасы направляются в Порт-Джексон, место в семнадцати милях севернее мыса Банкса, где коммодор Филипп лично обнаружил очень удобную гавань площадью около десяти квадратных миль. По словам матросов, корабли там могут бросить якорь на расстоянии всего лишь пистолетного выстрела от берега, и море там такое спокойное, как в доке. Впоследствии мы часто получали известия о строящемся английском поселении, так как сбежавшие оттуда каторжники доставляли нам много хлопот и тревог», — писал Лаперуз[169].

На этом заканчивается дневник знаменитого мореплавателя. По счастью, Лаперуз позаботился переслать его в Европу с оказией. Последнее письмо, адресованное морскому министру Франции, отправлено из Ботани-Бей и датировано 7 февраля 1788 года. Среди всего прочего Лаперуз сообщал: «Я вернусь к островам Дружбы и выполню абсолютно все, что мне предписано сделать вашими инструкциями относительно южной части Новой Каледонии, острова Санта-Крус, открытого Менданьей, южного берега земли Аршакидов Сюрвиля и Луизиады Бугенвиля; я постараюсь выяснить, является ли последняя частью Новой Гвинеи или отделена от нее. В конце июля 1788 года я пройду между Новой Гвинеей и Новой Голландией до Земли Ван-Димена, но с таким расчетом, чтобы иметь возможность вернуться на север достаточно рано и в начале декабря прибыть на Иль-де-Франс (Маврикий)».

…С той поры никто ничего не слышал ни о самом Лаперузе, ни о его несчастных спутниках.

Шли годы, и тревога во Франции все нарастала и нарастала. Хотя революция затронула все слои общества, знаменитого моряка не предали забвению, и его необъяснимое исчезновение страшно огорчило всех истинных патриотов своей родины, пекшихся о ее славе. Голос общественности ясно выразил с трибуны Национального собрания настоятельное требование организовать новую экспедицию; 9 февраля 1791 года депутаты приняли решение о том, что король обязан снарядить один или несколько кораблей на поиски Лаперуза и его спутников.

Руководство экспедицией было поручено капитану I ранга Жозефу Антуану Брюни д’Антркасто, превосходному моряку, родственнику бальи[170] Сюффрена, под началом которого он совершал свои первые шаги. Д’Антркасто получил два корабля: «Решерш» («Поиск») и «Эсперанс» («Надежда»), причем капитаном последнего был Юон де Кермадек.

Двадцать седьмого сентября 1791 года д’Антркасто покинул Брест и на следующий день, когда берег исчез из виду, вскрыл запечатанный пакет, в котором содержались инструкции. Прежде всего он был приятно удивлен тем, что обнаружил в пакете свидетельство о присвоении ему контр-адмиральского звания, а также еще два свидетельства о присвоении званий капитанов I ранга двум его заместителям: д’Орибону и Юону де Кермадеку.

Во время кругосветного плавания д’Антркасто посетил Тенерифе, Кейптаун, остров Амстердам, Землю Ван-Димена (кстати, он первый заподозрил, что это остров). Он исследовал Новую Каледонию, Новые Гебриды, Соломоновы острова, острова Адмиралтейства. Напрасно он искал следы Лаперуза у островов Тонга. Через несколько дней д’Антркасто оказался около архипелага Санта-Крус и прошел всего в пятнадцати лье от острова Ваникоро, не заметив его.

Не найдя никаких следов пропавшей экспедиции, д’Антркасто отправился к берегам Новой Гвинеи, а затем открыл несколько островов к северу от Новой Британии.

Двадцатого июля 1793 года контр-адмирал д’Антркасто скончался от дизентерии и цинги в возрасте пятидесяти четырех лет[171].

И только в 1827 году капитан Диллон, проходя севернее Новых Гебрид, заметил на большой глубине среди рифов, окружавших самый крупный остров группы Ваникоро, останки кораблей и большое количество предметов, несомненно принадлежавших потерпевшим кораблекрушение «Буссоли» и «Астролябии». Он определил точные координаты места, где фрегаты налетели ночью на никому не известные рифы, получили большие пробоины и затонули.

ГЛАВА 5

Дюмон-Дюрвиль[172]. — Плавание на «Астролябии».

Этот прославленный мореплаватель, чья очень короткая жизнь трагически оборвалась, когда он был на вершине славы, родился 23 мая 1790 года в Конде-сюр-Нуаро. Он поступил в Высшее военно-морское училище в 1808 году и занимался очень усердно. Он выучил не только латынь и древнегреческий, но еще и английский, немецкий, древнееврейский языки, а также приобрел весьма обширные знания в области ботаники. Таким образом, научные познания молодого выпускника военно-морского училища были велики. В 1810 году Дюмон-Дюрвиль, блестяще выдержав очень серьезный экзамен, стал кандидатом к производству в офицеры, и все считали, что этот юноша подает очень большие надежды и что ему обеспечено прекрасное будущее.

Получив чин лейтенанта в 1814 году, Дюмон-Дюрвиль провел почти пять лет без перерыва в море, так как страстно любил свое дело.

В 1819 году капитан Голтье-Дюпарк, командовавший кораблем под названием «Шевретта» (Козочка), остановил свой выбор на Дюмон-Дюрвиле и предложил ему принять участие в экспедиции, имевшей целью гидрографические исследования Эгейского и Черного морей.

Во время сей интереснейшей кампании Дюмон-Дюрвиль, в ком рядом с мореплавателем и ученым уживался еще и истинный художник, указал французскому послу в Константинополе на статую Венеры Милосской[173], обнаруженную каким-то крестьянином, когда он обрабатывал свой участок земли. Французское правительство приобрело это великое произведение искусства для Музея Древностей, а Дюмон-Дюрвиль в знак признания своих заслуг получил крест ордена Святого Людовика[174] и чин капитан-лейтенанта.

Когда гидрографические исследования бассейна Черного моря были завершены, неутомимый труженик по возвращении во Францию тотчас же занялся публикацией результатов своих трудов и наблюдений, в том числе и трактата по ботанике, написанного на латыни под названием «Enumeratio plantarum quas in insulis Archipelagi aut littoribus Ponti-Euxini inveni»[175].

Эти работы принесли Дюмон-Дюрвилю большую известность и сослужили ему хорошую службу, так как именно благодаря им он и был назначен помощником капитана на корабль «Кокий» («Раковина»), где оказался под началом у капитана I ранга Дюперре[176].

Дюмон-Дюрвилю в ту пору исполнилось 32 года. Корвет «Кокий» должен был совершить кругосветное плавание с научной целью, и никто лучше Дюмон-Дюрвиля не справился бы с задачами, стоящими перед помощником капитана во время столь длительного и сложного путешествия.

Выйдя из Тулона 8 августа 1822 года, «Кокий» в течение 32 месяцев 7 раз пересек экватор и прошел 25 тысяч лье, не потеряв ни одного человека и не имев ни одной серьезной аварии. В ходе этой экспедиции были сделаны выдающиеся географические открытия, а сам Дюмон-Дюрвиль привез в Европу более 11 000 видов насекомых, в том числе около 300 видов неизвестных науке, а также собрал 3000 видов растений, из них 300 никогда не виданных учеными прежде. Используя этот драгоценный, воистину уникальный гербарий, Дюмон-Дюрвиль составил описание флоры Мальвинских (Фолклендских) островов на латыни. «Кокий» вернулся во Францию 24 октября 1825 года, и в том же году Дюмон-Дюрвиль получил чин капитана II ранга.

Во время плавания Дюмон-Дюрвиль, хотя и несколько ограниченный в своих действиях довольно неблагодарной ролью помощника капитана, обязанного заниматься не только важными делами, но и всяческими мелочами, все же внимательно наблюдал за направлением ветров и течений и за сезонными изменениями погоды. Он усердно изучал карты для того, чтобы выяснить, где еще в Южных морях остались «белые пятна», и составил план своей собственной экспедиции, которая должна была сослужить большую службу географам, а также и приверженцам других наук. Так, в ходе этой экспедиции можно было бы получить сведения, относящиеся не только к географии, но и к другим областям знания.

Ко времени возвращения во Францию план новой экспедиции был уже детально разработан. Дюмон-Дюрвиль употребил все свои силы и влияние для того, чтобы военно-морской министр одобрил этот план и дал согласие на его осуществление. Огромные заслуги Дюмон-Дюрвиля перед наукой красноречиво свидетельствовали в его пользу, и министр довольно легко поддался на уговоры. В декабре 1825 года Дюмон-Дюрвиль получил из министерства письмо, в коем ему дозволялось самому набрать себе спутников, которые разделят с ним все тяготы и славу опасного путешествия.

Дюмон-Дюрвиль остановил свой выбор на капитан-лейтенанте Жакино, который стал его помощником, а также на лейтенантах Лоттене, Грессьене, Гилбере, гардемаринах Пари, Фараге и Дюдемене. В состав экспедиции вошли ученые Куа, Гемар и Лессон, а также художник Жанисон и его секретарь Ловернь, тоже очень искусный пейзажист.

Вот каковы были инструкции, которых по мере сил и возможностей должен был придерживаться Дюмон-Дюрвиль: он должен был выйти из Тулона 15 апреля 1826 года и идти в южную часть Атлантического океана, совершив краткую стоянку в Санта-Крус-де-Тенерифе, чтобы проверить точность хронометров. Дойдя до мыса Доброй Надежды, Дюмон-Дюрвиль должен был взять курс на восток, чтобы направиться к проливу, который отделяет Новую Голландию от Земли Ван-Димена. Затем он должен был провести несколько дней в Порт-Далримпле[177], а потом — дойти до Порт-Джексона и простоять там около месяца. В первых числах октября экспедиции предстояло покинуть гавань и отправиться исследовать северный остров Новой Зеландии. Потом, пройдя через пролив Кука, моряки должны были направиться вдоль северо-восточного побережья и обследовать его.

Первого октября экспедиция должна была покинуть Новую Зеландию и отправиться к Тонгатабу, где морякам и предстояло встретить новый, 1827 год.

В первых числах января Дюмон-Дюрвилю нужно было покинуть острова Дружбы и направиться к островам Фиджи, где ему следовало пробыть не более чем до середины марта, а оттуда взять курс на Новую Каледонию и Луизиаду, а затем и на мыс Родней в Новой Гвинее. В течение пяти — шести месяцев он должен был исследовать Новую Гвинею, пройти Торресовым проливом и произвести тщательные промеры глубин, а затем обследовать весь этот регион, изобилующий почти неизученными островами.

После Новой Гвинеи Дюмон-Дюрвилю предстояло посетить остров Амбоину[178], куда он должен был прибыть в октябре 1827 года. Там ему пришлось простоять на якоре до конца ноября, чтобы восполнить припасы и дать отдых команде. 1 декабря экспедиция должна была в некотором роде вернуться по своим следам обратно к берегам Новой Гвинеи и продолжить исследование этого края. В начале января 1828 года Дюмон-Дюрвиль должен был ненадолго зайти в порт Дорей[179], потом отправиться к северному побережью и исследовать его вплоть до пролива Дампир.

В марте ему довелось посетить Новую Британию, а к 20 апреля прибыть на стоянку к Каролинским островам, чьи координаты были установлены в ходе плавания Дюмон-Дюрвиля на корвете «Кокий». Здесь экспедиции предстояло провести около месяца. Особое внимание следовало уделить изучению западной части архипелага, затем устроить короткую стоянку, чтобы дать отдых экипажу.

В первых числах июля Дюмон-Дюрвиль должен был прибыть на Яву. Там он мог провести недели три, прежде чем взять курс на Маврикий, где ему следовало простоять около месяца. Отойдя от берегов Маврикия в начале октября, Дюмон-Дюрвиль должен был еще посетить остров Реюньон и вернуться в Тулон в начале 1829 года.

В письме министра помимо общих соображений относительно предстоящей кампании содержалась еще просьба быть как можно более внимательным, чтобы отыскать хотя бы какие-нибудь следы Лаперуза и его товарищей по несчастью. Капитан одного американского судна утверждал, что видел у туземцев на каком-то небольшом островке, расположенном между Новой Каледонией и Луизиадой, крест ордена Святого Людовика и медали, которые он принял за предметы с кораблей знаменитого французского мореплавателя. Разумеется, эти сведения давали лишь слабую надежду на то, что несчастные жертвы кораблекрушения были живы. Министр, однако, отмечал, что был бы чрезвычайно рад, если бы господин Дюмон-Дюрвиль смог вернуть на родину даже одного моряка, столько выстрадавшего за годы лишений и бед. В письме говорилось, что Дюмон-Дюрвиль ни в коей мере не должен заранее настраиваться на неудачу, а потому ему следует сделать все возможное, чтобы поиски принесли плоды.

Дюмон-Дюрвилю было предоставлено право не только самому подобрать себе спутников, но он получил также полную свободу в выборе корабля. Дюмон-Дюрвиль указал на «Кокий», чьи превосходные качества он имел возможность оценить в ходе предыдущего плавания. Министр одобрил его выбор. В память о корабле Лаперуза Дюмон-Дюрвиль переименовал «Кокий» в «Астролябию». Экипаж состоял из восьмидесяти человек, первоклассных моряков, знавших все тонкости морского дела.

«Астролябия» снялась с якоря не 15, а 25 апреля 1826 года. После захода в Гибралтар 13 июня корвет оказался в виду острова Тенерифе и на следующий день прибыл в гавань Санта-Крус. Члены экспедиции совершили восхождение на пик Тейде, а также несколько экскурсий по острову. Стоянка продлилась шесть дней, и 21 июня, рано утром, судно снялось с якоря.

Двадцать девятого июня Дюмон-Дюрвиль прибыл в порт Прая, на одном из островов Зеленого Мыса, где он надеялся найти капитана Кинга, который мог сообщить ему ценные сведения об условиях плавания у берегов Новой Гвинеи. К несчастью, капитан Кинг покинул Праю за полтора дня до прибытия «Астролябии».

Двадцатого июля пересекли экватор, отметив сие событие совершением традиционных ритуальных действий. 31 июля показались Мартин-Вас и Триндади. Далее французские моряки проследовали к мысу Доброй Надежды, обогнули его и прошли к берегам Новой Голландии, не встретив на пути никакой земли.

Пятого октября «Астролябия» оказалась в виду мысов Луин[180] и Хамелин, а 7-го стала на якорь в порту короля Георга (Кинг-Джордж)[181].

«Чтобы представить себе, какое счастье мы испытали, ступив на твердую землю, следовало бы провести в открытом море 108 суток кряду, причем половина из них пришлась на шторм и бурю, — писал Дюмон-Дюрвиль. — Наши тела, наши члены приходили в нормальное состояние после ужасной качки и яростных ударов волн. Мы испытывали истинное наслаждение. Кроме всего прочего, стояла прекрасная погода, а вид цветущей земли, ее тенистых лесов, спокойной и надежной гавани составляли разительный контраст с вечно ревущим морем, где нас поджидали неисчислимые опасности, которых нам, к счастью, удалось избежать».

«Астролябия» простояла на якоре восемнадцать дней, и все это время члены экспедиции исследовали окрестности. Край показался французам очень диким, но Дюмон-Дюрвиль отметил, что трудно было бы найти более подходящее место для основания большого поселения.

На островке в заливе жили всего восемь англичан и один молодой новозеландец, да еще две туземки. Англичане находились здесь уже полгода и терпели, по их словам, жестокую нужду. Они ждали, чтобы какой-нибудь корабль взял их на борт и отвез на родину. Но когда Дюмон-Дюрвиль предложил переправить их в Порт-Джексон, только трое ответили согласием, из чего французский мореплаватель сделал вывод, что эти так называемые «потерпевшие кораблекрушение» были на самом деле беглыми каторжниками.

В это время на берегу появился туземец и изъявил желание подняться на борт корабля. Он ни за что не хотел расставаться с головней какого-то смолистого хвойного дерева, которая помогала ему сохранить огонь и всегда иметь его при себе. Туземец говорил, что, его соплеменникам с большим трудом удается добыть огонь, поэтому эта головня — огромная ценность. Он прикладывал ее к своему животу и с безмятежной улыбкой сообщал, что таким образом он согревается. Туземец провел на борту «Астролябии» два дня, ел и пил до отвала, продолжал мерзнуть, а потому почти все время проводил у пылающего очага.

Стоянка продолжалась до 25 октября. Покинув Кинг-Джордж, «Астролябия» прибыла в Уэстерн-Порт[182], но оставалась там недолго, до 19 ноября. Дул встречный ветер, поэтому «Астролябия» только 1 декабря оказалась у узкого прохода в гавань Порт-Джексон (Сидней).

С первой же минуты, когда перед Дюмон-Дюрвилем и его спутниками по плаванию на корвете «Кокий» открылся вид на город, они с восхищением увидели, насколько Порт-Джексон вырос и похорошел за довольно короткий срок, всего-то три года. Дюмон-Дюрвиль предсказал юному городу большое и славное будущее, и его прогноз полностью оправдался.

Английский губернатор Дарлинг и колониальные власти оказали французам как нельзя более сердечный прием и старались представить гостям все мыслимые и немыслимые развлечения. Губернатор и его помощники настоятельно просили Дюмон-Дюрвиля продлить стоянку, но тому не терпелось поскорее приступить к выполнению задания, и он сократил срок пребывания в Порт-Джексоне. Дюмон-Дюрвиль торопился сделать свои донесения достоянием гласности и отправил их во Францию с оказией, а вместе с ними и множество ящиков и коробок с предметами, составляющими коллекцию по естественной истории земли. На борт «Астролябии» были подняты солидные запасы продовольствия, пресной воды и топлива. 19 декабря «Астролябия» взяла курс к берегам Новой Зеландии, но прибыла туда только 10 января 1827 года, настолько погода не благоприятствовала плаванию.

Перед взорами членов экспедиции простирался остров Таваи-Пунамау, расположенный несколько южнее своего собрата. Французы оказались у западного побережья острова. Пройдя мимо довольно опасной мели, корвет вошел в залив Тасмана, который был замечен Куком лишь издали и который на самом деле оказался не небольшой бухтой, а огромным заливом шириной более сорока миль, да к тому же очень глубоким.

Корвет стал на якорь в бухточке, нареченной бухтой Астролябии. Тотчас же появились пять пирог, в которых сидели туземцы, числом более шестидесяти. Они стали менять продукты питания и мелкие предметы, использовавшиеся в быту, на всякие европейские безделушки. Они были доверчивы, довольно добродушны и не очень вороваты. Однако не следовало забывать, что эта бухта была той самой зловещей бухтой Убийц, где нашли смерть четыре спутника Абеля Тасмана, а позднее и члены экипажа капитана Фюрно.

Двадцать второго января корвет снялся с якоря и направился к восточному берегу залива Тасмана, по очень узкому проливу, к бухте Адмиралтейства. Плавание длилось шесть дней, и все это время корабль шел вдоль скалистых берегов, а на небольшой глубине моряков подстерегали коварные рифы.

Двадцать третьего января впередсмотрящий закричал, что «Астролябию» несет прямо на подводную скалу, туда, где кипели буруны. В течение долгих часов жизнь моряков висела на волоске, и понадобились воистину чудеса ловкости, силы, знаний и отваги, чтобы спасти корабль и вывести его из опасной зоны.

Двадцать восьмого января у самого входа в бухту Адмиралтейства, когда коварный пролив уже был пройден, случилось самое худшее: подхваченная сильным течением «Астролябия» перестала слушаться руля. Напрасно моряки меняли паруса, чтобы отвести корвет от скал. Ничто не помогало. Дважды «Астролябия» стукнулась бортом об острые скалы: в первый раз совсем легко, но вот второй удар был очень силен и сопровождался зловещим треском. Ход корабля замедлился…

По словам Дюмон-Дюрвиля, в это мгновение все члены экипажа невольно вскрикнули от ужаса.

«Ничего страшного! Мы вне опасности!» — громко закричал я, чтобы приободрить моих спутников. И в самом деле, течение, увлекая за собой корабль, помогло ему уйти от скалы. Вдруг повеял легкий бриз, корабль стал слушаться руля и парусов, и мы, уже ничего не опасаясь, поплыли по глади бухты Адмиралтейства. Мы легко отделались, так как потеряли только часть киля. От удара большой кусок разлетелся в мелкие щепки, и они еще долго плыли в кильватерной струе корабля[183]. В память об опасном плавании, совершенном в этом проливе «Астролябией», я нарек его Французским проливом».

Вскоре «Астролябия» вошла в пролив Кука, прошла мимо залива Королевы Шарлотты и обогнула мыс Паллисер. Дюмон-Дюрвиль обнаружил, что в отчет и карты знаменитого английского мореплавателя вкрались довольно серьезные ошибки, причем столь серьезные, что кое-где координаты пришлось уточнить на пятнадцать — двадцать минут.

Дюмон-Дюрвиль хотел исследовать восточный берег Ика-а-Мауи[184], острова, где нет «пунаму», этого зеленого нефрита, из которого новозеландцы делают оружие и украшения, но зато есть свиньи (напротив, на Таваи-Пунаму нефрит встречается часто, а вот свиней там нет).

На борту «Астролябии» было два новых пассажира, два туземца, которые пожелали отправиться в дальние страны. Один из них, Тахи-Нуи, носил титул «рангатирануи», то есть был большим вождем. Другой, по имени Хоки-Хоре, был простым смертным и отправился путешествовать из уважения к своему предводителю.

В течение нескольких дней туземцы, казалось, испытывали большое удовольствие от плавания, несмотря на то, что иногда выказывали озабоченность, как бы белые их не съели. Однако, по мере того как корабль удалялся от места их постоянного проживания, дикари перестали бахвалиться своей удалью и отвагой. Восторг сменился сожалением и полнейшим упадком сил.

Второго февраля «Астролябия» прошла вдоль берегов бесплодного острова Кука, высокой скалы с очень крутыми склонами, где на вершине располагалась укрепленная деревушка под названием И-Па.

Подул встречный ветер, и корвет был вынужден стать на якорь в заливе Толага, где пятьдесят пять лет назад стоял «Индевр» Кука.

Вскоре к корвету подошли пироги, как всегда бывало, когда в бухту заходил корабль. Начался оживленный товарообмен. Но островитяне не доверяли друг другу и пылали взаимной ненавистью. Как только к кораблю приближались новые пироги, те туземцы, что поднялись на борт раньше, принимались умолять Дюмон-Дюрвиля стрелять и убить вновь прибывших. Разумеется, начальник французской экспедиции оставлял их просьбы без внимания, и новые гости поднимались на борт. Те же, кто только что жаждали их гибели, радостно их приветствовали, выказывая знаки неожиданной дружбы.

«Столь странное поведение объясняется взаимным недоверием и жестокой ревностью, так как каждый из них хотел бы один пользоваться теми благами, которых он ожидал от иностранцев, и приходил в отчаяние, видя, что и его соседям тоже что-то досталось», — писал Дюмон-Дюрвиль.

Во время стоянки на борт корвета была доставлена засушенная человеческая голова, которую приобрел счетовод экспедиции всего за несколько бусинок. Она очень хорошо сохранилась и, должно быть, красовалась когда-то на плечах одного из вождей.

Два островитянина, в течение двух недель предававшиеся отчаянию на борту «Астролябии», познакомились с обитателями залива Толага, именуемом на местном наречии Хуа-Хуа, и решили покинуть корвет, чтобы поселиться у своих соплеменников.

Несмотря на все тяготы своего ответственного поста, Дюмон-Дюрвиль находил время для исследования природы. Однажды он увидел у островитян очень красивую циновку, украшенную пухом и перьями какой-то неведомой птицы. Туземцы рассказали ему, что то были перья птицы киви и что они считаются предметом роскоши. Эта птица получила название «Аптерикс»[185]. Величиной она всего лишь с курицу. От всех прочих птиц отличается она тем, что у нее совсем нет крыльев. Оперение у киви буровато-стального цвета, обитает она в низменных сырых местах и очень быстро бегает, что не мешает, однако, страстным охотникам-туземцам ловить ее. В наше время этот вид почти исчез.

С 6 по 14 февраля корвет шел вдоль берегов острова, а затем зашел в залив Изобилия. Но 16 февраля налетел шквальный ветер, и в течение полутора суток моряки сражались с бурей, помышляя всякую минуту о том, что корабль вот-вот пойдет ко дну.

К счастью, 19 февраля море успокоилось и установилась прекрасная погода. «Астролябия» находилась на противоположной стороне земли по отношению к Гибралтару, а на борту был всего лишь один больной!

Двадцатого февраля корвет прошел мимо мелких островов у входа в залив Хаураки, а на следующий день впереди по курсу показались острова Тауи-Ти-Рахи (названные Куком островами Бедных Рыцарей) и острые пики Теуары. 20 февраля «Астролябия» бросила якорь у Онангороа.

Вскоре Дюмон-Дюрвилю нанес визит знаменитый «рангатира», то есть вождь, по имени Ранги, сын некоего Текоке, главного вождя племени «пахиа». Это был устрашающего вида дикарь, хитрый и изворотливый, как мы бы сейчас сказали, продувная бестия. Правда, он дал довольно ценные сведения о топографии данного района и сообщил названия всех близлежащих островов на местном наречии, которыми Дюмон-Дюрвиль и заменил на картах пышные названия, данные капитаном Куком.

Корвет достаточно долго простоял в заливе Хаураки, и Ранги стал частым гостем Дюмон-Дюрвиля. С ним произошел довольно забавный случай (впрочем, весьма типичный) в момент, когда «Астролябия» снялась с якоря. Это случилось 10 марта. Ранги, как и другие вожди, вел себя на борту прилично и был относительно честен. Он много раз просил у Дюмон-Дюрвиля свинец для изготовления пуль, но тот всегда ему отказывал, так как запас металла на корабле был невелик. Однако в ту минуту, когда на «Астролябии» ставили паруса, Дюмон-Дюрвиля известили о том, что один из туземцев украл свинец от лота[186], забытого по небрежности на вантах[187]. Далее Дюмон-Дюрвиль повествует об этом событии вот что:

«Застигнутый на месте преступления туземец тотчас же вернул свою добычу безо всякого сопротивления и поспешил улизнуть. Тогда я обратился к Ранги и сказал суровым тоном, что такие поступки недостойны честных людей и что я буду наказывать воров самым безжалостным образом. Сей упрек и несомненная угроза, звучавшая в моем голосе, глубоко поразили вождя. Он извинился и принялся утверждать, что преступление было совершено без его ведома, да к тому же и не его соплеменником, а чужаком, пленником-рабом. Затем Ранги с униженным и жалким видом приблизился ко мне, вопрошая, не стану ли я наказывать его за это преступление. Я ответил, что на этот раз ему ничего не будет, и дружески с ним распрощался, чтобы заняться делами, так как корабль совершал в тот момент довольно сложный маневр. Некоторое время спустя звук наносимых изо всех сил ударов и жалобные крики, доносившиеся с пироги Ранги, вновь привлекли мое внимание. Я посмотрел в ту сторону и увидел, что Ранги и Тавити колотят по плащу, под которым будто бы находится человек. Но я без труда понял, что они бьют всего по скамейке в пироге. Они ломали эту комедию в течение нескольких минут, пока весло в руках Ранги не сломалось, а «человек» не свалился на дно лодки. Ранги же окликнул меня и сказал, что он только что убил вора. Он спросил, удовлетворен ли я, на что я ответил утвердительно, внутренне смеясь над хитростью дикарей, той самой хитростью, примеры которой встречаются и у представителей народов, стоящих на гораздо более высокой ступени цивилизации».

После пятидневной стоянки в Островной бухте (Бейоф-Айлендс) «Астролябия» покинула бурные прибрежные воды Новой Зеландии и направилась в более спокойный регион, ближе к экватору.

«Поверив рассказам наших предшественников и нашим собственным впечатлениям, оставшимся у нас после спокойного плавания на корвете «Кокий», мы надеялись наконец-то отдохнуть после столь тяжких трудов, ведь в этом районе в основном господствует очень приятный легкий восточный или юго-восточный бриз. Мы рисовали в нашем воображении весьма приятные для нашего взора картины и старались забыть о тех ужасных испытаниях, коим нас подвергла стихия. Уже трижды экспедиция была на грани полного провала, да нет, не провала, а гибели! Двадцать раз на нас обрушивались всей мощью ураганные ветры, и мы сумели исполнить свой долг только ценой огромных усилий. Но мы покидали берега Новой Зеландии с сознанием того, что наше здесь пребывание было заполнено благороднейшей работой, ибо огромная часть побережья была очень подробно и скрупулезно отражена на картах. С этих пор ни один географ не сможет говорить об этих больших островах Южных морей, не вспомнив об открытиях, совершенных в ходе плавания «Астролябии». Ради достижения такого результата можно забыть о любых опасностях и лишениях!» — записал в своем дневнике Дюмон-Дюрвиль.

Корвет «Астролябия» покинул Новую Зеландию 18 марта 1827 года и взял курс на острова Тонга, в виду которых и оказался 20 апреля. Но налетел ужасный шторм, и «Астролябии» пришлось отойти подальше в открытое море и провести там около двух дней. Вторая попытка приблизиться к вожделенному берегу была более удачной. Вскоре корабль подошел к проходу, который вел к стоянке в Пангам-Моду, где когда-то побывали Кук и д’Антркасто. «Астролябия» вошла в узкий проход между грядой рифов, о которую с невероятным грохотом разбивались волны, и берегом. Внезапно ветер стих, паруса опали, скорость хода резко уменьшилась. И корабль оказался пленником течения, которое несло его прямо на рифы! Здесь, среди огромных коралловых глыб невозможно было бросить якорь. Эти грозные скалы поднимались словно острые шипы со дна, готовые пропороть корабль, а между ними зияли глубокие пропасти, готовые поглотить творение рук человеческих.

Однако течение медленно, но верно продолжало увлекать «Астролябию» за собой, теперь уже унося корабль чуть в сторону от рифов. И все же корабль задел подводную скалу! Сильнейший удар сотряс корпус, нос задрался вверх… К счастью, корабль оказался достаточно крепким и снес вершину кораллового рифа, не получив при этом пробоины. Обшивка корвета оказалась столь прочной, что совершенно не пострадала. И все же гибель казалась неминуемой! Подул сильный ветер, по морю заходили большие волны, и с каждой минутой положение путешественников становилось все более отчаянным. В постоянной тревоге прошли целые сутки. Наконец море успокоилось и моряки получили возможность поставить паруса. Потеряв несколько якорей на каменистом дне, «Астролябия» в конце концов сумела стать на якорь в заливе Пангам-Моду четыре дня спустя.

Следует сказать, что якорь у французских моряков оставался один-единственный.

Как только изрядно потрепанный корвет застыл на месте, тотчас же завязались тесные отношения между гостями и хозяевами этих мест. Первым явился некий туземец по имени Буду-Додаи, даже не взявший на себя труд скрыть свою радость по поводу плачевного состояния корабля. Затем явились три англичанина, состоявшие на службе у большого вождя по имени Полон. Затем припожаловал сам Полон в сопровождении верховного вождя по имени Лавака. Всем им был оказан очень хороший прием, и они остались на борту.

Итак, по счастливой случайности в руках Дюмон-Дюрвиля оказались люди, которых можно было бы использовать в качестве заложников в том случае, если «Астролябия» все же пойдет ко дну, ведь восседавшие в пирогах туземцы с нескрываемым нетерпением дожидались момента, когда море позволит им сказочно обогатиться тем, что останется от корабля и от его команды.

К счастью, корабль оказался достаточно крепким, чтобы с честью выйти из ужасного положения. И когда вновь подувший ветерок позволил ему двигаться, маневрировать и покинуть полосу рифов, покрытую кружевом пены, разочарованные туземцы, обманувшиеся в своих надеждах, удовольствовались тем, что путем обмена получили жалкую частичку той богатейшей добычи, которую они рассчитывали получить целиком.

Начиная с 30 апреля туземцы проявляли к пришельцам довольно дружеские чувства и охотно шли на контакт. 9 мая Дюмон-Дюрвиль в сопровождении почти всех своих офицеров отправился с визитом к вождю Полону, который очень сердечно относился к белым. Однако на сей раз, принимая у себя офицеров, он был, против обыкновения, смущен и скован, что никак не вязалось с шумными и восторженными излияниями предыдущих дней. Столь резкая перемена в поведении возбудила подозрительность Дюмон-Дюрвиля, который стал испытывать живейшее беспокойство, так как оставил на «Астролябии» очень мало членов экипажа. Дюмон-Дюрвиль и офицеры не мешкая вернулись на борт, где все, к счастью, было в порядке.

Однако через несколько часов Дюмон-Дюрвиль узнал, что заподозрил он неладное не без оснований. Более того, его подозрения полностью подтвердились! Коварные туземцы составили целый заговор, целью которого было разом захватить всех офицеров. Тогда они могли бы легко договориться с матросами, тем более что часть экипажа уже возымела желание зажить беззаботной жизнью островитян. Как рассказал капитану боцман, заподозривший истину из-за нескольких слов, ненароком вырвавшихся из уст матросов, большинство рядовых членов команды подло предали своего командира и вступили в сговор с дикарями. Таким образом, опасность становилась еще большей, и необходимо было как можно скорее предпринять все меры, чтобы отвести беду.

К счастью, в самый последний момент Полон струсил. Счастливо избегнув западни, Дюмон-Дюрвиль дал себе слово более не быть столь неосторожным и не попадаться. Опасаясь, с другой стороны, бунта на корабле, он принял решение покинуть Тонгатабу как можно скорее.

Тринадцатого мая все было готово к отплытию, но туземцы внезапно напали на небольшой отряд моряков из десяти человек, среди которых находились гардемарины Дюмен и Фараге, причем безо всякого видимого повода. Эти недружественные, откровенно враждебные действия можно было объяснить только редкостной переменчивостью характера островитян, их широко известным коварством или просто желанием держать европейцев в плену.

На берег, на выручку, были посланы два отряда, но все усилия оказались тщетны. Французы даже понесли потери: был убит капрал морской пехоты Ришар, а один офицер был ранен.

Дюмон-Дюрвиль, чрезвычайно обеспокоенный судьбой матросов и захваченных вместе с ними офицеров, в конце концов потерял надежду на то, что туземцы освободят пленных добровольно, и решил применить силу. Он приказал поставить корвет напротив укрепленной деревни Мафога, где находились святилища местных богов и могилы вождей. Деревня эта считалась священной, как говорили дикари, «табу».

Укрепления, окружавшие деревню, хотя и были примитивны, но оказались очень прочными, и понадобилось бы производить многодневную осаду, чтобы вынудить туземцев сдаться и отпустить пленников. При ближайшем рассмотрении «фортификационных сооружений» туземцев Дюмон-Дюрвилю стало ясно, что они падут только в случае применения артиллерии. И пришлось стрелять из пушек. Пленники вернулись на корвет, впрочем, не все, так как двое, Ребуль и Симоне, решили остаться среди дикарей добровольно.

Капитуляция туземной деревни сопровождалась принесением в качестве жертвы большого количества бананов и свиней, дабы умилостивить разгневанных моряков.

Двадцать четвертого мая «Астролябия» покинула острова Дружбы, чье название звучало для французов как странная и грустная ирония.

Как и большинство островов Океании, остров Тонгатабу создан кораллами и покрыт очень толстым слоем перегноя. Поэтому растительность здесь пышна и просто великолепна. Кокосовые пальмы и бананы растут здесь с поразительной быстротой и достигают невероятных размеров. Сам остров довольно плоский, рельеф его однообразен, без гор и ущелий, в чем может убедиться любой, совершив десятиминутную прогулку. Его население насчитывает примерно семь тысяч человек явно выраженного полинезийского типа.

«В них сочетаются, — рассказывает Дюмон-Дюрвиль, — самые противоположные качества. Они великодушны, услужливы, гостеприимны, но вместе с тем жадны, дерзки и, в особенности, очень скрытны. В ту самую минуту, когда они осыпают вас ласками и проявлениями дружбы, они способны напасть на вас и ограбить, стоит только их жадности и самолюбию разыграться.

По своему развитию, но также и по своей злобности они намного превосходят жителей Таити. Мы не могли не восхищаться, в каком образцовом порядке содержат они свои плантации кавы, бананов и ямса, как чисто у них в домах, какие красивые и изящные изгороди окружают постройки, а также их искусством возведения укреплений, как в Мафоге, окруженной крепким частоколом и рвом шириной в пятнадцать — двадцать футов, до половины наполненным водой.

Мужчины заняты изготовлением оружия, рыболовных сетей и пирог. Женщины ткут ткани, которые они окрашивают в очень красивый коричневый цвет. Главной же их заботой является приготовление пищи, процесс, который здесь не лишен определенной рафинированности. Наши моряки высоко оценили качества такого кушанья, как свиная туша, приготовленная целиком при помощи раскаленных камней. Следует заметить, что свинина составляет основу всех завтраков, обедов и ужинов. Вокруг главного блюда располагают разнообразные плоды, вареный ямс, помещенный в половинки кокосовых орехов, корни таро и так далее. Все это подается на банановых листьях, и глава семьи режет мясо и распределяет куски. Позади пирующих стоят рабы и время от времени подают им наполненные пресной водой тыквы.

Все, и мужчины и женщины, сходят с ума по туалетам и являются большими модниками и модницами. Они натираются жиром (чем, в общем-то, злоупотребляют), прокалывают себе уши и изобретают самые необычные прически. Любимым их времяпровождением являются танцы, которым они предаются со всей страстью первобытных людей и во время исполнения коих доходят до полного изнеможения.

У туземцев самые общие и расплывчатые представления о религии, поэтому они и не нуждаются, строго говоря, в настоящих служителях культа. Таковым там может быть тот, кто пожелает, а для этого нужно всего лишь, чтобы на человека снизошло божественное вдохновение. Пока длится состояние полуэкстаза, человек является служителем культа, но, как только оно исчезает, он опять становится простым смертным. Обычно люди, на которых снизошло божественное вдохновение, принадлежат к низшим слоям местного общества…»

Корвет «Астролябия» покинул острова Тонга 22 мая, а уже 25-го оказался в виду самого южного острова архипелага Фиджи. Пирога, отошедшая от рифов Онгеа-Леву[188], приблизилась к «Астролябии», и пятеро туземцев, находившиеся в ней, поднялись на борт французского судна. Предводитель маленькой группы выступил вперед и обратился к Дюмон-Дюрвилю. Он сказал, что сам он уроженец Тонгатабу, но живет на острове Лакемба под покровительством местных вождей, так как занимается весьма выгодной для всех торговлей, и добавил, что некоторое время назад он на борту английского судна посетил Порт-Джексон, Новую Зеландию и Таити. Этот человек, отличавшийся приятными манерами, был отменно вежлив. Ему было около сорока пяти лет и звали его Муки. Среди сопровождающих находился также уроженец Гуама по имени Медиола. На Фиджи его доставил испанский корабль, прибывший туда за санталовым деревом. Испанцы бросили беднягу на незнакомом острове три года тому назад, и он скитался по островам в надежде найти корабль, который мог бы отвезти его на родину. Медиола умолял Дюмон-Дюрвиля позволить ему остаться на борту и легко добился согласия капитана. Муки тоже испросил у руководителя французской экспедиции дозволения добраться на «Астролябии» до острова Лакемба, и просьба его была удовлетворена.

Два новых пассажира оказались весьма полезными Дюмон-Дюрвилю, так как Муки очень хорошо знал, где расположены коварные рифы, а Медиола вообще прекрасно изучил весь архипелаг Фиджи. Кроме всего прочего, они сообщили капитану, что в прибрежных водах Лакембы, на дне, лежит якорь от потерпевшего кораблекрушение брига. «Астролябия» потеряла два якоря у островов Тонга, и Дюмон-Дюрвилю очень хотелось раздобыть новый. Поэтому, подойдя к Лакембе, он послал на разведку шлюпку под командованием лейтенанта Лоттена. Однако появившиеся на берегу туземцы вели себя столь агрессивно, что шлюпке пришлось срочно возвращаться назад, а самому кораблю уйти подальше в открытое море, так как туземцев было так много, что столкновение могло стать для французских моряков роковым.

Восемнадцать дней подряд, несмотря на отвратительную погоду и чрезвычайно бурное море, «Астролябия» шла среди островов архипелага Фиджи. Были открыты и нанесены на карту острова Лакемба, Мбенга, Кандаву, Ватулеле, Моала, Онгеа-Леву, Вити-Леву, то есть южная часть архипелага, до той поры совершенно неизвестная.

По мнению Дюмон-Дюрвиля, местные жители относятся к переходной группе между медно-красной, или полинезийской, расой и черной, или меланезийской. Все они, разумеется, каннибалы и даже похваляются этим.

«Астролябия» взяла курс на Картерет и прошла мимо островов Эрронан[189] и Анейтьюм, группы Лоялти (Луайоте), крохотных островов Бопре, рифов Астролаб, острова Ибну и цепи рифов около северных берегов Новой Каледонии. Оттуда Дюмон-Дюрвиль за шесть дней добрался до архипелага Луизиады и собирался направиться к Торресову проливу, как было указано в инструкциях, но погода была столь ненастной, что он отступил от предписанного маршрута из-за неблагоприятного стечения обстоятельств. Дюмон-Дюрвиль решил исследовать южное побережье Новой Британии и северное — Новой Гвинеи.

Испытывая нехватку пресной воды и топлива, Дюмон-Дюрвиль направился сначала к берегам Новой Ирландии, пройдя по пути мимо острова Россел. Наконец 5 июля корабль вошел в гавань Картерет при очень густом тумане, причем несколько раз «Астролябия» была на грани гибели.

Корвет простоял в гавани с 5 по 19 июля. Вскоре показались и туземцы, числом не более двадцати. Эти несчастные составляли, видимо, население этих пустынных мест. Жалкие подобия человека, совершенно неразвитые, эти существа тупо смотрели на пришельцев, не проявляя ни малейшего любопытства к тем предметам, что им показывали. Они были очень уродливы, чернокожи, грубы, словом, настоящие животные. Французам не удалось получить от них хотя бы самую малость путем обмена.

Девятнадцатого июля корвет снялся с якоря и отправился исследовать южный берег Новой Британии, виденный когда-то лишь издали Дампиром. Исследователям страшно мешали туманы и дожди, а также сильные ветры, вынуждавшие Дюмон-Дюрвиля держаться довольно далеко от берега из боязни сесть на мель или напороться на рифы.

«Нужно самим побывать в этих местах, — писал Дюмон-Дюрвиль, — и оказаться в тех же условиях, чтобы составить себе верное представление о совершенно невероятных тамошних ливнях; нужно, кроме того, чтобы вам пришлось выполнять те же работы, что были вынуждены выполнять мы, и только тогда вы вполне здраво сможете судить о том, с какими заботами и тревогами сопряжено подобное плавание. Лишь в редких случаях видимость превышала сто туазов, и наши маневры поневоле были очень неуверенными, так как наше истинное местоположение оставалось для нас загадкой. В общем, вся наша работа у берегов Новой Британии, несмотря на невероятные усилия, коих она нам стоила, и опасности, которым подвергалась «Астролябия», намного уступает в точности остальным съемкам местности, проведенным во время этой кампании».

Дюмон-Дюрвиль был вынужден пройти через пролив Дампир, хотя и очень не хотел этого. И не зря, ибо два раза «Астролябия» застревала на рифах. Корабль прошел мимо островов Схаутен[190], бухты Нападения, залива Гумбольдт, островов Предателей, скал Арфак и наконец стал на якорь в гавани Дорен.

Тотчас же в своих пирогах прибыли папуасы. Они узнали и корабль, посещавший эту гавань три года назад, и тех, кто совершал на нем плавание под началом капитана Дюперре, но на сей раз они встретили гостей без особого восторга. В обмен они предлагали райских птиц и требовали непомерную плату.

Дюмон-Дюрвиль считал, что население этих мест очень смешанное, и делил их на три большие группы: папуасов, метисов и альфурусов, сходных с австралийским типом и, по-видимому, являющихся коренными обитателями данного района.

Стоянка не представляла особого интереса и не давала большого урожая новых сведений и находок.

Пятого сентября «Астролябия» покинула Новую Гвинею и взяла курс на остров Амбоина, куда и прибыла 24 сентября. Голландские власти оказали Дюмон-Дюрвилю и офицерам корабля исключительно теплый прием. Корвет, сильно пострадавший во время очень тяжелого плавания, нуждался в ремонте. Дюмон-Дюрвиль нашел на складах порта все необходимое для того, чтобы устранить ущерб, нанесенный «Астролябии» скалами у Тонгатабу, а натуралисты, проведя несколько экскурсий в глубь острова, сумели пополнить свои коллекции.

Корабль был отремонтирован, припасы восполнены, а утомленная, почти деморализованная бесконечными опасностями команда хорошо отдохнула, набралась сил и вновь обрела уверенность в себе. 10 октября «Астролябия» покинула Амбоину и направилась к берегам Тасмании (ранее называвшейся Землей Ван-Димена). Дюмон-Дюрвиль хотел посетить Хобарт-Таун[191], который во времена д’Антркасто был всего лишь жалкой кучкой хижин. Туда со времен Бодена не заходил ни один французский корабль.

Преодолев 1700 лье за 76 дней, корвет вошел в гавань 17 декабря 1827 года. Еще не став на якорь, Дюмон-Дюрвиль во время беседы с лоцманом вдруг узнал нечто новое об экспедиции Лаперуза. Лоцман спросил Дюмон-Дюрвиля, дошли ли до него вести о пропавшей французской экспедиции.

«Получив от меня отрицательный ответ, — писал Дюмон-Дюрвиль, — лоцман поведал мне о том, что капитан одного английского судна, по имени Питер Диллон, совсем недавно нашел останки корабля Лаперуза у какого-то острова в Тихом океане и что он привез оттуда не только вещественные доказательства, но будто бы даже одного из потерпевших кораблекрушение, матроса, уроженца Пруссии. Этот маловразумительный рассказ показался мне досужим вымыслом, способным отодвинуть на задний план все слухи, что в течение сорока лет после исчезновения экспедиции Лаперуза постоянно возникали то там, то сям».

Но лоцман стоял на своем и уговорил Дюмон-Дюрвиля расспросить некоего господина Келли, бывшего капитана дальнего плавания. При встрече этот последний полностью подтвердил рассказ лоцмана, за исключением момента, касавшегося возвращенного на родину матроса.

«Я узнал, — продолжал Дюмон-Дюрвиль, — что господин Диллон, капитан небольшого торгового судна, действительно нашел на Тикопии, маленьком островке архипелага Эспириту-Санто, неоспоримые свидетельства того, что Лаперуз потерпел кораблекрушение у острова Ваникоро (архипелаг Санта-Крус). Он даже привез эфес шпаги, принадлежавшей, по его предположению, самому несчастному руководителю экспедиции. Прибыв в Калькутту, Диллон доложил о своих находках губернатору, и тот немедленно отправил его обратно за счет Вест-Индской компании, с тем чтобы он посетил место кораблекрушения и забрал с Ваникоро французов, если кто-либо сумел выжить. Келли добавил также, что он лично знаком с Диллоном и полностью ему доверяет.

Можете себе представить, господа, с каким интересом я выслушал сообщение господина Келли! Ведь таким образом оказывался сорван покров тайны, столь долго окутывавший трагическую судьбу Лаперуза и его спутников! Счастливый случай помог какому-то безвестному английскому капитану совершить это великое открытие, а в данный момент он, судя по всему, должен был находиться на месте катастрофы. Как же я ему завидовал! Как сожалел я о том, что роковое стечение обстоятельств не позволило мне ранее узнать о находках Диллона на Тикопии! Кстати, должен заметить, что мои спутники не поверили рассказам лоцмана и господина Келли и говорили о них шутливым тоном, как о какой-то сказке».

Вот факты, сообщенные Диллоном. Они свидетельствуют о последних минутах экспедиции Лаперуза и слишком интересуют нас, французов, чтобы можно было обойти их молчанием.

Во время стоянки у островов Фиджи корабль Вест-Индской компании «Хантер» взял на борт в 1813 году матроса-немца по имени Мартин Бушарт, одну женщину-туземку, его жену, и одного матроса-шутника, индийца по происхождению, по имени Ашулия, которых местные жители собирались съесть, как они уже поступили со всеми матросами-европейцами, бежавшими с кораблей и обосновавшимися на островах. Эти трое несчастных просили лишь о том, чтобы их взяли на борт и высадили на первом обитаемом острове. Капитан «Хантера» выполнил их просьбу и высадил на острове Тикопиа, находящемся на 12°15′ южной широты и 169° восточной долготы.

Тринадцать лет спустя Диллон, служивший прежде на «Хантере», оказался в этом районе на борту корабля, тоже принадлежавшего Вест-Индской компании, и захотел узнать, что произошло с этой троицей. Он нашел их счастливыми и довольными, ведущими спокойную жизнь среди мирных обитателей Тикопии. Матрос-немец продал Диллону серебряный эфес шпаги, украшенный вензелем. Разумеется, заинтригованный Диллон осведомился, каким образом сей предмет попал в руки к немцу. Мартин Бушарт рассказал, что когда он попал на Тикопию, то обнаружил у туземцев большое количество железных предметов, доставленных, по их словам, с группы островов Малликолло, расположенных к западу, на расстоянии двух дней плавания на пироге.

Индиец-шутник, тоже допрошенный Диллоном, в свой черед сказал, что шесть лет тому назад плавал на Малликолло и видел там двух очень старых белых из команды потерпевшего кораблекрушение судна.

Диллон сделал вывод, что речь идет об исчезнувшей экспедиции Лаперуза, и тотчас же отправился к Малликолло.

Немец согласился его сопровождать, и вскоре они оказались около острова, который д’Антркасто назвал островом Решерш. К сожалению, полный штиль и нехватка продовольствия не позволили Диллону пристать к берегу.

Однако Диллон не был обескуражен неудачей. Он вернулся в Калькутту, сделал подробный доклад обо всех известных ему фактах английскому губернатору и сумел того заинтересовать до такой степени, что был снаряжен корабль, специально предназначенный для продолжения поисков. Губернатор полностью одобрил планы Диллона и доверил ему судно. Диллон взял курс на Тикопию, куда прибыл в конце августа 1827 года. Там он нанял в качестве лоцмана и переводчика некоего туземца, который провел пять лет на Малликолло и прекрасно знал весь этот изобиловавший опасностями район. Этому туземцу были известны также подробности кораблекрушения.

Прибыв на Малликолло, Диллон сумел узнать от стариков, что сорок лет назад корабль белых людей налетел на рифы у острова Ваникоро и затонул. Часть команды погибла от рук туземцев, а часть сожрали акулы. На следующую ночь еще один корабль напоролся на те же рифы и тоже затонул. Члены экипажа сумели добраться до берега, построили из останков корабля маленькое судно и через некоторое время уплыли на нем в неизвестном направлении. Правда, двое тогда решили остаться на острове. Один из оставшихся умер, а второй переселился на другой остров.

Туземцы говорили, что белые, спасшиеся со второго корабля, прожили на острове около пяти месяцев, пока не построили свой корабль, и о них стали рассказывать настоящие легенды. Туземцы Малликолло считали их сверхъестественными существами. Утверждению таких взглядов немало способствовало весьма странное, на взгляд дикарей, поведение белых, ибо они, по словам туземцев, часто беседовали с луной и звездами при помощи длинной трубы. У них были огромные носы, а некоторые все время стояли навытяжку с железной палкой в руках. Так запечатлелись в памяти дикарей астрономические наблюдения, треуголки и часовые с «Астролябии» и «Буссоли».

Диллон собрал множество реликвий, напоминавших об этой экспедиции. Он также увидел на дне, на коралловой отмели, в том месте, где корабль налетел на риф, бронзовые пушки, корабельный колокол и всякие обломки. Он сумел достать эти драгоценные предметы со дна, а также выкупил что мог у туземцев и доставил все найденное в Калькутту, где эти находки вызвали огромный интерес. Руководство Вест-Индской компании приняло решение доставить все найденное в Лондон для дальнейшей передачи французскому правительству. Сия почетная миссия была возложена на капитана Диллона, и он доставил все реликвии в Париж в 1828 году, где они и были выставлены для всеобщего обозрения в Военно-морском музее. Король Франции Карл X горячо поблагодарил Диллона за труды и назначил ему пожизненную пенсию в четыре тысячи франков.

Если и оставались еще скептики, сомневавшиеся в том, что Диллон доставил в Париж все, что осталось от экспедиции Лаперуза, то они должны были склониться перед приговором графа Лессепса, единственного оставшегося в живых спутника Лаперуза, который был обязан своим спасением тому, что высадился на Камчатке, с тем чтобы через Сибирь и Россию доставить во Францию по суше отчет о первой части путешествия. Господин Лессепс официально опознал пушку и резную корму «Буссоли». В то же время на одном из серебряных подсвечников различили герб ботаника Колиньона.

Узнав о находках Диллона, Дюмон-Дюрвиль поднял паруса, чтобы отправиться к острову Тикопиа. К сожалению, он не знал точных координат этого острова, так как либо по чистой случайности, либо из боязни, что его кто-то опередит, Диллон не указал ни точного местоположения Ваникоро, ни пути, которым он шел туда.

Дюмон-Дюрвиль на две недели стал на якорь в гавани Хобарт-Таун и покинул ее 4 января 1828 года. После довольно спокойного плавания, во время которого Дюмон-Дюрвиль прошел мимо островов Филиппа и Норфолк, скалистого острова Матью, одиноких вулканических островов Эрронан, Митре и Схени, вечером 9 февраля впереди показался остров Тикопиа, маленький клочок суши окружностью в три-четыре мили, в центре которого возвышалась довольно островерхая гора, сплошь поросшая зеленью. Приближаться к нему надо было с большой осторожностью, так как с некоторых сторон о берег непрерывно с ревом разбивались грозные волны.

В борьбе со стихией прошла ночь, а утром была замечена лодка, в которой сидели три человека. Один из них был явно европеец. То оказался немец Бушарт, сопровождавший недавно Диллона к острову Ваникоро. Он сообщил Дюмон-Дюрвилю, что на острове не осталось больше ни одного живого француза, так как последний из потерпевших кораблекрушение умер в прошлом году. Сначала он согласился стать гидом французской экспедиции и привести «Астролябию» к Ваникоро, но затем в самый последний момент передумал. К счастью, два англичанина, сбежавшие с военных кораблей, заявили, что готовы занять место немца, и Дюмон-Дюрвиль их охотно нанял, тем более что они жили на островах больше года и довольно сносно объяснялись на местном наречии.

Собрав на Тикопии все нужные сведения, Дюмон-Дюрвиль приказал взять курс на Ваникоро. На борту «Астролябии» по чистой случайности остались пять аборигенов с Тикопии, которые не смогли вернуться к себе домой, когда корабль снялся с якоря. Капитан «Астролябии» оставил в своем дневнике несколько строк, посвященных этим мягким и услужливым людям, своим характером напоминавшим обитателей островов Тонга. Спутники Дюмон-Дюрвиля, ступившие на берег Тикопии, очень удивлялись тому, что такие рослые и наделенные недюжинной силой мужчины могут радоваться любым пустякам словно малые дети. Свою радость обитатели Тикопии выражали громким смехом, прыжками на месте и приплясыванием, а также они трясли своими длинными волосами точь-в-точь как молодые петушки потряхивают своими гребешками. Они собирали цветы и плели из них гирлянды, а затем украшали ими себя и своих гостей.

На этом острове все дышало невинной радостью натур простых, юных и беззаботных. Казалось, им очень нравились европейцы. Они очень сожалели о том, что англичане их покидают, и всячески уговаривали гостей остаться. Туземцы пытались даже склонить французских матросов покинуть «Астролябию» и поселиться вместе с ними.

Вечером того дня, когда «Астролябия» покинула Тикопию, вдалеке, на расстоянии приблизительно шестидесяти миль, показались вершины гор Ваникоро. Так как этот остров окружен цепью рифов, то оказалось, что довольно трудно найти проход, чтобы войти в бухту Осили, где совсем недавно стоял на якоре Диллон.

Место кораблекрушения находилось с противоположной стороны острова. Сначала Дюмон-Дюрвиля преследовали неудачи, так как получить какие-либо сведения от местных жителей, жадных, наглых и коварных, было очень трудно. После двухдневных переговоров один старик признал, что белые, высадившиеся на берег у деревни Вану, были встречены градом стрел. По его словам, завязалась кровавая битва, в ходе которой погибли многие туземцы и все «мара», то есть белые, были перебиты. Черепа белых туземцы зарыли на берегу у Вану, а их кости они использовали для производства наконечников стрел.

Большой баркас вышел в море, чтобы попытаться найти место кораблекрушения, но первая попытка оказалась неудачной. Во второй раз на том же баркасе отправился заместитель Дюмон-Дюрвиля Жакино. Проведя долгие и безрезультатные переговоры с обитателями деревень Вану и Нама, Жакино додумался развернуть перед туземцами большой кусок красной ткани. Увидев это сокровище, один из аборигенов забрался в баркас и предложил свои услуги в качестве гида, попросив в награду кусок драгоценной ткани. Сделка была заключена, и туземец тотчас же принялся показывать дорогу.

Цепь рифов образует вокруг Ваникоро нечто вроде защитного пояса, на расстоянии примерно двух-трех миль от берега. Около Ваникоро находятся еще два маленьких островка Пайон и Амби, и здесь рифы подступают к самому Ваникоро очень близко и располагаются на расстоянии всего лишь одной мили. Именно здесь, в некоем подобии прохода между подводными скалами, туземец и подал знак остановиться, а затем стал указывать на дно. И действительно, на глубине четырех-пяти метров французы различили облепленные кораллами и водорослями якоря, пушки, ядра и прочие предметы, в том числе и многочисленные свинцовые бляхи. При виде сего печального зрелища все сомнения рассеялись: это было то, что осталось от кораблей Лаперуза.

Время пощадило только предметы из железа, меди и свинца, а все деревянные части исчезли под воздействием волн и морских организмов. Расположение якорей позволяло сделать вывод, что четыре из них пошли ко дну вместе с кораблем, тогда как два других были сброшены в надежде стать на якорь. Вид места происшествия заставлял предположить, что корабль, совершив попытку проникнуть за цепь рифов по узкому проходу, застрял и не мог сняться со скалы, что и привело к его гибели.

По рассказам дикарей выходило, правда, что команда этого судна смогла спастись, высадиться на островок Пайон и там построить новое небольшое судно, в то время как второй корабль разбился за цепью рифов и вся его команда погибла.

Жакино купил у туземцев множество предметов, среди которых были крюк от багра, кусок цепи от громоотвода, медная мерка для пороха, ножка от научного инструмента или медного подсвечника, какой-то сосуд кубической формы, тоже медный, и большая железная болванка весом в сто фунтов. Желая получить какие-нибудь более веские доказательства, Дюмон-Дюрвиль решил отправить баркас к Пайону и поднять со дна пушку и якорь, которые станут свидетельством того, что в этом месте потерпела кораблекрушение экспедиция Лаперуза.

Третьего марта «Астролябия» покинула бухту Осили и стала на якорь в бухте Маневаи. Баркас вышел в море и на следующий день вернулся с трофеями. С рифов сняли якорь весом девятьсот килограммов, сильно заржавевший и покрытый коралловыми наростами, бронзовый фальконет (в таком же состоянии), короткоствольную чугунную пушку и медный мушкетон[192], гораздо лучше сохранившийся, чем все другие предметы. Следует сказать, что на фальконете и на мушкетоне сохранились их номера. Также были подняты со дна свинцовая болванка, большая свинцовая пластина, одна из тех, что были на кораблях в качестве балласта, осколки фарфоровой посуды, остатки чайника и так далее.

Все эти предметы, как и те, что были собраны Диллоном, выставлены в залах Военно-морского музея и Лувра.

Дюмон-Дюрвиль не хотел покидать Ваникоро, не воздвигнув там хотя бы скромного обелиска в память о моряках, до конца выполнивших свой долг. Он хотел отметить тот факт, что «Астролябия» посетила место кораблекрушения, а также выразить безграничную скорбь французов прежде, чем Франция возведет на этом месте солидный памятник, гораздо более достойный ее силы и могущества.

Обелиск был установлен на том самом рифе, у которого разбился один из кораблей, под купой мангровых деревьев. Он представлял собой четырехгранную призму высотой в два метра, сложенную из коралловых глыб, на которой стояла четырехгранная пирамида таких же размеров.

Четырнадцатого марта все работы были завершены. Надпись, сделанная большими буквами на свинцовой дощечке, гласила:

ПАМЯТИ

ЛАПЕРУЗА

И ЕГО СПУТНИКОВ

«АСТРОЛЯБИЯ»

14 МАРТА 1828.

Открыли обелиск в торжественной обстановке, в присутствии всей команды в парадной форме и при полном вооружении. Был произведен артиллерийский салют двадцать одним залпом.

Миссия «Астролябии» была выполнена, и Дюмон-Дюрвиль стал торопиться с отплытием. Нездоровый климат Ваникоро оказал ужасное действие на состояние команды «Астролябии». Ситуация ухудшилась еще из-за страшной сырости, вызванной бесконечными ливнями. Не менее 25 человек уже свалила на койки жестокая лихорадка. Другие тоже чувствовали себя плохо, и Дюмон-Дюрвилю потребовалось сделать сверхъестественные усилия, чтобы выполнить свой тяжелый долг начальника экспедиции.

Ко всему прочему капитан был крайне обеспокоен поведением туземцев, становившихся с каждым днем все более наглыми. Он с тревогой задавал себе вопрос, что произойдет в том случае, если придется отражать нападение столь малыми силами, коих и так едва хватало для совершения маневров. Последние мгновения, проведенные на этой стоянке, оказались просто критическими. Вот что написано в отчете Дюмон-Дюрвиля:

«Я был очень удивлен, когда около восьми часов заметил, что к нам направляются 6 пирог с Теваи. Еще больше меня поразил тот факт, что двое-трое жителей Маневаи, находившиеся на корабле, казалось, ничуть не были напуганы их появлением, хотя всего лишь несколько дней назад говорили мне, что обитатели Теваи — их заклятые враги. Я высказал мое недоумение людям с Маневаи, но они лишь как-то двусмысленно захохотали и заявили, что заключили мир с обитателями Теваи, а сейчас, мол, те везут нам кокосы. Но вскоре я увидел, что вновь прибывшие не привезли с собой ничего, кроме отлично сделанных луков и стрел. Два или три туземца с решительным видом поднялись на борт и приблизились к главному люку, чтобы заглянуть в кубрик и удостовериться в количестве больных. Их глаза заблестели от какой-то дьявольской радости. В ту же минуту несколько членов экипажа сообщили мне, что находившиеся на корабле жители Маневаи проделывали то же самое в течение трех-четырех последних дней. Грессьен, с утра следивший за передвижениями туземцев, заверил меня, что видел, как воины обоих племен встретились на берегу и долго о чем-то совещались. Подобные действия свидетельствовали о самых вероломных намерениях, и я счел, что нам грозит очень серьезная опасность. Я немедленно приказал туземцам покинуть корвет и вернуться в свои пироги. Они имели наглость с гордым и угрожающим видом посмотреть на меня, как бы предупреждая, чтобы я не настаивал на выполнении моего приказа и не применял силу. Я ограничился тем, что распорядился открыть оружейный склад, обычно тщательно запертый, и с грозным видом указал на него пальцем, другой же рукой я указывал дикарям на их пироги. Вид двадцати блестящих мушкетов, чья смертоносная сила уже была известна туземцам, привел негодяев в трепет, и они освободили нас от своего зловещего присутствия».

Прежде чем расстаться с этими печальными местами, перескажем в нескольких строках впечатления, оставшиеся у отважного капитана «Астролябии» от посещения Ваникоро.

Группа Ваникоро, или Лаперуза, как ее называет Диллон, состоит из двух островов: Решерш и Теваи. Первый имеет в окружности 30 миль, второй — около 9 миль. Оба острова относительно гористые, покрыты почти до самого берега непроходимыми лесами и окаймлены кольцом рифов окружностью в 36 миль, где лишь в некоторых местах есть узкие проходы. Обитатели, числом не более 1200–1500 человек, люди тщедушные, на вид хрупкие, с грязновато-черной кожей. У них очень узкие лбы, странно суженные у висков. Как мы уже говорили, кожа у них грязная, шершавая, покрытая какими-то язвами и производит отталкивающее впечатление. Что касается моральных качеств островитян, то они коварны, трусливы, свирепы, лживы и алчны.

Даже в молодости женщины уродливы, но в зрелом возрасте они становятся просто безобразными. Не будем…

Местный климат, губительный для европейцев, не оказывает благотворного действия и на сих отвратительных островитян. Среди них практически нет стариков. Кажется, все, и взрослые и дети, страдают от жестокой лихорадки. К тому же у всех имеются признаки худосочия, столь заметные тем, кто знаком с ущербом, который наносит человеку малярия.

Одним словом, Ваникоро навсегда останется лишь местом упокоения знаменитого Лаперуза.

Семнадцатого марта «Астролябия» вырвалась наконец из плена рифов, опоясывающих Ваникоро. Капитан Дюмон-Дюрвиль намеревался отправиться в Порт-Джексон, чтобы там ослабленная болезнями команда могла отдохнуть и набраться сил. Но состояние экипажа было таково, что корабль вынужден был взять курс на Гуам, куда и прибыл 2 мая, имея на борту сорок больных.

Испанский губернатор оказал французам самый теплый прием. Молодой человек по имени Медиола, подобранный экспедицией на Тонгатабу, смог наконец увидеться со своими родными, давным-давно считавшими его умершим.

«Астролябия» простояла на якоре до 29 мая и отбыла к берегам Амбоины, хотя больным было еще далеко до полного выздоровления. Горячий прием, оказанный членам экспедиции генерал-губернатором Молуккских островов Маркусом, а также другими голландскими чиновниками, обильное питание, состоявшее из свежих овощей, фруктов и мяса, и полный покой совершили чудо, так что вскоре здоровье моряков, людей крепких и выносливых, полностью восстановилось.

В это время Дюмон-Дюрвиль получил известия из Франции. Он питал надежду на то, что работы экспедиции, перенесенные тяготы и отлично исполненный долг будут по достоинству оценены министерством военно-морского флота, но надежды оказались тщетны. Ни труды участников экспедиции, ни те лишения и опасности, коим они подвергались, не были оценены, причем до такой степени, что ни один из офицеров, несмотря на представления Дюмон-Дюрвиля, не получил повышения в чине.

«Астролябия» снялась с якоря и вместе с небольшим судном, на котором находился любезный генерал-губернатор, направилась в гавань Манадо на острове Целебес (Сулавеси), куда оба корабля и прибыли 27 июля. Как всегда предупредительный, губернатор Маркус смог достать для Дюмон-Дюрвиля двух чудесных бабирусс (диких свиней), одного сапиутана (животное, напоминающее небольшую корову с рогами, как у антилопы), змей, птиц, рыб, насекомых, растения, короче говоря, замечательные образцы, значительно пополнившие естественно-научную коллекцию экспедиции.

Климат Манадо не был благоприятен для больных лихорадкой, и Дюмон-Дюрвиль решил сократить время пребывания в этой гавани. 4 августа «Астролябия» снялась с якоря и 27-го прибыла в Батавию, простояла там три дня и пустилась в обратный путь. 29 сентября корабль подошел к берегам Маврикия.

В то время когда «Астролябия» стояла на рейде Порт-Луи, в гавань вошло судно «Байоннез», получившее задание отправиться к Ваникоро и отыскать там следы экспедиции Лаперуза. Капитан Легоаран, командовавший судном, рассказал Дюмон-Дюрвилю, что даже не пытался проникнуть за цепь рифов и ограничился посылкой на разведку шлюпок. Он поведал также, что туземцы сохранили памятник, возведенный Дюмон-Дюрвилем, в целости и сохранности и даже объявили его «табу». Дикари с большим трудом позволили морякам с «Байоннеза» прикрепить к обелиску медную памятную табличку.

Простояв в гавани Порт-Луи 51 день, «Астролябия» снялась с якоря, обогнула мыс Доброй Надежды, прошла к острову Святой Елены, затем совершила остановку у острова Вознесения и 25 марта прибыла в Марсель, проведя в море ровно 35 месяцев.

Дюмон-Дюрвиль привез во Францию 65 новых карт, многие тысячи этнографических зарисовок, 10 тысяч образцов животного мира, 7 тысяч видов растений и бесчисленное множество образцов минералов. Уже по этому можно судить, какое огромное значение для науки имели результаты этой экспедиции, добытые ценой таких тяжких трудов, а иногда и с риском для жизни.

«Это рискованное плавание, — написал в своих мемуарах Дюмон-Дюрвиль, — превзошло все предыдущие не только по количеству опасностей, которым мы подвергались, а также и по серьезности этих опасностей, но и по обилию и глубине полученных результатов по всем областям знаний. Железная воля никогда не позволяла мне отступать перед препятствиями, каковы бы они ни были. Раз навсегда принятое решение погибнуть или добиться успеха не оставило во мне места для каких-либо колебаний и нерешительности. Двадцать раз видел я «Астролябию» на грани гибели, не сохраняя в глубине души никакой надежды на спасение. Тысячу раз рисковал я жизнью моих спутников, чтобы достигнуть цели, поставленной передо мной инструкциями, и я могу утверждать, что в течение двух лет мы ежедневно подвергались большему количеству реальных угроз, чем может возникнуть во время самого длительного перехода при обычном плавании. Офицеры, смелые, исполненные благородства и сознания долга, прекрасно отдавали себе отчет, каким опасностям я подвергал их изо дня в день, но они хранили молчание и выполняли свои обязанности».

Доклад об этом замечательном плавании был опубликован за счет государства, а сам Дюмон-Дюрвиль 8 августа 1829 года получил чин капитана I ранга.

Плавание на «Астролябии» и «Зеле»

Желая пополнить сведения, собранные им самим и другими мореплавателями о недостаточно исследованных районах, Дюмон-Дюрвиль составил грандиозный проект. На сей раз речь шла о том, чтобы пересечь семьдесят четвертую параллель и как можно ближе подойти к Южному полюсу.

Было начало 1837 года. Тогдашний министр, относившийся к знаменитому мореплавателю с гораздо большим пиететом, чем его предшественники, занимавшие министерское кресло во времена реставрации, немедленно одобрил планы Дюмон-Дюрвиля и всячески поддерживал его в дальнейшем.

Сам король Луи-Филипп заинтересовался новой экспедицией, поэтому все приготовления шли очень быстро и безо всяких затруднений. В распоряжение Дюмон-Дюрвиля были предоставлены два корвета: его старушка «Астролябия», верная и отважная спутница, разделившая с ним все тяготы и всю славу, и «Зеле» («Усердный»), где капитаном стал его бывший помощник Жакино, которому он доверял целиком и полностью. На корабли погрузили все запасы, которые были признаны необходимыми в ходе экспедиций последних лет. Запасы эти были очень велики и упакованы со всем тщанием, чтобы избежать порчи. В числе офицеров, тогда почти никому не известных, находились Куван-Дебуа, Дюбузе, Тарди де Монтравель, Периго, впоследствии ставшие адмиралами. Команды, подобранные с большой осторожностью, были достойны своих руководителей, которых неустрашимый глава экспедиции хорошо знал и высоко ценил.

Седьмого сентября 1837 года корветы покинули Тулон и после непродолжительного плавания стали на якорь у берегов острова Тенерифе. Члены экспедиции совершили восхождение на главную вершину острова. 12 октября вышли в море, чтобы как можно скорее достичь полярных областей. 13 ноября оба корабля стали на якорь на рейде Рио-де-Жанейро, но на следующий день продолжили путь и 12 декабря подошли к Магелланову проливу, где Дюмон-Дюрвиль хотел провести детальные гидрографические исследования.

В ходе этого трудного плавания, когда постоянно возникали всякие препятствия и ежечасно требовалось проявлять выдержку, невозмутимость и спокойствие, Дюмон-Дюрвиль проявил себя как несравненный мастер маневра, чьи отвага, хладнокровие и огромные знания изумляли и приводили в восхищение спутников.

Посвятив целый месяц гидрографическим изысканиям, оба корабля, стоявшие на якоре в Пуэрто-Амбре, вышли в море 11 января 1838 года и взяли курс зюйд-ост, к тому району, где англичанин Джеймс Уэдделл в 1823 году сумел достичь самой южной точки, куда до него прежде не доходил ни один мореплаватель.

Восемнадцатого января показались плавучие льды, среди которых кораблям предстояло вскоре лавировать. Одна из ледяных глыб достигала двадцати пяти метров в высоту. На следующий день количество ледяных глыб увеличилось. Наконец 22 января путь кораблям, достигшим 65° южной широты и 47°30′ западной долготы, преградили сплошные льды, простиравшиеся до самого горизонта в направлении с юго-запада на северо-восток. В течение нескольких дней суда следовали вдоль кромки ледяных полей до Оркнейских островов, где устроили недельную стоянку для проведения гидрографических работ.

Второго февраля Дюмон-Дюрвиль решил все же пробиться дальше к югу. Уже 4 февраля, находясь на 62° южной широты, корабли оказались у края сплошных льдов. Заметив впереди нечто вроде узкого прохода, Дюмон-Дюрвиль отдал приказ обоим кораблям следовать туда, но вскоре понял всю опрометчивость своего решения, так как суда оказались зажатыми во льдах, все теснее и теснее смыкавшихся вокруг них. К тому же мороз все усиливался, что грозило морякам гибелью, ибо, смерзаясь в монолит, льды могли раздавить корабли. Только благодаря сверхъестественным усилиям всей команды французские путешественники смогли избежать ужасной опасности. Им пришлось крушить лед при помощи ломов и пешней и прорубать путь на протяжении более двух миль, на что ушло около восьми часов, а затем корветы стали пробивать себе путь корпусами.

Вырвавшись из ледового плена, «Астролябия» и «Зеле» продолжили путь вдоль кромки льдов, следуя с запада на восток, но на протяжении трехсот миль не нашли прохода к югу. 14 февраля, достигнув 33° западной долготы и увидев, что ледяной барьер уходит на север, по направлению к Сандвичевым островам, Дюмон-Дюрвиль счел дальнейшие попытки пробиться на юг бесполезными и приказал взять курс на запад, чтобы уточнить координаты Оркнейских островов и восточной части Шетландского архипелага, а затем еще раз попробовать пройти на юг, к загадочным южным землям с их покрытыми вечными снегами вершинами, склоны которых иногда блестят под слабыми лучами неяркого полярного солнца, к тем самым заветным землям, которым китобои дали название «Земли Палмера» и «Земли Троицы».

Двадцать седьмого февраля, после долгого перехода к югу среди дрейфующих льдов, члены экспедиции сумели нанести на карту точные очертания островов, находящихся между 63–64° южной широты и 58–62° западной долготы. Эти два жалких клочка суши, постоянно покрытые снегами и льдом, получили название Земли Луи-Филиппа и острова Жуэнвиль.

Так, в тяжких трудах, проходило время. К нужде и лишениям прибавилась болезнь. Цинга стала косить офицеров и матросов с такой силой и скоростью, что пришлось как можно скорее покидать эту зловещую ледяную пустыню и добираться до гостеприимных берегов Чили. Корветы стали на якорь сначала в бухте Консепсьон, а затем — в Вальпараисо. Вскоре больные выздоровели, и в начале июня «Астролябия» и «Зеле» уже летели по волнам Тихого океана.

На пути от Вальпараисо до островов Гамбье в Полинезии моряки повстречали всего лишь один остров, прославившийся тем, что на нем долгое время находился в гордом одиночестве матрос Селькирк. То был остров Хуан-Фернандес[193].

На островах Гамбье, принадлежавших Франции, еще пять лет назад царили ужасающие нравы: все жители были каннибалами и влачили жалкое существование. Но за довольно короткий отрезок времени миссионеры-католики сумели преобразить весь архипелаг: нравы жителей смягчились, а вместе с душевным спокойствием сюда пришло и доселе неведомое благополучие.

Корветы стали на якорь у острова Мангарева, главного острова архипелага, где находился центр по распространению католицизма в Океании, то есть резиденция епископа, откуда в разные уголки дикого края отправлялись неустрашимые миссионеры, дабы завоевать души дикарей и обратить их в свою веру.

Экспедиция провела на Мангареве две недели, а 24 августа корветы оказались в виду острова Нукухива из группы Маркизских островов. Никакие другие острова Океании не обладают, пожалуй, таким богатством, даже буйством природы, плодородием, разнообразием и очарованием, как острова этого архипелага. Их еще почти не затронула европейская цивилизация, и туземцы, разгуливающие нагишом, похоже, ведать не ведают о том, что такое стыд. Они и в самом деле не носят никакой одежды, но зато их кожа украшена татуировкой, причем с очень сложными узорами.

Счастливый обладатель самых затейливых и замысловатых узоров является самым почитаемым человеком, его считают как бы наиболее приближенным к местному божеству. У женщин узоров на теле очень мало. Они просты и скромны. У детей, подростков и юношей татуировок нет вообще.

Открыв множество мелких островов, «Астролябия» и «Зеле» подошли к Таити и 9 сентября стали на якорь в бухте Матаваи. Затем они направились к архипелагу Мореплавателей Бугенвиля, обретших печальную славу места, где были злодейски убиты капитан де Лангль и множество матросов. По сведениям, собранным офицерами экспедиции Дюмон-Дюрвиля, выходило, что сие кровавое побоище произошло в результате ужасного недоразумения, а не в результате заговора. Следует добавить, что за все время стоянки ничто в отменно вежливом поведении островитян не говорило об обратном, но все же моряки все время были настороже. Разве можно предугадать, чего следует ожидать от этих коварных океанийцев!

Затем экспедиция направилась к острову Вавау (острова Тонга), где Дюмон-Дюрвиль уже бывал во время предыдущего плавания. Здесь он повстречал старых знакомых, а именно миссионеров-протестантов, англичан, которые предпринимали отчаянные усилия для того, чтобы создать как бы противовес распространению влияния французских миссионеров, ослабить это влияние и даже совсем уничтожить. Причем занимались своим делом эти проповедники мира столь рьяно, что иногда даже не боялись прибегать к насилию, чтобы сделать жизнь миссионеров-католиков невыносимой и чтобы изгнать их с некоторых островов. Дюмон-Дюрвиля ждала здесь еще одна неожиданная встреча: ему на глаза попался матрос Симоне, который остался на Тонгатабу, дезертировав во время нападения туземцев на отряд французов. Жизнь этого бедняги, который мечтал о беззаботном существовании и полнейшем безделье в солнечной стране дикарей, вовсе не была окрашена в розовые тона. Вожди туземцев проклинали его и изгоняли отовсюду, поэтому несчастный скитался с острова на остров и нигде не мог осесть надолго. Симоне, неугомонный, непоседливый и довольно распутный парень, навлек на себя гнев миссионеров-протестантов, которые обвиняли его в том, что он — католик и продает туземцам водку, что наносило ущерб торговле правоверных лютеран, которые не гнушались никаким источником доходов. К тому же Симоне вызвал неудовольствие священников-протестантов еще и тем, что стал переводчиком одного священника-католика. То был французский миссионер, и знакомство с соотечественником пробудило в душе нечестивца Симоне давно забытые воспоминания детства и отрочества. Миссионер-католик стал покровителем и защитником Симоне, и именно это переполнило чашу терпения протестантов, которые объявили им настоящую войну. В результате католический священник был вынужден отступить и покинуть острова. Но перед отъездом он позаботился о том, чтобы дать Симоне письмо, в котором разоблачались все неблаговидные поступки протестантов и которое матрос должен был вручить капитану первого французского военного корабля, что появится в этих водах. Опасаясь, что письмо будет иметь крайне нежелательные последствия, миссионеры-протестанты потребовали, чтобы Симоне либо уничтожил его сам, либо передал им. Симоне наотрез отказался, и участь его была решена. Однажды ночью его похитили и отвезли на маленький пустынный островок, который он мог бы покинуть, уплатив двадцать пиастров[194].

Когда в бухте показались «Астролябия» и «Зеле», Симоне был доставлен на флагманский корабль связанным по рукам и ногам, как какой-нибудь злоумышленник. Представ перед лицом капитана, Симоне хотел было оправдаться, но его не стали слушать, а заковали в кандалы. Сняли их с бедолаги только у берегов Новой Зеландии, и Симоне тотчас же съехал на берег. Англичане избавляют своих соотечественников, даже самых недостойных, от подобных наказаний, дабы не ронять перед островитянами свой престиж и не выставлять себя в глупом и смешном виде. В данном случае, похоже, Дюмон-Дюрвиль затаил злобу, что весьма недостойно столь прославленного человека, и выместил ее на своем беззащитном подчиненном, который, к слову сказать, пострадал за интересы Франции.

У берегов Вавау корветы простояли недолго и отправились на острова Хаапаи. Два английских миссионера оплатили свой проезд и были с почетом препровождены к новому месту службы, где они, разумеется, собирались бороться с французским влиянием и с католицизмом.

Острова Хаапаи принадлежали в то время Финану, самому прославленному воину, который когда-либо рождался на архипелаге Тонга. Финан предчувствовал близкое наступление европейской цивилизации на острова Океании и умел предвидеть свойственные ей пороки. Два вождя с Тонгатабу, проведшие 15 месяцев в Сиднее, рассказали ему однажды о том, что там можно умереть с голоду, находясь у битком набитого едой склада.

— Разве такое возможно? Как же так? — вопрошал Финан.

— Ну да, — отвечал собеседник, — потому что для того, чтобы прокормиться, нужны деньги.

— Деньги?! — изумлялся Финан. — А что это такое? Из чего они сделаны? Что это, железо? Из них можно сделать оружие и другие полезные вещи? А если можно, то почему же каждый не позаботится и не сделает себе деньги, чтобы обменять их на товары, которые ему нужны и которые он хочет иметь?

Как всякий настоящий дикарь, Финан был сторонником самых простых решений, что является уделом людей с трезвым рассудком. Он возмущался и протестовал, а вождь по имени Тонга[195] старался успокоить его и просветить:

— Деньги, — говорил он, — штука гораздо более удобная, чем вещи.

— Но почему?

— Вещи всегда можно обменять на деньги, а именно на серебро или золото, потому что потом, в любую минуту, когда потребуется, можно обменять деньги на вещи. Любая вещь может испортиться, а вот деньги — нет. Они не могут стать хуже!

Несмотря на столь разумное объяснение, Финан упорствовал и возражал:

— Нет! Что-то здесь не так! Не может так быть! Это же полный абсурд: придавать металлу какую-то цену, хотя он сам столько не стоит! Если бы для этих целей употребляли железо, то это было бы очень хорошо, очень правильно, так как из него можно сделать топоры, ножи, ножницы, сабли… Но серебряные деньги? Да зачем кому-то нужно серебро? Если у тебя есть лишний ямс, ты меняешь его на ткани. Хм… хм… Деньги, серебряные деньги… Конечно, деньги — вещь удобная, они не могут испортиться… Но тогда… тогда человек их закопает в землю, а не поделится со своими соседями, как подобает благородному вождю… Да, он станет скупым, злым и будет думать только о себе, что никогда не случится, если у него будут продукты, потому что их надо либо отдать, либо обменять…

Корветы покинули Полинезию и проследовали в Меланезию, к острову Пива в архипелаге Вити. Один из вождей, живших на этом острове, по имени Накалассе, незадолго до этого перебил почти всю команду французского судна «Жозефина», как всегда, заманив моряков в ловушку. Разграбив корабль, этот дикарь приобрел грозное оружие: ружья, пушки, сабли, кинжалы, а также порох и ядра. Теперь он терроризировал своих соседей и держал бедняг в постоянном страхе.

Дюмон-Дюрвиль считал, что для сохранения чести французского флага, а также для обеспечения безопасности французских судов в этом районе преступление должно быть сурово наказано.

Проведение карательной экспедиции затруднялось тем, что остров этот был окружен цепью рифов. Корветы, встав напротив укрепленной деревни Накалассе, были вынуждены бросить якорь на довольно большом расстоянии от крепости, что делало ее еще более неприступной, так как она оставалась недоступной для корабельной артиллерии.

Штурм начался 17 октября. В пять часов утра от кораблей отошли шлюпки с пятьюдесятью матросами под командованием капитан-лейтенанта, а также два баркаса, в которых находились почти все офицеры обоих корветов, добровольно решившие принять участие в этой экспедиции. Моряки были готовы к тому, что дикари окажут упорное сопротивление, тем более что еще накануне Накалассе заявил, что он не сдастся и предпочтет погибнуть под развалинами своей крепости, чем капитулировать. Однако, как оказалось, все его заявления были лишь пустым бахвальством, и вождь трусливо бежал, даже не попытавшись изобразить хотя бы видимость сопротивления. Французские моряки, желая преподать урок, который запомнился бы надолго, разрушили и деревню и крепость до основания, буквально стерли их с лица земли.

Хотя Накалассе и избежал справедливого гнева наших матросов, его ждало возмездие со стороны соплеменников, сгоравших от желания когда-нибудь отомстить злобному низвергнутому вождю за его злодеяния. Бытовавшие среди туземцев предрассудки запрещали Накалассе возвести деревню на прежнем месте, и он нигде не мог найти себе пристанища. Ему оставалось лишь пойти к соседям, но те, разумеется, воспротивились, да Накалассе и сам опасался ступать на территорию бывших друзей, так как его тотчас же взяли бы в плен и съели.

Справедливое наказание надоевшего всем разбойника было очень хорошо воспринято рядовыми островитянами, вождями и самим верховным вождем, которые, в общем, всегда были готовы пасть ниц перед лицом чужого могущества и силы, так как, в сущности, были обычными океанийцами, не признававшими иных аргументов. В ознаменование сего приятного события состоялись визиты вежливости, торжественные обеды и совместные распития кавы, даже артиллерийский салют. И все на этом наименее дурном из всех островов пошло на лад, впрочем, до следующей кровавой бойни и новых репрессий. Следует сказать, что эти дикари были настоящими негодяями, к тому же страстными поклонниками каннибализма! Ни одно празднество не обходилось без поедания себе подобных! В тех случаях, когда для приятного завершения пирушек не хватало пленников, сотрапезники выбирали себе жертву среди беззащитных соплеменников, причем чаще всего — женщину, которую ее сородичи и пожирали с наслаждением. Новый друг французов, старый вождь с острова Пива, приказал однажды убить тридцать несчастных, дабы публичное увеселение состоялось на славу.

Покинув сей благословенный край, корветы последовали мимо многих островов, отмечая их на картах и уточняя координаты: Новые Гебриды, Ваникоро, архипелаг Санта-Крус, острова Нью-Джорджия, Соломоновы острова. 12 ноября корабли во второй раз пересекли экватор и оказались в виду острова Хоголен[196] из Каролинского архипелага. На всем пути обитатели даже пользовавшихся самой дурной славой островов вели себя тихо и мирно, но вот туземцы с Хоголена напали на корветы, за что и были жестоко наказаны.

В начале 1839 года «Астролябия» и «Зеле» стали на якорь у Гуама, главного острова Марианского архипелага. Внезапно множество членов обеих команд стали жертвами дизентерии. Болезнь оказалась коварной и очень долго косила моряков, несмотря на все предпринимаемые меры гигиены и долгие стоянки в местах, считавшихся очень здоровыми.

В течение этого года экспедиция, изрядно поредевшая, посетила Молуккские острова, Филиппины и Зондские острова.

Довольно длительная стоянка в Батавии в октябре 1839 года не способствовала улучшению состояния здоровья членов экипажа, и по прибытии в Хобарт-Таун в Тасмании корветы походили скорее на плавучие госпитали, чем на боевые корабли. К счастью, климат оказался здесь очень здоровый и совершил настоящее чудо: самые безнадежные больные вернулись к жизни, а вместе с отличным самочувствием вернулось и желание приступить к осуществлению новых исследований.

Первого января 1840 года, когда экспедицию уже можно было считать завершенной, Дюмон-Дюрвиль приказал сниматься с якоря и взять курс на Южный полюс. Перед ним лежало обширное пространство между 120 и 170° восточной долготы, где он еще не бывал. Дюмон-Дюрвиль хотел заметить, на каком градусе южной широты ему встретятся крепко спаянные льды, а также он желал обнаружить магнитный полюс.

Шестнадцатого января впередсмотрящий заметил впереди первые льдины. Это были всего лишь маленькие льдинки, но через несколько часов на горизонте показались айсберги и большие ледяные поля, а ведь моряки находились всего лишь на шестидесятой параллели. На 66° южной широты подул западно-северо-западный ветер, а затем море успокоилось. Для опытного моряка это были верные признаки того, что где-то поблизости расположена суша или сплошной лед. Вскоре показались огромные остроконечные айсберги, чья высота достигала сорока — пятидесяти метров, а толщина — до тысячи.

Наконец 20 января 1840 года на широте Полярного круга и неподалеку от магнитного полюса, на 133° восточной долготы была обнаружена суша, протянувшаяся на довольно большое расстояние с юго-востока на северо-запад. Солнце жгло немилосердно, и казалось, что льды разрушаются под воздействием палящих лучей, составлявших разительный контраст с однообразным и скучным пейзажем. По склонам гор бежали многочисленные ручьи, и водные потоки образовывали целые водопады.

Двадцать первого января корабли приблизились к земле, возвышавшейся над уровнем моря примерно на тысячу — тысячу двести метров. Она была плоской, почти безо всяких возвышений. Только где-то в самом центре огромной белой равнины из-под пелены снегов торчали совершенно черные скалы. Оба капитана направили к берегу шлюпки, приказав доставить вещественные доказательства того, что была открыта новая, никому не ведомая земля. Офицер, командовавший шлюпкой с «Астролябии», поднял над заснеженным берегом трехцветное знамя и провозгласил всю территорию острова французским владением. В честь своей жены Дюмон-Дюрвиль нарек открытую землю Берегом Адели.

Двадцать второго и двадцать третьего января экспедиция продолжала исследовать пустынный берег, но ледяной припай заставил корабли повернуть на север. В это время налетел шквальный ветер и повалил такой густой снег, что корабли едва не погибли. «Астролябия» вышла из этого испытания невредимой, а вот паруса «Зеле» были повреждены изрядно. Правда, на следующий день все последствия непогоды моряки устранили.

Исследования Берега Адели были прекращены 29 января, а 30-го впередсмотрящий заметил впереди, на севере, новый ледяной барьер. Дюмон-Дюрвиль посчитал, что за белой стеной скрывается суша, и назвал ее Землей Клари в честь жены капитана Жакино. Было это на 128° восточной долготы.

Семнадцатого февраля корветы еще раз стали на якорь в Хобарт-Тауне, а 25-го вновь вышли в море. По пути Дюмон-Дюрвиль открыл остров Окленд, провел гидрографическую съемку восточного побережья Новой Зеландии, подошел к Новой Гвинее и установил, что архипелаг Луизиада не составляет единого целого с большим островом, а отделен от него проливом. Затем корабли смело вошли в Торресов пролив и принялись лавировать среди коралловых рифов, увлекаемые очень опасными течениями. «Астролябия» даже попала на коралловую отмель и в течение тридцати шести часов оставалась ее пленницей, пока сильный прилив не позволил морякам совершить удачный маневр.

Экспедиция благополучно достигла Тимора, затем Реюньона и прибыла на остров Святой Елены за месяц до эксгумации праха Наполеона. Простояв на якоре весь месяц, вплоть до дня знаменательного события, корабли покинули гавань и пустились в путь к берегам Франции. 6 ноября 1840 года корветы вернулись в Тулон через тридцать восемь месяцев после отплытия. За время плавания они 6 раз пересекли экватор и обошли половину всех морей земного шара.

Экспедиция достигла поразительных результатов: кроме карт, на которых были нанесены около двенадцати тысяч лье береговой линии, а также указаны результаты гидрографических исследований, был собран богатый урожай сведений, имевших огромное значение для естественных наук, таких как зоология, ботаника и минералогия.

Через месяц после возвращения Дюмон-Дюрвиль получил чин контр-адмирала, а в следующем году Географическое общество наградило его большой золотой медалью.

В плодотворных трудах по изданию записок об этом замечательном плавании прошли два года. Потребовалось свести воедино разрозненные заметки, увязать и согласовать кое-какие факты, кое-что вспомнить… Уже была начата публикация капитального труда «Плавание к Южному полюсу и по Океании», когда произошло несчастье: вся семья Дюмон-Дюрвиля погибла в результате страшной железнодорожной катастрофы на линии «Версаль — Левый берег» 8 мая 1842 года. Дюмон-Дюрвиль находился в поезде вместе с женой и сыном. Все трое сгорели заживо и буквально превратились в уголь, так что их тела едва могли опознать.

Так погиб в возрасте пятидесяти двух лет знаменитый мореплаватель, которого морская стихия столько раз щадила.

ГЛАВА 6

ПУТЕШЕСТВИЕ ЛУИ ДЕ ФРЕЙСИНЕ

Английский капитан Джордж Ванкувер[197], еще будучи младшим лейтенантом, принимал участие во втором и третьем плаваниях капитана Кука и был свидетелем открытия Гавайского архипелага. Так же, как и его командир, Ванкувер признавал, что обитатели Гавайев гораздо более ловки, умны и способны к обучению, чем представители всех остальных племен, населяющих острова Океании. Он совершенно утвердился в своем мнении, так как посетил Гавайи в 1792, 1793 и 1794 годах и нашел, что туземцы во многом изменились.

Там появился очень энергичный и чрезвычайно одаренный человек, который заставил о себе говорить и который стал насаждать в этом диком краю определенные законы, что должно было в скором времени привести страну к процветанию, ибо на архипелаге должна была возникнуть новая цивилизация, разумеется, во многом весьма далекая от совершенства, но со всех точек зрения интересная и даже замечательная.

Да, на островах все изменилось до такой степени, что абсолютно голый дикарь, получивший из рук Ванкувера в качестве самого почетного дара плащ из красной ткани и выпрашивавший у английского моряка в качестве бесценнейшего сокровища пару пистолетов, через несколько лет владел батареей из шестнадцати пушек и пороховым погребом. Он отмечал рождение своих сыновей артиллерийским салютом! В его портах стояло более шестидесяти небольших судов, шлюпов и шхун водоизмещением до сорока тонн, а также настоящий корабль водоизмещением в двести тонн с шестнадцатью пушками на борту, который он купил у американцев.

Имя этого островитянина — Камехамеха[198]. Основатель этой маленькой океанийской империи заслужил, чтобы имя его не кануло в Лету[199], так как человек этот, иногда весьма непоследовательный в своих действиях, сумел создать у себя на островах, хотя и странную, но все же цивилизацию, что резко отличало Гавайи от других островов Океании, где проживали люди, сохранившие верность татуировке, набедренной повязке, дротикам и соломенным хижинам.

Французы, занятые ужасной войной, опустошившей как саму Францию, так и многие страны Европы, были вынуждены покинуть эти прекрасные острова, на которые распространили свое влияние американцы, русские и в особенности, англичане. В те времена правительство не имело возможности выделить хотя бы один военный корабль для совершения кругосветного плавания, и, кроме адмирала Бодена, предпринявшего в 1800 году плавание по водам Тихого океана[200], французские мореплаватели не появлялись в этих краях, так что туземцы долгое время не видели нашего флага.

Первым, кто после столь длительного перерыва направился к берегам маленькой Гавайской империи, был блестящий, удачливейший моряк Луи де Солс де Фрейсине[201], уже прославившийся своими открытиями в Южных морях.

Заключенный в 1815 году мирный договор, каким бы тяжелым и унизительным он ни был для Франции, давал все же ее флоту свободу на море, и король Людовик XVIII, бывший большим поклонником науки, приказал снарядить экспедицию под руководством Фрейсине. В задачу экспедиции входило совершить кругосветное плавание, произвести гидрографические работы во многих точках земного шара, уточнить форму земли в Южном полушарии, понаблюдать за такими феноменами, как земной магнетизм, произвести метеорологические наблюдения, заняться изучением растительности и животного мира, а также изучать нравы, обычаи и язык различных племен. Не следовало также забывать о новых географических открытиях…

Фрейсине привлек к участию в экспедиции таких известных и опытных морских офицеров, как Дюперре, Ламарш, Берар и Оде-Пельон, сделавших впоследствии замечательную карьеру. В качестве научных сотрудников выступали Куа, Гемар, Годишо. Первые двое были военными медиками, а третий — фармацевтом[202]. Сто двадцать отборных, опытных матросов составили команду корвета «Урания», избранного для кругосветного плавания.

Семнадцатого сентября 1817 года «Урания», взяв на борт большой запас всего необходимого, покинула Тулон. На борту корвета, кроме команды, находилась и молодая жена капитана, не пожелавшая разлучаться с мужем и не испугавшаяся опасностей и лишений длинного и трудного плавания, которому к тому же предстояло завершиться кораблекрушением.

После коротких стоянок у Гибралтара и у Тенерифе корвет прибыл в гавань Рио-де-Жанейро. От берегов Бразилии, где начались научные наблюдения, до самого мыса Доброй Надежды не произошло ничего примечательного. «Урания» встала на якорь у знаменитого мыса 7 марта, а уже 19 июля прибыла к берегам Реюньона. Затем корабль направился к заливу Морских собак (залив Шарк) в Австралии, расположенному на 111° восточной долготы и 24°40′ южной широты[203]. И за все время пути не было никаких особенных происшествий.

Во время стоянки у берегов Новой Голландии, как называли эту часть Австралии в то время, не было сделано сколько-нибудь значительных научных открытий в животном и растительном мире, так как аборигены вели себя очень недоверчиво и были настроены враждебно. Без сожаления распрощались члены экспедиции с этими негостеприимными краями, после чего корвет взял курс на Тимор и бросил якорь на рейде Купанга[204] 9 октября.

Португальские власти оказали французским морякам исключительно теплый прием, и вплоть до 23 октября ученые и офицеры с огромным рвением занимались научными изысканиями и наблюдениями, хотя температура воздуха доходила до 35° Цельсия в тени.

Столь ревностные занятия наукой не прошли даром и повредили здоровью многих членов экспедиции, так как вызвали ослабление организма, за которым последовала дизентерия, вынудившая капитана поскорее покинуть эту гостеприимную землю, обладавшую, однако, нездоровым и опасным климатом.

Покинув Купанг, члены экспедиции занялись гидрографической съемкой пролива Омбай[205]. Затем корвет проследовал к проливу Буру[206], прошел мимо острова Писанг[207] и 16 декабря бросил якорь у острова Равак. Здесь натуралисты нашли столь пышную растительность, что пришли в восторг. Среди мощных, великолепных деревьев встречались баррингтонии[208], чьи стволы всегда были наклонены в сторону моря, смоковницы, мангровые деревья, казуарины с прямыми негнущимися стволами, напоминавшие каменные колонны, такамахаки (бальзамические тополя) обхватом около семи метров, синометры[209], странные деревья с золотистыми плодами и пурпурно-красными цветами, пальмы, мускатные деревья, ямбозы (вид мирта) и бананы.

Напротив, фауна оказалась здесь очень бедной и была представлена лишь кускусами да дикими собаками овчарками. Из птиц здесь встречались невиданные калао[210] с огромными клювами, попугаи, голуби, горлицы, большие зимородки.

Но если природа этого острова была прекрасна, то человек, населяющий эти места, — ужасен.

«Плоский лоб, — писал о туземцах Оде-Пельон, — выпуклый, шишковатый череп, лицевой угол[211] в 75°, большой рот, маленькие, глубоко посаженные глаза, выступающие скулы, толстый мясистый нос, приплюснутый на конце и нависающий над верхней губой, редкая борода (особенность, уже отмеченная у обитателей этого региона), плечи средней ширины, огромный живот, тонкие нижние конечности — таковы отличительные признаки этого народа (папуасов). Волосы и прически у них очень разнообразны; чаще всего это пышная грива, не менее восьми дюймов толщиной, вьющихся от природы волос, шерстистых или лоснящихся; тщательно причесанные, закрученные, приподнятые со всех сторон кверху, к тому же скрепленные какой-то жирной смазкой, они образуют вокруг головы почти правильную сферу. Часто папуасы втыкают в волосы большой длинный деревянный гребень с пятью-шестью зубцами, который служит скорее для украшения прически, а не для придания ей большей прочности.

Этих несчастных буквально пожирает проказа, причем поражена ею десятая часть населения. На телах у них видны отвратительные язвы и раны, у некоторых члены искривлены и изуродованы болезнью, а у некоторых отсутствуют пальцы на руках и ногах.

Туземцы обитают в жилищах, построенных на сваях, будь это на суше или даже на море, вблизи берега. Состоят эти дома из длинных и толстых свай, вбитых в землю, к которым при помощи сделанных из коры деревьев веревок крепятся поперечные бревна, а уже на них настлан пол из переплетенных и хорошо подогнанных друг к другу жилок пальмовых листьев. Те же пальмовые листья, искусно переплетенные и составляющие нечто отдаленно напоминающее черепицу, образуют крышу жилища, имеющего только одну дверь. Если эти хижины построены над водой, то они соединяются с берегом чем-то вроде мостков на козлах, съемный настил которых может быть быстро убран. Дом обычно бывает со всех сторон окружен подобием балкона с перилами.

Эти обездоленные, несчастные люди, однако, очень изобретательны: они искусно мастерят различные рыболовные снасти, прекрасно обрабатывают дерево, делают красивые глиняные горшки при помощи гончарного круга, кладут печи, чтобы печь лепешки из саго[212], плетут циновки, ковры, корзины и создают статуи идолов».

Шестого января «Урания» покинула Равак, имея на борту сорок человек, страдавших тропической лихорадкой. 12 февраля корабль прошел мимо Анахоретских островов, острова Святого Варфоломея и других островов Каролинского архипелага, таких как Пулухат, Алет, Таматам, Аллап, Фанадик и прочих[213].

Корвет приблизился к Марианским островам, а затем 17 марта 1819 года стал на якорь на рейде городка Умата (Уматак) на берегу Гуама.

Губернатор острова дон Мединилья-и-Пинеда очень радушно принял членов экспедиции. Корвет простоял в бухте до 5 июня, и все это время ученые и офицеры занимались гидрографическими работами и вели астрономические наблюдения, а также занимались изучением геологии побережья. Все больные были помещены на суше в госпиталь, построенный по образцу и подобию местных жилищ, в очень здоровом месте, где воздух был даже целебным. Здесь вместе с превосходным уходом они получили свежие продукты, столь необходимые для их быстрого выздоровления.

Повседневная жизнь, наполненная научной работой, прерывалась роскошными празднествами, которые любезный губернатор и местные власти устраивали в честь гостей, желая их развлечь.

По поводу туземцев, которые в то время, похоже, уже вымирали (и это было заметно), Фрейсине сообщил кое-какие любопытные факты, касающиеся их нравов:

«Жители Марианских островов были разделены на три класса: 1) люди благородного происхождения, 2) люди, так сказать, полублагородные, 3) плебеи. Последние, кажется, относятся к другому народу, чем представители двух других кланов, и отличаются более низким ростом. Они не могут никогда возвыситься до высшей касты, и им запрещено заниматься мореплаванием.

В составе каждой из этих резко разграниченных групп имелись также колдуньи, жрицы, целительницы, занимавшиеся лечением какой-нибудь одной болезни.

Профессия строителя пирог была привилегией людей благородного происхождения, местной знати, точно так же как когда-то в стародавние времена у нас во Франции правом выдувать стекло обладали лишь дворяне. Туземцы благородного происхождения разрешают только полублагородным помогать им в этой работе, имеющей для них чрезвычайно важное значение и являющейся самой ценной из привилегий, так как она вызывает всеобщую зависть».

Уже более двух месяцев «Урания» стояла на якоре и была готова к отплытию. Капитан и офицеры делали прощальные визиты, выражая любезным хозяевам искреннюю признательность за воистину братский прием. Губернатор не только не хотел слышать о благодарности за заботу и внимание, которыми он постоянно окружал французов в течение всего срока стоянки, но отказался, как воистину благородный человек, принять плату за поставки, произведенные им для пополнения запасов корвета. Более того, в трогательном послании, адресованном капитану «Урании», он извинялся за недостаток съестных припасов, обусловленный тем, что в течение шести месяцев страшная засуха опустошила Гуам и помешала ему снабдить дорогих гостей так, как ему хотелось бы.

Вот как описывал сцену прощания сам Фрейсине:

«С глубокой печалью прощались мы с этим любезным человеком, осыпавшим нас столь многочисленными знаками благорасположения. Я был слишком взволнован, чтобы выразить ему чувства, переполнявшие мое сердце и душу. Но слезы, блестевшие на моих ресницах, должны были стать для него гораздо более ярким свидетельством того, какое волнение и какую грусть я испытывал, чем самые возвышенные слова».

С 5 по 16 июня «Урания» продолжала идти вдоль Марианских островов, а затем Фрейсине, желавший побыстрее добраться до Гавайев, воспользовался попутным ветром, давшим ему возможность достичь более северных широт, где он мог рассчитывать на благоприятные ветры.

Шестого августа корвет обогнул южную оконечность острова Гавайи, чтобы пройти к западному берегу, где Фрейсине надеялся найти удобную и безопасную якорную стоянку. На море установился полный штиль, и к корвету устремились пироги, в которых сидели представители обоих полов, причем женщин было гораздо больше, чем мужчин, так как для местных красавиц заход корабля в бухту — большая удача. Но капитан, желавший соблюсти правила приличия, к чему его обязывало присутствие его собственной жены, запретил туземцам подниматься на борт.

Первое, что услышал Фрейсине, еще до того как «Урания» стала на якорь, было известие о смерти Камехамехи, могущественного создателя Гавайского государства. Король умер, и наследником стал его сын, молодой Рио-Рио, что, впрочем, было вполне естественно.

Поднялся легкий приятный ветерок, и капитан приказал двигаться на север, к заливу Какокуа. Он уже собирался скомандовать бросить якорь, когда показалась очень красивая пирога, в которой восседал правитель острова, принц Конакини, более известный под именем Джона Адамса, как его нарекли в детстве. Это был молодой гигант в возрасте двадцати семи — двадцати восьми лет, и его образованность очень удивила Фрейсине. Он осведомился, каким путем следовала «Урания»: вокруг мыса Горн или вокруг мыса Доброй Надежды. Конакини также с большой озабоченностью спрашивал, что слышно о Наполеоне, который, как ему было прекрасно известно, находился на острове Святой Елены.

Джон Адамс сообщил капитану «Урании» также о том, что молодой король покинул Куакакону, резиденцию своего отца, и разместился со двором в деревне Кохайхай. При восшествии на престол молодого монарха мир не был нарушен, но многие вожди заявили о своих претензиях на самостоятельность, поэтому приходилось опасаться, что в скором времени начнутся военные действия.

Фрейсине сошел на берег, нанес принцу ответный визит вежливости, потом они вместе навестили двух вдов Камехамехи, сестер Джона Адамса, а затем направились к верфям и мастерским покойного короля.

Четыре навеса были предназначены для того, чтобы сооружать под ними боевые пироги; под другими хранились европейские шлюпы. Далее шли навесы, под коими находились строительный лес, медные слитки, железные прутья и полосы, рыболовные сети, различные инструменты. Там же располагалась кузница, бондарная мастерская, короче говоря, то был настоящий склад. В ящиках, принадлежащих министру Краимокону, находились навигационные инструменты: секстанты, часы, термометры, компасы, барометры, хронометры — все в прекрасном состоянии.

Французы, однако, не были допущены на склады, где хранилось оружие, порох, спиртные напитки.

Десятого августа Фрейсине получил от короля любезное приглашение направиться в бухту Кохайхай, чтобы быть официально представленным ко двору.

Фрейсине приказал сниматься с якоря и под руководством опытного лоцмана прибыл в указанное место безо всяких приключений.

«Король ждал меня на берегу, — писал Фрейсине, — он был одет в английскую парадную форму капитана I ранга и стоял в окружении всех своих придворных. Несмотря на ужасающую бесплодность и засушливость этой части острова, вид причудливого сборища мужчин и женщин показался нам величественным и весьма живописным. Король стоял впереди, а его высшие офицеры держались на некотором расстоянии позади него; на одних были великолепные длинные плащи из красных и желтых перьев или из алого сукна, на других — гораздо более короткие плащи, типа пелерин, такого же цвета, но у них яркие полосы чередовались с полосами черного цвета; у некоторых на головах были шлемы.

Довольно большое число солдат, расставленных тут и там, придавали своими причудливыми и разношерстными «мундирами» еще большую живописность этому странному зрелищу».

Фрейсине обратился к монарху с просьбой о пополнении припасов, и молодой король пообещал, что в течение двух дней все желания капитана будут удовлетворены. Затем беседа в течение некоторого времени продолжалась, причем король проявлял свойственную дикарям быструю смену настроений, так как еще был не способен подчиняться строгим правилам этикета (чего, кстати, он требовал от своих придворных). Фрейсине же сохранял важный и невозмутимый вид все понимающего и все замечающего человека. Он слушал, иногда отвечал, был немногословен и в глубине души откровенно забавлялся. В общем, король Гавайев и французский капитан расстались совершенно очарованные друг другом после того, как в честь их знакомства был дан залп из ружей и пушек.

Некоторое время спустя офицеры «Урании» отправились с визитом к вдовам Камехамехи. Доктор Куа сделал следующую юмористическую зарисовку этого забавного и странного приема:

«Это было воистину странное зрелище, когда в тесном помещении мы увидели восемь или десять полуголых туш с человеческими формами, из которых самая меньшая весила, по крайней мере, триста фунтов; они лежали на земле, на животах. Не без труда нашли мы место, где могли бы, следуя обычаю, также лечь. Слуги постоянно держали в руках опахала из перьев и зажженные трубки, которые они поочередно вставляли вдовам во рты, а те делали несколько затяжек, а затем трубка перекочевывала по кругу. Легко себе представить, что наша беседа была не слишком оживленной, но прекрасные арбузы, поданные нам, оказались прелестным средством скоротать время и не томиться продолжительностью визита…»

А в это время первый министр молодого короля Рио-Рио, Краймокон, заметил на борту «Урании» корабельного священника, аббата де Келена, и был чрезвычайно поражен его одеянием. Как только он узнал, что это католический священник, так тотчас же выразил желание немедленно принять христианство и креститься. Его мать сподобилась благодати на смертном одре и крестилась. Она взяла с сына слово, что он при первой же возможности сделает то же самое. Аббат с радостью согласился, и было решено, что обряд крещения состоится на борту «Урании».

Так как королю заблагорассудилось присутствовать на этой церемонии, капитан Фрейсине отправил к берегу свой баркас, и Рио-Рио вскоре поднялся на борт в сопровождении пяти своих жен, а следом к «Урании» подошли пироги с приближенными короля и их женами. Сам король был одет в синюю гусарскую форму с золотыми галунами, на которой красовались огромные полковничьи эполеты. Один из офицеров нес королевскую саблю, другой — веер, еще двое тащили огромные мушкетоны, а пятый торжественно выступал с трубкой, и в его обязанность входило постоянно держать ее зажженной.

Прежде чем подняться на борт «Урании», король приказал снять с себя «табу», чтобы иметь возможность прятаться от солнца под зонтом или в шатре.

«При появлении короля, — рассказывает Фрейсине, — я приветствовал его одиннадцатью залпами из пушек, и он спустился вниз, к батарее, чтобы посмотреть, как стреляют артиллеристы.

Все было готово для крещения: алтарь, священник и новообращенный. Господин де Келен совершил обряд по всем правилам, и во время всей церемонии у министра Краймокона был чрезвычайно взволнованный вид.

Когда все было кончено, я приказал подать моим высокопоставленным гостям угощение прямо на палубу. Это было поразительное зрелище! Просто чудо! С какой невероятной быстротой опустошались бутылки с вином и водкой! Все придворные и сам король так перепились, что я опасался, что его величество будет не в состоянии добраться до берега. К счастью, спускалась ночь. Рио-Рио выразил желание вернуться домой, но мне пришлось дать ему еще две бутылки водки, чтобы он мог, по его словам, выпить за мое здоровье и за счастливое плавание. Старая королева получила такой же подарок, и все придворные, следуя примеру своего господина и повелителя, сочли своим долгом попросить и для себя по две бутылки каждый. Не будет преувеличением сказать, что сия королевская компания выпила за два часа и унесла с собой такой запас спиртного, коего хватило бы на десятерых, да не на один месяц, а на три.

Еще до начала церемонии мы с королевской четой обменялись подарками, и молодая королева подарила мне плащ из ярких перьев, одеяние, ставшее весьма редкостным в наши дни даже на Сандвичевых островах.

При отбытии короля с «Урании» я вновь велел отсалютовать ему одиннадцатью залпами корабельных пушек».

Восполнив припасы, экспедиция окончательно распрощалась с Гавайским архипелагом 30 августа. Каждый занялся своей обычной работой, немного подзабытой среди всех этих приемов, шумных пиров, блестящих празднеств и продолжительных экскурсий по острову. Офицеры вернулись к своим расчетам и картам, натуралисты Куа и Гемар принялись классифицировать и снабжать этикетками собранные на острове растения и насекомых, анализировать сделанные прямо на месте зарисовки Жака Араго и описывать редкостных животных, хранившихся в заспиртованном виде в больших стеклянных банках. Годишо, со своей стороны, взялся за лупу и микроскоп и, сидя у себя в каюте, превращенной в настоящую лабораторию, при свете дня, проникавшего через иллюминатор, пытался разгадать тайну размножения растений и с увлечением, даже со страстью, предавался своему любимейшему занятию — составлению гербария. Следует сказать, что пока Годишо был в плавании, он стал действительным членом Академии наук.

Седьмого октября «Урания» вошла в южное полушарие. Почти тотчас же к востоку от архипелага Мореплавателей был открыт островок, не обозначенный ни на одной карте, и он получил название острова Розы[214], в честь госпожи де Фрейсине. 13 ноября корвет прибыл в Порт-Джексон, который к тому времени уже превратился в настоящий европейский город, что составляло разительный контраст с дикой австралийской природой.

Губернатор Маккуори очень хорошо принял французов. Представители властей наперебой старались проявить внимание к начальнику экспедиции и его офицерам. Корабль простоял на якоре до 25 декабря, и члены экспедиции успели провести важные научные исследования, высоко оцененные впоследствии.

«Урания» вышла в море и направилась сначала к берегам Новой Зеландии, а оттуда — к мысу Горн. Обогнув мыс Горн, корвет прошел проливом Ле-Мер. Здесь моряков встретил сильнейший ветер. И Фрейсине принял решение стать на якорь у Мальвинских (Фолклендских) островов. В тумане корабль прошел мимо острова Конти[215], залива Марвиля и мыса Дюрас. Ветер нес «Уранию» к заливу Франсез, и вот тут-то на пути возник подводный коралловый риф, буквально пропоровший днище корабля. У моряков едва хватило времени, чтобы подвести несчастную, смертельно раненную «Уранию» к острову Пингвинов и буквально выброситься на берег.

Французы провели на пустынном острове три месяца и все это время пытались отремонтировать «Уранию», но тщетно. Потеряв всякую надежду на то, что в бухту зайдет какое-нибудь судно, Фрейсине уже было собрался направить в Монтевидео за помощью баркас, на котором можно было сделать палубу и нарастить борта, когда в бухту одна за другой вошли две американские шхуны «Генерал Нокс» и «Меркурий». От имени французского правительства Фрейсине купил «Меркурий» и переименовал эту шхуну в «Физисьен» («Физик»). На этой шхуне французы благополучно добрались до Рио-де-Жанейро, а затем и до Гавра, куда прибыли 13 ноября 1820 года.

По прибытии во Францию Фрейсине получил повышение в чине, что было вполне справедливо.

ГЛАВА 7

ПУТЕШЕСТВИЕ БЕРКА ЧЕРЕЗ ВЕСЬ АВСТРАЛИЙСКИЙ КОНТИНЕНТ

Хотя на богатых и плодородных землях Австралии процветали города, хотя предприимчивые и жаждавшие приключений люди проникали все дальше и дальше в глубь континента, двигаясь от окраины к его сердцу, все же внутренняя часть Австралии оставалась для всех «белым пятном», terra incognita[216]. Напрасно в течение более двадцати лет различными частными лицами организовывались многочисленные экспедиции, призванные стереть с карт эти белые пятна, так возмущавшие их составителей. Но ни один путешественник не смог покрыть себя славой, пройдя вдоль тропика, пересекающего Австралию, никто еще не прошел по этим бескрайним просторам, где бродили никем не потревоженные собаки динго, опоссумы, кенгуру и… каннибалы. Великая древняя пустыня защищалась и жестоко мстила тем, кто осмеливался нарушить ее покой. Исследователи уходили из городов, гибли, исчезали бесследно; на смену им шли другие, но с тем же успехом…

Но в 1860 году желание познать неизведанное усилилось, получив мощный толчок. Один из обитателей провинции Виктория назначил премию в двадцать пять тысяч франков тому, кто пересечет Австралию с юга на север. Губернатор тотчас же выделил около двухсот пятидесяти тысяч франков на покрытие расходов экспедиции, а частные лица внесли еще пятьдесят тысяч. Нашелся и человек, согласившийся возглавить это опаснейшее предприятие. То был отважный, бесстрашный авантюрист в лучшем смысле этого слова, то есть — искатель приключений (к несчастью, в наше время слово «авантюрист» приобрело совсем иное значение), некто О’Хара Берк[217], ирландец по происхождению, окончивший военное училище в Вулвиче и служивший в чине лейтенанта в венгерском гусарском полку. Смелый, дерзкий, предприимчивый, неутомимый, неустрашимый и бескорыстный, Берк был хорошо известен в Мельбурне. В качестве помощника он избрал себе некоего Уиллса[218], молодого человека двадцати шести лет от роду, гораздо более спокойного и уравновешенного, чем он сам, трезвого и разумного, способного сдерживать его собственные порывы. Уиллс был астрономом, и в его обязанности входило указывать экспедиции путь среди бесплодной пустыни.

Двадцатого августа все было готово. В состав экспедиции входили семнадцать решительных, хорошо вооруженных мужчин. Они имели при себе двадцать семь привезенных из Азии верблюдов, двадцать семь самых крепких и выносливых лошадей, палатки, боеприпасы и запасы продовольствия на пятнадцать месяцев. Экспедиция выступила в путь под восторженные крики толпы. Тысячи и тысячи граждан сопровождали колонну.

До реки Муррей путь был долог. Берк был требователен к себе самому и не церемонился со своими спутниками, поэтому на границе исследованных районов три члена экспедиции покинули его, а он нашел им весьма недостойную замену.

Берк планировал разбить свой маршрут на три этапа: первый должен был пролечь до озера Менинди, в шестистах километрах от Мельбурна, второй — до Куперс-Крик, отстоящий еще на шестьсот километров севернее, третий — до залива Карпентария, расположенного в тысяче километрах от Куперс-Крик.

Но, как пишет маркиз де Бовуар в своем замечательном «Путешествии вокруг света», чтобы понять, что произошло с этой экспедицией, следует учесть то обстоятельство, что в конце каждого этапа отважный первопроходец должен найти запас продовольствия, на который он рассчитывает, и что малейшее недоразумение или небрежность в подобном предприятии может причинить большие неприятности на первом этапе, привести к беде на втором, а на третьем — к настоящей катастрофе с трагическим исходом.

Итак, без особых приключений Берк дошел до озера Менинди и, полагаясь на то, что слово его — закон, оставил там 19 октября своего второго помощника, лейтенанта Райта, дав ему строжайший приказ соединиться с ним у Куперс-Крик, где должен был быть создан главный склад продовольствия. А Райт проявил непростительную забывчивость и нарушил священный договор, выступив в путь тремя месяцами позднее чем полагалось, в конце января 1861 года.

И с того дня в течение долгих месяцев об экспедиции не было никаких известий! Общественность была обеспокоена, везде распространялись самые ужасные слухи… Из четырех противоположных точек континента выступили одновременно четыре спасательные экспедиции.

Вскоре от одного из отважных спасателей, молодого Хоуитта[219], поступили горестные известия, повергшие всех в ужас. 29 июня, то есть десять месяцев спустя после триумфального шествия Берка по улицам Аделаиды, Хоуитт, к своему великому удивлению, встретил возвращавшегося обратно Райта, того самого Райта, который остался у озера Менинди и должен был отправиться в Куперс-Крик, а также некоего Брейха, который должен был ждать Берка на обратном пути с дополнительным запасом провианта. Хоуитт принялся их расспрашивать, и вот что он узнал.

За два месяца Берк преодолел расстояние, разделяющее озеро Менинди и Куперс-Крик, и оказался на полпути между Мельбурном и заливом Карпентария. Он долго, но тщетно ждал там Райта, необъяснимое отсутствие которого в условленном месте лишало экспедицию продовольствия и верблюдов, способных нести груз. Берк ждал долго и упорно, но, видя, что ожидание совершенно бесполезно, пошел дальше на север, в наводившую теперь на него настоящий ужас пустыню. Не без оснований предположив, что ему следует взять с собой в зловещую Каменную пустыню как можно меньше людей, Берк оставил в оазисе у Куперс-Крик больных с запасом продовольствия, достаточным для них самих и для всех членов экспедиции на обратный путь. Он поручил Брейху охранять склад и командовать лагерем, а также приказал ждать его возвращения не менее трех месяцев, а по истечении этого срока — еще столько, сколько позволят запасы. Берк взял с собой Уиллса, Грея и Кинга, шесть верблюдов, одну лошадь, продовольствие на три месяца и выступил в поход с непоколебимой решимостью непременно достичь берега Тихого океана. 16 декабря 1860 года четверо безумцев покинули Куперс-Крик, сказав товарищам: «Ждите нас! Ждите нас!»

И однако, заметил изумленный и удрученный Хоуитт, Брейх и Райт возвращались со своими людьми без Берка, Уиллса, Грея и Кинга. Что с ними произошло? Но в ответ все только пожимали плечами и разводили руками. Они ничего не знали о судьбе своих друзей!

Оправдываясь, Брейх сослался на то, что после ухода Берка в лагере вскоре воцарилась жестокая нужда. Из-за бесконечных нападений туземцев и жуткой жары все страдали от жажды, а также и от цинги, так как продовольствия не хватало, а охотиться было опасно. От болезней несколько человек умерли. Дойдя до последней степени истощения, Брейх и его люди покинули лагерь в конце апреля, так как считали, что Берк и его спутники погибли. На всякий случай они оставили небольшой запас продовольствия в тайнике. По дороге он встретил Райта, явившегося четыре месяца спустя к условленному месту встречи и, разумеется, не встретившего там своего начальника. И Брейха и Райта мучила совесть, и они еще раз отправились к Куперс-Крик, но никого там не нашли, а посему решили вернуться в Мельбурн.

Хоуитт был возмущен трусостью и предательским поведением Брейха и Райта, бросивших друзей в беде, и направился на север, надеясь успеть вовремя, чтобы спасти Берка и его друзей. Он очень торопился и не щадил себя, так как понимал, что время не ждет. Через полтора месяца отряд добрался до Куперс-Крик.

Оказавшись на месте, где располагался лагерь Брейха, Хоуитт увидел на коре большого дерева вырезанное ножом слово: «Копай!»

Хоуитт принялся копать у корней дерева и обнаружил железный ящик, в котором Брейх оставил записку с объяснением своего ухода из лагеря. Но тотчас же с изумлением и ужасом он обнаружил бумаги, подписанные самим Берком, в которых тот сообщал, что пересек всю Австралию и дошел до Тихого океана, а затем вернулся к Куперс-Крик. Хоуитт, лихорадочно листавший дневник Берка, с ужасом узнал правду…

После ухода из оазиса Берк и его спутники двигались очень быстро. Вскоре Каменная пустыня осталась позади, и с каждым днем почвы становились все плодороднее. Пейзаж менялся на глазах: кругом росла зеленая трава и везде была вода, это самое драгоценное сокровище австралийских прерий. Туземцы боялись белых и при их приближении убегали. Тут и там по пути попадались соленые озера, красивые песчаные холмы, глубокие овраги, бывшие свидетельством очень давнего землетрясения и подвижек масс земли. На севере на фоне неба вырисовывалась горная гряда, которую Берк нарек горами Стендиш. Впереди же простирались столь пышные леса, столь зеленые равнины и столь полноводные и прохладные речки, что Берк назвал этот край Землей Обетованной.

Исследователи продолжали неуклонно идти на север. Стали агрессивны туземцы, и приходилось отражать многочисленные нападения. Появилась и новая угроза: в зарослях шипели змеи, а по ночам путешественников осаждали огромные крысы, дерзкие и прожорливые, так что приходилось все время быть начеку. Искателям приключений с большим трудом удавалось уберечь от этих противных тварей продовольствие, одежду, да и самих себя.

Вскоре путь на север преградили непроходимые заросли, и пришлось прорубать дорогу топором. Земля уходила из-под ног: вязкое болото простиралось на многие мили. Но у путников была только одна мысль: «Вперед!» Жидкая грязь доходила им до плеч, а они все шли и шли…

Воздух стал чуть солоноватым. Вот появились мангровые деревья, произрастающие вблизи морского побережья. Океан должен быть где-то рядом! Путешественники позабыли про шесть тяжелейших месяцев, про сегодняшние лишения, про трудности обратного пути. Они влезали на возвышенности, чтобы в качестве высочайшей награды увидеть волны Тихого океана, но буйная растительность скрывала от их взоров то, что они так жаждали увидеть. Однако они не ошиблись, в чем и убедились, когда начался прилив и они едва не погибли в болоте, которое оказалось заболоченной океанской лагуной.

Одиннадцатого февраля Берк и его друзья достигли своей цели: пересекли Австралию с юга на север.

Надо было возвращаться. При выходе из лагеря они взяли продовольствия на двенадцать недель, но теперь у них осталось всего лишь на пять, что означало верный голод в скором времени. Путешественники спешили, изматывали себя и животных, в то время как нехватка продовольствия заставляла их сокращать рацион, а это приводило к тому, что люди и животные слабели день ото дня.

Пошел дождь, вскоре перешедший в настоящий ливень. Земля размокла и превратилась в жижу, так что путники едва могли идти. Маленькие ручейки превратились в бурные потоки, через которые было очень опасно переправляться. 6 марта Берк сварил и съел змею, отчего едва не умер. 20 марта верблюды окончательно обессилели и не смогли подняться. Надо было уменьшить навьюченный на них груз, то есть снять с каждого по 60 фунтов продовольствия и бросить его, а ведь еды и так не хватало.

Голод становился все более жестоким. 30 марта у всех свело желудки и пришлось забить одного верблюда, но есть там практически было нечего: одна кожа да кости.

Десятого апреля пришлось пристрелить Билли, лошадь Берка. 11-го все были вынуждены устроить привал на четверть часа, чтобы дождаться Грея, который не мог идти. Изголодавшиеся люди стали злыми, нервными, раздраженными. Они ругали беднягу, который был виноват лишь в том, что умирал с голоду! Хотя у путешественников был уговор не трогать муку без крайней нужды, Грей решил, что для него такой момент уже наступил, и спрятался за деревом, чтобы тайком съесть горсть муки. Затем он упал, чтобы больше не подняться…

Обратный путь был ужасающе долог. Наконец обессилевшие путники, буквально умиравшие с голоду и превратившиеся в обтянутые кожей скелеты, с глубоко ввалившимися глазами, осипшие и охрипшие, спотыкаясь и падая на каждом шагу добрались до оазиса около Куперс-Крик, где надеялись найти спасение.

Но напрасно призывали они на помощь своих друзей, которые должны были их ждать… Никто не ответил на отчаянные призывы несчастных… Лагерь был пуст… Никого! Ни людей, ни животных… Берк и его спутники были растерянны, ошеломлены… Они уже почти потеряли голову и чувствовали, что смерть близка…

Они искали какую-нибудь записку, какое-нибудь указание… Наконец они заметили слово «Копай», вырезанное Брейхом на коре дерева. Несчастные путники из последних сил, обдирая в кровь пальцы, принялись разгребать землю и нашли в железном ящике немного продовольствия, а также письмо Брейха, в котором он объяснял причину своего ухода из лагеря. Послание было датировано утром 21 апреля! То есть тем же самым днем, когда Берк с друзьями прибыл в лагерь! Бедняги опоздали всего на несколько часов!

«Итак, — пишет маркиз де Бовуар, — после отчаянно-смелого и трудного похода к океану, после еще более тяжелой обратной дороги, когда путешественники потеряли или съели почти всех своих верблюдов и лошадей, после того как было сделано самое великое открытие в истории Австралии, искатели приключений добрались наконец до оазиса, о котором они столько мечтали… И что же? Люди, которые могли их спасти, те самые люди, на чью помощь они рассчитывали, покинули эти края всего 7 часов назад!

Что было делать? Несчастные совсем обессилели. Они почти не могли двигаться… Попытаться догнать караван? Но как это сделать, имея при себе полумертвых от голода и усталости животных? А ведь следовало учесть и тот факт, что верблюды и лошади Брейха отдыхали и набирались сил в течение долгого времени. И все же, наверное, надо было последовать за караваном и идти по его следам, пусть даже и не имея сил догнать шедших впереди Брейха и его людей. Как мы увидим дальше, то было бы самым разумным, но бедняге Берку, казалось, окончательно перестало везти, он словно заключил какой-то договор с неудачей. На свое несчастье, он вспомнил, что в тридцати пяти лье от Куперс-Крик, у подножия горы Отчаяния существует ферма, где разводят овец. Он решил, что, по крайней мере, уж ферма-то никуда не денется и трое друзей найдут там спасение.

В течение двух дней путешественники отдыхали, а 23 апреля Берк положил в железный ящик свой походный дневник, где говорилось о проделанном пути и о выходе на берег океана, письмо, в котором горько сожалел об уходе Брейха, рассказывал о смерти Грея и сообщал о том, что направляется к горе Отчаяния вместе с Уиллсом и Кингом.

Наверное, существуют люди, в жизни коих все каким-то странным образом предопределено! Видно, Берку суждено было погибнуть, хотя спасение было так близко…

В то время как еле державшиеся на ногах от истощения Берк, Уиллс и Кинг покинули оазис и двинулись по выжженной солнцем равнине на запад, Брейх и Райт встретились и вернулись к Куперс-Крик, в оазис. Они были там в тот же злосчастный день 23 апреля, так как их замучили угрызения совести и они решили еще раз удостовериться в том, что Берк не вернулся. Но они, эти двое, оказались страшно легкомысленны и непредусмотрительны! Они даже не подумали разрыть землю и взглянуть на свой тайник! Если бы они это сделали, то обнаружили бы послание, написанное рукой Берка утром того же дня! Они узнали бы, куда он направился, и догнали бы! И Берк с друзьями был бы спасен!

Но нет! Брейх и Райт ограничились тем, что быстро осмотрели лагерь и отметили, что поверхность земли в том месте, где находился тайник, была вроде бы такой же ровной, какой они ее оставили, и ушли на юго-запад, к реке Дарлинг!

Таким образом дважды в течение одной недели люди, искавшие встречи друг с другом, не ведая того, оказались совсем рядом, на площади в каких-нибудь четырнадцать квадратных километров, в самом сердце бескрайней пустыни.

Злой рок продолжал преследовать Берка и его друзей. Покинув лагерь, они спустились в долину, по которой змеилась река. Они уносили с собой припасы, найденные в тайнике. Через два дня их последние верблюды пали и моментально разложились от нестерпимой жары. У несчастных не осталось больше ничего, что могло бы поддержать их силы!

Немного погодя путешественники повстречали туземцев, которые прониклись жалостью к истощенным чужакам и поделились с ними своими запасами. К несчастью, у дикарей было только немного каких-то ужасно твердых семян, которые они называли «нарду» и жевали, не имея возможности их смолоть. Среди туземцев тоже царил голод, но аборигены, более близкие к природе и животным, умели выживать, поедая «нарду», раз уж ничего другого не было. К тому же запасы семян кончались, и рано утром 15 мая аборигены убежали и больше не появлялись.

Делая невероятные усилия, несчастные исследователи двигались к горе Отчаяния (какое название!). Они еле-еле тащились по песку и 24 мая, не видя впереди никаких гор, отказались от мысли дойти до фермы и решили вернуться обратно в лагерь. Если бы они продолжали идти вперед, то на следующий день увидели бы гору! Тогда они были бы спасены!

Питаясь одним только «нарду», что с большой натяжкой можно назвать пищей, путешественники добрались до Куперс-Крик. Они непременно хотели увидеть перед смертью оазис. Бедняги дотащились до лагеря 27 мая, вырыли железный ящик и послание, повествующее об их последней отчаянной попытке спастись.

А затем началась агония, и длилась она долго. 20 июня Уиллс записал слабеющей, дрожащей рукой, что дни и даже часы его сочтены. 22 июня он написал, что сейчас ляжет на песок, чтобы больше не встать, и что Кинг, как наиболее крепкий, отнесет этот листок в тайник и спрячет. 29-го Уиллс еще находит в себе силы набросать эти строки: «Я умру… Я совершенно точно умру через несколько часов… Но душа моя спокойна…»

И все! Хоуитт, со слезами на глазах расшифровавший неровные пляшущие строки, не нашел под роковым деревом ничего, что бы указывало ему на дальнейшую судьбу Уиллса. Последние слова, написанные рукой Берка, были на листке, датированном 28 июня, то есть на день раньше последнего письма Уиллса. Берк, отважный, неукротимый Берк, хотел бороться до последнего вздоха. Он чувствовал, что умирает, но не хотел сдаваться без борьбы. Он хотел найти аборигенов, так как только они теперь могли спасти путешественников. Он был крепче и выносливее, чем Уиллс, но понимал, что у него самого нет шансов на спасение. Берк писал: «Кинг выживет, я на это очень надеюсь; он выказал большое великодушие… Наша задача выполнена… Мы первыми достигли берега океана, но нас брос…» Берк не смог закончить слово, как мы это можем видеть на оригинале его послания, выставленном в Национальной библиотеке в Мельбурне.

Хоуитт подумал, что все три исследователя умерли, истратив последние силы на то, чтобы закрыть ящик с драгоценным дневником экспедиции и зарыть его у корней дерева. Куда они могли пойти? Где испустил каждый свой последний вздох? И где были их тела, не получившие достойного погребения?

Вокруг дерева было много следов. Между лагерем и большой лужей, из которой несчастные брали воду, тоже было много следов, но невозможно было разобрать, какие из них старые, а какие — относительно свежие. Хоуитт проявил великое терпение и принялся искать следы с упорством настоящего следопыта, и, хотя часто обманывался и возвращался назад, он все же не терял надежды. 10 сентября он нашел следы босых ног, а также следы человека в сапогах. Он пошел по этим следам, и они привели его к стоянке аборигенов. Хоуитта заметили еще издали. Навстречу ему, пошатываясь, выступил какой-то человек в жалких лохмотьях. Это был белый. Он мало походил на человека, скорее то был какой-то бесплотный призрак, едва державшийся на ногах и разразившийся при виде Хоуитта бурными рыданиями. Бедняга не мог вымолвить ни слова… То был единственный оставшийся в живых… И это был Кинг!

Понемногу несчастный обрел дар речи и рассказал Хоуитту о том, что произошло после того, как он, более выносливый, чем Берк и Уиллс, зарыл ящик в песок. По его словам, 28 июня агонизирующий Уиллс стал умолять его отправиться на поиски аборигенов. Только на них была теперь надежда. Берк пошел с Кингом. Уиллс доверил Берку свои часы и прощальное письмо к отцу. Наконец, трое мужчин, чья дружба была скреплена перенесенными вместе страданиями, расстались, как оказалось, навсегда.

Пошатываясь от голода и слабости, Берк и Кинг брели по пустыне в течение двух дней, но не нашли стоянки племени аборигенов. Берк потерял сознание… Он ничего не видел и почти ничего не слышал. Затем он поднялся, но тотчас же упал… Едва слышным голосом он попросил своего спутника не бросать его до тех пор, пока он не умрет, а затем оставить труп под немилосердным австралийским солнцем, не пытаясь предать тело погребению.

Агония продолжалась почти целые сутки. Берк скончался около восьми утра. Кинг провел еще несколько часов рядом с мертвым другом, а затем отправился дальше, искать аборигенов. Он оплакивал начальника экспедиции и уже ни на что не надеялся.

Кинг бродил по пустыне еще два дня. Он немного подкрепился, так как нашел мешок «нарду», случайно забытый аборигенами. В конце концов он решил вернуться обратно, в оазис, к Уиллсу. «Я надеялся застать его живым, — говорил он тихим, безжизненным голосом, — и я принес ему трех птиц, похожих на ворон… Но я нашел его мертвым, на том самом месте, где я его оставил. Похоже, что в оазис приходили туземцы… Они унесли часть его одежды… Я засыпал тело песком… Мои припасы подходили к концу, и я пошел по следам аборигенов…»

Когда Кинг немного восстановил силы, он отвел Хоуитта в то место, где лежали два скелета, так как аборигены в знак почтения соединили обоих умерших и сохранили их останки в некоем подобии покрытой листвой хижины. Рядом с Берком на песке лежал его револьвер, который он попросил Кинга поместить рядом со своей правой рукой.

Хоуитт покрыл тела британским национальным флагом. Его спутники вырыли глубокую могилу и с почестями опустили туда останки двух отважных первопроходцев. Затем Хоуитт щедро наградил туземцев и отправился вместе с Кингом в Мельбурн, увозя с собой дневник экспедиции и предсмертные письма Берка и Уиллса.

Девятого декабря того же года неутомимый Хоуитт, создавший себе нечто вроде культа двух жертв неумолимого рока, вновь выступил в поход, получив от властей Виктории поручение доставить останки Берка и Уиллса в Мельбурн, что и было сделано.

Через год после смерти Берка и Уиллса весь город Мельбурн, а вернее, вся провинция Виктория и вся Австралия торжественно хоронили своих героев. В центре города был установлен памятник, увековечивший память смельчаков.

ГЛАВА 8

Маркиз де Бовуар. — Бро де Сен-Поль-Лиас.

Маркиз де Бовуар, без сомнения, является одним из самых замечательных рассказчиков, который сумел в увлекательной форме изложить свои впечатления от увиденного во время путешествий и сообщить читателю немало полезных фактов.

Молодой, богатый, сильный, выносливый, отличный спортсмен и стрелок, маркиз де Бовуар, которому в 1866 году было двадцать лет, с какой-то молодецкой удалью разгуливал по всему белому свету в компании молодого герцога Орлеанского и его гувернера, блестящего морского офицера в отставке.

Путешествуя, маркиз делал многочисленные записи, нет, вернее будет сказать, он писал, он творил. Его путевые заметки, облаченные в форму писем к родным, позже были собраны воедино и изданы. И по сей день они являются образцом литературы такого жанра. В этом блестящем, совершенном по форме, остроумном, чуть шутливом, даже озорном произведении, очень живом и очень умном, и, что самое главное, очень французском по своему духу, перед очарованным взором читателя проходят чередой люди и животные, сменяют друг друга пейзажи и картины нравов. Перед нами открываются неведомые горизонты, кипят невиданные страсти, разворачиваются странные события, появляются необычайные, загадочные типы, и все это чередуется с такой быстротой, что читатель испытывает одновременно и удовольствие от чтения, и непреодолимое желание совершить вместе с маркизом де Бовуар кругосветное путешествие всякий раз, когда открывает его книгу…

Сейчас нас занимает Океания. Остановимся на страницах книги, посвященных Яве, и последуем за маркизом на этот дивный остров. Лучшего гида нам не найти.

«Мы галопом проносимся по улицам старой части Батавии, построенной в очень нездоровом месте, на заболоченном морском побережье. Здесь есть только жилища туземцев и довольно большое количество ветхих строений контор торговых фирм, чьи крыши напоминают голландские дома, построенные в прошлые века. Эти древние мрачные постройки составляют разительный контраст с роскошной зеленью тропической растительности.

Но вот мы проезжаем по мосту и въезжаем в новый город. О, это какой-то сказочный сад! Зеленый рай! Настоящая феерия! Сказать по правде, в Батавии совсем нет улиц, а есть только величественные тенистые аллеи, обсаженные самыми прекрасными и самыми густыми деревьями, которые образуют нечто вроде арок и беседок, что в Европе мы можем видеть только на сцене Гранд-Опера[220]. Жгучие лучи безжалостного солнца проникают под сей плотный покров только в некоторых местах и придают зелени чудесный золотистый отлив. Золотые отблески играют на пышных султанах кокосовых пальм, на длинных, вытянутых вверх ветвях каких-то деревьев, которые не назовешь иначе как «пылающими»[221], ибо они сплошь усеяны ярко-алыми цветами.

Солнечные блики играют на банановых гроздьях, на огромных листьях, длиной превышающих человеческий рост, на хлопковых деревьях, усыпанных плодами, напоминающими хлопья белейшего снега. А вот перед нами пальмы, которые здесь называют «счастьем путника», это неописуемо элегантные гигантские веера, из коих можно извлечь целый фонтан напитка, вкусом и цветом напоминающего молоко, стоит только воткнуть в толстый ствол свою трость. И наконец, мы видим позолоченные лучами солнца необъятные баньяны, с вершин которых спускаются тысячи лиан, чтобы пустить корни в землю и вновь вознестись к небесам, сплестись там в гирлянды и вновь спуститься вниз! Одно-единственное дерево представляет собой целый лес, оно опутано плотной завесой, настоящей сетью из листвы, переплетенных ветвей и цветов, сквозь которую проглядывают личики детишек. Эти малыши, разгуливающие по городу так, как бродили когда-то в Эдеме люди, то есть нагишом, раздвигают ручонками трепещущие под легким морским ветерком лианы и смотрят, как по глади каналов скользят пироги и пловцы.

Дело в том, что все эти беседки и арки тропического Вавилона[222] высятся на тротуарах каналов, так называемых «арройо»[223], этих путей сообщения, которые непременно прорыли бы голландцы в память о своей родине, если бы малайцы не прорыли их раньше.

Вот нашим взорам открывается новый канал под сенью многоцветного полога. Мы двигаемся как бы против течения, и я не могу оторвать глаз от бесчисленного множества лодок, скользящих по его глади, от живописных групп смеющихся детишек, барахтающихся в грязи, от зарослей кувшинок и водяных лилий. Справа виднеются кофейные, мускатные и тамариндовые деревья, а в просветах между ними сверкает изумрудная зелень газонов. В глубине, словно сказочные видения, проплывают дворцы богачей европейцев с увитыми цветами верандами. Я видел лишь эти аллеи и эти роскошные виллы и думал, что нахожусь за городом, в цветущей долине, но вдруг совершенно неожиданно оказался в отеле «Нидерланды», который, как мне сказали, находится в самом центре Батавии. Итак, этот райский сад и есть город…»

После пейзажа, написанного кистью настоящего мастера, обратим наши взоры на картину нравов.

«Я писал письмо, и вдруг мое занятие было прервано какой-то дьявольской музыкой. Как оказалось, большую площадь пересекала свадебная процессия, шествие открывали две гигантские куклы, изображавшие мужчину и женщину. За ними следовали музыканты, извлекавшие настоящие громовые раскаты из шестидесяти барабанов, именуемых тамтамами. За музыкантами верхом на пони двигались разряженные молодые люди числом около сотни, все в саронгах, то есть в голубых или розовых юбках из шелка, со сверкающими украшениями в виде колье на шеях, со столь же блестящими перевязями поперек груди и с заткнутыми за пояс кинжалами в золотых ножнах (эти кинжалы называют здесь крисами). Молодой муж скромно забился в паланкин, который несли четверо мужчин. Молодожен был опоясан серебряным поясом, а лицо его было покрытом толстым слоем ярко-желтой краски, изготовленной из сока шафрана; точно так же были изукрашены его руки до локтей и ноги от стопы до икр. Следом за паланкином шли все члены его семьи, образуя довольно большую колонну. Счастливая супруга держится на почтительном расстоянии, но, кажется, бедняжку искупали в той же бочке с краской, что и ее будущего повелителя, причем прямо в роскошном платье. Право, никогда я не видел ничего более забавного и странного!

Решительно, яванцам нравится окрашивать все в ярко-желтый цвет во время бракосочетаний! Мы спросили у нашего гида, сколько лет главным действующим лицам этого празднества, и получили ответ, что ей одиннадцать, а ему четырнадцать! Этой юной паре двадцать пять лет на двоих! Но… так как мужчины здесь носят точно такие же юбки, как и женщины, и совершенно безбороды, то мы перепутали супругу и супруга и обнаружили нашу ошибку только после многократных объяснений Ак-Ну. Итак, я приношу мои извинения, ибо под паланкином находилась юная жена, а молодой супруг следовал за ней на почтительном расстоянии.

Я, как настоящий зевака, последовал за свадебным кортежем, точь-в-точь как уличные мальчишки в Париже следуют за тамбурмажором[224]. Более часа я наблюдал за этим невероятным, неописуемым сборищем и стал свидетелем церемонии, на описание которой ушел бы целый том, да еще далеко не все я бы смог объяснить. Но понемногу я стал замечать, что упорство, с коим я разглядывал присутствующих, заинтриговало яванцев и что я сам привлек к себе всеобщее внимание, так как участники церемонии вставали на цыпочки, чтобы рассмотреть меня, ибо ростом яванцы едва доходят европейцу до плеча. Потом я, правда, узнал, что ни один белый не опускается до того, чтобы смешаться с толпой яванцев. Среди белых в Батавии ходить пешком уже считается дурным тоном, передвигаться без зонтика почитается очень вредным для здоровья, без фонарщика — неприличным, а без высокомерного выражения на лице — полнейшим падением.

Когда однажды мы с французским резидентом вместе вышли из дому, я был очень удивлен тем, что впереди него в столь поздний час следует слуга с золотистым зонтиком. «Но это же наши эполеты, знак нашей власти и могущества. Разве вы не видели, что все мои коллеги поступают точно так же?» — сказал французский представитель.

Как выяснилось, чем больше этот символ власти, тем более высокий ранг имеет его обладатель. Зонтик моего спутника имел метр и восемьдесят сантиметров в диаметре и ручку высотой в два метра. Под ним можно было бы укрыться всей семьей, и он свидетельствует о том, что его обладатель стоит на самой высшей ступени общества. У его помощника на зонтике гораздо меньше позолоты, да и размером он поменьше. У простого контролера зонтик и вовсе без позолоты, а тени он дает столько, что ее едва хватает, чтобы скрыться от палящих лучей солнца. Что же касается младшего чиновника, или веданы, то я нисколько не удивлюсь, если ему полагается лишь ручка от зонтика.

Короче говоря, наш резидент в своем расшитом золотом мундире, с его шпагой и шляпой с перьями, в глазах яванцев является лишь простым смертным, но при наличии зонтика он становится могущественнейшим человеком, полубогом.

Яву нельзя назвать настоящей колонией, так как здесь нет белых колонистов, владеющих землей. Земля здесь объявлена собственностью правительства, которое распоряжается ею по своему собственному усмотрению при помощи специальных опытных и волевых чиновников. Как говорится, здесь правят железной рукой, но в замшевых перчатках.

Главной задачей властей является сокрытие того факта, что истинными хозяевами острова стали европейцы. Чужеземцы не правят здесь открыто, а всегда распоряжаются при непременном посредничестве представителей местного населения.

Малайцы по природе мягки, но очень горды, и у них сохраняется иллюзия того, что подчиняются они только своей знати. Европейцы как бы скрываются за спинами яванских принцев, хотя сами назначают их на высокие должности, выбирая наиболее угодного из множества равных по происхождению, что гарантирует их полнейшую покорность и даже утрату чувства собственного достоинства. Принцам воздают почести, как в древности. Колониальные власти также поддерживают престиж местной религии, что только упрочивает положение принцев, так как подданные почитают их божествами. Услуги местной власти очень хорошо оплачиваются, так что некоторые принцы получают до двухсот тысяч франков в год, что заставляет их усердно служить своим покровителям, чтобы у тех не возникло желания заменить их другими. В особенности принцы заинтересованы в том, чтобы урожай был как можно большим, ибо они получают определенную часть от всего собранного, что заставляет их всячески понукать и подгонять своих безропотных подданных.

Итак, колониальные власти создают себе определенную ширму в лице представителей местной аристократии, из которых мусульманские священнослужители, тоже крайне заинтересованные в получении своей десятины, творят настоящих идолов для простого народа. И все это делается для сохранения власти иностранцев. Такова политика колониальных властей.

Следует сказать, что во времена правления султанов только священнослужитель являлся собственником земли и только он обладал правом торговать с чужеземцами.

До 1872 года на Яве существовала следующая система земледелия: каждая семья должна была тщательно обрабатывать небольшую плантацию кофейных деревьев, числом до шестисот, и питомник, где выращивались саженцы для замены тех, на которые укажет контролер-европеец. Власти говорили людям, населяющим горные районы: «Точно так же, как когда-то только ваши повелители имели право вести торговлю, так и теперь вы будете продавать кофе только нам, колониальному правительству. И мы будем платить вам ту цену, которую установим сами». Так все и происходит: скупают кофе за гроши, а затем государство-торговец продает его в десятки, даже в сотни раз дороже в самой Голландии.

Что касается людей, населяющих равнины, то им чиновник, представитель завоевателей, говорит: «Там, где я построю сахароперерабатывающие заводы, вы должны будете выращивать сахарный тростник, а продавать его вы станете откупщику-европейцу по установленной мною цене».

Эти заморские владения являются неистощимым источником богатства для метрополии, то есть для Голландии. Все прекрасно организовано, и здесь в основном царят мир и спокойствие, за исключением, пожалуй, внутренних районов Суматры, хотя общая площадь этих колониальных владений не менее чем в пятьдесят раз превосходит площадь Нидерландского королевства.

Не стоит, однако, смотреть на туземцев, которых полностью подчинила себе горстка европейцев, как на дикарей. У них есть своя культура, религия, литература и история. Большинство местных жителей умеют читать и писать. Среди многих замечательных памятников, свидетельствующих о славном прошлом этого народа, особо выделяется храм Боробудур[225], сооруженный еще в VIII веке и являющийся самым величественным воплощением культа Будды на Яве».

Наш глубокоуважаемый соотечественник, господин Дезире Шарней, посетил Боробудур в 1878 году и дал одно из самых полных и интересных описаний этого произведения искусства.

Вот что он пишет:

«Боробудур возвышается на природном холме, который служит ему основанием, сам же храм является, собственно говоря, вершиной этого холма, обложенной со всех сторон огромными блоками камня. Это сооружение нельзя назвать строением в том смысле, как мы понимаем это слово, так как у него нет внутренних помещений. Сам храм представляет собой колоссальную массу искусно изукрашенных камней, расположенных в виде пяти уступов на склонах холма. Линии этого творения рук человеческих чрезвычайно причудливо изломаны, так как повсюду устроены ниши, где скрываются бесчисленные изваяния Будды. Вдоль уступов идут узкие дорожки с каменным же ограждением, нечто вроде галерей, а на стенах изумленный взор странника видит бесконечные барельефы, прекраснее которых нет ничего на свете.

На барельефах разворачивается история семьи будущего Будды. Мы видим его отца и мать, прекрасную королеву Майю, иначе именуемую Цветком Красоты и Цветком Добродетели. Есть здесь и барельеф, изображающий сцену, когда божество извещает Майю о том, что Великий Бодхисатва войдет в нее и получит новое воплощение в ребенке, который появится из ее чрева. Затем следует сцена предсказания судьбы будущего принца, который покинет дворец своего отца, а также отречется от величия, почестей, успехов и удовольствий, отречется от трона, чтобы в возрасте двадцати девяти лет облачиться в рубище отшельника и стать Шакьямуни, великим реформатором. Короче говоря, в тысяча шестьсот тридцати двух рельефах[226] отображена вся жизнь и все деяния Будды, где присутствуют двадцать пять тысяч персонажей. Они танцуют, разговаривают, поют и рассказывают нам историю чудесного воплощения божества, но не в гротескной форме, как мы это видим в некоторых храмах Индии. Нет, все эти фигуры живут своей особой жизнью, они великолепны и сделаны чрезвычайно искусно.

Уступы высятся один над другим, образуя усеченную пирамиду, на вершине которой находится площадка, где в ажурных ротондах располагаются статуи Будды размером в человеческий рост (во всем сооружении таких статуй ровно 555[227]), а в центре возвышается огромная ротонда, где скрывается гигантская статуя Будды.

Все это сооружение имеет в основании 120 метров в длину, а в высоту — около 40 метров[228]. С площадки, где находится большая ротонда, открывается изумительный, воистину волшебный вид, и ему можно было бы посвятить великое множество слов, выражающих безграничное восхищение. Чтобы вы получили представление о том, насколько велико это сооружение, скажу только, что все барельефы, если их вытянуть в одну линию, покрыли бы расстояние длиной более пяти километров.

День, что мы провели в Боробудуре, относится к числу самых незабываемых дней в моей жизни. Мы сделали там целую серию превосходных фотографий, а когда мы завершили изучение сего таинственного, чудесного места, то нашли прямо перед храмом, под сенью больших деревьев, прекрасно сервированный стол, замечательный обед и вдобавок ко всему восхитительные вина, которым мы с наслаждением воздали должное.

Спустилась ночь, и надо было уезжать. Но как добраться до города? Какая разница! Мы были в таком расположении духа, что готовы были выдержать любые испытания! Да что я говорю! Какие там испытания… Нам предстояло невероятное удовольствие, ибо погода стояла прекрасная, а дорога проходила по очень живописной местности и была нам хорошо известна. Весь небосклон был усеян сверкающими звездами. И мы отправились в путь.

Перед нашими взорами разворачивалась целая феерия: в воздухе носились тучи светлячков, так что повсюду то вспыхивали, то гасли мириады огоньков, и все вокруг, включая залитые водой рисовые поля, саму дорогу и растущие вдоль дороги пальмы, озарялось призрачным светом.

Мы оказались на большой дороге, где нам встречались молчаливые прохожие с непременными факелами в руках. Даже работая в поле, крестьяне не забывают принять меры предосторожности против коварных хищников — тигров. Но вот появилась луна, и в свете ее молочно-белых лучей нашим глазам открылись новые красоты природы. В город мы вернулись в полночь, захмелев от восхищения и умирая от усталости.

В Брамбанаме, куда мы прибыли на следующий день по железной дороге, мы увидели весьма впечатляющие руины храмов, имевших когда-то пирамидальную форму и весьма внушительные размеры, если судить по обломкам. Только один из этих храмов частично сохранился, и мы посетили четыре небольших сооружения, которые можно назвать часовнями. Они располагались по углам бывшего храма и были сориентированы на четыре стороны света. В них находились превосходно сохранившиеся изображения индийских божеств, среди них замечательные статуи Ганеши[229], бога мудрости, всегда якобы присутствующего на свадьбах и при главных событиях жизни, а также богини Лакшми[230].

Перед каждым идолом находится крохотная подземная комнатка, куда скрывался жрец, чтобы там совершить свои таинства.

Повсюду в окрестностях храмов валялись огромные плиты, обломки статуй, части искусно изукрашенных барельефов, а слева возвышалась эспланада, где должны были красоваться другие храмы или дворец священнослужителей. Развалины были в ужасном состоянии, что не позволяло судить об истинных размерах сооружения. Мы сделали вывод, что причиной подобных разрушений могло быть только землетрясение, ибо люди не взяли бы на себя труд сокрушить здесь все почти до основания.

После осмотра руин наш гид сделал вид, что собирается препроводить нас обратно на вокзал. Как? Неужели это все, что осталось от тысяч храмов, которые нам были обещаны? То ли по незнанию, то ли из лености, то ли по глупости, но яванец знаками дал нам понять, что это так и есть. Мы не захотели ему поверить и двинулись наугад в сторону от дороги. Нам повезло: чуть в глубине, прямо посреди полей, мы наткнулись на целую группу довольно хорошо сохранившихся храмов, образующих четырехугольник, по пять храмов с каждой стороны и с внушительным храмом в центре.

Мы отправились дальше и в пятистах метрах обнаружили огромную земляную насыпь, явно сотворенную руками людей, а на ней самый большой из виденных нами храмовый ансамбль с четырьмя воротами, охраняемыми какими-то фантастическими существами. Мы были поражены количеством храмов в этом комплексе, называемом Шанди-Шива: их здесь около трехсот. Они тоже образуют четырехугольник, а внутри него еще три аллеи. В центре же высится главный храм довольно внушительных размеров. Сами же маленькие храмы представляют собой очаровательные изящные павильоны длиной и шириной в три метра и высотой в семь-восемь метров, с многочисленными выступами и нишами, украшенными резьбой…

Из всех описаний, сделанных путешественниками, в которых они говорят об отсутствии всяческих затруднений во время экскурсий и о теплых, даже сердечных отношениях, существующих между яванцами и иностранцами, можно заключить, что находящаяся под властью голландцев Ява является одним из самых доступных и удобных для туристов островов Океании. Здесь нет иных опасностей для жизни путешественника, кроме нездорового климата в некоторых частях страны да крайне редко случающихся нападений диких зверей.

Не так обстоят дела на лежащем неподалеку от Явы большом острове Борнео[231], где туземцы-даяки настроены гораздо более воинственно и относятся к белым во сто крат хуже, чем представители малайской расы, к коей относятся яванцы[232]. Даяки вовсе не являются выродившимся или отставшим в своем развитии племенем, как австралийские аборигены. По своему умственному развитию они намного превосходят представителей других цветных народов. Они очень умны, сообразительны, у них прекрасная память, и они очень восприимчивы к знаниям.

Но все эти прекрасные качества тотчас же теряют свое значение в наших глазах, как только мы узнаем о страшном обычае, распространенном среди даяков, ибо этот обычай может существовать лишь у самых мерзких, гнусных дикарей.

По причине распространенных среди даяков верований, а точнее — диких суеверий, происхождение которых нам совершенно неясно, все представители этого племени являются завзятыми и ужасно ловкими охотниками за головами. И занимаются они этим страшным делом по природной жестокости, по чудовищной любви к виду пролитой крови не для того, чтобы утолить отвратительное пристрастие к человеческой плоти, так как они вовсе не столь свирепы, как полинезийцы и папуасы, и вовсе не являются каннибалами и не предаются кровавым оргиям, столь дорогим сердцам других дикарей. Нет, даяки охотятся за головами своих жертв из чистой любви к искусству. Головы являются для даяков военными трофеями точно так же, как скальпы врагов — для индейцев.

Итак, когда какого-нибудь даяка обуревает желание обзавестись таким трофеем, он вооружается сарбаканом, страшным национальным оружием, при помощи которого он с поразительной точностью поражает цель отравленным дротиком, а также саблей, лезвие которой столь остро, что ею можно перерубать гвозди. Он устраивает засаду и подстерегает одиноких прохожих: мужчин, женщин, детей, иностранцев, соотечественников и даже жителей соседней деревни. Из своего убежища он пристально следит за дорогой, а затем убивает жертву дротиком и практически одним ударом отрубает ей голову. Тело несчастного остается на месте преступления, где его очень быстро либо пожирают хищники, либо до костей обгладывают гигантские муравьи. Что же касается головы, то даяк заботливо и с величайшими предосторожностями помещает ее в сосуд, сплетенный из жилок и волокон ротанговой пальмы, раскрашенный в яркие цвета и украшенный птичьими перьями, затем приносит в свой дом, построенный на сваях, и помещает у самого входа на острие воткнутого в пол копья.

Эти головы считаются у даяков военными трофеями и ценятся превыше всего. Их обрабатывают специальными составами для того, чтобы они сохранялись как можно дольше, а затем украшают, каждый на свой вкус и следуя своему воображению. С головы убитого сдирают кожу, удаляют язык, глаза и мозг, все мягкие части, и вновь обтягивают череп кожей, набитой хорошо просушенным хлопком. Затем на кожу наносят татуировку, инкрустируют ее тонкими пластинками свинца, вставляют в глазницы длинные спиралевидные раковины с заостренными концами. Когда работа бывает завершена, голову подвешивают под самой крышей дома. В некоторых жилищах под кровлей висят целые гирлянды этих жутких трофеев. Они раскачиваются при малейшем дуновении ветра, словно венецианские фонарики…

Представляется маловероятным, что сей странный и ужасный обычай исчезнет в скором времени, если только по каким-либо причинам, совершенно невероятным, не исчезнет весь этот народ или в умах даяков не произойдет полная смена идей, что нам кажется абсолютно невозможным.

Остров Борнео огромен, а леса его непроходимы. Голландцы захватили здесь лишь очень небольшой плацдарм, а англичане, как ни стараются, укрепились лишь в Сараваке[233]. Европейская цивилизация еще очень долго будет пробивать себе дорогу в этих огромных безлюдных пространствах. Борнео относится к числу районов, куда очень трудно проникнуть, хотя остров этот начинают понемногу изучать и осваивать, как отмечает путешественник Чарлз Бок, который первым после госпожи Иды Пфейфер довольно серьезно исследовал этот край.

Путешествие на Суматру Бро де Сен-Поль-Лиаса[234]

Покончив с эпохой сомнений и робких действий на ощупь в сфере колониальной политики, Франция сумела вовремя опомниться и, действуя методично, не только увеличила свои владения, но и обеспечила благосостояние многих людей, вырвав их из варварства, в коем они пребывали. Франция вновь обрела былую славу и встала во главе стран, несших свет культуры диким народам.

Но каких трудов это стоило! Какие опасности пришлось преодолеть для того, чтобы возродить великие традиции знаменитых в прошлом французских исследователей, которые, казалось, давно умерли из-за проявленного правителями неразумного небрежения и из-за полнейшего равнодушия граждан!

А какую стену недоброжелательства пришлось пробить, какую враждебность преодолеть, сколько снести насмешек! Пришлось действовать, несмотря на яростную ревность и низкие дрязги тех, кто хотел воспротивиться процветанию нашей страны.

Одним из самых достойных и бескорыстных представителей славной когорты тех, кто принял участие в этом колониальном крестовом походе и кто оплатил экспедиции из своих личных средств, несомненно, является Бро де Сен-Поль-Лиас, чьи подвиги в Океании получили достойное признание. Красноречивый оратор, прирожденный писатель, ярый сторонник идеи необходимости расширения территориальных владений Франции, он был убежден в своей правоте, словно апостол, и посвятил свою жизнь служению этой идее. Он отправился исследовать большие океанийские острова, которые властно притягивали его. Три раза он появлялся в местах, где климат бывает иногда губительным для европейцев, и не жалел ни своего времени, ни денег, ни здоровья.

В 1876–1877 годах он совершил свое первое путешествие на Суматру. В 1880–1881 годах он отправился туда же со специальной миссией, а именно в так называемую страну Ачех[235], в то время с большим трудом усмиренную голландцами.

В 1883 году правительство Франции назначило Бро де Сен-Поль-Лиаса членом международного жюри на выставке колониальных товаров в Амстердаме, и в этом качестве он предпринял третье путешествие в Малезию и Индокитай. Он привез из этих тяжелых и опасных странствий около полудюжины томов записок, где чувствовался странноватый хмельной привкус, так называемый местный колорит. Очевидно, сам автор проникся духом этих мест и воспылал любовью к природе тропиков, которую он столь талантливо описывал. К тому же Бро де Сен-Поль-Лиас написал еще и чрезвычайно изысканный, тонкий, очаровательный роман, повествующий о жизни на островах Океании, под названием «Айора», под которым с удовольствием подписался бы такой признанный мастер, как Бернарден де Сен-Пьер[236].

Целью первого путешествия Бро де Сен-Поль-Лиаса было осуществление проекта, который в то время был опубликован и широко обсуждался во всех ведущих газетах Франции и большинства стран Европы. За этим диспутом с большим вниманием следили немцы и в результате почерпнули немало полезных идей. Ах, сколько прекрасных идей относительно развития колониальной системы было высказано французами со времен Дюплеикса![237] Но мы не сумели применить их на практике и извлечь выгоду, в то время как другие державы воспользовались ими и собрали богатый урожай вместо нас!

Господин де Сен-Поль-Лиас основал в 1876 году Общество колонистов-исследователей, ставившее перед собой задачу вести одновременно исследование и освоение новых земель, образовав плодотворный союз науки и коммерции.

В своей книге «От Франции до Суматры» знаменитый исследователь рассказывает о начале этого предприятия:

«В 1876 году мы основали на берегу реки Бедаге, в одном из самых удаленных районов провинции Дели на острове Суматра, первое поселение, которое должно было стать по нашему плану весьма процветающим хозяйством и опорной базой для дальнейших исследований.

Сначала мы отправились на Яву и получили разрешение колониальных властей на ведение хозяйственной деятельности. По прибытии на Суматру мы тотчас же решительно взялись за работу: наш агроном принялся закладывать табачную плантацию, а я занялся исследованиями. Должен сказать, что в то время я в основном занимался нашим обустройством на месте, а также устанавливал добрые отношения с местным населением. Голландские власти явно нам благоволили, потому что мы у них почти ничего не просили и заверили их в том, что сами позаботимся о нашей безопасности.

В самом начале наше поселение напоминало лагерь первопроходцев. Мы прибыли в Дели на пароходе; из Дели до устья реки морем мы добирались на малайском про[238], а от устья реки до кампуна[239] Бедаге — на сампане, большой китайской лодке. В кампуне мы наняли пирогу и поднялись на ней вверх по реке так далеко, как только это батакское[240] суденышко, выдолбленное из ствола дерева, смогло пройти. Мы сами управляли им на стремнинах, толкали его на отмелях, волочили по песку и несли на плечах, когда пороги преграждали нам путь. Затем, когда на лодке пройти дальше уже не представлялось возможным, мы пошли пешком до соломенной хижины, которую туземцы построили для нас заранее.

Затем, после нескольких дней отдыха, посвященных в основном ознакомлению с местностью, мы вновь двинулись в путь по самому чудесному девственному лесу, какой только можно себе представить. Мы шли по едва заметным тропинкам, протоптанным туземцами, переходили через ручьи по мосткам, зачастую состоявшим из одного-единственного бревна (иногда по необходимости мы сами валили дерево, чтобы преодолеть очередную водную преграду), иногда брели по колено в воде, а иногда продирались через густые заросли каких-то колючих растений, где даже приходилось прорубать проходы.

Все мы были хорошо вооружены. Впереди и позади отряда шли туземцы и китайцы с топорами и парангами[241] в руках. Время от времени нам встречались следы огромных диких животных, чаще всего носорогов и слонов. Мы видели бесчисленное множество гиббонов, крупных черных обезьян. Они в ужасе разбегались при нашем появлении и оглашали лес своими громкими криками, напоминавшими собачий лай.

Наконец мы прибыли в место, которое оранг-туа, то есть почтенные старцы, указали нам как наиболее пригодное для выращивания табака. Гигантские деревья, произраставшие здесь, являлись наилучшим свидетельством плодородия почвы. После краткого предварительного осмотра наших будущих владений мы избрали небольшой холм неподалеку от берега реки в качестве места, где мы возведем наши жилища. Но сначала требовалось разбить лагерь, потому что мы уже были слишком далеко от построенной для нас хижины и возвращаться не имело смысла.

Облюбованный нами холм был покрыт непроходимыми бамбуковыми зарослями, и на его очистку потребовалось бы несколько недель. Четверо китайских кули[242], которых мы привели с собой, для начала срубили несколько деревьев и расчистили небольшую площадку у самого подножия холма, где мы натянули две палатки, чтобы скоротать в них первую ночь. На следующий день китайцы вновь взялись рубить деревья и делали это столь успешно, что освободили довольно большой кусок земли, где построили хижину, которая стала служить нам кухней, а им самим — жилищем.

Ну что же! Смею вас уверить, что такая суровая и тяжелая жизнь в неведомом мире (ибо мы не знали точно ни какие животные водятся в этом лесу, ни какие люди проживают по соседству, а потому спали, держа револьвер под подушкой), и все же, повторяю, такая жизнь больше всего подходит молодым людям, так как не оставляет ни времени, ни места для скуки и тоски!

В одну из первых ночей какой-то одинокий слон (а может быть, и разведчик) протопал в десяти метрах от наших палаток, громко выразив свое удивление и опаску при виде столь непонятных и подозрительных предметов… Позднее, когда подобные ночные визиты стали повторяться все чаще и чаще, мы узнали, что местные крестьяне никогда не осмеливались разбивать плантации на этих землях, потому что они были заповедными угодьями слонов.

Понемногу мы ознакомились с окрестностями, а также с нашими соседями, батаками, у которых неподалеку были плантации перца. Мы ходили туда на охоту и отлавливали там самых забавных и удивительных зверей и птиц, каких нам только доводилось видеть: калао (птиц-носорогов), летучих обезьян и прочая, прочая…

Наши соседи-батаки, склонные к каннибализму, вскоре перестали быть неприступными, а затем и вовсе стали выказывать нам доверие. Вождь близлежащего кампуна явился к нам с торжественным визитом и преподнес мне в знак дружбы белого козла. Пироги, спускавшиеся вниз по реке, останавливались возле возведенных мной купален, и туземцы продавали нам бананы, ямс, пальмовое вино, а иногда — кабана или медведя…»

А теперь мы отправимся вместе с Бро де Сен-Поль-Лиасом в страну Ачех, которую он знает лучше, чем кто-либо другой. Он высадился там как раз в тот момент, когда двое французов, Валлон и Гийом, только что погибли от рук представителей этого воинственного племени.

Как пишет Бро де Сен-Поль-Лиас в своей замечательной работе под названием «У ачинов», край этот особенно знаменит тем, что Голландия вела там войну в течение девяти лет. Каковы же были корни этого многолетнего кровавого конфликта?

В 1871 году, а именно 2 ноября, между Англией и Голландией был заключен договор, по которому Англия признавала Голландию единственной и полновластной владычицей всего острова Суматра, вследствие чего только голландские власти были обязаны поддерживать порядок на суше и на море в данном регионе.

Однако правитель ачинов султан Махмуд-шах, будучи истинным малайцем, принявшим ислам, действовал в те времена как настоящий пират и вовсю разбойничал на побережье и в проливе. Голландские власти направили ему ультиматум с требованием немедленно прекратить разбой, но Махмуд с еще большим рвением стал предаваться своему «милому занятию», своей «излюбленной рыбной ловле», так что губернатор был вынужден послать туда экспедиционный корпус из трех тысяч человек, имевших при себе восемнадцать пушек.

Но начало военных действий оказалось неудачным для голландцев. Генерал Колер[243], командовавший небольшим войском, был убит через десять дней после высадки; среди офицеров, претендовавших на его пост, разгорелось острое соперничество, и дела пошли еще хуже. В конце концов состояние войска карателей оказалось таковым, что они были вынуждены отправиться обратно в Батавию всего через восемнадцать дней после прибытия в страну Ачех. Это был тяжелый удар по самолюбию властей и военных, а также большой урон был нанесен и престижу самой метрополии.

Вскоре все побережье было блокировано военной эскадрой, состоявшей из двадцати восьми кораблей. В декабре 1873 года к непокорному султану была направлена новая карательная экспедиция во главе с генералом Ван Свитеном[244], прославленным ветераном, участником многих сражений, семидесяти четырех лет от роду. Ему потребовалось не менее десяти тысяч человек, снабженных полевой и осадной артиллерией, чтобы заставить просить пощады жалкую горстку негодяев, захватить крепость, называемую на местном наречии «кратон», и поднять над ней флаг Нидерландов.

Логово султана-разбойника было разгромлено, но теперь надо было усмирить его подданных и сделать так, чтобы в данном районе воцарился мир. Сию тяжкую и неблагодарную работу генерал-победитель поручил полковнику Пелу, оставив под его командованием экспедиционный корпус в шесть тысяч солдат. Но умиротворение шло с большим трудом, так как договоры постоянно нарушались. Туземцы часто устраивали настоящие тайные заговоры против завоевателей, а те отвечали насилием на насилие. В таких условиях полковник Пел был вынужден в 1876 году перейти к активным военным действиям, но умер во время наступления. В дальнейшем кампанией руководил генерал Виггерс. Для маленького голландского войска она оказалась очень тяжелой, ибо нездоровый климат и болезни стали союзниками пиратов, кося и без того немногочисленных защитников интересов метрополии.

В 1877 году на сцене театра военных действий появился совершенно новый человек, как всегда бывает в кризисные моменты, когда вдруг неведомо откуда появляется очень яркая личность. То был полковник Ван дер Хейден[245], человек, словно отлитый из стали, превративший в буквальном смысле в прах коварного и жестокого врага, которого никто в течение шести лет не мог заставить просить пощады. Он досконально изучил весь этот край. Ему было известно, какими ресурсами располагает противник. Его обожали солдаты, о которых он пекся, словно то были его дети. Ван дер Хейден шел в огонь всегда первым, увлекая за собой других. Он всегда был спокоен и бесстрашен. К тому времени в его активе было уже немало славных деяний на полях сражений, что обеспечивало ему доброе имя в войсках. Еще будучи подполковником, он всего лишь с дюжиной солдат сумел захватить вражеское орудие. Во время битвы при Самолангане, одной из самых горячих баталий в стране Ачех, он был дважды ранен, причем если первая пуля не причинила ему особого вреда, а лишь слегка оцарапала кожу лица, то вторая вошла в голову около левого глаза и вышла горлом только двадцать шесть дней спустя! Но несгибаемый офицер не покинул поля битвы до конца сражения!

Итак, война разгорелась с новой силой; в ходе этой кампании полковник Ван дер Хейден дважды получал повышение в чине, став сначала генерал-майором, а затем и генерал-лейтенантом, и вдобавок еще был назначен королевским адъютантом.

Когда мощь султана была окончательно уничтожена ценой жестоких потерь, все же на покоренной территории время от времени вспыхивали отдельные очаги сопротивления, словно искры плохо потушенного пожара, о чем свидетельствуют события, приведшие к гибели Гийома и Валлона. Однако голландцы, несмотря ни на что, являются бесспорными властителями этого уголка Суматры.

«Владения султана, — пишет Бро де Сен-Поль-Лиас, — делились на три так называемых сагни, а те подразделялись на мукимы, бинаки и кампуны. В одной сагни было 22 мукима, во второй — 25, а в третьей — 26. Верховный правитель каждой сагни имел титул туку-панглима и был высшим офицером при султане. Из трех правителей один погиб, второй сразу же в начале войны перешел на сторону голландцев (и мой друг туку-лохонг является его преемником), и только третий еще скрывается с повстанцами в болотах или горах, где население отказывается подчиниться голландским властям. Что же касается более мелких правителей, именуемых кеджуруанами, находившихся в вассальной зависимости от султана, то они понемногу сдаются. Не проходит и месяца, чтобы в кратон, бывшую резиденцию султана, не явились несколько кеджуруанов объявить о своей полной покорности генералу.

Так называемый кратон представляет собой старинную крепость, в которой долгое время проживали султаны, правившие страной ачинов. Сие сооружение находится в самом центре городка Кутараджа, в восьми километрах от Уделе, порта на побережье[246]. Два городка связаны железной дорогой, берущей начало прямо у причала. В крепости находятся склады продовольствия и боеприпасов, большие казармы, помещение, где собирается генеральный штаб, различные службы экспедиционного корпуса, контора ассистент-резидента (гражданского чиновника), жилища офицеров и дворец губернатора.

К югу от Кутараджи расположен второй военный лагерь голландцев. Он находится в небольшой долине Незон, омываемой водами реки Крунг-Дару. Неподалеку от лагеря высится старинное здание сераля[247] и какое-то непонятное сооружение, представляющее собой три водруженных друг на друга тумбы из белого камня. У его подножия лежит большой камень, напоминающий формой жернов. Когда-то он служил местом казни. Осужденный покорно клал голову в специально выдолбленную для этой цели впадину, и его убивали одним ударом молота по затылку, в присутствии судей.

Неподалеку располагается исправительное заведение, где содержат всех преступников, осужденных на каторжные работы, причем не только с Суматры, но и с Явы, и с других подвластных Голландии островов. Это отъявленные негодяи, совершившие все мыслимые и немыслимые преступления, поэтому дисциплина там установлена очень жесткая. Осужденные заняты тяжелой работой и служат в основном носильщиками, корзинщиками, садовниками у губернатора и поварами на солдатской кухне. Они сопровождают армию в походах, носят боеприпасы и продовольствие, осуществляют земляные работы, наводят мосты, выносят раненых с поля боя, причем часто делают это добровольно, демонстрируя завидную отвагу.

В благодарность за проявленное мужество и за спасение многих солдат генерал Ван дер Хейден добился для некоторых из них смягчения наказания и даже полного помилования».

Бро де Сен-Поль-Лиас собирался отправиться к реке Лохонг, куда обещал его доставить в своем про уже упоминавшийся выше туку-лохонг. Но однажды утром, проснувшись и взглянув в окно, Бро увидел, что весь городок Кутараджа затоплен. Как он позднее узнал, в верховьях Крунг-Дару прошли сильные ливни, и вода прорвала плотину. Никогда он еще не видел, чтобы население полузатопленного города так веселилось. Казалось, эта огромная «ванна», наполненная теплой водой, привела всех в бурный восторг и так и притягивала к себе. Спасение предметов домашней утвари и мебели служило лишь предлогом для того, чтобы искупаться и вдоволь побарахтаться в ласковом потоке, совершенно безопасном из-за того, что тропическое солнце быстро прогрело воду.

Наш неутомимый путешественник отправился с двумя бо́ями[248], Майманом и Арипу, в про туку-лохонга по неведомой реке. Экипаж суденышка состоял из матросов-ачинов. Туку-лохонга в этом краю все очень уважали и повиновались ему беспрекословно. В кругу своих подданных он был истинным повелителем, таким, какие были здесь в стародавние времена. Он вел себя очень просто и обращался со всеми как со своими родными и близкими.

Обратимся вновь к заметкам Бро де Сен-Поль-Лиаса.

«…Мы приближаемся к берегу. Там черным-черно от вооруженных до зубов ачинов. Они яростно жестикулируют и размахивают своими страшными мечами, называемыми клевангами[249], очень тяжелыми и отлично заточенными. Так и кажется, что это жуткое оружие само принуждает держащую его руку искать голову, которую можно было бы отрубить. Туземцы смотрят на меня с нескрываемым любопытством и даже не пытаются делать вид, что я их не интересую, но в их поведении, пожалуй, нет ничего такого, что должно было бы меня обеспокоить. Те, кто еще не видел кеджуруана, торопливо подходят и выказывают знаки почтения ему: они хватают туку-лохонга за руку, кладут ее себе на лоб или подносят к губам, а затем низко кланяются, касаясь обеими руками его колена и целуя сие высокопочитаемое место. Некоторые, воздав радже[250] почести, подходят и ко мне, приветствуя меня почти таким же образом, а другие пристально смотрят на меня, желая увидеть, как европеец здоровается…

В двадцати шагах от берега, в густых зеленых зарослях, мы останавливаемся около небольшого сооружения под соломенной крышей, с полом из толстых брусьев и с крохотной верандой.

— У нас это называется румах самбайам, то есть молитвенный дом, — говорит мне раджа, — а рядом находится колодец, чтобы совершать омовения.

В зарослях прорублен проход, и видно, что залитая солнцем дорога идет среди арековых и кокосовых пальм к кампуну.

Туку-лохонг просит у меня разрешения сперва немного отдохнуть и растягивается прямо на полу в этой миниатюрной мечети, которая служит также местом для бесед и для отдыха всякому прохожему. В то время как я становлюсь хозяином колодца, от которого Майман удаляет всех зевак, чтобы я мог спокойно умыться, Арипу устанавливает на свежем воздухе нашу походную кухню и начинает готовить завтрак. Но когда мой кофе оказывается готов, а яйца сварены всмятку, кеджуруан просыпается и приглашает меня присоединиться к нему в румах самбайам. На полу тотчас же оказывается разостлан ковер, уставленный такими яствами, что я немею от восхищения. Меня приводит в неописуемый восторг и сервиз, в котором поданы кушанья: он состоит из больших медных ваз на высоких ножках, накрытых сверху огромными крышками в виде колоколов. Эти вазы на местном наречии именуются далум. Они красные, желтые и золотистые, и около каждой лежит квадратик расшитой золотом материи. Сервиз этот уже явно не новый, но тем не менее он очень красив, и чувствуется, что он из хорошего дома. Откуда же он тут взялся? Но в данный момент я интересуюсь только содержимым этих чудо-ваз. Угощение превосходно на вкус и весьма обильно. Я пробую есть рис руками, на манер туземцев, и очень удивляюсь тому, как легко можно обходиться без ложки и вилки. Однако Арипу приносит мой прибор и тарелки, что позволяет нам продолжать завтрак уже на европейский лад. Вскоре, правда, мне приходится сделать еще одну уступку и на время забыть о моих европейских привычках, так как на ковре стоит огромная ваза с чистейшей, прозрачнейшей холодной водой, и мы с раджой по очереди пьем из деревянной плошки, что плавает на поверхности.

…Я с интересом наблюдаю за раджой, которого мне прежде не доводилось видеть в кругу своих придворных. Сейчас он предстает передо мной в облике настоящего светского человека, благовоспитанного и изысканного.

В движениях его подданных, незнакомых с обувью, всегда сидящих, а порой и спящих на голой земле, больше изящества и грации, чем в движениях европейцев. Я, при моих грубых башмаках и негнущихся ногах, которые я не мог ни спрятать под ковром, ни вытянуть, чувствовал себя точно так же (да и выглядел, наверное), как чувствовал бы себя и выглядел бы кирасир, введенный в своей полевой форме, то есть в шлеме, со шпорами, в кирасе и толстых перчатках, в бальный зал, оказавшийся после дыма и огня битвы среди элегантных туалетов. Мы не умеем вести разговор в устланных коврами и циновками помещениях, нам нужны стулья, кресла, столы на ножках… Мы живем стоя, в нас нет гибкости, ибо у нас нет времени кланяться. Быть может, это и к лучшему, но какими же негибкими и неграциозными мы должны казаться обитателям Востока! И как это ни ущемляет нашу европейскую гордость, но мы, наверное, кажемся грубыми и неотесанными представителям многих народов, которых мы с превеликой легкостью обвиняем в дикости и которые склоняются перед нами только из-за нашей силы, питая к нам в глубине души чувство, весьма напоминающее презрение».

Прибыв в Паро, Бро де Сен-Поль-Лиас увидел там множество людей, богатых и бедных, пришедших воздать почести туку-лохонгу. Все они были вооружены: у одних в руках были уже знакомые ему клеванги с ручками, инкрустированными золотом, цветными эмалями и драгоценными камнями, стоимостью не менее двухсот рангджутов (1000 франков) каждый, другие же крепко сжимали простые паранги, служившие им для распашки земли и стоившие не более полурупии[251] (60 сантимов[252]). Большинство присутствующих носили за поясами еще и ранчонги, острые кинжалы с ручками из слоновой кости, из рогов животных или даже просто из дерева, помещенные в искусно изукрашенные ножны. У некоторых были грозные яванские крисы в золотых ножнах, а у других — педанги, нечто вроде шпаг или сабель с эфесами, украшенными узорами из пересекающихся линий и изнутри подбитыми ватой, чтобы не поранить ладонь, к тому же гарды эфесов у них такие узкие и маленькие, что ни один европеец не может просунуть в них руку.

«Одеяния богачей очень живописны, — пишет Бро де Сен-Поль-Лиас. — Они в основном носят индийские шапочки, расшитые золотом и серебром, но надевают их не прямо на голову, а поверх шелкового тюрбана. Простая шелковая рубашка с огромными золотыми пуговицами конической формы, украшенными эмалями или тончайшими узорами, покрывает плечи и грудь. Так называемый саронг, напоминающий юбку, скрывает широкие штаны, доходящие до лодыжек. Сам саронг украшен большим ромбом с золотой и серебряной вышивкой. Все одеяние сшито из превосходных шелковых тканей местного производства и дополняется многочисленными золотыми украшениями, а также непременным предметом роскоши, именуемым кайн-сири, служащим как бы символом богатства.

Сия странная деталь костюма богачей представляет собой довольно большой шелковый мешок, украшенный вышивкой и драгоценными камнями, который носят на левом плече. Один конец этого мешка, отягощенный запором из золота, свешивается на спину, а другой — на грудь, и здесь к нему прикрепляется золотой цепочкой целая связка весьма полезных инструментов: ключи, щипчики для удаления волос и ногтей, зубочистка, ножички, пилочки, палочка для чистки ушей и так далее. В самом же мешке содержатся свежие листья растения сири, плоды арековой пальмы, табакерка (золотая, серебряная или бронзовая) с рубленым табаком, коробочки с пряностями и благовониями».

Благодаря покровительству туку-лохонга, все эти люди оказали французу очень теплый прием. Они почтительно приветствовали гостя, подали обильное угощение и устроили в честь него пышное празднество с плясками и дикими прыжками.

Будучи добросовестным исследователем и желая узнать, каковы природные ресурсы страны, Бро де Сен-Поль-Лиас вступил в разговор с одним китайцем, который показал ему образцы добытого этим утром золота. Он с большим интересом слушал то, что говорил ему представитель Поднебесной империи, но туку-лохонг прервал беседу и увел своего подопечного на еще одно празднество, настоящий пир, отличавшийся особой пышностью.

— Возможно, туан (господин) не захочет есть чампур[253] вместе со мной, — сказал туку-лохонг своему гостю.

Далее предоставим слово самому Бро де Сен-Поль-Лиасу.

«Я успокоил его на сей счет, хотя и не очень представлял себе, что такое чампур.

Мы расселись на ковре, и слуги принесли дулумы[254], наполненные рисом. Все присутствующие разделились на небольшие группы, сгрудившись вокруг блюд. У нас с туку-лохонгом было одно блюдо, а третьим в нашей компании оказался его сосед слева.

Затем слуги внесли большие подносы, числом около полудюжины, на которых лежали горки мелко нарезанного жареного буйволиного мяса, куски курицы под соусом карри, огурчики и прочие овощи.

Каждый из присутствующих аккуратно берет с подноса приглянувшиеся ему кусочки двумя пальцами, большим и указательным, и кладет их на общее блюдо с рисом, затем все перемешивается и соседи приступают к трапезе. Время от времени пирующие подкладывают друг другу самые лакомые кусочки, пододвигая их кончиками пальцев. Вот что означает есть чампур».

Иногда исследователь совершал дальние прогулки верхом на быках, смотрел, как крестьяне работают на плантации сахарного тростника.

Однажды, когда стояла страшная жара, слуга подал путешественнику пенистый сок тростника, чтобы утолить жажду. В мутноватой жидкости плавали какие-то частички. Туземец, доставивший сей прохладительный напиток, тотчас же сорвал плод с ползучего растения (плод этот напоминал по виду то ли высохший стручок, то ли завявший огурец). Желая услужить чужеземцу, местный житель быстро снял с плода шкурку, вытряс семена и, вытащив сухую волокнистую мякоть, сделал из нее превосходный фильтр.

Во время одной из прогулок Бро де Сен-Поль-Лиас повстречал так называемого капола кебон[255], то есть управляющего плантацией, который сообщил ему весьма подробные и полные сведения, касающиеся кофейных плантаций в Лохонге. Он обстоятельно и долго рассказывал о том, как готовят почву под посадки, на каком расстоянии одно от другого следует сажать кофейные деревья, о количестве саженцев, за которыми должен ухаживать один человек, о средствах, требующихся на устройство плантации, и о доходах, которые она приносит, а также о том, сколько он платит работникам после сбора урожая, причем наш путешественник был весьма удивлен тем, что плата столь скромна.

Управляющий плантацией рассказал еще и о том, что, выкорчевав деревья и подняв новь, он не сразу приступает к посадке кофейных деревьев, а сначала высевает на этом участке рис, чтобы почва стала более плодородной и как бы получила подкормку на два-три года вперед. Затем высаживаются подрощенные саженцы, и к концу третьего года уже можно собирать урожай.

Бро де Сен-Поль-Лиас, вдохновленный всем увиденным, а в особенности соблазненный плодородием этого края, выразил горячее желание организовать компанию по освоению этих богатейших сельскохозяйственных угодий. Он спросил у туку-лохонга, могут ли представители местной знати гарантировать ему безопасность, на что кеджуруан ответил буквально следующее:

— Сейчас дела идут хорошо, и все у нас прекрасно. Весь вопрос состоит в том, чтобы голландские власти не торопили событий и дали время, хотя бы несколько лет, чтобы все окончательно успокоилось и все горячие головы остыли. Я думаю, все будет хорошо. Я очень рад, что туан, будучи другом голландцев, возымел намерение обосноваться в наших краях. Вам никто не станет чинить ни малейших препятствий, более того, все страстно желают, чтобы вы поселились здесь. А когда господин резидент спросил меня, могу ли я целиком и полностью поручиться за вашу жизнь, я без колебаний ответил «да». Уверяю вас, я ничем не рискую, ручаясь головой за вашу личную безопасность и за безопасность французов, которые прибудут вместе с вами. Нашей стране в данный момент очень нужно, чтобы вы обосновались здесь.

Записки нашего путешественника заканчиваются следующими словами:

«Я твердо убежден в том, что появление нашего поселения в Лохонге отвечает как интересам голландцев, так и интересам местного населения. Что же касается интересов нашей родины, то, без сомнения, для Франции будет весьма выгодно иметь подобные поселения на западном побережье Суматры, которое является одним из самых богатейших и плодороднейших уголков земли. К тому же установление торговых отношений с местным населением тоже отвечает интересам деловых кругов Франции. Я всю жизнь мечтал создать нечто такое, что не вредило бы никому, а напротив, шло бы всем на пользу, а в особенности моей родине и вообще — делу процветания всего человечества. Этот идеал, наверное, не так уж сложно воплотить в жизнь на практике, если найти применение своим силам на территории стран, которые пользуются дурной репутацией как места нездоровые и дикие, но зачастую на деле оказываются не более опасными для жизни и деятельности, чем страны Европы».

ГЛАВА 9

Миклухо-Маклай. — Луиджи д’Альбертис.

Новая Гвинея была по-настоящему изучена и исследована совсем недавно, можно сказать, в наше время. До 1850 года ни один путешественник не осмелился пересечь этот пользовавшийся очень дурной славой остров. Именно в 1850 году знаменитый натуралист Альфред Рёссель Уоллес[256] высадился на побережье Новой Гвинеи и прожил там довольно долгое время. Он исследовал заливы Камрау, Аргуни и Каймана, а завершил свои блестящие изыскания длительным пребыванием в Дорей, у подножия Арафакских гор. Уехал он с Новой Гвинеи, увозя с собой богатейшую естественнонаучную коллекцию, а также множество ценнейших этнографических и антропологических материалов.

Уроженец России, Николай Миклухо-Маклай[257] прошел по следам Уоллеса и добрался до залива Астролябии (Астролейб) в северной части Новой Гвинеи, где он собирался изучать естественную историю Земли. Сюда его доставил русский военный корабль «Витязь». Несмотря на известную всем жестокость папуасов, Миклухо-Маклай принял решение поселиться среди них и жить здесь в одиночестве.

Миклухо-Маклай высадился на берег между мысом Круазий и мысом Короля Вильгельма. Он долго обследовал совершенно пустынную местность, пока наконец не наткнулся на отряд дикарей, которые грозились убить его на месте, если он попробует приблизиться. Пройдя еще немного, Миклухо-Маклай оказался перед стоящими на сваях хижинами. Их обитатели были настроены мирно и даже как будто приглашали к себе в гости. Он решился и подошел к группе дикарей. Приняли его очень хорошо, по-дружески, и в конце концов он даже привел четверых туземцев на борт корвета «Витязь».

Оказавшись на палубе, бедняги стали дрожать всем телом. Немного успокоенные жестами своего нового друга, они спустились в кают-компанию и даже выпили предложенный чай, который, похоже, им понравился. Однако вместо того, чтобы сесть на скамьи, они взобрались на них и съежились в комочки, скрестив ноги и руки. Увидев свои отражения в зеркале, дикари несказанно удивились и испугались.

Еще немного освоившись на новом месте, благодаря оказанному им теплому приему, дикари до того осмелели, что на следующий день привели на берег своих соплеменников с вождем племени во главе. Они принесли подарки, положили их на песок, указали на них руками, а затем удалились. В качестве даров дикари принесли множество кокосовых орехов, плоды таро[258], одну дикую свинью, привязанную к бамбуковой палке за морду и задние ноги, и двух маленьких желтых собачек, которых они предварительно убили, размозжив им головы о сваи.

Моряки с «Витязя» забрали дары и положили на то же место корзинку, доверху наполненную гвоздями, веревками, бутылками и другими мелочами, которые, как они думали, могли оказаться полезными папуасам или просто им понравиться.

Явное благорасположение моряков ободрило островитян. С недоверием было покончено, и дикари расхрабрились до того, что прислали на корабль посла с подарками. Затем, соблазнившись чудесными вещицами, предложенными белыми, они принялись менять свое оружие, домашнюю утварь и высоко ценимые высушенные человеческие головы на пустые бутылки с яркими этикетками, какие-то коробочки, стальные перья, бисер, ножи и табак.

Пока «Витязь» стоял на якоре, корабельный плотник соорудил для Миклухо-Маклая из досок и бревен хижину на сваях. Чтобы дикари, которым все же не следовало доверять полностью, не могли подобраться к жилищу исследователя незамеченными, моряки окружили хижину изгородью из кольев и ветвей кустарника, а также расположили вокруг десять фугасов, тщательно замаскировав их. Снабдив отважного натуралиста большим запасом продовольствия, капитан корвета приказал сниматься с якоря, оставив на берегу Миклухо-Маклая и двух его слуг.

К сожалению, один слуга, полинезиец, умер в декабре 1871 года, а второй, голландец, страшно испугался, буквально пришел в ужас, осознав, что находится в почти полном одиночестве среди дикарей и должен рассчитывать лишь на их милость. Состояние его было близко к панике, и он категорически отказывался выходить из хижины.

Положение бесстрашного ученого бывало иногда критическим. Дикари не знали, что и думать об этом странном низкорослом белом, худеньком блондине, единственным оружием которого были только зонтик, карандаш и записная книжка. Они следовали за ним на почтительном расстоянии, частенько окружали и подвергали суровому испытанию, угрожающе размахивая своими кинжалами, копьями и дротиками. Но Миклухо-Маклай продемонстрировал такое хладнокровие, что туземцы, то ли опасаясь неведомой силы белого, то ли просто из благорасположения, так на него ни разу и не напали.

Миклухо-Маклай оставался на Новой Гвинее в течение полутора лет, но неожиданно тяжело заболел. Он спрятал свои записи в месте, о котором на всякий случай заранее договорился с офицерами «Витязя», а затем собрался храбро встретить смерть. Однако 19 декабря 1872 года в виду берега появился русский корвет «Изумруд». Моряки тотчас же приняли на борт больного и взяли курс на Батавию. Место же, где жил Миклухо-Маклай, стало называться Берегом Маклая.

Едва оправившись после болезни, по-прежнему неутомимый Миклухо-Маклай вернулся к научным исследованиям. В 1873–1875 годах он посетил южную часть Новой Гвинеи и Малайю, забираясь в такие глухие углы, где до него не бывал ни один европеец[259]. В январе 1876 года он обследовал множество островов в Тихом океане, в том числе Молуккские острова и острова Адмиралтейства[260], а затем вновь вернулся на Новую Гвинею, к папуасам. Он высадился на Берегу Маклая, имея при себе трех слуг и деревянный двухэтажный дом. Туземцы приняли его как старого друга, и он, как следует обустроившись, смог совершить множество экскурсий в глубь страны, а на лодке прошел вдоль всего стопятидесятимильного Берега Маклая[261].

Миклухо-Маклай обосновался на маленьком островке Били-Били, в крохотной деревушке Айиру, где продолжал заниматься научной работой, а также совершенствовал знания языка папуасов. Он использовал свое влияние на туземцев, чтобы помешать им развязать междоусобную войну между деревнями.

Во второй раз Миклухо-Маклай пробыл на Новой Гвинее до ноября 1877 года и действовал столь успешно, завязывая дружеские отношения с папуасами, что когда во время отсутствия исследователя на остров высадился один английский чиновник, то ему было достаточно сделать несколько условных знаков, показанных ему Маклаем, и произнести несколько слов, чтобы местные жители оказали ему исключительно теплый прием.

Про Миклухо-Маклая можно сказать, что он был не только исследователем Новой Гвинеи, но в некотором роде ее апостолом[262].

Примерно в то же время, в 1875 году, один из самых выдающихся итальянских натуралистов Луиджи д’Альбертис совершал путешествие по Новой Гвинее, обогащая такие науки, как география, ботаника и зоология, ценнейшими данными. Из этих странствий он привез на родину замечательную естественнонаучную коллекцию, а также очень полный и подробный отчет о проделанной работе, написанный живо, остроумно и с большим чувством юмора.

С каким блеском и как красноречиво описывает д’Альбертис ситуацию, когда обманщики-папуасы, которых он нанял для того, чтобы они сопроводили его до Хатама, пытались обвести его вокруг пальца! Папуасы, видимо не знавшие дороги, но желавшие непременно получить обещанную плату, повели д’Альбертиса, как он установил по показаниям своего анероида[263], в совершенно противоположную сторону. Он сумел уличить мошенников в обмане, объяснив им, как действует прибор.

— Смотрите, когда мы идем вверх, то стрелка анероида движется в одну сторону, а когда спускаемся — в другую. Хатам, насколько мне известно, находится в горах, то есть наверху, а значит, стрелка должна двигаться справа налево. А что же мы видим сейчас? Все наоборот.

Дикари убедились в правоте д’Альбертиса. Они были безмерно удивлены талантами и огромными знаниями белого человека. Теперь д’Альбертис, защищенный предметом, который стал настоящим фетишем[264] для дикарей, мог быть уверен, что проводники больше не будут пытаться обмануть его и поведут туда, куда нужно.

Туземцы обещали отвести исследователя в самые интересные и таинственные уголки и сдержали свое слово в тот памятный день, когда он подстрелил свою первую райскую птицу.

«Величественнейший, знаменательнейший день в моей жизни! — восклицал он в порыве восторга, сознавая, что выглядит несколько комично. — Чего бы только не дали мои братья-натуралисты для того, чтобы оказаться сегодня на моем месте, в этой задымленной конуре!

Утром, ощущая во всем теле приятную бодрость, я отправился на прогулку в сопровождении одного папуаса. Мы долго, примерно в течение двух часов, карабкались в гору, затем пересекли небольшое плато и вновь полезли вверх по довольно крутому склону, пока наконец не оказались у самой вершины горы, на высоте 5300 футов над уровнем моря.

Туземец тотчас же обратил мое внимание на темную птицу, перелетавшую с ветки на ветку с громкими криками. Я выстрелил, и крупный самец райской птицы упал к моим ногам, поразив меня своим атласным оперением. Была пора брачных танцев, и наряд чудо-птицы отличался особой пышностью и многоцветием. Большое пятно, напоминающее своим видом щит зеленовато-голубоватого цвета, с металлическим блеском, покрывало его грудку и бока. Вся спинка от шеи была покрыта черными перьями с фиолетовым отливом, и казалось, что самец обряжен в черную бархатную мантию. Головка его была покрыта крохотными, напоминавшими чешуйки, перышками темно-зеленого цвета, яркими и блестящими, словно благородный металл или драгоценный камень. Это был представитель вида Lophorina atra, иначе именуемого натуралистами miedda из-за издаваемых резких криков: «Гнед! Гнед!»

Необычайно обрадованный тем, что стал обладателем такого сокровища, я приготовился возвращаться в мою лачугу, но проводник, словно желая в один день показать мне все богатства своего края, повел меня дальше.

Мы оказались около большого трухлявого пня, почти полностью скрытого мхом, папоротниками и ползучими растениями. Настоящий ботанический музей! Великолепные мощные деревья, среди которых выделялась своей красотой араукария[265], дарили нам густую тень и прохладу. Мягкий полумрак позволил мне наблюдать за суетой и беготней крохотных пичужек, которые сновали по стволам, выискивая под корой насекомых.

Туземец указал пальцем на черную птицу, сидевшую на ветке довольно близко от нас. Я прицелился, но мой гид не дал мне выстрелить, ибо птица, относившаяся к виду Parotia sexpennis, вспорхнула и опустилась на лужайку, окруженную низким кустарником. Это место выглядело довольно странно, так как там была абсолютно голая утрамбованная земля, лишенная всякой растительности.

Я положил ружье на пень таким образом, чтобы этот великолепный образчик новогвинейской райской птицы не мог меня заметить, и приготовился стрелять. Но гид во второй раз удержал мою руку, и я подчинился, хотя и был очень недоволен.

Постояв несколько мгновений в центре лужайки и оглядевшись по сторонам, словно для того, чтобы удостовериться, что опасности нет, самец начал покачивать головкой, и шесть длинных черных перьев пришли в движение. Затем он стал то поднимать, то опускать маленький султанчик из белых перьев, который располагался у него под клювом и блестел на солнце словно серебро. Время от времени он топорщил блестящие перышки, украшавшие его шею, и они сверкали ярче, чем блестки на елочной мишуре под Новый год. Он то вытягивал крылья, то громко хлопал ими, топорщил длинные перья на боках, делаясь гораздо больше, чем был на самом деле, подпрыгивал на месте, принимал горделивую боевую стойку, словно хотел сразиться с невидимым соперником, и нарушал лесную тишину пронзительными криками, выражавшими то ли презрение, то ли бахвальство, то ли приглашение полюбоваться его красотой.

При каждом движении мне открывалась какая-то новая грань красоты этого великолепного творения природы, но я испугался, что самец улетит, и нажал на спусковой крючок прежде, чем папуас, не менее меня захваченный редкостным зрелищем, смог удержать мою руку. Когда дымок рассеялся, маленькая черная тушка на голой земле свидетельствовала о том, что я хорошо прицелился.

Захмелев от радости, я бросился к моей добыче, но вдруг словно задохнулся. Я не мог протянуть руку и поднять птицу, ибо горькое раскаяние охватило меня и отравило всю сладость победы. Великолепный самец, почитавший себя самым прекрасным и самым роскошным созданием на свете, лежал без движения на ристалище. Тут и там валялись перышки, вырванные из тела птицы смертоносным свинцом, и ярко-алая капля крови сверкала словно рубин на черном бархате. Золотистые перышки на голове и на горле птицы своим блеском могли затмить сияние самых дорогих камней! Но, увы! Самец был недвижим. Никогда больше не вызовет он на бой соперника, никогда не будет гордо выступать перед подругой!

Внезапно маленькое тельце забилось в агонии: задрожали перья, судорожно вытянулось и упало крыло, дернулась и сжалась лапка. Самец два-три раза приоткрыл глаза, и я увидел то расширявшийся, то сужавшийся черный зрачок, окруженный оболочкой цвета небесной синевы. Когда глазок закрывался, происходило нечто непонятное: оба цвета как бы сливались и между почти смеженными веками проскакивала какая-то зеленовато-желтая искорка. Я не осмелился прикоснуться к бедняге до тех пор, пока не понял, что он мертв».

Но как истинный натуралист, д’Альбертис недолго оставался сентиментальным. В своих заметках он пишет, что тотчас же выпотрошил птицу, именуемую на местном наречии Коран-а, и констатировал, что питается она фруктами и ягодами, ибо желудок оказался набит плодами мускатного дерева и инжира, в изобилии росших в лесу.

Окончательно обретя душевное равновесие, д’Альбертис хладнокровно застрелил еще трех райских птиц и поспешил вернуться домой, чтобы изготовить чучела. Он обнаружил, что мышцы, приводящие в движение горловое оперение у птиц вида Lophorina, расположены точно так же, как у птиц вида Parotia, что позволяет последним покачивать длинными перьями на голове, причем строением черепа они отличаются от других птиц, так как он у них совершенно плоский и с большим выступом в передней части.

Совесть ученого совершенного успокоилась, и он запросто утолил райскими птицами голод, словно его жертвы были обыкновенной дичью.

Пребывание господина д’Альбертиса на Новой Гвинее продолжалось и было весьма приятным. Новые друзья ухитрялись доставать чудесные образчики местной флоры и фауны, предоставляя исследователю самому право заниматься чем его душе угодно. Дикари в меру своих сил и возможностей помогали натуралисту, а он, прибегая к невинным хитростям, умело поддерживал в умах дикарей мысль о его превосходстве над ними во всех сферах деятельности и часто поражал воображение туземцев разными трюками, дабы держать их в полном подчинении.

«Сегодня в моем жилище идет большое представление! — шутливо писал он. — Публичная демонстрация различных чудес! Мужчины, женщины и дети прибежали, а я развлекаюсь тем, что возбуждаю их любопытство, переставляя с места на место мои приборы. Раздаются взрывы смеха, но звуки холостых выстрелов из револьвера обращают толпу в бегство.

Однако мне удалось заманить любопытных обратно, правда, не без труда. Вынув из кармана бутылочку со спиртом, я наливаю немного жидкости в раковину, взятую у зрителей, затем подношу спичку… Солнечный свет заливает комнату и мешает туземцам увидеть пламя, они чувствуют только исходящий от раковины жар… Но вот я поместил мой необычный светильник в тень, и дикари замечают, наверное, колеблющееся голубоватое пламя. Их изумлению нет границ: «Вода, которая может гореть!» Я выхожу из хижины, спускаюсь по песку к самой кромке воды, достаю спичку, чиркаю о коробок и наклоняюсь, делая вид, что собираюсь поджечь море.

При виде этого бедные легковерные дети природы бросаются к колдуну, заклиная его остановить меня. Я делаю вид, что поддаюсь на уговоры, и с важным видом задуваю светильник. Туземцы, с перекошенными от ужаса лицами, начинают с помощью жестов объяснять мне, что, если бы я поджег море, они больше не смогли бы пользоваться лодками и у них бы больше не было рыбы для еды.

Но, оказывается, у всякой славы есть и свои темные стороны, так как туземцы, в особенности женщины, теперь страшатся меня: как только я приближаюсь к плантации, они бросаются ко мне и начинают умолять меня уйти.

Напротив, мужчины вовсе не стесняются просить белого о помощи. Они приносят мне ножи, которые я им дал, чтобы я их наточил на моем примитивном точильном колесе. Работа точильщика оплачивается кокосами и бананами. Однажды вечером один туземец попросил подстричь ему волосы при помощи ножниц. Я вовсе не претендую на то, что смогу сравниться в мастерстве с самим Фигаро[266], но, когда многотрудное дело было закончено, мой приятель выглядел довольным.

Эти славные люди хотят все увидеть, все потрогать. Они во все глаза глядят на нас, когда мы едим, но не соглашаются отведать нашу пищу, хотя мы и предлагаем. Туземцы вовсе не постеснялись бы запустить свои пальцы в наши тарелки, что нам, разумеется, не понравилось бы, так как весь день они только тем и занимаются, что отлавливают насекомых, которые кишмя кишат в их густых шевелюрах. Но наша еда кажется им очень странной. Замечу еще, что голову одного из посетителей венчает роскошный убор из перьев казуара[267], вещь весьма полезная, если судить здраво, ибо паразиты предпочитают гнездиться именно там, а не в волосах. Время от времени счастливый обладатель сего украшения внимательно осматривает свою собственность и тотчас же давит зубами отловленную живность.

Мне приходится проявлять здесь различные таланты, в том числе и талант целителя. Многие из этих бедняг буквально с головы до ног покрыты ужасными язвами. У некоторых я видел на ногах старые зарубцевавшиеся шрамы, свидетельствовавшие о том, что у них гнили кости. Один человек показал мне свои страшно распухшие руки и колени, при этом он уверял меня, что нисколько не страдает.

Я консультировал больных и решительно вошел в моду: женщины стали сбегаться на консультации толпами. Они прибывали по морю и по суше и показывали мне своих сосунков, которых обычно носят на плечах в каких-то сетках, закрепленных на лбу и спадающих назад.

Кроме малышей женщины чаще всего приносили ещё маленьких поросят, именуемых айпоро и являющихся членами семьи вместе со щенками и большими собаками, охраняющими дом. Новогвинейские собаки окрасом и видом напоминают австралийских динго, но шерсть у них очень короткая и жесткая. Они никогда не лают, быть может, не научились, а быть может, и не способны. Завязать знакомство с этими глупыми животными оказалось невозможно. Стоит мне только на них взглянуть, как они бросаются к своим хозяевам и прячутся у них между ног, громко и грозно ворча.

Если этот вид и заслуживает какого-либо названия, то я бы назвал его canis tristissimus[268]».

Последующие исследования оказались весьма плодотворными, но, к сожалению, были сопряжены с большими трудностями и опасностями. Кроме жестокой лихорадки, от которой д’Альбертис несколько раз едва не умер, ему пришлось еще сражаться с племенами, населяющими внутренние районы страны.

Отважный итальянец хотел пройти к верховьям реки Флай, которая берет начало в горном районе в самой глубине острова и впадает в большой залив Папуа, образуя широкую дельту.

Правительство Нового Южного Уэльса предоставило в распоряжение д’Альбертиса красивый паровой катер под названием «Не́ва», водоизмещением десять тонн. Д’Альбертис отправился в путешествие с небольшим экипажем, состоявшим из восьми человек: двух белых, пяти туземцев и одного повара-китайца.

Первый отрезок пути по Флаю был очень тяжелым: часто попадались мели и пороги, к тому же здесь трудно было раздобыть продовольствие, так как местные жители были настроены крайне враждебно и эта враждебность в любую минуту могла перейти в открытую ненависть. Ко всем вышеперечисленным неприятностям прибавьте еще адскую жару и вредные испарения тянувшихся вдоль реки болот, которые вызывали у всех приступы лихорадки.

Однако природа на каждом шагу вознаграждала ученого-натуралиста, заставляя его забыть о тяготах пути при виде несравненной красоты местной флоры и фауны.

Д’Альбертис охотился, и удача сопутствовала ему, ибо добычей становились самые чудесные, самые редкостные птицы. Он глушил рыбу с помощью динамита и вытаскивал из реки невиданных рыб. Однажды д’Альбертис проник в туземную деревню и своим появлением обратил в бегство всех ее обитателей. Там он захватил в качестве трофея два скелета, которые представляли собой бесценный антропологический материал, и доставил их на «Неву».

Неустрашимый итальянец добрался до Арафакских гор, борясь с быстрым течением, порогами и мелями. Под конец река стала столь бурной и стремительной, что продвигаться вперед было уже решительно невозможно: скорость течения достигала шесть — семь узлов[269], берега неумолимо сближались и грозно нависали над переставшим слушаться руля катером, а вокруг кипели водовороты. Расхрабрившиеся туземцы, поняв, что путешественники попали в затруднительное положение, напали на маленькое суденышко. Не желая убивать дикарей, а имея целью лишь преподать им хороший урок, д’Альбертис отразил нападение, стреляя дробью.

Дальше нужно было идти пешком, но д’Альбертис на сей раз решил отступить.

Вторая экспедиция оказалась еще более трудной и опасной. Д’Альбертис выступил в поход 1 мая 1877 года, а уже 1 июня ему пришлось сражаться с туземцами. Глубокой ночью на «Неву» обрушился целый град стрел, причем дикари с такой силой натягивали тетиву луков, что одна из стрел пробила металлическую обшивку и доску толщиной в палец. В ответ загремели ружейные выстрелы. На рассвете туземцы разбежались, а путешественники обнаружили на палубе сорок пять стрел. Повар-китаец был ранен.

Четвертого июня судно подверглось новому нападению, но на сей раз хватило одного выстрела, чтобы обратить дикарей в бегство. К 29 июня почти всех путешественников свалила лихорадка, и туземцы вознамерились взять «Неву» на абордаж. Опять пришлось сражаться не на жизнь, а на смерть.

Первого июля катер окружили тридцать пирог. Дело принимало опасный оборот, так как запас топлива для паровых котлов был на исходе. К счастью, течение в этом месте было очень сильным, и путешественникам удалось уйти от преследователей.

Спустившись по реке, они стали на якорь в пустынном месте и сумели восполнить запасы топлива.

На следующий день произошла новая стычка с туземцами, правда, не очень серьезная. Но члены экипажа, жители новогвинейского побережья и китайцы, были страшно напуганы. Отважный итальянец был вынужден буквально разрываться на части, так как ему приходилось подбадривать своих спутников, вести катер, следить за порядком на борту, наблюдать за берегом и отражать атаки туземцев.

Такая жизнь продолжалась недели и месяцы, пока неукротимый исследователь не был вынужден во второй раз отступить перед лицом непреодолимых преград, пройдя вверх по проклятой реке более восьмисот километров.

Обратный путь был ужасен. Казалось, все туземцы собрались вместе, чтобы захватить маленькую «Неву». Иногда на берегу можно было насчитать до тысячи папуасов, а на реке — до двадцати пирог, в каждой из которых сидели до двадцати воинов. Пироги устремлялись вслед за летевшим как стрела катером. Достаточно было бы экипажу совершить одну-единственную ошибку (налететь на подводный камень или не заметить мель), и дело кончилось бы кровавой бойней.

Но все обошлось. Путешественники благополучно добрались до побережья. Луиджи д’Альбертис вернулся в Европу, проведя на островах Океании около семи лет. Дома его ждала вполне заслуженная слава.

ГЛАВА 10

АЛЬФРЕД МАРШ

Здоровье вернувшегося из Экваториальной Африки Альфреда Марша оказалось изрядно подорванным. Он перенес жестокую нужду во время путешествия вместе с безвременно скончавшимся маркизом де Компьеном по реке Огове в Габоне. Исследуя вместе с Пьером де Бразза примерно тот же регион, Марш подхватил тропическую лихорадку, с которой, правда, его крепкий организм весьма успешно справился. Он вернулся во Францию, немного отдохнул и обратился к министру образования со следующей просьбой: отправить его с ответственной миссией на Филиппины «в целях окончательного выздоровления» (по его собственному выражению). Это он называл «лечением подобного подобным», как говоряг гомеопаты.

Альфред Марш был наделен железной волей. Если он что задумывал, то обязательно осуществлял свой план любой ценой. К тому же он был страстным, фанатичным исследователем. Он не мог жить, не бродя по густым зарослям кустарника и не продираясь через непроходимые джунгли.

Прибыв на Филиппины, Марш задержался там на шесть долгих лет, посвятив их детальному изучению этих прекрасных испанских владений и сбору бесценного научного материала.

Подвиги Марша были хорошо известны, и у него имелись самые лучшие рекомендации от весьма достойных и уважаемых людей, поэтому генерал-губернатор Филиппин оказал ему отличный прием и обещал всяческую помощь в осуществлении научных изысканий. Следует сказать, что он сдержал свое слово и во многом способствовал тому, что исследования Марша оказались успешными.

В своем немногословном, но очень содержательном докладе, настоящем научном отчете, Марш приводит много интересных фактов об этом архипелаге, где очень высокая, даже утонченная культура соседствует подчас с самыми дикими, варварскими обычаями.

Отчет начинается со страниц, посвященных Маниле, столице островного государства, расположенной на острове Лусон. Этот красивый город находится в том месте, где река Пасиг, берущая начало в прекрасном озере Бай, впадает в море. Манила располагается на длинной узкой косе, потому что река Пасиг несет здесь свои воды почти параллельно морскому берегу. Берега самой реки соединены двумя навесными мостами и одним солидным, каменным.

Собственно Манила, окруженная толстой крепостной стеной, насчитывала в 1879 году всего лишь 18 000 жителей, но вокруг нее располагались большие поселки и деревни, населенные туземцами. Так, в Бинондо-Сан-Хосе в ту пору было 22 340 жителей, в Санта-Крусе — 12 140, в Киапо — 6085, в Сампалое — 7025, в Сан-Мигеле — 3745, в Тудо — 22 970. Это составляло в общем 92 тысячи жителей. А если прибавить к этой цифре число обитателей деревень Малата, Эрмита, Пандакан, Сан-Фернандо-де-Дилос, Санта-Ана, то получится, что большая Манила насчитывала в 1879 году около 115 тысяч жителей, причем большинство из них составляли тагалы. Среди обитателей Манилы были в небольшом количестве китайцы, европейцы (несколько сотен, не более) и полторы тысячи испанских солдат, составлявших местный гарнизон.

Манила была защищена с трех сторон высокими стенами и широкими рвами, заполнявшимися водой во время прилива, а с четвертой стороны естественную преграду для врагов представляла собой река Пасиг.

К сожалению, крепостные сооружения, выглядевшие очень надежными, на самом деле таковыми не являлись, ибо в ходе многочисленных землетрясений подверглись разрушению: стены были испещрены трещинами, а кое-где даже обвалились.

Улицы Манилы, обычно очень немноголюдные, в основном немощеные, были снабжены узкими тротуарами, пребывавшими, впрочем, по словам Марша, в весьма плачевном состоянии. Несколько центральных улиц отличались тем, что были вымощены большими каменными плитами. Дома в Маниле не радовали глаз путешественника многообразием, а скорее, наоборот, удивляли своим сходством, так как все они были довольно большие, двухэтажные, причем первый этаж возводился из камня, а второй у всех был деревянный. Все дома еще в 1879 году были покрыты черепицей, что при малейшем сотрясении почвы приводило к большим несчастьям. В результате разрушительного землетрясения 1880 года куски черепицы стали причиной гибели многих граждан, и губернатор издал указ, запрещавший покрывать крыши какими-либо иными материалами кроме железа и цинка.

Первые этажи манильских домов служили обычно каретными сараями, а на втором жили сами хозяева. По всему фасаду здания шла крытая галерея с резными подъемными рамами, где в качестве стекол использовались маленькие полупрозрачные ракушки, белые с перламутровым отливом, носящие название Placuna placenta[270].

Храмы Манилы отличаются большим разнообразием как архитектуры, так и внутреннего убранства. Иное дело в провинции. Там каждый монашеский орден следует одному раз и навсегда избранному типу строения и почти никогда не допускает отклонений от определенного образца, идет ли речь о храме или монастыре, где иногда проживает один-единственный человек, а именно — приходский священник.

Кафедральный собор Манилы, разрушенный землетрясением 1863 года, был заново отстроен и открыт в 1879 году. В городе были также возведены две больницы, и содержались они в образцовом порядке.

Названия высших учебных заведений красноречиво свидетельствуют о том, что они находились под управлением церкви: коллеж Святого Фомы находится в ведении доминиканцев, так же как и коллеж Святого Иоанна, а название коллеж Ордена иезуитов говорит само за себя. В последнем имелась большая обсерватория, возведенная с целью сбора метеорологических данных, что было просто необходимо в краю, где ураганы часто разрушали все, что встречалось на их пути.

В те времена в Маниле было несколько довольно широких и приятных улиц: к примеру, улица Сан-Фернандо, украшенная аркадами, отдаленно напоминающими те, что радуют наш глаз на улице Риволи в Париже. На этой улице располагались многочисленные лавочки, хозяевами коих были китайцы. Затем следует назвать улицу Эскольта, настоящую улицу моды, где с обеих сторон располагались большие богатые магазины, принадлежавшие европейцам, которые к тому времени уже начинали понемногу теснить мелких китайских лавочников.

Взору путешественника внезапно открывалась река Пасиг, где сновали катера и лодки, а до моста Испании даже доходили морские суда. Движение на реке было очень оживленным. По мосту Испании можно было переправиться на левый берег, в предместья Манилы, располагавшиеся на крохотных островках, образованных из намытого рекой ила.

Итак, в те времена Манила представляла собой новую Венецию, и многочисленные лодочники доставляли в своих суденышках товары в магазины, лавки и на склады.

Улицы Эскольта и Росарио были очень многолюдны. По утрам по ним проходили молочники, вернее даже, пробегали, ловко неся на головах свои кувшины, затем появлялись так называемые сакатерос, торговцы сеном, чуть позже — цирюльники-китайцы, одновременно умевшие сооружать замысловатые прически, брить усы и бороды, а также чистить уши, а вместе с ними — и разносчики шербета, бежавшие от дома к дому с громкими криками: «Шербет! Шербет!»

Существовали в Маниле и кафе, где подавали в основном лимонад и немецкое пиво, очень крепкое. Обслуживали посетителей там официанты-тагалы, все в белых штанах и таких же рубашках навыпуск, по тагальской моде очень коротких и едва скрывающих пояса.

В Маниле было несколько очень красивых бульваров, обсаженных деревьями, например, бульвар Самполое, излюбленное место гуляний манильцев. Когда устанавливалась хорошая погода, на бульварах Пасео и Лунета два раза в неделю играл военный оркестр. Манильцы часто бывали здесь и в те дни, когда оркестр не звучал, так как с бульваров открывался прекрасный вид на площадку, на которой солдаты и офицеры местного гарнизона совершали маневры.

Были в Маниле и театры: в одном служили артистами только европейцы, в других же на сцену выходили очень молодые тагальцы и спектакли шли на тагальском языке.

Предоставим теперь слово самому Альфреду Маршу и прочтем, что он написал о местном населении:

«У тагальцев очень развит художественный вкус, им нравится все прекрасное. Среди них есть художники, в особенности пейзажисты, скульпторы, в основном работающие по дереву. Делают это они весьма талантливо, но являются скорее имитаторами, чем творцами. Тагалы обожают музыку. Они предаются ей со страстью, по любому поводу, но, пожалуй, злоупотребляют пением фальцетом. Их любимая мелодия зовется «Прекрасная филиппинка», в которой прославляются красота и изящество обитательниц этих мест. Должен сказать, что описать, вернее, определить местный тип довольно трудно, так как в этом уголке земли смешалась кровь многих народов: негров, малайцев, китайцев, индусов, мексиканцев, испанцев и представителей многих стран Индокитая и Европы. Однако тот, кто долго наблюдал за людьми, населяющими Манилу, скажет, что есть все же особый тагальский тип, представляющий собой некую разновидность малайского и получившийся в результате браков малайцев-завоевателей с туземцами, чернокожими и низкорослыми, населявшими эти края в незапамятные времена».

Но Альфред Марш не стал, подобно Ганнибалу[271], надолго «засыпать среди наслаждений» этой океанийской Капуи, где всякий был рад его приветствовать и оказать услугу. Вскоре он сменил свой фрак светского человека на неряшливый, но испытанный костюм исследователя и отправился в путь по равнинам, рекам, горам и лесам. В этом первом путешествии, по счастливому стечению обстоятельств, спутником Марша стал господин Видаль, директор ботанического сада и по совместительству главный смотритель лесов. В состав экспедиции вошли: сам Марш, Видаль с помощником, два охотника, четверо слуг Марша, двадцать носильщиков багажа, десять носильщиков гамаков, четыре надсмотрщика и один капрал, призванный надзирать за порядком. Итак, экспедиция представляла собой довольно внушительный караван, растянувшийся метров на пятьдесят.

Экспедиция проследовала в долину реки Синилоан, быть может, самую плодородную на всем Лусоне. Марш, хотя уже и привыкший к виду бамбука, не мог сдержать своего восхищения зарослями, где отдельные растения достигали сорока пяти метров в высоту.

Растительность долины вообще поражала воображение своей пышностью, и Марш не уставал восхищаться окружавшей его роскошью, но вот фауна здесь была довольно бедной, и натуралиста охватило некоторое разочарование. К тому же пошли проливные дожди. Среди членов экспедиции начались раздоры. Вдобавок ко всему приходилось пристально следить за носильщиками, которые были готовы сбежать в любую минуту и которых надсмотрщикам пока удавалось держать в повиновении.

Поднимаясь вверх по течению реки, Марш заинтересовался жизнью тагалов и их искусством. Он видел на реке лодки тагалов, следовавшие в столицу с грузом фруктов. Плоды лежали грудами в больших, украшенных причудливыми орнаментами глиняных горшках или прямо на дне лодок. В других лодках сидели направлявшиеся в город прачки или просто гуляющие, причем лодки с гуляющими были снабжены специальными крышами, защищавшими их от солнца. Встречались на реке и большие лодки, следовавшие в столицу с сеном. Почти на всех лодках на носах сидели петушки. Как объяснили исследователю, тагалы вообще редко расстаются со своими бойцовыми петухами.

Не раз встречались на реке и большие плоскодонные баржи, служившие для транспортировки целых партий товаров. Иногда эти баржи, называемые коскосами, двигались под парусом, иногда их тянули буйволы, а иногда лодочники ловко орудовали шестами, но всегда шли они по водной глади очень медленно.

Время от времени перед взорами путешественников возникала хижина, стоявшая чуть ли не посередине реки на сваях, с двумя ступеньками из бамбука, спускавшимися прямо к воде. То были маленькие тагальские ресторанчики, где питались сновавшие по реке люди.

«Лодочники любят останавливаться у таких ресторанчиков, — писал Марш. — Они сидят, сжавшись в комок, на ступеньках лестницы и жуют свой бетель. Так они могут сидеть часами. Они почти не пьют (у тагальцев вообще нет пристрастия к алкоголю, и я редко видел здесь пьяных), а просто меланхолично жуют сушеную рыбу с так называемой морискетой, то есть отваренным в воде рассыпчатым рисом. Они едят медленно, растягивая удовольствие насколько это возможно, и поглаживают своих петушков».

Оказавшись в маленьком городке Лугбане, Марш заметил, что все жители там работали более усердно, чем где бы то ни было. В городке практически не было бездельников, все трудились не покладая рук. Женщины плели шляпы из соломки и делали очень красивые портсигары из древесины одного из видов пальм под названием «бури».

Марш много слышал о местном умельце, кузнеце-индусе, и решил посетить кузницу. Кузнец в это время выполнял очень ответственный заказ: он ковал ограду для церкви. Индус отливал причудливые завитки и приваривал их к прутьям решетки. Делал он все очень аккуратно и со вкусом. В кузнице были также выставлены другие изделия мастера, например боло, то есть большие охотничьи ножи с рукоятками, изукрашенными оригинальными и тонкими узорами, выполненными при помощи расплавленной меди и даже золота.

Марш посетил также мастерскую художника-туземца и приобрел одно из его творений, где была изображена сценка из сельской жизни, причем работа была выполнена на куске жести, явно отодранного от какого-то ящика, где хранились товары.

Несколько дней спустя Марш, возвращаясь из лесу, заметил на цветке дивную бабочку.

«Я выхватил из рук слуги сачок и со всеми возможными предосторожностями, буквально на цыпочках, двинулся вперед… Взмах руки… Промах! Бабочка упорхнула…

В ту же минуту я ощущаю на лице дождевые капли. Но на небе ни облачка… Я оглядываюсь и силюсь угадать, откуда взялся этот загадочный «ливень». Я вновь взмахнул рукой, и снова мельчайший дождик оросил мое лицо. Третий взмах… и новые довольно противно пахнущие капли у меня на лице. Наконец-то до меня дошло, что это спрятавшиеся в листве цикады пытались отпугнуть меня (или отомстить мне), выпуская жидкость из заднего прохода при каждом моем движении. Какое-то время я еще забавлялся этой игрой, но вскоре все кончилось тем, что несколько насекомых попали в бутылочку со спиртом и пополнили собой мою коллекцию».

Чуть позже Марш участвовал в охоте на так называемого большенога, или сорную курицу, красивую птицу из семейства куриных, очень редкую и осторожную. Охота оказалась удачной, ибо Марш вернулся с богатой добычей.

Марш решил прервать путешествие на короткое время, чтобы дать людям отдых. Сам он обосновался у одного тагальца, сняв у того комнату. Марш поступил так не случайно, а потому, что заинтересовался профессией своего нового знакомого, который занимался тем, что выращивал и обучал бойцовых петухов. Каждый петушок у него сидел в отдельной клетке. По утрам заботливый хозяин обмывал и ласкал своих подопечных, гладил их и разговаривал с ними. Он говорил, что каждый тагалец любит своего петушка больше всего на свете. И действительно, Марш видел и сам, что тагальцы практически не расставались со своими пернатыми друзьями, постоянно их хвалили, разговаривали с ними как с людьми, без конца гладили… Но все кончалось в день поединка, когда тагальцы позволяли петухам убивать друг друга.

«Горячая, порывистая птица платит довольно высокую цену за счастье быть обласканной хозяином, а потом умереть на ристалище. Разумеется, петуха холят и лелеют, но зато постоянно держат на привязи (веревочка обычно крепится к лапке). Самец с невероятной завистью взирает на то, как его собратья квохчут и ухаживают за курами, что ему, бедняге, строжайше запрещено и чего он лишен до конца жизни.

День, когда проходят петушиные бои, является для тагальцев большим праздником. Следует отметить, что ни один праздник не обходится без петушиных боев. Все мужское население собирается вокруг места проведения боев. За вход надо платить, а так как бой — дело государственной важности, то именно местные власти назначают судью, призванного вынести вердикт в сомнительном случае.

Заключаются пари, причем ставки довольно высоки, а когда все улажено, то к правой лапке каждого бойцового петуха прикрепляют стальную изогнутую шпору, сделанную из лезвия перочинного ножика. Хозяева держат соперников друг против друга и подзуживают их, время от времени то прикрывая им головы руками, то вновь открывая. Маленькие, но злобные бойцы набрасываются друг на друга, клюются и вырывают друг у друга перья. В конце концов петухи приходят в такую ярость, что хозяева уже не могут их удержать и снимают чехольчики со шпор, а затем с презрительным и вызывающим видом швыряют их на землю. Петухи бросаются друг на друга, и при каждом удачном ударе толпа начинает вопить, подбадривая своего фаворита. Когда один из петухов, признав себя побежденным, падает или убегает с ристалища, зрители уже не кричат, а ревут…»

В своем знаменитом произведении «Вокруг света» Марш рассказывает:

«18 июля 1880 года я находился в большой лагуне на борту судна под названием “Нипа”. Внезапно, в 12 часов и 47 минут пароход затрясло. Неведомая сила бросила его прямо к причалу и ударила о сваи.

Это было одно из самых страшных землетрясений, когда-либо обрушивавшихся на Филиппины. Города и поселки острова уже подвергались полному разрушению в 1625, 1795, 1827, 1828, 1863 и 1874 годах, и это были лишь те землетрясения, что приобрели самую печальную известность.

Мы бросились на нос корабля, чтобы взглянуть на город. Над жилыми кварталами поднимались тучи пыли и столбы дыма, свидетельствовавшие о том, что все каменные постройки там были разрушены.

Мы спешно покинули судно и устремились к Санта-Крусу, чтобы оказать помощь тем, кому еще можно было помочь.

По улицам, запруженным гудящей, взволнованной толпой, мы добрались до церкви и монастыря. От старинного храма осталась лишь часть стены и каким-то чудом уцелевший алтарь с частью купола над ним. Все это грозило в любую минуту рухнуть. К счастью, в момент толчка церковь была пуста. Монастырь лишился крыши. Мы обнаружили во дворе обезумевшего от страха священника, лежавшего на земле и судорожно цеплявшегося за траву. Он, по моему мнению, легко отделался. Городская ратуша была наполовину разрушена, как и дом мэра, но сам достопочтенный алькальд и его семья были целы и невредимы.

Самый первый и самый сильный толчок длился 1 минуту и 10 секунд. Толчки продолжались весь день и всю ночь, но уже гораздо меньшей силы, и прекратились только в четыре утра. Следует отметить тот факт, что здание тюрьмы пошло трещинами и грозило рухнуть, поэтому всех заключенных вывели наружу, но ни один не воспользовался всеобщим смятением и не сбежал.

В два часа ночи заработал долго молчавший телеграф и принес страшную весть: столица лежала в развалинах! Я тотчас же отправился к месту катастрофы и уже в четыре часа дня оказался в Маниле, где нашел своих друзей целыми и невредимыми, чему был несказанно рад. Но толчок и в самом деле был страшный, так что почти все большие здания либо оказались в аварийном состоянии, либо просто превратились в груды камня, в том числе и дома англичан.

На улице Эскольта были повреждены все дома, на улице Сен-Рок вообще не осталось ни одного целого строения, да и улица Холо, по словам местных жителей, выглядела ничуть не лучше, чем после землетрясения 1863 года, ибо на ней остались всего лишь два-три дома, да и в те заходить было опасно.

В городе, окруженном крепостной стеной, то есть в собственно Маниле, все дома без исключения лишились крыш, а храмы — колоколен, а те из них, что еще держались, были так повреждены, что непременно должны были вот-вот рухнуть. Колокольня кафедрального собора рухнула на соседний дом и снесла целый угол, так что можно было видеть накрытый для трапезы стол, за которым в час дня должны были собраться семь-восемь человек, но, к счастью, не успели.

На улицах рассказывали и смешные истории, например о том, как мужчины и женщины, находившиеся в момент толчка в бане, выскакивали на улицу в костюмах Адама и Евы[272]. По словам очевидцев, некоторые европейцы, проходившие в ту ужасную минуту по берегу реки Пасиг, бросились в мутноватую воду, отдав предпочтение жидкости, так как земля представлялась им в данный момент ненадежным убежищем. Все эти люди были хорошо и модно одеты, можно сказать, с иголочки, и, конечно, вымокли до нитки».

Вскоре стало известно, что из числа европейцев погиб только один человек, но вот среди китайцев и тагалов было около сотни жертв и около трехсот раненых.

«Все мои знакомые вскоре сумели справиться с душевным волнением, кроме доктора Пармантье, — писал Марш. — Он признался мне в том, что страх перед землетрясением все больше и больше обуревает его. Так происходит почти со всеми. Чем больше толчков пережил человек, тем больший страх, а вернее, ужас он испытывает перед этим явлением природы.

19 числа последовала серия незначительных толчков, и все преспокойно улеглись спать. 20-го, когда мы в 7 часов утра пили кофе, земля задрожала, дом заходил ходуном. «Спасайтесь! Скорее на улицу!» — крикнул кто-то. И все бросились во двор. Я последовал примеру моих друзей, но вдруг заметил, что господин Варломон-отец, мой любезный хозяин, исчез. Испугавшись, что с ним произошло какое-то несчастье, я вернулся в дом и заглянул в комнату. К моему изумлению, господин Варломон тихо и мирно спал под столом.

— Когда у тебя нет времени выскочить на улицу или спуститься на первый этаж, то самым разумным является залезть под стол, так как местные мастера делают очень крепкие и массивные столы. Таким образом ты спасешь свою голову от кусков черепицы, если рухнет крыша, — сказал он.

Едва почтенный мой хозяин закончил свое весьма разумное объяснение, земля опять задрожала, и теперь уже мы оба оказались под столом.

После полудня того же дня я находился в комнате на втором этаже вместе с двумя слугами и господином Полем Варломоном, старшим сыном моего амфитриона[273]. Мы были заняты очень важным делом: приводили в порядок мои коллекции. Вдруг мы ощутили сильнейший толчок, гораздо более сильный, чем 18 числа. Сами, мой кули, мгновенно исчез, испанец Педро полез под стол, а Поль закричал: «Бежим!»

Я выскочил на лестницу, но в ту же минуту увидел, как большие куски штукатурки отваливаются от стен и падают на ступени. Я отступил назад и, вспомнив утренний урок, последовал примеру Педро и залез под стол, чтобы переждать землетрясение. Толчки продолжались не более 45 секунд, но мне эти секунды показались вечностью. Прямо передо мной была стена, на которой образовались многочисленные трещины. Казалось, эта проклятая стена корчила мне гримасы и насмехалась надо мной. Да к тому же я видел, что поддерживавшая потолок балка грозит рухнуть в любую минуту. Воспользовавшись мгновеньем затишья, я все же бросился к лестнице и буквально слетел вниз. Когда я выскочил на улицу, толчки уже прекратились.

Мы отправились в город на разведку. Количество развалин удвоилось: все дома, что получили какие-либо, пусть даже незначительные повреждения 18 числа, сейчас рухнули.

Почти все китайцы, владельцы домов по улице Росарио, оказались погребенными под развалинами своих домов, так как они, бедняги, не пожелали покинуть свои жилища и оставить товары без присмотра. Китайцы поступили точно так же, как они поступают во время пожаров. Странное дело! В это почти невозможно поверить, но, по словам местных жителей, когда китайская лавка горит, то частенько приходится выбивать дверь и вытаскивать хозяев силой! Удивительное упрямство!

Казалось, все обитатели Манилы разом потеряли голову. Население в панике покидало город. Люди снимали комнаты в бедных крестьянских домах за сумасшедшие деньги. Некоторые семьи искали спасения на борту стоявших на рейде кораблей, некоторые — в качавшихся на реке лодках. Даже стоявшие в устье реки землечерпалки, несмотря на свой весьма непрезентабельный вид, служили убежищем для множества людей (народу там было, пожалуй, больше, чем они могли вместить).

В одиннадцать часов вечера наши хозяева заползли за свои противомоскитные сетки, пожелав нам доброй ночи. Погасив свет, я уже собрался было последовать их примеру, но пол вновь заходил ходуном. Толчок был ничуть не слабее, чем после полудня! В мгновенье ока все оказались на ногах и забились под аркады. Я чувствовал, как дом, один из самых высоких в Маниле, содрогается под действием колебаний почвы. По стенам словно пробегали судороги… Казалось, никогда уже они не будут стоять прямо… Но секунд через сорок все пришло в норму. В два часа ночи все мы заснули, и слабые толчки, продолжавшиеся почти до утра, нисколько нас не тревожили».

Шестнадцатого августа Марш вновь отправился в паломничество по острову Лусон. Везде ему в изобилии встречались следы ужасной катастрофы. От Манилы до Урданеты поселки и деревни подверглись страшным разрушениям. В местечке Маласика он заметил у ворот монастыря небольшой продолговатый ящик, обтянутый белой, голубой и розовой материей, в котором лежала аккуратно причесанная, нарумяненная кукла, одетая в разноцветные одежды. Марш подошел поближе… Увы! Кукла оказалась мертвой маленькой девочкой, которую родители оставили у ворот монастыря в ожидании той минуты, когда викарий[274] сможет прочесть над ней молитву. Вскоре пришел священник и совершил над девочкой последний обряд. И маленькая процессия с безутешными родителями и деревенским оркестриком во главе отправилась на кладбище.

Через какое-то время Марш покинул побережье и двинулся в глубь страны. Вскоре он оказался в районе, населенном жуткими дикарями и еще более отвратительными дикарками, которые походили то ли на китайцев и китаянок, то ли на малайцев и малаек, а быть может, на японцев и японок… Но, Боже мой! До чего же они были уродливы! Они украшали свои тела татуировкой, и то были настоящие произведения искусства. На коже этих созданий красовались диковинные узоры в виде змей, птиц и цветов. В моде были также и узоры, состоящие из причудливо переплетенных линий. Кстати, эти дикари, довольно безобидные и мирные, очень умело добывали золото, которое встречалось в горах, правда, в небольших количествах.

Перед сезоном дождей они выкапывали большую яму у крутого склона, а затем устраивали все так, чтобы произошел оползень. Начинались тропические ливни, и план дикарей воплощался в жизнь: масса земли обрушивалась в яму вместе с драгоценным металлом, который дикари отмывали после окончания сезона дождей. Таким образом они получали золото на сумму от ста до ста двадцати тысяч франков.

Марш совершил очень интересное путешествие к знаменитому вулкану Тааль, который во время землетрясения так пугал население провинции Батангас, к югу от Манилы. Однако, когда к вулкану приблизился Марш, он выглядел до странности мирным, хотя и продолжал грозно ворчать, так как его деятельность не прекращалась ни на минуту. Вдруг из жерла вулкана 1 июля взметнулись первые языки пламени, а 6-го и 7-го из кратера стали вылетать камни. 14, 17, 18 и 22-го июля горячие осколки уже можно было обнаружить в радиусе двух километров, а в день, когда произошло очередное землетрясение, вулкан внезапно успокоился, хотя над вершиной продолжал куриться дым.

Марш и его спутники поднялись по склону вулкана и заглянули в кратер, который представлял собой гигантскую впадину глубиной не менее двухсот метров, овальной формы, и протяженностью с севера на юг около пятисот метров, а с востока на запад — более тысячи метров. Внутренние склоны кратера были испещрены глубокими трещинами.

Вершина горы как снаружи, так и изнутри была покрыта толстым слоем беловато-серого пепла. Почти в самом центре кратера находилось маленькое озерцо, наполненное водой бледно-зеленого цвета, над которым постоянно курились испарения. Рядом с ним находилось еще одно озерцо меньшего размера. Оно было отделено от первого холмиком застывшей лавы, и вода в нем была желтовато-зеленоватой.

На юго-юго-западной стороне кратера зияли три огромные черные дыры, окруженные гигантскими валами из застывшей лавы. Они напоминали какие-то чудовищные, дьявольские колодцы с неровными, как бы изрубленными гигантским ножом краями черно-серого цвета. Один из этих «колодцев» и был жерлом вулкана, и из этой разинутой пасти дьявола поднимались столбы дыма.

Слева от гигантских дыр возвышался островерхий холмик метров в триста высотой. Его склоны испещряли тысячи трещин и глубоких борозд, откуда валил густой дым с едким запахом серы, и толстый слой этой желтовато-серой субстанции покрывал весь холм. В центральной части впадины, там, где находились два озера, земля во всех направлениях была изрезана глубокими расщелинами. Края их то и дело осыпались, и ходить там было очень трудно и опасно.

Марш долго созерцал сие величественное зрелище, в то время как один из его спутников делал наброски в своем альбоме. Затем неугомонный исследователь спустился по крутому склону, угол которого составлял 45°, метров на двести. Он почти бежал, но почва здесь была настолько рыхлой, что каблуки его вязли в пепле, что позволяло Маршу не скользить и не падать.

Предоставим слово самому Маршу:

«После полудня мы совершили восхождение по северо-западному склону вулкана, чтобы взглянуть на кратер с другой стороны. Когда мы оказались на самом гребне и собирались достать инструменты, чтобы приступить к изучению сего феномена, из центра озера взметнулся мощный фонтан, столб кипящей воды и серы. При этом мы услышали грозное клокотание, напоминавшее то, что издает сильно кипящее варево на кухне, но, разумеется, этот звук был в тысячу раз громче. Как только вода в озере забурлила, наши слуги и носильщики пустились наутек. Мы же застыли в немом восхищении. К несчастью, сей великолепный спектакль длился всего лишь несколько секунд. Вся масса воды рухнула в озеро, и оно вышло из берегов, а из жерла вулкана еще сильнее повалил дым…»

Проведя на Филиппинах три с половиной года, Марш ненадолго вернулся во Францию, но заскучал и вновь оказался в Маниле 14 января 1883 года. В ту пору все жители были потрясены обрушившимся на город несчастьем. На сей раз причиной всеобщего уныния и страха оказалось не землетрясение, а недавно пронесшийся над архипелагом ураган огромной разрушительной силы, а затем и поселившаяся среди развалин холера, сеявшая повсюду горе и смерть.

Тем не менее приняли Марша очень тепло и сердечно, и он смог приступить к своим исследованиям, будучи прекрасно обеспеченным продовольствием, боеприпасами и вообще всем необходимым не только благодаря вниманию со стороны местных властей, но и большой помощи частных лиц.

Марш, уже прекрасно изучивший Лусон, на сей раз отправился на остров Палаван, расположенный к юго-западу от Манилы. Это был довольно большой и длинный остров, протяженностью свыше пятисот километров, а к югу от него лежал остров Борнео (Калимантан).

В те времена Палаван служил своеобразным перевалочным пунктом для торговцев самыми различными товарами. Административным центром острова являлся городок Пуэрто-Принсеса, пребывание в котором нельзя было назвать приятным, так как поблизости располагались исправительные заведения, где отбывали свой срок воры и убийцы. Заключенные часто бежали с каторги, поэтому находиться в городке было небезопасно. Да и вообще жизнь в этом городишке, довольно жалком, была беспокойной. Как почти всюду на Филиппинах, в Пуэрто-Принсесе не было ни гостиницы, ни приличного ресторана. Марш же хотел устроить там свой «генеральный штаб» сроком не менее чем на год, поэтому он решил снять дом и поселиться в нем с двумя слугами, уроженцами северной части Лусона. Одного он возвел в ранг мажордома[275], повара и лаборанта, на второго же возложил обязанности охотника и носильщика. Марш обратился к руководству одного из исправительных заведений с просьбой предоставить в его распоряжение одного-двух каторжников из числа самых смирных, чтобы они помогли ему в весьма многотрудном деле изучения острова. Впоследствии же Марш имел много поводов раскаяться в этом своем решении.

Обеспечив себе все же необходимый минимум удобств, Марш приступил к изучению южной части архипелага. Иногда его отлучки были очень продолжительными, но из каждого похода он привозил с трудом добытые трофеи, которые на самом деле представляли собой настоящие сокровища.

Однажды Маршу крупно повезло: он убил птицу калао, еще неизвестную науке. Господин Устале, ассистент Музея естественной истории в Париже, которому выпала честь описать это творение природы, обессмертил имя славного путешественника и натуралиста, дав птице научное название Anthracoceros Marchei.

Калао — крупный представитель семейства птиц-носорогов и отличается от всех прочих пернатых клювом колоссальных размеров. Сей невероятный, фантастический орган, кажущийся очень тяжелым, на самом деле, напротив, чрезвычайно легок, ибо состоит не из плотной, а из губчатой, состоящей из множества мелких ячеек кости. Если бы дело обстояло иначе, то обладатель сего любопытного украшения не смог бы летать, так как тотчас же потерял бы равновесие.

Калао Марша отличается от прочих калао тем, что перья на крыльях у него черные, а на хвосте — снежно-белые. Над клювом у него имеется нарост беловато-желтого цвета, причем форма этого странного образования может быть различной, но все же чаще всего напоминает перевернутую лодочку. Эта занятная птица редко встречается в единственном числе, так как живет обычно в стае. О своем приближении или о своем присутствии калао извещают всех издалека: их крики, похожие на хриплое мычание, многократно усиливаются эхом и разносятся над лесом, так как птицы эти чаще всего рассаживаются на вершинах самых высоких деревьев. Летают они довольно тяжело и неуклюже, а когда опускаются на землю, то подпрыгивают, как вороны. Калао вьют гнезда высоко в горах, в дуплах толстых старых деревьев. Дупло они выдалбливают сами, используя свой клюв в качестве очень удобного строительного инструмента, но делают это только в том случае, если не находят уже готовое дупло.

Дно своего жилища они выстилают травой и самыми тонкими, самыми нежными веточками, а затем самка откладывает яйца. Калао относятся ко всеядным птицам, поэтому в их меню входят различные фрукты, зерна растений, насекомые и даже мелкие млекопитающие, такие как крысы, мыши и так далее.

Коллекция Марша пополнялась быстро. Он приносил убитых животных домой и делал чучела, так что вскоре его жилище стало напоминать настоящий Ноев ковчег[276]. Марш старался ловить самых редких животных и птиц живьем; он пытался содержать их в клетках, чтобы доставить во Францию, но, к несчастью, в большинстве случаев бедные пленники в неволе погибали. С присущей ему ловкостью Марш делал новые чучела, утешаясь тем, что в таком виде животное будет гораздо легче доставить на родину.

Кроме усталости от весьма нелегких путешествий и болезней, которые Марш рисковал подхватить в этих краях, отличавшихся крайне нездоровым климатом, поджидали его и другие неприятности. Если кто-то представляет себе жизнь исследователей и первопроходцев в розовом свете, то, быть может, следующий случай из практики знаменитого натуралиста поможет развеять эти иллюзии:

«Однажды, когда мы возвращались из похода, мой охотник Мариано принес мне красивую змею, называемую на местном наречии даум-палайе. Змея обвилась вокруг толстой палки, и мне показалось, что она спит. Я был очень рад этому приобретению и решил поскорее поместить редкое земноводное в спирт.

Я осторожно снял змею с палки, взял ее левой рукой за голову, а правой — за туловище и приготовился поместить в жестяную банку со спиртом, которую держал Мариано. Я попросил слугу как можно скорее закрыть банку крышкой, как только наш трофей окажется внутри.

В ту минуту, когда я выпустил змею из рук и бросил ее в жидкость, Мариано, испугавшись, как бы рептилия не выскочила, поторопился и накрыл крышкой не только змею, но и мою руку. Злобное создание пробудилось и не преминуло воспользоваться оплошностью Мариано: ядовитые зубы впились в мою руку. Я тотчас же сунул руку в спирт, чтобы продезинфицировать рану, затем сделал надрез на месте укуса и капнул туда несколько капель карболовой кислоты.

Мой охотник в это время всячески меня утешал, на свой лад, разумеется: «Знаешь, господин, это плохой укус. В наших краях все, кого укусила даум-палайе, умирают через два часа. Знаешь, господин, дело-то плохо. Лекарства-то от ее укусов нет. Верно говорю, человек умирает через два часа…»

И пусть мой любезный читатель не подумает, что всю эту тираду Мариано произносил с волнением и беспокойством в голосе. Нет, все говорилось совершенно спокойно, даже равнодушно, как будто не обо мне шла речь. Сделав перевязку, я сказал Мариано, что он может быть спокоен, так как я не умру. Затем я пошел к себе, лег и вытянул руку, чтобы замедлить циркуляцию крови. Вскоре я заснул.

Проснувшись часа через три, я обнаружил, что все мои люди либо спят, либо сидят и курят. Ни один не пошел на охоту, так как все они считали, что я непременно умру и охотиться теперь не имеет смысла. Мой охотник Мариано изумленно уставился на меня, а затем умоляющим голосом произнес: «Дай мне это лекарство, господин, дай!»

— А зачем тебе? — спросил я.

— А затем, что я впервые в жизни вижу, что человек, укушенный даум-палайе, не умер, хотя уже прошло куда больше двух часов!

Ну что с ним было делать? Я подарил Мариано бутылку с карболовой кислотой, и все мои люди со спокойной душой отправились на охоту.

Следует сказать, что укус этой змеи действительно очень опасен и обычно влечет за собой смерть, но у меня рана была очень неглубокой, змея успела лишь слегка повредить кожу. Я принял энергичные меры и, наверное, именно прижигание карболовой кислотой спасло меня. Непосредственная опасность миновала, но, однако, в течение трех-четырех дней рука у меня была как бы онемевшей и двигалась с трудом».

Пережив весьма неприятные минуты, Марш стал чуть более осторожен, но, подхватив дизентерию, был вынужден две недели провести в полнейшем бездействии, лежа в постели. Едва встав на ноги, Марш вернулся в Манилу, чтобы поместить свои драгоценные коллекции в безопасное место. Он нашел весь город в страшной тревоге и печали, вызванной гибелью двух офицеров, убитых среди бела дня прямо на улице фанатиками-мусульманами, которых испанцы очень опасались с тех самых пор, как завладели островом[277].

Несчастные офицеры пренебрегли простейшими мерами предосторожности и пали жертвами подлых убийц, не оказав сопротивления. Они спокойно сидели перед лавочкой какого-то китайца, читали письма от родных и в эту минуту были убиты. Одному из них снесли голову мгновенно, так что он даже не понял, что случилось. Второй сумел заслониться рукой, и убийца тотчас же отрубил ее, а затем нанес еще один удар и добил жертву. Военный врач, находившийся рядом с офицерами, хотя и был безоружен, смог уцелеть благодаря своей безумной отваге, так как сам, первый, бросился на противника. Бедняга спас свою жизнь, но из этой схватки вышел одноруким и с лицом, изуродованным чудовищными шрамами, которые остались после ударов криса.

Услышав душераздирающие крики «Мавры! Мавры!», тотчас же прибежали солдаты и вооруженные тагалы. Они прикончили трех бандитов на месте, но офицеров спасти уже было нельзя.

Однажды, охотясь в дебрях острова Балабак[278], Альфред Марш увидел очень странное и милое животное, совершенно не встречавшееся на Лусоне. То была грациозная маленькая кабарга Tragulus kanchil[279]. Следует сказать, что животное это обитает на Малаккском полуострове, в Кохинхине[280] и на Пуло-Кондоре[281], видом своим напоминает крошечного оленя. Прелестная головка самца бывает украшена очень тонкими, длинными и острыми рожками. Самочка всегда меньше самца. Охота на этих редких и пугливых животных очень трудна, в особенности если у охотников нет собак. У кабарги очень хороший слух, и при малейшей опасности малютки спасаются бегством. Они столь малы, что охотник, не разглядев, может принять бегущее животное за крысу, а бегают они так быстро, что исчезают прежде, чем человек успевает вскинуть ружье и прицелиться.

Обитатели острова Балабак обычно ловили этих милых крошек, устраивая ловушки. В конце концов Маршу удалось приобрести одного живого самца, но он очень скоро погиб в неволе, так как жестоко поранился о прутья клетки, пытаясь вырваться на свободу.

Туземцы смогли поймать для Марша одну очень редкую и красивую птицу, Polyplectron Napoleonis, или шпорника. Самец поражает любителей пернатых своей красотой, так как оперение у него точно такое же, как у павлина, но размером шпорник не больше фазана, что ему отнюдь не вредит.

Практически все тельце у него ярко-зеленого цвета с металлическим отливом. На хвосте, как у павлина, расположен целый ряд глаз неописуемой красоты. Головка у шпорника зеленая с белыми пятнышками. Название же свое он получил из-за того, что для защиты от врагов с гордостью носит на лапках двойные шпоры, которыми может наносить весьма чувствительные удары.

Маршу раздобыли редкий экземпляр этой птицы, но он тоже недолго прожил в неволе.

Находясь на острове Тапуль[282], Марш воспользовался случаем и принял участие в ловле моллюсков, называемых тридакнами, из раковин которых делают кропильницы для богослужений. Эти раковины достигают просто фантастических размеров. Местные жители уверяли Марша, что изредка попадаются даже экземпляры до двух метров длиной.

Обитают эти удивительные моллюски на коралловых отмелях, и рыбаки высматривают их, пристально вглядываясь в толщу воды. Наконец они замечают это восхитительное творение природы, неподвижно лежащее на дне и вроде бы сросшееся с окружающими его звездчатыми кораллами. Тогда кто-нибудь из охотников за раковинами ныряет, поднимает свою находку со дна и выныривает на поверхность, держа добычу на вытянутых руках, а его собратья принимают драгоценный трофей и бережно укладывают его на дно лодки.

Точно так добывали раковины и во времена, когда остров посетил Марш, причем целью охоты была не только сама добыча будущих кропильниц, но и пополнение запасов. Дело в том, что мясо этих гигантских моллюсков хотя и несколько жестковато, но все же вполне пригодно в пищу, так как обладает довольно приятным вкусом.

Разумеется, мясо моллюска выглядит не слишком аппетитно, ибо оно отличается зеленоватым цветом, да к тому же испещрено многочисленными желтыми и черными разводами, но тагалы, для которых главным аргументом является полный желудок, с удовольствием ели и едят мясо тридакны.

Вот что рассказывал сам Марш:

«Мы выловили около дюжины моллюсков, из коих самый маленький имел около восьмидесяти сантиметров в длину. Ловцы положили раковины на берег, и вскоре огромные створки раскрылись. Мой охотник Мариано, уроженец внутренних районов Лусона, ничего не знал о море и его обитателях, но был большим гурманом. Поэтому он тотчас же явился взглянуть на диковинные трофеи, как только ему сказали, что мясо моллюсков съедобно. Мариано направился к самой большой раковине и сунул руку внутрь, чтобы потрогать невиданное животное или оторвать кусочек плоти. К счастью, один из ловцов вовремя заметил, как неразумно поступил Мариано, и успел оттащить его от раковины, так как ее створки уже собирались сомкнуться. В результате моллюск непременно сломал бы бедняге руку, а тот даже не подозревал, какой опасности только что подвергался. Сначала Мариано с недоверием отнесся к объяснениям рыбаков, но пришел в ужас, когда один из них решил доказать свою правоту и ткнул довольно толстой палкой в складчатую плоть моллюска. Створки сомкнулись, и щепки упали на песок!»[283]

В один из дней все тот же Мариано сообщил Маршу, что на опушке леса находится змея, проглотившая целого быка. Марш усомнился в правдивости сообщения слуги, так как тот вообще был склонен иногда приврать, но приказал доставить змею к себе в лагерь. Примерно через час он увидел, что к лагерю приближается крестьянин, который гонит храпящего от страха буйвола. Испуг бедного трудяги был вполне понятен: у него на шее болталась веревка, другим концом обвивавшая шею чудовищной змеи. Это был огромный питон, метров семи в длину и толщиной не более сорока пяти сантиметров, но вот живот рептилии был неправдоподобно раздут.

Змея как раз переваривала свою добычу, поэтому туземцы поймали ее безо всякого труда, к тому же ничем не рискуя. Марш приказал вытянуть змею в длину и закрепить ее голову и хвост, привязав к деревьям. Затем он сделал большой надрез на шее питона, сломал ему позвоночник при помощи молота и зубила, чем сделал его совершенно безопасным. Потом он вскрыл брюшную полость змеи и, к своему великому удивлению, извлек оттуда ну, быка не быка, но маленького теленка, двух-трех месяцев от роду. Разумеется, все это выглядело весьма непривлекательно, но Марш был до крайности поражен возможностями змеи.

В ходе путешествия на остров Дибатак[284] Марш опробовал новый способ передвижения, и нельзя сказать, чтобы он был им очень доволен, но другого выбора у него в то время не было. А заключался этот способ в езде на буйволе. Конечно, буйвол очень неудобен в качестве верхового животного со всех точек зрения, так как у него слишком широкая спина, чтобы можно было сидеть на нем верхом, а кости позвоночника у него выпирают так, что сие неудобство не может скрыть даже сложенная вчетверо попона. Наилучшим способом путешествовать на этом пузатеньком и довольно нервном животном было усесться боком, то есть как великосветская амазонка[285], и в таком положении можно было выдержать час или два. Но когда человек вынужден проводить на буйволе целый день, то он чувствует себя к вечеру совершенно разбитым и не может потом сидеть в течение нескольких дней.

При этом способе верховой езды не использовали стремена, а пользовались только поводьями, да и те были простой веревкой, прикрепленной к кольцу в носу буйвола. Поступь у животного столь же тяжела, как у слона, но тряска на нем гораздо сильнее, да и синяки после такой поездки оставались весьма болезненные. Одним словом, все это напоминало бесконечную килевую качку и превращало путешествие в жестокую пытку. К тому же животные иногда проявляли поразительное упрямство: они шли вперед, когда им было угодно, но порой вдруг начинали упираться и даже пятиться задом, словно строптивые ослы. Частенько у них возникало желание освежиться, и, когда им в голову приходила такая идея, они бросались в воду или начинали валяться в грязи, не обращая ни малейшего внимания на крики несчастного седока, вынужденного волей-неволей принимать сию отвратительную ванну. Напрасно погонщики лупили животных по бокам, те прекращали свое милое занятие только тогда, когда считали это нужным.

Свое пребывание на островах Океании Марш завершил посещением островов в море Сулу, совсем недавно завоеванных Испанией, а потому еще не до конца умиротворенных. Действительно, аннексия этой территории завершилась лишь 11 марта 1877 года, когда Англия, Германия и Испания подписали протокол, по которому за Испанией признавалось право завладеть группой мелких островов в море Сулу и самим островом Кагаян-Сулу.

Марш отмечал, что население малых островов настроено гораздо более мирно, чем обитатели самого острова Кагаян-Сулу. Например, на островке Сиасси, где он провел некоторое время в самой гуще туземцев, можно было даже ходить без оружия. Местные жители были скорее пугливы и робки. К тому же они не отличались слишком большой решительностью в отличие от ярых фанатиков с Кагаян-Сулу.

Как всегда неутомимый и жадный до впечатлений, отважный исследователь посетил почти все острова и островки архипелага, изъездив самые крупные вдоль и поперек, существенно пополнил свою коллекцию и в конце концов стал подумывать о возвращении на родину, где он так долго не был.

Перед отъездом Марш обратился с письмом к испанским колониальным властям, в котором высказал им свою величайшую благодарность за неоценимую помощь в течение шести лет, что он провел на этой благодатной земле. Особо отмечал Марш необычайную благосклонность, так облегчившую ему выполнение столь тяжелой и ответственной миссии, со стороны его превосходительства генерал-губернатора Филиппин Хоакина Ховельяра. Он также от всей души благодарил за помощь полковника Паррадо и капитана II ранга Канга-Аргуэльеса, а вместе с ними и всех знакомых офицеров сухопутных войск и военно-морского флота, к которым ему приходилось обращаться с различными просьбами во время странствий по островам.

Двадцать восьмого февраля 1885 года Марш прибыл в Сингапур. Затем он отправился в Пном-Пень и Сайгон, чтобы забрать адресованные ему письма, и 25 апреля прибыл в Марсель, совершив очень приятное и спокойное плавание на борту французского судна.

ГЛАВА 11

ЖЮЛЬ ГАРНЬЕ

Хотя господин Жюль Гарнье посетил Новую Каледонию двадцать восемь лет тому назад, я все же предпочту поведать вам о путешествии горного инженера, наделенного незаурядным талантом литератора, а также обладавшего обширными знаниями во многих науках, так как он получил прекрасное образование. Воспоминания Гарнье о пережитом во время путешествий написаны очень искренне, они легко читаются, так как довольно кратки и не перегружены лишними деталями.

Военно-морской министр поручил Жюлю Гарнье провести геологические изыскания на Новой Каледонии с целью разведки ее природных ресурсов, в основном, разумеется, полезных ископаемых. Он прибыл на Новую Каледонию в 1863 году. Эти земли стали французским владением лишь за десять лет до прибытия Гарнье, и объявил их собственностью Франции в 1853 году капитан I ранга Тарди де Монтравель. В 1863 году Новая Каледония переживала довольно трудный период, когда там в муках зарождались новое общество и новые отношения.

Гарнье с жаром принялся исследовать остров. Все казалось ему здесь странным и удивительным: пейзажи, рельеф местности, предметы обихода, животные, люди, слова, обозначавшие новые понятия и реалии. Теперь-то многое из того, что так поражало Гарнье, для нас является делом привычным и само собой разумеющимся, но, даже если что-то в воспоминаниях исследователя покажется нам старомодным и смешным, мы не должны забывать, что он был первым, кто посетил и описал эти земли, столь хорошо изученные в наши дни.

Один из первых колонистов, господин Жубер, взял Гарнье под свое покровительство и поселил его в своем доме.

Вскоре отважный инженер погрузился в исследование жизни обитателей острова и очень быстро ознакомился с нравами, обрядами и языком канаков, коренных жителей Новой Каледонии.

«Кожа у канаков не черная, а коричневая, как шоколад, — писал Гарнье. — У них сильно выдающиеся скулы, толстые носы, прямые или чуть курносые, с большими подвижными ноздрями. Глаза у них черные, налитые кровью, что придает их взгляду выражение свирепости. Они высоки ростом, крепкие, с хорошо развитой мускулатурой. Эти люди отличаются большой ловкостью и выносливостью. Зубы у них длинные, белые, широкие и очень крепкие. Они как бы постоянно что-то яростно жуют, и эти движения заставляют заподозрить их в каннибализме. На самом деле это так и есть, ибо канаки поедают себе подобных.

Представители обоих полов украшают себя татуировкой, но в большей степени привержены такому способу наведения красоты на океанийский лад женщины. Для того чтобы стать красивыми, бедняжки с поразительной стойкостью и терпением, безо всяких колебаний позволяют втыкать себе в кожу острые травинки, которые их товарки затем поджигают. На шоколадных телах появляются болезненные ожоги, а потом, когда опухоль спадет, из шрамов образуется определенный узор.

Мужчины носят бороды, но некоторые бреются, оставляя усы и крошечную бородку, чтобы походить на офицеров и солдат морской пехоты. Разумеется, проделывают они это без мыла и бритвы. Инструмент Фигаро заменяет осколок бутылочного стекла; в качестве зеркала служит лужа, куда специально кладут банановый лист. И вот уже достойный всяческого уважения канак начинает в высшей степени старательно сдирать кожу со щек.

Канаки употребляют в пищу ямс, таро, батат, бананы, кокосы, сахарный тростник, папайю, большое количество рыбы и моллюсков, а при особых случаях и человеческую плоть».

Да, вот такой маленький, славненький грешок существует у канаков до сих пор, и мясо себе подобных они предпочтут любому другому, даже самому изысканному яству. И ничто не помогает: ни увещевания, ни запреты священников, ни угроза строгого наказания, ни даже возможность отлучения от церкви.

Известно, какой необычный ответ дал один канак увещевавшему его епископу:

— Быть может, это и плохо — есть людей, как ты говоришь. Но не говори, что это невкусно, ибо ты солжешь!

Рассказывают еще историю про канака, у которого было две жены. Он пожелал принять христианство. Ему сказали, что католическая вера категорически отрицает и осуждает многоженство, а потому он будет крещен тогда, когда у него будет только одна жена. Канак покинул дом священника с видом человека, принявшего какое-то важное решение, и вернулся через неделю. Он заявил, что отныне будет довольствоваться только одной женой, и потребовал, чтобы над ним совершили обряд крещения.

— А что же сталось с твоей второй женой? — спросил миссионер.

— Я ее убил и съел… Хорошая была женщина… и очень вкусная, — чистосердечно признался канак, пребывая в твердом убеждении, что не совершил ничего дурного.

Когда колонизаторы делали свои первые шаги по острову, стычки между европейцами и канаками случались часто. Иногда целые отряды первопроходцев попадали в засады. Дикари окружали белых и убивали с невероятной жестокостью. Затем на канаков обрушивались ужасающие репрессии, которые влекли за собой новые убийства. В конце концов все же заключался мир, и канаки приходили в лагеря колонистов, чтобы получить работу. Обычно их использовали на самых тяжелых работах, а именно на расчистке лесных участков под будущие плантации. Вражда, казалось, была забыта, но… перемирие бывало недолгим, до следующей враждебной выходки туземцев.

Хотя путешествовать по дебрям Новой Каледонии было делом вовсе не безопасным, Гарнье смело устремился в неведомую страну. Он углубился в джунгли в сопровождении проводника и верного пса Сулука, хорошего друга и страстного охотника, при помощи которого исследователь добыл немало ценных трофеев.

Сулук заслужил благодарность своего хозяина уже тем, что выследил и поймал никогда не виданную Гарнье птицу под названием кагу́[286], не причинив той ни малейшего вреда. Кагу́ — большая насекомоядная птица, которая водится только на Новой Каледонии. Она легко поддается приручению и одомашниванию. Даже дикие особи очень доверчивы и охотно подходят к жилищам человека, а затем заходят внутрь и, к великой радости хозяев, освобождают их от всяких вредных насекомых. Оперение у кагу пепельно-серого цвета с рыжеватыми подпалинами. Изящную головку украшает прелестный беловато-сероватый хохолок. Клюв у кагу красный, длинный, острый и очень крепкий. Глазки у этой птицы ярко-красные, очень ясные и прозрачные, с угольно-черным зрачком. И наконец, крылья кагу, снабженные длинными перьями, образуют настоящий чудесный веер, когда птица начинает ими хлопать или расправляет их. Этот «веер» украшают концентрические кольца белого, рыжеватого и серого цвета. Хвостик, нижняя часть крыльев и брюшко птицы покрыты длинным шелковистым пухом, серовато-черным и чуть волнистым, очень похожим на страусиный. Это — нечто среднее между настоящим пухом и пером. Кагу невелики ростом, от тридцати пяти до сорока пяти сантиметров (от головки до лапок), но, будучи размером с курицу, они гораздо более грациозны, так как тела у них более вытянуты. У кагу довольно длинные и сильные ноги, ярко-красные, с большими крепкими пальцами, снабженными толстыми и острыми когтями.

Прежде чем Новая Каледония стала местом ссылки, отвратительным вместилищем всех самых гнусных преступников, каких только рождала земля, там появились колонисты. В начале 1863 года губернатору пришла в голову мысль осуществить попытку организовать совместное хозяйство силами многих людей. Он отправил в долину реки Яте, отличающуюся необычайным плодородием, группу из двадцати человек. Среди колонистов были механик, два жестянщика, два кузнеца, каменщик, два горнорабочих, пекарь, плотник, кровельщик, два мастера-кирпичника, шорник, слесарь и даже торговцы писчебумажными товарами и галантереей. С ними отправились и две женщины, решившие разделить участь своих мужей.

Этому странному сообществу людей, из коих только двое мало-мальски смыслили в сельском хозяйстве, был выделен участок земли в триста гектаров. Правительство выдало им также крупный аванс на закупку птицы, скота, семян и сельскохозяйственного инвентаря. Работа пошла ни шатко ни валко. И так продолжалось целый год. Затем колонисты стали подозревать друг друга в неблаговидных поступках, перессорились и даже воспылали взаимной ненавистью. Они были вынуждены расстаться. Все они не только потеряли те немногие деньги, что у них были, но еще и оказались в долгах.

Два года спустя, в 1866 году, в этот чудесный край доставили первых мерзавцев-каторжников, которые надолго отравили благословенный воздух острова своим гнусным дыханием. Они проводили время в полнейшей праздности (и это на языке чиновников называется тяжким бременем наказания за уголовные преступления!).

Несмотря на то, что существовала реальная угроза повстречать совсем еще диких канаков, непривычных к виду европейцев и по сию пору настроенных крайне воинственно, Гарнье в силу возложенных на него обязанностей был вынужден забираться в самую глушь, где порой ему волей-неволей приходилось вступать в контакт с туземцами. Гарнье очень прилежно изучал их нравы, обряды, привычки и язык и одним из первых сообщил весьма интересные сведения об этом народе. Он первым собрал данные и представил правительству прискорбный документ, в котором говорилось, что канаки вырождаются и вымирают.

Гарнье осуждал и отвергал те методы, которые обычно применяли по отношению к местному населению своих заморских владений англичане. На сей счет он высказывался весьма определенно:

«Я считаю, что для дальнейшего процветания нашей колонии было бы полезно позаботиться об этих несчастных дикарях. Это необходимо сделать и с точки зрения гуманности. К тому же канаки вполне заслуживают того, чтобы мы проявили к ним участие и нашли способ оградить этот народ от полного и неминуемого исчезновения.

Прежде всего следует обратить внимание на то, как и почему канаки умирают. А умирают они практически по одной-единственной причине: во время сезона дождей, в феврале — марте, многие заболевают сильнейшим бронхитом. Каждый больной обвязывает себе бедра сухой лианой, забирается в свою жалкую хижину и ждет, когда придет его смертный час, среди вредных насекомых и клубов дыма от очага. У всех больных почти тотчас же пропадает аппетит, они ничего не едят и постепенно доходят до ужасающей худобы, а их бронзово-шоколадная кожа как бы выцветает, становится сероватой и тусклой.

Время от времени каждого больного посещает местный лекарь. Почти всегда сию роль играет отталкивающего вида старикашка или поразительно уродливая старуха. Этот, так сказать, врачеватель устраивает несчастному пациенту обильное кровопускание в области головы, лопаток и ног. Затем знахарь укладывает больного на спину и начинает растирать ему грудь, причем это растирание превращается в настоящую пытку, которую бедняга переносит безо всяких жалоб, хотя его вылезающие из орбит глаза и обильный пот на искаженном от боли лице ясно свидетельствуют о том, какие муки он испытывает. Лекарь продолжает делать массаж, от которого у пациента трещат ребра, и останавливается только тогда, когда сам окончательно выбьется из сил. После этого лечение переходит в завершающую фазу, заключающуюся в том, что пациент должен проглотить большую порцию настойки из целебных трав.

Однако вопреки всем стараниям лекаря чаще всего желудок больного перестает работать, и смерть наступает через двое-трое суток после того, как несчастный почувствовал себя плохо и перестал принимать пищу. Раньше, несколько десятков лет назад, сородичи заболевшего отсчитывали три дня с того момента, как он отказался от еды, и если он по-прежнему не мог (или не хотел) есть, то его убивали, а затем с почестями хоронили. Следует сказать, что сами умирающие никогда не просили пощады или отсрочки, а даже торопили свою кончину, настолько стоически они относятся к смерти».

Однажды, проходя по деревне, Гарнье заметил сидевшего у выхода в хижину юношу. Это был уже не человек, а обтянутый сероватой кожей скелет. Бедняга, знавший инженера, робко попросил у Гарнье немного табаку.

— Но ты нездоров… Ты плохо выглядишь… Курение тебе повредит… — заметил Гарнье.

— О господин, это не для меня! Я умру, наверное, дня через два…

Так все и случилось: несчастный умер на исходе второго дня. Гарнье часто расспрашивал канаков о том, откуда взялась эта страшная болезнь, уносившая столько жизней, и все они в один голос утверждали, что ее завезли в эти края белые. Один из туземцев, вождь с маленького островка Уэн, рассказывал, что двадцать пять лет назад, когда у острова появились первые английские каботажные суда[287], деревня, в которой жил его отец, практически опустела, так как все жители вымерли от этой страшной болезни. Те, кто пережил ужасное бедствие, покинули родную деревню и переселились на другой конец острова.

Врачи военно-морского флота всерьез озабочены тем, что эта жестокая болезнь беспощадно косит туземцев и они могут просто исчезнуть с лица земли, а в результате наша колония лишится местного населения, что весьма нежелательно.

Медики внимательно изучили множество случаев и не нашли сколько-нибудь серьезной причины возникновения болезни, а потому вынуждены были удовлетвориться наличием нескольких гипотез, которым можно легко найти как подтверждение, так и опровержение[288].

«Канакам совершенно незнакомо чувство страха перед смертью, — писал Гарнье. — Их представления о мире — это представления большого наивного ребенка, но они от этого нисколько не страдают. Канаки предпочитают как можно меньше работать, так как потребности их очень невелики, и работают они только для того, чтобы раздобыть некоторые предметы роскоши, ставшие для них необходимыми: европейскую одежду, лакомства, безделушки, служащие им украшениями, табак.

Все остальное время канаки бродят где им вздумается, свободные, словно дикие животные, с которыми их роднит пугливость и желание ни от кого не зависеть. Когда же канаками овладевает желание повеселиться, начинается настоящая оргия[289], которую либо предваряет, либо завершает убийство одного или двух из них, а то и целая бойня. Иногда канаки по любому поводу, а то и вовсе без повода предаются бешеным пляскам.

Этот национальный танец, под названием пилу-пилу, в прежние времена всегда исполнялся на празднествах, во время которых канаки предавались радостям каннибализма. Теперь же подобными увеселениями сопровождаются дни окончания сбора урожая, а также похороны какого-нибудь высокопоставленного лица или рождение сына вождя. Такими же плясками встречают и государственных чиновников.

В этих шумных увеселениях принимают участие и мужчины и женщины, но по отдельности. Мужчины, абсолютно голые, встают в круг или выстраиваются в затылок друг другу. Скулы, веки и брови у них выкрашены синей или красной краской, а в волосы воткнуты разноцветные перья и веточки с листьями. Грудь у каждого танцора вымазана жиром и охрой, в руках у него зажат топор или палица или просто толстая палка с султаном из белых перьев на конце.

Мужчины движутся по кругу, ритмично стуча по земле своими грозными орудиями убийства, затем ненадолго останавливаются перед вождем или важным гостем и преподносят ему свои дары: фрукты, кокосовые орехи, бананы, ямс, рыбу. Если деревню посетил губернатор, то ему преподносят белого петуха и оружие. За этими дарами, которые как бы символизируют полное подчинение гражданскому или военному лицу, следует еще одно приношение: привязанная за ноги к бамбуковой палке молодая свинка.

Обычно гость в свой черед одаривает гостеприимных хозяев одеждой, тканями, табаком и деньгами, а также животными, которых тотчас же убивают, чтобы после плясок устроить пир.

Затем начинаются собственно танцы, сопровождаемые звуками туземных флейт и ритмичным похлопыванием по полым кускам бамбука. Какие неописуемые прыжки и движения выделывают танцоры! Как резко выбрасывают они руки в разные стороны! Как дергаются их бедра и ноги! Какие гримасы они корчат! И делают они эти судорожные движения, подчиняясь определенному ритму, выполняя дичайшие прыжки почти одновременно, с поражающей воображение точностью!

Время от времени из трепещущих от возбуждения грудей вырывается ужасающий вопль. Он разносится над деревней и лесом и постепенно замирает вдали. И эти безумные упражнения, сопровождаемые звериным ревом, длятся до тех пор, пока танцоры не начнут обливаться потом, на губах у них не выступит пена и они не повалятся на землю без сил…»

Прежде чем закончить это довольно краткое описание замечательного путешествия господина Гарнье, нам надо еще поговорить о растении, чье название будет непременно многократно звучать в беседах жителей Новой Каледонии и тех, кто там побывал.

Растение это на местном наречии называется ниаули, оно произрастает только на Новой Каледонии и является для этого края тем же, чем эвкалипт для Австралии. Его присутствие придает местным лесам свой особый колорит. Это растение всегда поражает путешественников, когда они видят его впервые.

Ниаули (Melaleuca viridiflora) встречается на Новой Каледонии повсеместно: в долинах, на склонах холмов и даже высоко в горах, среди скал. Его неровный, искривленный, перекрученный ствол отдаленно напоминает ствол оливкового дерева. Кора у него грязно-белого цвета, что заставляет вспомнить какую-нибудь засаленную тряпку. От ствола во все стороны торчат корявые ветки с мелкими темно-зелеными листочками. Ниаули поразительно живуче и убивает все другие виды растений, которые растут рядом. Молодые побеги в изобилии появляются повсюду, и оно давным-давно завоевало бы весь остров, если бы время от времени огонь не уничтожал густые заросли, а также если бы колонисты не употребляли его для различных нужд.

Следует сказать, что древесина этого растения ценится довольно высоко, так как употребляется и краснодеревщиками при изготовлении дорогой мебели, и каретниками для производства экипажей, и плотниками для оконных рам, а также в судостроении и вообще там, где требуется особо крепкая древесина, ибо ниаули почти не поддается гниению даже в воде.

Кора этого растения представляет особый интерес: она образована из крохотных, очень тонких и прозрачных концентрических пластинок, наложенных одна на другую. Можно без особого труда отделить эти пластинки одну от другой. Из сырой, необработанной коры, снятой с дерева большими кусками, делают не пропускающую воду дранку для покрытия крыш. В некоторых домах внутренние стены комнат покрывают полосками коры с пластинками, толщиной не превышающей толщины огуречной шкурки.

Что же делает древесину ниаули столь стойкой против гниения, а ее кору — непромокаемой? Некая клейкая субстанция, то есть смола, пропитывающая и кору, и древесину. Наличие этой смолы позволяет древесине очень хорошо гореть, вот почему ветви этого дерева обычно служат канакам и даже бедным колонистам факелами.

Короче говоря, ниаули является на Новой Каледонии самым почитаемым и высокоценимым растением, хотя выглядит довольно неказисто.

Скажем еще несколько слов относительно питания местных жителей. В прибрежных водах водится много очень вкусной рыбы, и островитяне воздают дарам моря должное. Однако следует остерегаться употреблять в пищу незнакомые виды, так как они могут оказаться ядовитыми, причем до такой степени, что приводят неосторожных рыболовов к гибели. Мало того, даже самые безобидные и самые вкусные рыбки могут в определенный период года стать несъедобными и очень опасными, как, например, сардины. Однажды пять матросов с американского судна погибли, поев сардин.

Гарнье стал очевидцем массового отравления рыбой, правда не имевшего столь печальных последствий, так как никто не умер. 8 сентября 1866 года члены экипажа сторожевого корабля «Марсо» занялись рыбной ловлей неподалеку от деревушки Канала. Они поймали довольно крупную рыбину, именуемую на местном наречии бекуной, длиной в полтора метра и весом в двадцать фунтов. В водах Тихого океана эта рыба водится в довольно больших количествах, особенно вблизи островов, и ценится очень высоко за то, что мясо у нее чрезвычайно нежное и вкусное. Команда «Марсо», обрадованная таким трофеем, устроила небольшой пир, где главным блюдом, конечно, была поджаренная рыба. Все поужинали с большим аппетитом и улеглись спать. Однако ночью двенадцати участникам пира (из тринадцати) стало плохо: у них отчаянно болело все тело, наблюдался общий упадок сил, к тому же страдания усиливались еще и тем, что тела несчастных покрылись странной сыпью и у больных начался страшный зуд. Все говорило об отравлении, но предпринятые врачом меры смогли исправить положение.

Незадолго до своего возвращения на родину Гарнье принял участие в карательной экспедиции, отправившейся из Нумеа для того, чтобы отомстить за гибель моряков военного корабля «Королева островов» и одномачтовой яхты «Секрет», убитых и съеденных канаками.

К сожалению, то были не последние жертвы кровожадных дикарей. Список французов, столь печально окончивших свои дни на Новой Каледонии, довольно длинен…

ГЛАВА 12

Доктор Монен. — Господин Робержо.

После Новой Каледонии мои читатели, надеюсь, с удовольствием познакомятся с группой небольших островов, которая является как бы естественным дополнением наших заморских владений, где отбывали каторгу преступники. Это Новые Гебриды. Эта земля должна была бы быть французской, если бы не бесконечные нападки и придирки со стороны Англии. Политику Соединенного Королевства, весьма ревниво относящегося к распространению французского влияния на острова Океании, а также к увеличению колониальных владений Франции, иначе как мелочной не назовешь. В результате проводимой англичанами политики Франция до сих пор не может установить свое господство на Новых Гебридах и вынуждена довольствоваться тем, что эти земли являются ее протекторатом[290].

После объявления в 1843 году острова Таити французским протекторатом Англия стала чинить препятствия распространению французского влияния на так называемые Подветренные острова (часть островов Общества). Точно так же повел себя Форин Офис и в 1878 году, заявив во время переговоров, что увязывает вопрос о Новых Гебридах с вопросом о Ньюфаундленде.

В конце концов между двумя державами был заключен договор, по которому Новым Гебридам предоставлялось нечто вроде независимости, ибо ни Франция, ни Англия не имели права оккупировать эту территорию. По обоюдному согласию сторон окончательное решение этого вопроса было отложено до 1885 года.

Но в то время, когда переговоры возобновились, на архипелаге произошла страшная резня, многие французские колонисты были убиты, и губернатор Новой Каледонии направил туда войска и основал несколько фортов.

Англия выступила с нотой протеста, обвинив Францию в нарушении договора 1878 года, и французское правительство было вынуждено признать справедливость требований Лондона, но стало настаивать на необходимости обеспечить на Новых Гебридах порядок и безопасность граждан.

С ноября 1887 года, когда вопрос о Подветренных островах разрешился в пользу Франции, была создана объединенная комиссия, в задачи которой входило разработать временное соглашение по совместному управлению Новыми Гебридами и защитить проживавших там английских и французских подданных.

Британское правительство, быть может, и согласилось бы полностью отдать этот маленький архипелаг под власть Франции, если бы против такого решения единодушно не высказались австралийские власти, весьма враждебно относившиеся к тому, что Новая Каледония была выбрана местом, где отбывали каторгу преступники. Они опасались, что и с Новыми Гебридами произойдет то же самое, а потому изо всех сил противились передаче архипелага под власть Франции.

Два выдающихся офицера, два достойных представителя французского военно-морского флота недавно посетили и изучили Новые Гебриды. То были капитан-лейтенант Робержо, ставший ныне капитаном I ранга, и доктор Монен, военный медик.

Этот архипелаг невелик, его площадь составляет примерно 13 200 квадратных километров, а население — около 70 000 человек[291]. Край этот полон очарования, и он произвел неизгладимое впечатление на обоих офицеров, красноречиво описавших свои ощущения.

«Все возвышенности, — писал доктор Монен, — покрыты чудесной растительностью, как мы выяснили впоследствии, кокосовыми пальмами. Кроме того, мы заметили, что, хотя небо очистилось и туман над морем рассеялся, во многих местах над островом курились легкие облачка. Белые столбы то ли пара, то ли дыма поднимались над верхушками деревьев. Вскоре мы узнали о происхождении этих сгустков пара: оказывается, на острове существует большое количество фумарол, то есть мест, где из расселин и трещин время от времени (с некоторыми интервалами) вырывается со свистом и шипением горячий пар, а то и фонтан кипящей воды. Пожалуй, на всем побережье нельзя найти ни единого участка, где бы мы не наблюдали сие интересное явление природы.

Зрелище это тем более любопытно, что иногда столб пара вырывается прямо из какой-нибудь прибрежной лагуны или возникает под купой кокосовых пальм, которые стоят здесь зеленые и свежие среди облака пара.

Нигде на Новых Гебридах мы не видели плантаций сахарного тростника и никаких сооружений, которые свидетельствовали бы о том, что туземцы умеют извлекать из него сладкий сок, а затем выпаривать его, чтобы получить сахар. Повсюду они употребляют тростник в свежем виде, впиваясь зубами прямо в сочную палку. Они жуют сладкую сердцевину, а остатки выплевывают, усеивая этими кусочками все тропинки в лесу и окрестностях деревень. Вообще же число раскорчеванных и обработанных участков очень невелико, да и сами они довольно малы. Их хозяева с трудом борются с сорняками и ползучими растениями, которые стремятся отнять у человека уже отвоеванный у дикой природы клочок земли.

Природа же, предоставленная самой себе, с удовольствием демонстрирует удивленному путешественнику вырастающие на этих сырых почвах самые диковинные, самые редкие и самые замечательные свои создания. Здесь всегда очень тепло, да и влаги предостаточно, поэтому тут в изобилии произрастают древовидные папоротники, разнообразные пальмы, панданус и бамбук. Здесь встречаются деревья с очень ценной древесиной: таманус, железное дерево, тик, араукария, а также фикус-каучуконос. Причем последние занимают довольно большие пространства. Дерево это выглядит весьма занятно: из земли вверх устремляются прямые и гладкие корни, похожие на колонны. Они поддерживают ствол, на котором покоится крона, состоящая из горизонтально расположенных веток. Короче говоря, это растение напоминает гигантский зонтик, под которым произрастают самые нежные мхи и кусты с листьями в крапинку, с яркими цветами на ветвях[292]. Практически везде стволы деревьев исчезают за плотной завесой, образуемой переплетенными ползучими растениями и гибкими лианами, которые достигают вершин, а затем ниспадают до земли красивыми гирляндами. Богатство и пышность того, что мы видим прямо перед собой, ни в коей мере не умаляет красоты того, что находится на горизонте, где высится цепь крутых холмов, теряющихся в синеватой дымке.

В лесу стоит неумолчный шум водопадов. Ажурные хлопья пены сверкают и переливаются на солнце словно затканные золотом и серебром кружева. Сотни ручейков бегут по плантациям и образуют в каждой долине речку. К несчастью, некоторые из этих потоков несут с собой ил, тину, мелкую гальку, так что в их устьях образуются отмели и очень вредные для здоровья людей болота, поросшие мангровыми деревьями.

Другие речушки, почти дойдя до моря, вдруг резко изменяют направление и несут свои воды параллельно морскому берегу, постоянно встречая на своем пути преграды в виде песчаных дюн, которые долго не дают пресной воде смешаться с морской соленой водой».

«Хижины, — повествует господин Робержо, — стоят небольшими группами, по четыре-пять, окруженные частоколом высотой примерно в восемьдесят сантиметров. Все они повернуты фасадом к центру площадки, и перед входом в дом вбиты несколько кольев с укрепленными наверху высушенными и побелевшими на солнце свиными челюстями. Так как свиньи считаются на острове главным богатством, то хозяин дома как бы хвастается тем, сколько животных он и его домочадцы съели. Мертвых хоронят прямо около хижин, а земля, покрывающая бренные останки, украшена сокровищами, принадлежавшими умершему: бутылками, набедренными повязками, оружием, кабаньими клыками.

На небольшом удалении от хижин мы увидели множество вкопанных в землю стволов деревьев, причем одни стояли прямо, другие же были вкопаны под определенным углом. В каждом стволе наверху были проделаны две сквозные дыры таким образом, что через них можно было бы проткнуть довольно толстую палку и соединить стволы попарно. Внутри эти стволы абсолютно полые, а на внешней поверхности у них проделана глубокая борозда, заканчивающаяся внизу и наверху двумя окружностями, чтобы стволы не лопнули при вибрации. Левая сторона сих диковинных музыкальных инструментов украшена резьбой с замысловатыми узорами, зато правая — совсем гладкая, так как именно по ней наносят удары ладонью или специальной колотушкой из маисовых листьев. Мы насчитали 17 таких изукрашенных стволов, что составляло целый оркестр».

Как и большинство океанийцев, жители Новых Гебрид были и остаются каннибалами. Путешественники видели у дверей жалких хижин отвратительные трофеи, представляющие собой высушенные и изукрашенные странными узорами человеческие головы, и хозяева домов явно выставляли их напоказ для того, чтобы возвыситься в глазах своих соплеменников.

«Однако, — писал доктор Монен, — островитяне редко нападают, так сказать, в индивидуальном порядке. Но вот войны между деревнями вспыхивают довольно часто. Они сопровождаются массовыми убийствами раненых и пленных, которых затем обе враждующие стороны поедают вместе во время пира в честь заключения перемирия.

Горе тем несчастным обитателям соседнего острова, которые окажутся в пироге, застигнутой штормом в море и выброшенной на берег Новых Гебрид! Чужаков выследят и непременно убьют. Любой иностранец, в том числе и белый, подвергает свою жизнь опасности, если окажется в этих краях без оружия. И если мы и смогли «безнаказанно» посетить некоторые места на острове Танна, чьи жители славятся своей жестокостью, а также другие столь же «гостеприимные» островки, то только потому, что нас было много и мы были вооружены до зубов, а не благодаря нашим богатым дарам и выражениям сердечной дружбы.

Вообще новогебридцы не могут похвастаться тем, что у них установились добрые отношения с представителями так называемых цивилизованных народов. К сожалению, следует признать, что туземцы имеют веские основания относиться к незваным гостям с подозрением и опаской, ибо слишком часто белые посещали Новые Гебриды не с научной целью и не для осуществления честной торговли, а с целью разграбления природных богатств островов и жестокого угнетения местного населения.

Первыми на Новые Гебриды высадились авантюристы и разбойники, желавшие только одного: добыть санталовое дерево, столь высоко ценимое в Китае. Они не задумываясь расстреливали туземцев, когда те пытались воспротивиться вырубке лесов.

Следом за ними на Новых Гебридах появились вербовщики «свободных рабочих», на деле оказавшиеся настоящими работорговцами. Они вербовали туземцев, якобы заключая с ними временный контракт, а затем направляли живой товар на плантации Австралии, откуда, разумеется, бедняги не могли вернуться. Правда, еще задолго до того, как на Новых Гебридах появились европейцы, обитатели крупных островов Малезии частенько появлялись здесь и брали новогебридцев в плен, привозили к себе на родину и превращали в рабов. Китобои тоже не стеснялись пополнять команды за счет завлеченных хитростью на борт туземцев, которых они потом удерживали силой.

Путешественники, относившие себя к числу людей совестливых и порядочных, тоже, казалось, находили оправдание своим действиям, ибо считали новогебридцев представителями низшей расы, а потому полагали себя совершенно свободными от каких-либо законов по отношению к ним. Эти люди, питавшие добрые чувства к более симпатичным и изящным полинезийцам, безо всяких угрызений совести похищали детей новогебридцев, а также юношей и девушек. А некоторые добропорядочные европейцы без колебаний уничтожали целые толпы дикарей, причем очень часто без всякого повода, иногда даже ради забавы».

С другой стороны, доктор Монен и Робержо отмечали, что климат Новых Гебрид оставлял желать лучшего. Местность здесь была настолько нездоровой для европейцев, что это обстоятельство могло помешать попыткам белых обжить острова и разбить здесь плантации.

Мнение доктора Монена, большого знатока в данной области, было весьма категоричным.

«Новые Гебриды по своему географическому положению относятся к зоне, которая по справедливости считается нездоровой. У нас имеются веские причины полагать этот край весьма неблагоприятным для здоровья европейцев, правда, из-за вулканического происхождения островов и большой рыхлости почвы климат здесь все же чуть лучше, чем мог бы быть.

Большинство из тех туземцев, с коими мы вступали в контакт, показались нам людьми крепкими и здоровыми, но мы почти не встречали стариков, а детишки выглядели болезненными и рахитичными. Это навело нас на мысль, что здесь действует жестокий механизм естественного отбора и что немногие дети достигают подросткового возраста, не говоря уже о зрелости. Те, кто побеждает в этой игре со смертью, обязаны своим спасением тому образу жизни, который они ведут, то есть почти полному безделью, а также чувству самосохранения, которое заставляет их укрываться от непогоды в хижинах. Туземцы очень быстро бы вымерли, если бы стали заниматься столь тяжелой работой, как раскорчевка леса и освоение земель.

Из всего вышесказанного следует вывод, что туземцы сами не способны освоить природные богатства островов, ибо такая работа слишком тяжела для них и грозит им полным вымиранием».

«Это, однако, — писал в заключение доктор Монен, — не помешало бы добиться первоначальных успехов тем европейцам, которые пожелали бы поселиться на Новых Гебридах с целью добычи природных ископаемых или производства сельскохозяйственной продукции. Ведь край этот щедро одарен природой. Ведя свойственный белым образ жизни и проявляя свою обычную активность, европейцы быстро взяли бы верх над туземцами, пугливыми и плохо вооруженными, число которых постоянно бы уменьшалось. Однако, мне кажется, европейцам не удалось бы основать здесь настоящую колонию. Они вынуждены были бы отступить, так как вскоре им пришлось бы самим заниматься обработкой земли, ибо некого бы стало нанимать на сельскохозяйственные работы, да и принуждать было бы некого».

ГЛАВА 13

Исследователи Маркизских островов: капитан Маршан, адмирал Дюпети-Туар, господин Жарден.

Наши читатели, надеюсь, не забыли имени блистательного испанского мореплавателя Альваро Менданьи де Нейра, который в 1595 году открыл в Тихом океане к югу от экватора множество островов. Названные Маркизскими в честь маркиза Мендосы, бывшего в те времена вице-королем Перу, эти острова оставались, к сожалению, неизвестными для европейцев на протяжении еще ста пятидесяти лет из-за величайшей скрытности испанцев и их нежелания публиковать свои карты.

В 1774 году в южной части архипелага побывал капитан Кук. Кроме уже открытых Менданьей четырех островов он обнаружил еще одинокую скалу.

Несколько лет спустя, в июне 1791 года, капитан Ингрэм открыл северо-западную часть архипелага. Он назвал острова именем Джорджа Вашингтона. Через месяц капитан французского судна «Солид» («Крепкий»), некто Маршан, посетил Маркизские острова и дал самому крупному из них (именуемому на местном наречии Нуку-Хивой) имя владельца корабля господина Бо. Он торжественно объявил архипелаг французским владением и нарек его «Островами Революции».

В 1813 году американец, капитан Портер, избрал залив Тайшае на острове Нуку-Хива в качестве центра военных операций против английских крейсеров. От имени своего правительства он объявил острова владением Соединенных Штатов Америки, а затем отбыл, оставив небольшой гарнизон.

Солдаты вели себя по отношению к туземцам настолько отвратительно, что возбудили к себе живейшую ненависть. Англичанин Уильсон подбил туземцев на бунт, и в результате кровавой бойни почти все американцы погибли.

В последующие годы на Маркизские острова часто заходили китобойные суда. 1 мая 1842 года контр-адмирал Дюпети-Туар[293] объявил архипелаг французским владением. После долгой борьбы и кровопролитных сражений все племена в конце концов были вынуждены покориться и признать полную власть Франции.

Почти все мореплаватели, когда-либо стоявшие на якоре около Маркизских островов, описывают местных жителей как людей очень красивых. Да они и на самом деле таковы: среднего роста, хорошо сложенные, ловкие, гибкие; движения их изящны. Они очень пропорционально сложены, руки у них маленькие, но крепкие, лица скорее овальные, а не круглые, как у большинства океанийцев, глаза черные, опушенные длинными ресницами, носы орлиные, а зубы очень белые и ровные. Волосы у туземцев черные, и женщины смазывают их жиром, добытым из кокосовых орехов, а затем высоко приподнимают на затылке или же распускают по плечам.

Кожа у маркизцев приблизительно того же оттенка, что и у арабов, обитающих в Алжире.

Вожди и жрецы относятся к привилегированному классу общества. Они являются «табу» для простых смертных. К этой категории относятся и так называемые «атона», то есть лица, которым приписывают способность общаться с божествами и которые вроде бы даже обладают божественной силой.

Живой «атона» рассматривается его собратьями как человек, обладающий сверхъестественной властью над предметами, животными, людьми и даже стихиями. Чаще всего «атона» становится вождем. Его соплеменники внешне не проявляют к нему особого почтения, не преподносят ему даров и не избавляют от трудов, ибо вождь сам управляет своей пирогой, строит дома, ловит рыбу, чтобы прокормить семью, и смешивается с толпой соплеменников, а не выступает впереди них. Но он сам и его жилище считаются «табу», то есть неприкосновенными.

Надо сказать, что «атона» избираются из числа так называемых «таона», то есть колдунов и знахарей, имеющих огромное влияние на жителей Нуку-Хивы и других островов. Все «таона» после смерти становятся «атона», а некоторые достигают сей чести и при жизни, как мы уже говорили выше.

Когда один из «атона» умирает, то, чтобы задобрить дух умершего, совершаются человеческие жертвоприношения, причем чем большей властью располагал покойник, тем больше жертв ему приносят.

К числу людей, являющихся «табу» для простых смертных, относятся также «уху», «моха», «ноти-хахо», в обязанности которых входит помогать колдунам и знахарям в их многотрудном деле.

К низшему классу относятся те, кто не владеет землей, а также не является хорошим воином или умелым строителем домов и пирог. Разумеется, класс этот гораздо более многочисленный, чем привилегированный. Он тоже подразделяется на несколько разрядов. Например, так называемые «пейо-пекейо», которые существуют только за счет подачек от вождей, ибо играют при них роль преданных слуг: обрабатывают землю, собирают урожай, занимаются приготовлением пищи.

Основным занятием «авериа» является рыбная ловля. «Коки» или «кайуа» — своеобразная разновидность бродячих трубадуров, чрезвычайно заботливо относящихся к своему внешнему виду. В стремлении быть красивыми они доходят до того, что отбеливают кожу при помощи едкого сока растения, называемого на местном наречии «попа». Они не пользуются никаким уважением в обществе из-за того, что выглядят очень женственно, да и привычка следить за собой и ухаживать за своей кожей считается среди островитян-воинов чем-то недостойным.

И наконец, следует упомянуть «хаона», которые стоят на общественной лестнице еще ниже, чем «коки». Они добывают себе средства к существованию обработкой земли, ибо живут только ее плодами. Когда «таона» требуют принести богам жертву, то чаще всего жертвенным животным становится кто-либо из «хаона».

Право собственности на землю имеют только представители местной знати, но иногда вожди наделяют таким правом кого-либо из простых смертных, если он является признанным мастером-оружейником или умеет очень хорошо строить пироги, а также изготавливать рыболовные снасти.

Обитатели Маркизских островов очень бережно хранят свои традиции. Обычаи и обряды этого народа запечатлены в священных гимнах, которые «таона» знают наизусть и передают из поколения в поколение. В этих песнопениях рассказывается о происхождении народа, населяющего архипелаг, а также о многочисленных путешествиях обитателей Нуку-Хивы и других островов по всему океану к неведомым берегам.

Среди туземцев существует обычай, свято соблюдаемый повсюду и заключающийся в том, что мужчина, взявший в жены девушку из соседнего племени, может совершенно свободно ходить в ее селение даже в то время, когда два племени находятся в состоянии войны. Он может передвигаться по вражеской территории, абсолютно ничего не опасаясь, ибо его личность неприкосновенна, в особенности если он состоит в близком родстве с вождем той или другой деревни. Часто такому человеку поручают отправиться в соседнее селение, чтобы объявить войну или предложить заключить мир. Иногда даже европейские мореплаватели прибегали к помощи этих привилегированных персон для того, чтобы начать переговоры о мире, если пришлось применять оружие в ответ на какие-либо враждебные действия островитян.

В этом весьма далеком от совершенства обществе свобода личности практически ничем не ограничена. У обитателей Маркизских островов нет каких-либо гражданских законов или установлений, регламентирующих поведение человека, как нет и определенных наказаний, полагающихся за совершение того или иного преступления. Из этого следует, что действиями человека здесь руководят лишь его наклонности (дурные или хорошие), чувства и желания. Островитяне признают лишь обязанности, накладываемые на них родством. Как я уже говорил, у них нет свода законов, ни письменного, ни хотя бы устного. Им его заменяют религиозные верования, чаще всего выражающиеся понятием «табу». Следует сказать, что «табу» существует на всех островах Океании, от Каролинских островов до Новой Зеландии.

Словом «табу» обозначают священный (или посвященный богам) предмет, человека или животное, к которому запрещено прикасаться. В некоторых случаях на предмет или человека, объявленного «табу», нельзя даже смотреть. Срок, на который тот или иной человек или предмет объявляется «табу», бывает очень различен. Правом (и большой привилегией) накладывать «табу» наделены только «таона». Именно благодаря существованию этого понятия люди, принадлежащие к привилегированному классу, смогли закрепить за собой собственность на землю.

Существование строгих запретов не гарантирует, однако, собственников земли от разорительных набегов и даже от попыток захватить участок. И часто такие попытки бывают успешны: сильный завладевает собственностью более слабого, могущественный вождь отбирает землю у ребенка, своего родственника.

Итак, сила решает все, и человек, одержавший верх, мгновенно попадает в высший класс.

Животный мир архипелага очень беден. Говорят, что в то время, когда здесь появились первые европейцы, единственными представителями фауны тут были свиньи и крысы. Из насекомых, пожалуй, одно заслуживает того, чтобы о нем сказать отдельно: это ноно, москит, чей укус чрезвычайно болезнен. В качестве эффективного болеутоляющего рекомендуют лимонный сок.

Из полезных растений на острове растут маис, бананы, батат, разнообразные тыквы, табак, таро, сахарный тростник. На Нуку-Хиве из корня растения под названием куркума получают желтую краску.

Коренные жители Маркизских островов умны и доброжелательны, но в то же время все они склонны к пьянству, апатичны, малообщительны. Женщины кокетливы, следят за собой и очень часто сохраняют красоту (иногда просто поразительную) до весьма почтенного возраста.

На островах очень распространен обычай усыновления, и есть такие семьи, где дети становятся объектом настоящей спекуляции, ибо родители уступают, или, скорее, продают, своих сыновей и дочерей тем, кто желает усыновить или удочерить их.

В прошлом (впрочем, в весьма недалеком) мужчины ходили совершенно голые, а женщины прикрывались небольшим куском ткани. Сегодня у островитян вошли в моду штаны и рубахи.

Когда туземцы отмечают какой-нибудь праздник, они водружают себе на головы некие подобия диадем из зубов морской свиньи[294], пышные султаны из птичьих перьев, а на руки и на ноги надевают браслеты, которые служат дополнением к излюбленному украшению островитян — татуировке.

Обитатели Маркизских островов проводят время в основном в приятной праздности, столь дорогой сердцу тех, кто живет в жарком климате. Они работают ровно столько, сколько нужно для того, чтобы обеспечить себе и своей семье средства к существованию, и соглашаются сделать лишнее усилие, только соблазнившись порцией спиртного или каким-либо предметом фабричного изготовления, будь то ткань, гвоздь или топор. Следует сказать, что эта рабочая сила не очень-то и нужна, ибо колонисты-европейцы завезли на острова китайских кули, которые разбили здесь плантации хлопчатника, и дела на этих плантациях идут с каждым днем все лучше и лучше. Труд подданных Поднебесной империи используется также и при добыче полезных ископаемых, которыми богат этот край, например при добыче железной руды.

Слово Священного Писания впервые прозвучало на Маркизских островах в 1797 году, когда капитан американского брига «Дафф» доставил сюда миссионеров Крука и Харриса. Когда на островах обосновались французы, задачи, стоявшие перед католическими и протестантскими проповедниками, несколько упростились. Некоторые островитяне приняли христианство. Хотя, конечно, сила традиционных верований еще очень велика.

Мы уже знаем, какое великое, можно сказать основополагающее, значение для всего сообщества островитян имеет понятие «табу». Это своего рода краеугольный камень, на котором зиждется вся социальная структура местного общества.

Обряд, по которому какой-либо человек объявляется «табу», чрезвычайно любопытен и живописен. Он достоин того, чтобы мы с ним познакомились.

Обратимся к запискам господина Жардена, одного из последних исследователей островов. Он рассказывает о том, как сына великой жрицы объявили «табу».

«В течение многих дней ребенок, призванный сыграть главную роль в предстоящем празднестве, был покрыт с ног до головы какой-то ярко-желтой краской растительного происхождения (вероятно, добытой из куркумы). Бедняжку держат в полутемной хижине, тщательно скрывая от солнечных лучей, чтобы кожа его стала более светлой. Головка мальчика была тщательно выбрита, и на ней сохранились лишь две пряди волос, перевязанные ленточками.

Когда наступило утро праздничного дня, ребенка стали одевать для торжественной церемонии. Его голову туго обвязывают широкой и толстой полосой белой тапы[295]. Она должна служить как бы основанием для всего сложного сооружения, которое бедный малыш будет вынужден тащить на себе. По обеим сторонам маленького личика свешиваются укрепленные с помощью веревочек украшения из слоновой кости толщиной в полдюйма и размером с визитную карточку, испещренные тонкой резьбой. На затылке укрепляют два султана из перьев, взятых из хвоста птицы фаэтон. Черные перья той же птицы образуют пышный воротник, ниспадающий на плечи красивым полукругом. Надо лбом мальчика укрепляют великолепную таваху, то есть роскошное украшение из длинных перьев черного петуха. Сия ритуальная принадлежность весьма похожа на распущенный хвост индюка, ухаживающего за индюшкой, хотя, конечно, уступает ему в богатстве красок. Следует сказать, что любой богатый канак заплатил бы многие сотни франков за таваху из павлиньих перьев.

В центре тавахи укреплен султан из белых перьев, столь высоко ценимых жителями Нуку-Хивы. Они ниспадают на лоб ребенка белоснежными хлопьями. Но это еще не все! К уже описанному пышному и громоздкому сооружению прибавьте еще диадему шириной в ладонь, сделанную из коры какого-то дерева, на которой специальным составом укреплены красные горошины. Вот теперь вы имеете представление о том, как выглядит головной убор бедного маленького канака. Ах, да! Совсем забыл! На затылке укреплен еще один кусок тапы, сложенный в виде веера. Он, видимо, призван выполнять роль некоего противовеса для тяжелого сооружения, укрепленного надо лбом ребенка.

Само облачение, скрывающее тело мальчика, столь же необычайно, как и головной убор. Шею украшает ожерелье из кабаньих клыков. Второе ожерелье, еще большего размера, чем первое, образовано из бутонов гардении[296], связанных в пучки и завернутых в листья папоротника (весьма напоминающего тот, что во Франции называется ужовником). От этого ожерелья исходит очень приятный запах.

Спина мальчика покрыта сложенным в виде веера куском тапы, как тот, что прикрывает затылок. Ребенок подпоясан поясом из такой же материи. И каким поясом! Скорее это не пояс, а кусок материи длиной в несколько метров, образующий на теле мальчика валик толщиной в полфута, а то и более. Ничто не поддерживает эту тяжелую массу, так что бедный малыш вынужден все время поднимать ее вверх, так как она под действием собственной тяжести постоянно сползает, хотя, когда на него только начинали накручивать тапу, то ее сильно затягивали.

Островитянам свойственно определенное кокетство, и любящие родители соревнуются в том, кто из них навертит больше тапы на несчастного маленького мученика.

Но я еще не до конца описал костюм ребенка, которому предстоит стать «табу». От основания «веера», украшающего спину ребенка, отходят четыре широкие ленты белой и серой тапы, наложенные одна на другую. Они столь длинны, что тянутся по земле, словно двух-, трехметровый шлейф, что является для ребенка еще одним неудобством. Хорошо еще, что это подобие придворной мантии торжественно несут взрослые канаки, которые пристально следят за всеми движениями мальчика и постоянно оказываются позади него.

Пальцы рук украшены маленькими султанчиками из белых перышек с двумя длинными черными перьями птицы фаэтон в самом центре. На ногах малыша мы тоже видим диковинные украшения: какие-то непонятные черные ленты с длинной черной бахромой обвивают худенькие лодыжки. Такие же ленты с бахромой, отдаленно напоминающей кудрявый хвостик жеребенка, ниспадают с плеч мальчика и почти касаются земли.

Так был наряжен сын Матаевы в тот знаменательный день. Кусок тапы, обмотанный вокруг его талии, образовывал нечто вроде «орденской ленты», так как был перекинут через плечо за спину, где умелые руки свили из него жгут, и этот жгут, украшенный пучочками цветов гардении, волочился по земле.

Один из вождей, приглашенных на праздник в качестве почетных гостей, торжественно выступал во главе процессии, страшно гордясь своим украшением: на груди у него поблескивало маленькое зеркальце в бледно-голубой рамке с красными и зелеными полосочками. Зеркальце это стоило у нас на родине не более пятидесяти сантимов, но у дикарей подобные украшения ценились очень высоко, поэтому его обладателю было чем гордиться.

На площади, около самого алтаря, собрались в кружок канаки. Они попеременно произносили какие-то речи, размахивая своими веерами из листьев или перьев. Я однажды держал в руках такой веер и могу сказать, что его ручка обычно делается из железного дерева и украшается искусной резьбой.

Все присутствующие внимательно выслушивали очередного оратора и выражали ему свое одобрение сильными взмахами вееров, ужасными гримасами и судорожными приплясываниями на месте.

Обряд возведения ребенка в ранг высокопоставленной персоны начался. Все участники торжественной церемонии уселись на корточки, положили свои веера на землю и, ритмично хлопая в ладоши, затянули какую-то довольно невыразительную протяжную песню. Пение сопровождалось звуками, извлекаемыми из трех больших тамтамов[297], сделанных из шкур гигантских акул. Музыканты так старательно били ладонями по своим инструментам, что вскоре крупные капли пота уже выступили у них на лбах.

Когда песня была близка к концу, некоторые певцы с такой силой хлопнули в ладоши, что этот сухой, трескучий звук перекрыл голоса поющих, и хор мгновенно смолк.

Время шло, и все почувствовали, что пора отдохнуть. Бедного малыша посадил себе на плечи крепкий высокий канак и унес прочь. Остальные участники праздника с видимым удовольствием стали избавляться от праздничных одежд, весьма неудобных и стеснявших движения. И певцы, и зрители приступили к самой приятной части церемонии: к обильному пиршеству и отдыху в тени деревьев.

Мы тоже направились к хижине, где завтракали утром, ибо там нам предстояло воздать должное угощению, которое повелела приготовить для нас Матаева. Главным блюдом на пиру был поросенок, приготовленный самым распространенным у канаков способом, который заключается в том, что тушу животного укладывают в яму, выложенную раскаленными камнями, заваливают сверху такими же раскаленными камнями, а затем насыпают толстый слой земли, чтобы жар внутри этой «печи» сохранялся как можно дольше. Наш поросенок, предварительно начиненный плодами хлебного дерева и завернутый в листья, чтобы ни одна песчинка не попала на нежное мясо, был просто превосходен…»

В заключение следует сказать несколько слов о климате Маркизских островов. Я считаю, что место это достаточно здоровое для европейцев, так как здесь дуют свежие морские ветры, благотворно влияющие на атмосферу, так как миазмы, выделяемые небольшими болотцами, очень быстро рассеиваются. Европейцы вполне спокойно могут переносить местный климат, а следовательно, они могут здесь заниматься сельским хозяйством и развивать промышленность.

Но кому придет в голову отправиться искать счастья на Нуку-Хиву?!..

М. Г. ВЕРШУУР

Господин Вершуур, заядлый путешественник и очень добросовестный исследователь, задумал в 1888 году совершить путешествие вокруг света, употребив таким образом с пользой свое свободное время и деньги, которыми он располагал.

Но господин Вершуур вовсе не собирался «промчаться галопом по Европам», как делали до него многие, для коих главной целью было преодолеть как можно большее расстояние за самый короткий срок.

Как настоящий любитель всего неизведанного, господин Вершуур направлялся туда, куда манило его пылкое воображение. Он изучал людей, предметы быта, обычаи, нравы, пейзажи и при этом никогда не терял хорошего расположения духа.

Он посетил Австралию, Новую Зеландию, Новую Каледонию, Новые Гебриды, Южную Америку, а затем, собрав воедино путевые заметки, издал интересную книгу под названием «У антиподов». Книга эта написана легко и живо, в ней приводится много неизвестных ранее фактов, в ней все — истинная правда.

Мы обратимся к тем страницам книги господина Вершуура, на которых он описывает свое пребывание на островах Фиджи.

После посещения Новой Зеландии Вершуур поднялся на борт небольшого судна, перевозившего четыре сотни баранов, нисколько его не стеснявших, и отправился на Фиджи.

В состав архипелага входят 255 островов и островков, треть из которых обитаемы. Фиджи — колониальное владение Британской империи, и управление всеми делами на островах осуществляется напрямую из находящегося в Лондоне департамента[298].

Среди островов архипелага есть как крупные, так и совсем крошечные острова, едва появившиеся из морской пучины атоллы и одинокие скалы.

Главный остров архипелага Вити-Леву размером почти равен Корсике[299]. На нем расположена столица архипелага, город Сува. Второй по значению город этой британской колонии, Левуко, располагается на восточном берегу острова Овалу (Овалау), примерно в шестидесяти километрах от Сувы. Рядом с островом Вити-Леву находятся острова Вона-Леву (Вануа-Леву) и Тавуини (Тавеуни). Последний интересен тем, что он явно вулканического происхождения, и на нем путешественники могут осмотреть кратер потухшего вулкана. За архипелагом закрепилось название «Фиджи», хотя ранее его именовали «Вити», то есть так, как произносили название главного острова туземцы. Теперь же это слово, означающее «большой», сохранилось в названии самого крупного острова архипелага.

В 1859 году последний король Фиджи Какобау[300] (или Такомбау, как говорят туземцы) пожелал передать королеве Англии суверенитет над архипелагом, на определенных условиях, разумеется. Сей щедрый дар сначала, правда, был отвергнут, но в 1874 году передача власти все же состоялась, и Великобритания стала полновластной хозяйкой на островах.

До оккупации островов англичанами фиджийцы были ярыми поклонниками каннибализма, но за последние лет десять — двенадцать их нравы несколько улучшились. Нравоучения, читавшиеся миссионерами на протяжении трех четвертей века, дали свои плоды, но не без помощи силы и твердости колониальных властей, способствовавших завершению процесса выведения местного населения из состояния абсолютной дикости.

Быть может, кое-кому и хотелось бы отведать мяса своего собрата в виде жаркого, поданного с традиционным гарниром из сладкого батата, но англичане не одобряли подобных кулинарных изысков, и волей-неволей местным гурманам — любителям человечины пришлось покориться и забыть о своих пристрастиях.

Как и большинство океанийцев, фиджийцы хорошо сложены и крепки. Они выше ростом, чем канаки и жители других близлежащих островов. Как и у обитателей Соломоновых островов, у фиджийцев есть привычка покрывать свои черные волосы толстым слоем извести, в результате чего они приобретают рыжеватый оттенок, довольно неприятный, надо сказать, и начинают мелко-мелко виться. Пышная шевелюра, тщательно, с огромным старанием расчесанная при помощи специальной щетки и составляющая предмет особой гордости дикарей, напоминает огромную губку, водруженную на макушку. А фиджиец, страшно довольный своим природным головным убором, который защищает его от палящих лучей солнца, берет в руки палку и с видом заправского щеголя отправляется гулять по улочкам жалкого городишка или крохотной деревушки, причем ходит этот франт-океаниец вразвалку. Когда у молодого местного повесы нет подходящей трости, а он претендует на некоторую элегантность и светский лоск, тогда он выходит на прогулку с ручкой от зонтика, выпрошенной у какого-нибудь европейца. Если же наш франт по натуре консерватор, то тогда вместо палки у него в руке оказывается дедовская палица его предков.

К несчастью, близкое соседство с фиджийцем производит пренеприятное действие на органы обоняния любого европейца (тем паче если фиджийцев будет несколько, разумеется, при том условии, что этот европеец не является любителем запаха прогорклого жира, добытого из кокосовых орехов, которым островитяне щедро натираются с головы до пят). Следует отметить, что фиджийцы далеко не одиноки в своем пристрастии к аромату, к которому никакие капризы моды не заставят нас привыкнуть, но фиджийцы в этом своем пристрастии не знают меры и намного перещеголяли своих собратьев с Зондского архипелага и с других островов Океании, ибо любой из них одним своим присутствием способен отравить все, что его окружает, любой предмет, которого он коснется.

Климат здесь в основном здоровый и приятный, ибо благодаря наличию морского ветерка на островах не бывает изнуряющей жары, которая свойственна тропическим странам. Год здесь делится как бы на два сезона: жаркий и умеренный. Первый начинается в октябре и длится до мая, его еще можно назвать сезоном дождей. Напротив, время с мая по октябрь можно назвать засушливым сезоном.

С декабря по апрель над островами Фиджи проносятся разрушительные циклоны. Их последствия бывают ужасны. Они сметают с лица земли города и деревни, опустошают поля, уничтожают урожай и посевы, ломают деревья, топят пироги, сея повсюду разрушения и смерть.

Быть может, это единственное темное пятно на картине истинного океанийского рая, каким является архипелаг Фиджи. И всякий, кто живет на этих благословенных островах, находит, что сие неудобство с лихвой компенсируется приятной, легкой жизнью в неге и безделье, которая составляет столь разительный контраст с суровой и полной яростной борьбы за существование жизнью европейских пролетариев.

notes

Примечания

На русском языке публикуется впервые.

1

Эмпирический — полученный в результате опыта.

2

По современным данным, площадь Австралии (вместе с принадлежащими Австралийскому Союзу островами) составляет 7,70 млн. кв. км, площадь всех тихоокеанских островов, относящихся к Океании, — 1,26 млн. кв. км. Но автор включает в рассмотрение также островные территории Индонезии (1,9 млн. кв. км) и Филиппин (0,30 млн. кв. км), что в сумме составляет 11,16 млн. кв. км, тогда как площадь Европы — при современной границе по Кумо-Манычской впадине, реке Урал и Уральским горам — определяется примерно в 10 млн. кв. км.

3

Триангуляция — метод определения положения опорных точек на земной поверхности для топографических съемок и создания карт; заключается в измерении на местности системы треугольников, вершинами которых и являются указанные точки.

4

Здесь автор не точен: он указывает долю суммарной площади суши, а не одной Океании.

5

Поднебесная империя — Китай.

6

Имеется в виду Южно-Китайское море.

7

Пассаты — постоянные ветры в тропических областях, дующие по направлению к экватору; в Северном полушарии имеют северо-восточное, в Южном — юго-восточное направление.

8

Батат — тропическое многолетнее растение, корнеплоды которого богаты крахмалом и сахаром и служат одним из основных продуктов питания для туземцев; называется также «сладким картофелем».

9

Автор имеет в виду индийское письмо «деванагари», которое использовалось в санскрите.

10

С современными взглядами на происхождение коренных жителей Океании читатель может ознакомиться в таких, например, книгах, как «Приключения одной теории» Тура Хейердала (Ленинград, Гидрометеоиздат, 1969) и «Покорение человеком Тихого океана» Питера Беллвуда (Москва, Наука, 1986).

11

Мария-Ана (Мариана) Австрийская (1634–1696) — дочь австрийского императора Франца III, супруга короля Филиппа IV Испанского (1649–1665), позднее, до совершеннолетия своего сына Карла II (1675), регентша Испании. Острова были названы в ее честь в 1668 году.

12

Пармантье Жан (1491–1530) — французский мореплаватель и поэт. В своих стихах прославлял море и виденные им в далеких странах диковинки.

13

Сообщение об «открытии» Цейлона именно в этом плавании — очевидное недоразумение, потому что остров Тапробана (позднейший Цейлон) был известен еще древним грекам.

14

Рос (Роз) Жан — дьепский кормчий на английской службе; его карта составлена в 1542 году.

15

Хоутман Корнелис (ок. 1565–1599) — голландский мореплаватель, убитый в Ачехе, на севере Суматры. В Ост-Индию плавал и его брат Фредерик (1571–1627), бывший губернатором Амбона (1605–1611) и Молуккских островов (1621–1623).

16

Это не совсем так: Батавию голландцы заложили на месте яванского города Джайякарта, или «Город победы» (от санскрит, «джайя» — победа и малайск. «карта» — город). Батавией центр голландской колониальной администрации был назван в честь германского племени батавов, обитавших в античные времена в низовьях Рейна, на территории современных Нидерландов.

17

На самом деле Педро Фернандес Кирос (1565–1614) был португальцем на испанской службе; правильное чтение его имени на родном языке — Педру Фернандиш ди Кируш.

18

Указ о снаряжении флотилии был подписан в апреле 1603 года.

19

Флотилия вышла из Кальяо в составе трех кораблей: «Капитана», «Альмиранта» и «Три волхва».

20

Город был заложен 14 мая 1606 года (в день Святого Духа), в бухте Сантьяго-и-Сан-Фелипе, а предполагаемому колониальному владению было дано пышное название — Южная Земля Святого Духа.

21

Коррехидор — губернатор (исп.).

22

Алькальд — городской голова, мэр (исп.).

23

Кирос в 1614 году сопровождал в Новый Свет только что назначенного вице-короля Перу; умер весной 1615 года в Панаме.

24

Луис Ваэс де Торрес в 1605 году был капитаном «Альмиранты».

25

Ле-Мер Якоб (1585–1616) — голландский купец и мореплаватель, погибший в море.

26

Схоутен Виллем Корнелисзон (1580–1625) — голландский мореплаватель, уроженец города Хорна (в устаревшем написании — Горна). Стоит отметить, что часто фамилию этого мореплавателя в отечественной литературе пишут неверно, игнорируя нормы голландского произношения — «Схаутен». Погиб у острова Мадагаскар.

27

Это не соответствует географическим реалиям. Мыс Горн является южной оконечностью одноименного островка, лежащего в доброй сотне километров к югу от Огненной Земли.

28

Карта Ортелия датируется 1570 годом.

29

В залив Карпентария первым из европейских кораблей проникла в 1623 году «Пера» под командованием Яна Карстенса; залив был назван в честь Питера Карпентера, тогдашнего генерал-губернатора Нидерландской Индии.

30

Статенландт; однако к Новой Зеландии корабли Тасмана подошли в полдень 13 декабря 1642 года. Название Земля Штатов Тасман дал, считая вновь открытый берег частью Земли Штатов Схоутена и Ле-Мера.

31

Речь идет о мысе Северный.

32

Якоб Роггевен родился 1 февраля 1659 года в голландском городке Миддельбурге, где до 1709 году служил в должности нотариуса; только в 1709 году он перебирается в Батавию.

33

Арент Роггевен (умер в 1679 г.) известен прежде всего как ученый: математик, космограф и географ; одновременно он давал уроки по теории мореплавания, выпустив пособие по этому вопросу.

34

Остров получил свое название в память самого крупного христианского праздника, который в том году приходился как раз на 6 апреля.

35

Современное название — Аратока.

36

У острова Схаделейк (современное название — Такапоро).

37

Сейчас эти островки называются Рангироа и Макатеа.

38

Беренс Карл Фридрих — предприимчивый авантюрист, который в поисках наживы и приключений скитался по свету; автор изданной в 1737 году книги «Путешествие по южным странам и вокруг света в 1721–1722 гг.», возбудившей у европейцев большой интерес к островам Южных морей. Дневник самого Роггевена издан только в 1838 году.

39

К этим островам из группы Западного Самоа Роггевен подошел 15 июня 1722 года. Остров Тинховен сейчас называется Тутуила, а остров Гронинген — Уполу.

40

В Голландии Роггевен втянулся в тяжбу с Ост-Индской компанией; умер он, вконец разорившись, в 1729 году.

41

В 1960 году вышли дневники первого путешествия Джеймса Кука («Первое кругосветное плавание капитана Дж. Кука. Плавание на “Индевре” в 1768–1771 годах». Москва, Географгиз). Авторский текст сверен с этим изданием; в необходимых случаях внесены исправления.

42

Кук еще летом 1757 года был назначен на «Пемброк», который в следующем году в составе большой флотилии отправился в Канаду.

43

По выходе из Плимута на борту барка «Индевр» находилось 98 человек: 74 — судовая команда, 12 — морские пехотинцы, остальные — сверхштатный состав (ученые и слуги).

44

У Кука: бухта Поверти.

45

Так в дневнике Дж. Кука (мореплаватели тех времен частенько вели единый отсчет долгот по судовому хронометру); должно быть: 149°21′ восточной долготы.

46

В дневнике Кука под 5 мая упоминается о «богатом улове, который составил 400 фунтов», но этот улов состоял из нескольких скатов.

47

Тропик Козерога — другое название Южного тропика.

48

Балласт — пустогруз (чугунные слитки, камни, песок и пр.), помещаемый в трюм судна для понижения его центра тяжести, а следовательно, для улучшения остойчивости.

49

Мыс был назван в честь почившего герцога Йоркского.

50

1771 года.

51

Записки Дж. Кука о втором кругосветном плавании были изданы на русском языке в 1964 году (Кук Дж. Плавание к Южному полюсу и вокруг света в 1772–1775 гг. Москва, Географгиз). Текст Л. Буссенара сверен с этим изданием; при необходимости внесены соответствующие изменения.

52

Форстеры: Иоганн Рейнгольд (1729–1788) и Георг (1754–1794) — немецкие натуралисты; Иоганн Рейнгольд начинал научную деятельность в России, но затем перебрался в Англию. По окончании экспедиции ученые издали собственные записки, содержащие подробные описания природы островов и островитян. Записки эти частично переведены на русский язык.

53

Буве де Лозье Жан-Батист (1705–1786) — французский мореплаватель.

54

13 июля корабли Кука вышли из Плимута; отплытие из Лондона произошло четырьмя днями раньше.

55

Линней Карл (1707–1778) — выдающийся шведский естествоиспытатель, создатель классификационной системы животного и растительного мира.

56

Южный полярный круг корабли экспедиции Кука — впервые в истории мореплавания — пересекли 17 января 1773 года около 11 часов 15 минут, находясь на 39°35′ восточной долготы (определено по счислению).

57

Тропик Рака — другое название Северного тропика.

58

Веретено — основная деталь якоря, его главный стержень, который заканчивается с одной стороны рогами с лапами, а с другой — скобой для якорной цепи.

59

Состоящая из двух островов группа Херви названа в честь друга Кука капитана военного флота Огастаса Херви, одного из лордов Адмиралтейства. Современные названия островов — Мануаэ и Те-Ау.

60

Маркизские острова стали известны европейцам после посещения их экспедицией Менданьи в 1595 году.

61

Остров Тиукеа (Тикеи) первым из европейцев посетил Роггевен в 1722 году; в 1765 году здесь побывал Дж. Байрон, обнаруживший у островитян железные орудия голландского производства. В 1816 году русский мореплаватель О. Е. Коцебу присвоил острову имя фельдмаршала Румянцева.

62

Сейчас они называются туземными именами: Апатоки, Арутуа, Каукура, Тоау. Возможно, через группу этих атоллов проходил в 1722 году Роггевен, назвавший западную часть архипелага Лабиринтом.

63

Современное название острова — Ниуэ. Английский издатель дневников Кука считает, что описанный ниже инцидент произошел по ошибке. Островитяне, народ чрезвычайно мирный, иноземцев встречали радушно, но встреча эта сопровождалась сложными церемониями, в числе которых была боевая игра, каковую англичане сочли подготовкой к атаке.

64

Остров Леперс (Прокаженных) сейчас называется Аоба.

65

Остров Аврора сейчас называется Маэво.

66

Остров Пентекост (Арагхарат) открыт Бугенвилем в 1768 году.

67

Остров Малликолло в настоящее время называется Малекула.

68

Сандвич Джон, граф Монтегю (1718–1792) — английский государственный деятель, в 1771–1782 годах был первым лордом британского Адмиралтейства.

69

Кирос называл эту рыбу «парго»; современные ихтиологи считают, что это был либо «красный окунь» (Lutjanus coastesi), либо «китайка» (Paradicithys veneratus).

70

Действующий вулкан — Ясуа, один из наиболее активных вулканов в этом районе.

71

Коралловыми рифами вообще биологи называют массовые поселения морских организмов, обладающих твердыми известковыми скелетами. Основу рифа образуют мадрепоровые кораллы. Рифы бывают либо одиночными, либо сливаются в более или менее протяженную полосу (барьер), вытягивающуюся вдоль берега или же по окраине мелководья.

72

Это так называемая «жаба-рыба» (Lagocephalus sceleratus); Георг Форстер в своих записках отмечает, что Кук спутал ее с весьма похожей на вид съедобной рыбой, которую он ел в 1770 году у берегов Новой Голландии.

73

Ларош Антони — лондонский купец, француз по национальности, совершивший в 1674–1675 годах плавание в Южное полушарие.

74

Остров Георгия (ныне — Южная Георгия) был открыт Дж. Куком 16 января 1775 года.

75

Мидшипмен — юный моряк, практикант морской школы, проходящий навигационную практику на кораблях; в правах мидшипмены приравнивались к офицерам.

76

Авторский текст сверен с русским переводом дневников Дж. Кука (Кук Дж. Плавание в Тихом океане в 1776–1780 гт. Москва, Мысль, 1971).

77

Это были острова, открытые французскими мореплавателями Н. Т. Марион-Дюфреном и Ж. М. Крозе в январе 1772 года (см. дальше в тексте книги); Кук назвал их острова Принс-Эдуард (в честь одного из сыновей короля Георга), Марион и Крозе.

78

Паллисер Хью — британский морской офицер, друг и покровитель Кука, в то время — помощник первого лорда Адмиралтейства графа Сандвича.

79

То есть, по более современной системе отсчета, 158°15′ западной долготы.

80

Табу — запрет (см. дальше объяснение, данное этому термину Куком).

81

Буквально: «другой я»; ближайший друг, единомышленник (лат.).

82

Болабола — сейчас этот остров называется Борабора.

83

Его английское название Кристмас-Айленд.

84

Неточность: Кук назвал этот архипелаг Сандвичевым.

85

Релинги (англ. railings) — ограда, перила.

86

«Мораэ» — таитянское название святилища; гавайцы называли их «хеиау».

87

В дневниках Кука туземное название приводится в двух вариантах: Нукка и Нутка. Дж. Биглехол, современный издатель трудов Кука, утверждает, что местные жители никогда не называли залив Нуккой, а слово «нутке» (точнее «нуче») на языке туземцев означает «горы».

88

Мыс Саклинг назван в честь капитана Мориса Саклинга (1725–1778), дяди адмирала Г. Нельсона; Кук увидел этот мыс 10 мая 1778 года.

89

Морская выдра — калан, или камчатский бобр, крупное (с длиной тела до 1,5 м) животное семейства куньих, обитающее в северной части Тихого океана.

90

Мыс Дуглас назван в честь доброго друга мореплавателя виндзорского каноника доктора Дугласа.

91

Ее английское название, данное Куком, — Маунт-Сент-Огастин; высота горы составляет 1210 м.

92

Залив, названный впоследствии его именем, Кук принимал за эстуарий большой реки. Залив этот расположен между полуостровом Аляска с запада и полуостровом Кенай с востока. Южную оконечность полуострова Кенай уже посетил русский мореплаватель А. И. Чириков в 1741 г.

93

Остров Кадьяк был открыт русскими мореплавателями А. Чириковым и В. Берингом за четыре десятилетия до Кука. Некоторые из открытых русскими мореплавателями земель были нанесены на карту Миллера, которой пользовался Дж. Кук.

94

На самом деле остров Тринити Дж. Кука представлял собой два острова: Ситкинак и Тугидак. На эту ошибку Кука указывал еще русский мореплаватель XIX века В. М. Головнин.

95

Залив Бристоль-Бей был назван в честь британского адмирала О. Херви, графа Бристольского, лорда Адмиралтейства.

96

Раунд-Айленд, самый восточный остров в группе островов Уолресс.

97

Мыс Калм-Пойнт, ныне мыс Штиля, южная оконечность острова Гагемейстера.

98

Мистер Андерсон, бывший личным хирургом Кука, болел чахоткой; он умер 3 августа 1778 года.

99

Этот остров был открыт Витусом Берингом еще в августе 1728 года, однако на имевшихся в распоряжении Кука картах он был нанесен очень неточно. Первооткрывателем он был назван островом Святого Лаврентия; так он называется и сейчас.

100

17 августа Кук достиг широты 70°33′, а в самую северную точку своего пути он прибыл на следующий день, 18 августа, к полудню — 70°44′ северной широты.

101

В своих дневниках Кук приводит и туземное название острова — Оухихи, хотя это, может быть, и не совсем точная фонетическая запись.

102

В бухте Каракакуа (Кеалакекуа) Кук встал на якорь 17 января 1779 года в 11 часов дня.

103

В других вариантах — Парэа, Палеа, Пер'рере.

104

Это был Коа, главный жрец острова Гавайи, сторонник капитана Кука.

105

Верховный правитель острова Гавайи носил туземный титул «алии аи моку», который до некоторой степени соответствовал королевскому. Обладателем его в момент посещения острова Куком был Каланиопу (умерший в 1782 г.), которого Кук и его спутники называли Териобу, Торреобу и Терриабу.

106

В дневнике капитана Кука этот предмет называется «пах'ху'а» или «пахоа»; лейтенант Филипс, сопровождавший Кука, определяет оружие как простую железную палку, палкой же называет «пахоу» корабельный астроном У. Бейли, тогда как капитан Клерк называет «пах'ху'а» кинжалом.

107

Согласно рапорту Клерка, вместе с Куком погибли капрал и трое солдат морской пехоты, в то время как лейтенант, сержант и два солдата были ранены.

108

В рапортах капитана Клерка, лейтенанта Дж. Кинса и лейтенанта Дж. Рикмена об этом ничего не говорится; упоминание о намерении Кука остановить стрельбу содержится в коротком рассказе мидшипмена Дж. Уотса, на берег не сходившего.

109

В рапорте Клерка говорится о том, что вечером 16 февраля, перед наступлением темноты, на борт прибыл жрец Карнакаре и принес бескостный кусок бедра весом в шесть — восемь фунтов.

110

Карательная акция была проведена лейтенантом Дж. Рикменом: англичане сожгли 150 домов и убили семь человек. Кроме того, берег острова неоднократно подвергался обстрелу. Как сообщили Клерку прибывшие на борт вожди, всего погибло около тридцати островитян, да еще человек двадцать были ранены.

111

Передача тех останков Кука, которые жрецам удалось собрать, состоялась на берегу (кисти рук, скальп, череп без нижней челюсти, бедренная кость и кости предплечья); на следующий день на борт были доставлены кости голени, нижняя челюсть и ступни капитана.

112

Гор Джон (ок. 1730–1790) — лейтенант, первый помощник командира «Резолюшн», затем — капитан, участник кругосветных плаваний Дж. Байрона и Уоллиса, первого и второго путешествий Дж. Кука, после гибели Кука стал капитаном «Дискавери».

113

В дневниковой записи от 18 июля 1779 года Клерк сообщает, что его суда находились на 70°26′ северной широты.

114

Капитан Клерк был похоронен «у подножия дерева в самой глубине бухты Петра и Павла» 28 августа 1779 года; никакой церкви там не было. Клерк завещал похоронить себя в деревне Паратунка, но местный священник отказал в погребении, указав на то, что умерший не принадлежал к греческой церкви и, следовательно, не может лежать на православном кладбище.

115

Коммодор — в английском флоте так назывался командир соединения кораблей, не имеющий адмиральского звания.

116

Байрон Джон (1723–1786) — английский мореплаватель, дед великого поэта; в 1740–1744 годах принял участие в каперской экспедиции Джона Ансона, издал впоследствии книгу об этом плавании; в 1764 году был послан с двумя кораблями — «Дофин» и «Томар» — на поиски новых земель. Это кругосветное путешествие завершилось в 1766 году, а год спустя одним из спутников Байрона было издано описание этого плавания, давшего в географическом отношении гораздо меньше, чем отправленные вскоре британским Адмиралтейством экспедиции Сэмюэла Уоллиса (1766–1768) и Филиппа Картерета (1766–1769). Кстати, именно Уоллис довольно точно устанавливал координаты океанических островов, впервые применив способ определения долгот по наблюдениям угловых расстояний между Луной и звездами.

117

Плавание Луи Антуана Бугенвиля на фрегате «Будез» происходило в 1766–1769 году. Составленное Бугенвилем описание своего путешествия (2 тома, 1771–1772) неоднократно переиздавалось. Русский перевод вышел в 1961 году. Следует отметить, что после Бугенвиля еще две французские морские экспедиции побывали в Южном полушарии: в 1769–1770 годах под командованием Жана Франсуа Мари де Сюрвиля, в 1772 году — Никола Томаса Марион-Дюфрена, после гибели которого командиром стал капитан Дюклесмер.

118

Флейта — двух- или трехмачтовое плоскодонное парусное грузовое судно.

119

Малабарский берег — низменное западное побережье полуострова Индостан от мыса Коморин до порта Гоа.

120

«Канада» XVIII века сильно отличалась от современной страны с этим названием: ее составляли южные части нынешних провинций Квебек (Нижняя Канада) и Онтарио (Верхняя Канада). Эти французские владения были переданы англичанам по Парижскому мирному договору 1763 года.

121

Монж Гаспар (1746–1818) — французский математик и общественный деятель, член Парижской академии наук (1780). В плавании ему предполагалось доверить обязанности астронома.

122

Ламанон был не только физиком, но и метеорологом, а также минералогом.

123

Дядя и племянник Прево числились в штате «зарисовщиками-ботаниками» («Voyage de La Perouse…», t. 1, p. 264, 268).

124

Бернизе был инженером-географом.

125

На командирской «Буссоли» плыли Лепот Дажеле, де Ванси, Прево-младший, Бернизе, а также не упомянутые Буссенаром капитан инженерных войск, главный инженер экспедиции де Моннерон, старший хирург Роллэн, часовщик Гери, садовник-ботаник Колиньон и корабельный священник аббат Монже; на «Астролябии» — Монж, Ламартиньер, Дюфрен, старший Прево, хирург Лаво и отец Ресевер, совмещавший функции священника и натуралиста.

126

Это был палубный бот с укрепленным килем, используемый во Фландрии и Голландии и очень удобный для плавания в заливах и устьях рек.

127

Бискайская шлюпка (barca longa) — удлиненный баркас с заостренными носом и кормой, приспособленный для плавания в штормовом океане.

128

Кабестан — шпиль, лебедка с барабаном, насаженным на вертикальный вал для подтягивания речных судов у причалов, выбирания судовых якорей и т. д.

129

Лаперуз вел отсчет долгот от Парижского меридиана; разница между меридианами Гринвичской и Парижской обсерваторий составляет 2°20′; так как Париж расположен восточнее Лондона, то эту разницу надо добавить к определениям Лаперуза, если пункт находится в восточном полушарии, и вычесть — если речь идет о западной долготе.

130

Фретон Вожюа был офицером «Астролябии» («Voyage de La Perouse…», t. 1, p. 267, t. 2, p. 29), да это автор и сам указывает в дальнейшем. Фамилии губернатора острова в записках Лаперуза не приводится.

131

До 27°49′ («Voyage de La Perouse…», t. 2, p. 39).

132

Диштерру — место ссылки, изгнания (португ.).

133

Координаты бухты Монти Лаперуз определил 59°43′ северной широты, 142°40′ западной долготы — похоже, это современный залив Айси-Бей.

134

Река Беринга идентична описанному Куком заливу Беринга; сейчас эта акватория носит название залива Якутат.

135

Порт Французов (Port de Français) — современная бухта Драй-Бей.

136

В записках Лаперуза Эскюр, кавалер ордена Святого Людовика, назван первым лейтенантом (первым помощником).

137

Бруствер — земляная насыпь впереди траншеи, служащая для удобства стрельбы из ручного оружия, укрытия стрелков и наблюдения противника.

138

Это печальное событие произошло 13 июля.

139

Мыс, названный Дж. Куком Эджкем, испанцам был известен как мыс Энганьо (мыс Обмана).

140

Лаперуз окрестил этот мыс в честь «знаменитого русского морехода, который плавал возле этого американского берега в 1741 году»; за мысом, к востоку от него, Лаперузу открылся широкий и глубокий залив, которому французский путешественник также дал имя А. И. Чирикова.

141

Определенные Лаперузом координаты мыса Гектор — 51°57′ северной широты и 133°37′ западной долготы; впоследствии английский мореплаватель Диксон назвал этот мыс именем Св. Якова (Сент-Джеймс).

142

Мыс Кос Диксона.

143

Острова Беррефорд Диксона.

144

Лаперуз назвал это место банкой Французских фрегатов.

145

28 февраля 1787 года.

146

Пескадорские острова (или острова Пэнхуледао) — группа небольших островов и коралловых рифов в Тайваньском проливе, вблизи западного побережья острова Тайвань.

147

Курбе Андре Анатоль Проспер (1827–1885) — вице-адмирал французских военно-морских сил.

148

Назван в честь астронома, первым заметившего остров; Лаперуз определил такие координаты этой земли; 129°2′ восточной долготы и 37°25′ северной широты.

149

Мыс, расположенный на одноименном полуострове под 37°36′ северной широты в центральной части западного побережья острова Хонсю.

150

Бухта и поселок Терней в Приморском крае.

151

Сейчас название Ламанон относят к горной цепи на западном побережье Сахалина; ее высшая точка — гора Краснова (1093 м); под пиком Ламанон понимается, видимо, гора Ичара (1022 м).

152

Нанка — плотная гладкая хлопчатобумажная ткань, обычно — желтого цвета, изготовлявшаяся первоначально только в китайском городе Нанкине.

153

Лаперуз называет эту реку Сегальен; эта река тождественна Амуру.

154

Под 48°59′ северной широты.

155

Координаты этой бухты (ныне — залив Чихачева), определенные Лаперузом: 51°29′ северной широты и 139°41′ восточной долготы.

156

160 сантиметров.

157

Остров, отделенный от южного выступа Сахалина проливом шириной в 6 лье, был пройден 3 августа; назван в честь главного инженера экспедиции.

158

Широта пика Лангль была определена Лаперузом — 45°15′.

159

Проход между островами Черные Братья и Симушир в XIX веке в честь корабля Лаперуза был назван Буссоль.

160

Святой Медар (ок. 456 — ок. 557) — епископ Нойона. Видимо, имеется в виду парижская церковь, посвященная этому святому и прославившаяся в XV–XVI веках будто бы совершавшимися там чудесами; позднее в церкви происходили религиозные церемонии секты янсенистов, сопровождавшиеся судорожными плясками.

161

Командир эскадры — адмиральская должность в тогдашней Франции.

162

Лессепс не был дипломатом. Лаперуз называет его «наш молодой переводчик с русского» («Voyage de La Perouse…», t. 3, p. 198). Лессепс был сыном французского генерального консула в Санкт-Петербурге, и начальник экспедиции в своих записках выражает надежду, что сын когда-нибудь с честью заменит своего отца.

163

Му́шкель (му́шкарь) — «деревянный молот, колотушка, иногда оправленная железом» (В. И. Даль).

164

События, о которых пойдет речь ниже, произошли 11 декабря 1787 года.

165

Фальконет — артиллерийское орудие небольшого калибра (45–100 мм), применявшееся во флоте на гребных судах и шлюпках.

166

Полная вода — высшая фаза прилива.

167

Выше автор отмечал, что Мануа — группа островов; в эту группу входят три относительно крупных острова; в таком случае под «островом Мануа» надо понимать остров Тау, а под Ойолавой — остров Офу.

168

Архипелаг Самоа делится на две части: Западное и Восточное Самоа. Западная часть состоит из двух крупных островов Саваии и Уполу, а также ряда мелких — Аполима, Маноно и др. Восточное Самоа состоит из гораздо меньших по размеру островов Тутуила, Тау и ряда мелких: Офу и др.

169

Запись эта датирована 26 января 1788 года.

170

Бальи — офицер, которому доверено было осуществлять правосудие от имени короля или крупного феодала.

171

В это время Франция объявила войну Англии и Нидерландам. Французские корабли были захвачены в плен, сначала голландцами, потом англичанами; моряки с «Решерша» и «Эсперанса» вернулись на родину только в 1802 году.

172

Правильнее было бы писать «Дюмон д’Юрвиль», но на географических картах и в энциклопедиях закрепилось иное написание этого славного имени.

173

Венера Милосская (точнее: Афродита Милосская) — статуя древнегреческой богини любви Афродиты (в римском варианте — Венеры), изваянная во II в. до н. э. антиохийским скульптором Александром (или Агесандром), считающаяся одним из шедевров античного искусства. В настоящее время находится в парижском Лувре.

174

Орден Святого Людовика — высшая государственная награда в королевской Франции.

175

«Перечисление растений, произрастающих на островах Архипелага и побережьях Понта Эвксинского» (лат.).

176

Дюперре Луи Исидор (1786–1865) — ученик Фрейсине и участник его экспедиции. В 1822–1825 годах совершил кругосветное плавание на корабле «Кокий». Именно своему капитану экспедиция была обязана успехом. В 1826 году он издал записки, подводящие итоги работ экспедиции, которые десятилетиями служили ценным пособием для исследователей межостровных морей Океании.

177

Порт-Далримпл — эстуарий крупнейшей реки Тасмании Теймар.

178

Амбоина — современный Амбон, один из южных островов Молуккской группы.

179

Видимо, это новогвинейский порт Дору у восточного выхода из Торресова пролива.

180

Мыс Луин — крайняя юго-западная точка Австралии.

181

Порт в бухте Кинг-Джордж сейчас носит название Олбани.

182

Уэстерн-Порт — бухта на южном побережье Австралии.

183

Кильватерная струя — след на поверхности воды, остающийся позади идущего судна.

184

Ика-а-Мауи (правильнее Те-Ика-а-Мауи) — «Рыба Мауи», маорийское название Северного острова; полубог и герой Мауи — любимый персонаж полинезийского фольклора.

185

Имеется в виду латинское название в научной классификации птиц.

186

Лот — прибор для определения глубин, состоящий из груза и маркированного линька.

187

Ванты — снасти, раскрепляющие мачту симметрично в обе стороны к бортам судна.

188

Онгеа-Леву не является самым южным в архипелаге Фиджи; в 70 км к юго-востоку от него расположен остров Ватоа.

189

Остров Эроманга в южной части архипелага Новые Гебриды.

190

Название архипелага традиционно передается на русском языке именно так, хотя голландское чтение фамилии мореплавателя — Схоутен. Кстати, у северо-восточного побережья Новой Гвинеи есть два архипелага с подобным названием. Здесь речь идет о более западном из них.

191

Хобарт-Таун теперь называется просто Хобарт.

192

Мушкетон — старинное ручное огнестрельное оружие, укороченный мушкет, стреляющий дробью.

193

Хуан-Фернандес является архипелагом.

194

Пиастр — так в Европе называли испанскую серебряную монету песо.

195

Тонга (точнее — Туи Тонга) — династия вождей-правителей («королей») южных островов архипелага.

196

Видимо, все-таки имеется в виду Уджеланг, самый южный остров соседнего архипелага — Маршалловых островов.

197

Ванкувер Джордж (1757–1798) — английский мореплаватель, открывший и детально описавший северо-западное побережье Северной Америки, а также юго-западные берега Австралии; под его руководством совершено в 1791–1794 годах кругосветное плавание.

198

Камехамеха (или Камеамеа; ок. 1753–1819) — один из наиболее выдающихся исторических деятелей Гавайских островов; он был племянником короля Каланиопу, после смерти которого сумел победить в жестокой борьбе конкурентов и в 1792 году стал правителем острова Гавайи; в 1810 году умело использовал соперничество великих держав и завершил объединение под своей властью всего архипелага, привлекая к управлению государством опытных иностранцев.

199

Лета — у древних греков так называлась одна из рек подземного мира; испив воды из этой реки, души умерших полностью забывали прошлое. «Кануть в Лету» — исчезнуть из людской памяти.

200

Боден Никола (1754–1803) — французский мореплаватель и исследователь; кругосветная экспедиция, начавшаяся под его командованием, состоялась в 1800–1804 годах. Отчет об этом плавании был представлен в 1807 году натуралистом Пероном и капитаном Фрейсине.

201

Фрейсине Луи Клод де Солс де (1779–1842) — французский военный моряк; в экспедиции Бодена участвовал как гидрограф; двухтомное описание плавания 1817–1820 годов вышло в свет в 1839 году; с 1826 года академик.

202

Речь идет о Шарле Годишо-Бопре (1789–1854), но он был ботаником, а вовсе не фармацевтом. По окончании путешествия он сначала выпустил научный труд «Флора Мальвинских островов» (1825), а потом издал книгу путевых впечатлений «Ботаник в кругосветном путешествии» (1826).

203

Более точные координаты этого залива на западном побережье Австралии: от 24°40′ до 26°40′ южной широты и от 113°30′ до 114°40′ восточной долготы.

204

Купанг — порт на юго-западном побережье Тимора.

205

Пролив Омбай между островами Алор и Ветар (в группе Малых Зондских) соединяет моря Банда и Саву.

206

Имеется в виду, очевидно, пролив Питта (к северу от острова Буру).

207

Здесь имеется в виду маленький островок на севере моря Серам, а не одноименный архипелаг на востоке того же моря.

208

Баррингтония — малайское дерево или куст из семейства миртовых; отличается большим количеством стволов (до десятка).

209

Синометра — тропическое дерево семейства бобовых.

210

Калао (Buceros rhinoceros) — представитель семейства птиц-носорогов.

211

Лицевой угол (правильно: общий угол лицевого профиля) — антропологический термин, характеризующий выступание всего лица в вертикальной плоскости, или, выражаясь научным языком, профилировку лица, важнейший диагностический признак, служащий для описания и определения человеческих рас.

212

Саго — крупа, получаемая из крахмала саговых пальм.

213

Автор приводит устарелые названия островков и островных групп западной и центральной частей Каролинского архипелага; Пулухат сейчас называется Пулуват, Алет — Элато и т. д.

214

Атолл Роз на современных картах.

215

Мелкие островки на западе Фолклендского архипелага.

216

Неизвестная земля (лат.).

217

О’Хара Берк Роберт (1821–1861) после службы в армии поступил в ирландскую конную полицию, в 1853 году переселился сначала на Тасманию, потом в колонию Виктория; участвовал в Крымской войне, после чего снова вернулся в Мельбурн, став полицейским инспектором; в отечественной литературе имеются сведения, что учился Берк в Бельгии.

218

Относительно профессии Уильяма Джона Уиллса в отечественной литературе встречаются противоречивые сведения: его то считают медиком, принявшим на себя исполнение обязанностей астронома, то землемером и геодезистом.

219

Встречаются также написания Хауитт и Хоуит.

220

Гранд-Опера («Большая опера» — фр.) — знаменитый оперный театр в Париже.

221

«Пылающее» дерево (фр. flamboyante) — тропическое дерево Poincianaregia, которое отличается красивыми красно-оранжевыми цветами, ради которых культивируется в парковых хозяйствах.

222

Вавилон — город в Двуречье (в современном Ираке), один из центров цивилизации древнего мира, столица одноименного царства. Здесь упомянут в связи с легендой о знаменитых террасированных садах, украшавших город в VIII–VII веках до н. э. и прославленных под именем «висячих садов» царицы Семирамиды как одно из чудес античного мира. Развалины Вавилона находятся в 80 км южнее Багдада.

223

Арройо — ручей (исп.).

224

Тамбурмажор — главный полковой барабанщик в старой французской армии.

225

Боробудур (букв.: «холм-храм») — буддийское святилище на юге центральной части Явы; построен около 800–825 годов из крупных блоков андезита на склонах природного холма.

226

На галереях Боробудура высечено 1460 сюжетных и 1212 декоративных рельефов.

227

В нишах, террасах и в ажурных ступах находятся 504 статуи Будды.

228

Более точные измерения дали следующие результаты: высота 31,5 м, длина основания 123 м.

229

Ганеша (Ганапати) — сын верховного бога Шивы, один из самых поздних (по времени создания культа) богов индуистского пантеона; почитается как Устранитель Препятствий (Вигнешвара) и бог мудрости.

230

Лакшми — жена Вишну, одного из верховных богов индуистского пантеона, богиня удачи.

231

Борнео — прежнее название острова Калимантан.

232

Яванцы относятся к той же самой индонезийской группе малайско-полинезийской семьи, что и даяки; в современной классификации народов даяки делятся на две крупные общности — «даяков суши» (клемантанов), широко распространенных почти по всему острову, и «морских даяков» (ибанов), живущих в центральной части Калимантана.

233

Саравак — княжество на северо-западе острова Калимантан; ныне вошел в состав Малайзии.

234

Бро де Сен-Поль-Лиас Мари-Франсуа Ксавье Жозеф Жан Оноре (1840–1914) — французский путешественник и экономист, в 1875–1876 годах путешествовал по Малайскому полуострову и Нидерландской Индии.

235

Ачех — бывшее самостоятельное княжество, а ныне — провинция на крайнем северо-западе Суматры, населенная ачинами (или аче), народом индонезийской группы.

236

Бернарден де Сен-Пьер Жак Анри (1737–1814) — французский писатель и путешественник, автор «Путешествия на Иль-де-Франс» (1773) и знаменитого романа о возвышенной любви «Поль и Виргиния» (1787), действие которого происходит на острове Маврикий.

237

Дюплеикс Жозеф Франсуа (1696–1763) — колониальный администратор, долгие годы служивший во Французской Индии.

238

Про, или прау (малайск. praw, proa) — малайская парусная лодка.

239

Кампун (индонез. kampung) — деревня, поселок.

240

Батаки — народ индонезийской группы, живущий на северо-западе Суматры.

241

Паранг — большой прямой нож, употребляемый главным образом для прорубания троп в джунглях; существует много разновидностей для специфических целей.

242

Кули — в Индии и Малайе так назывались низкооплачиваемые рабочие, нанятые по контракту в рудники, на плантации и т. п.

243

Колер Йоханн Хармен Рудольф род. в 1818 г., ум. в 1873 г.

244

Ван Свитен Ян (1807–1888) — с 1863 года был командиром армии в Нидерландской Индии; в 1873–1874 годах руководил военной экспедицией в Ачехе.

245

Ван дер Хейден Карел (1826–1900) — в 1877–1881 годах был генерал-губернатором Ачеха.

246

Современное название городка — Банда-Ачех, порта — Улеэлхеэ.

247

Сераль (тур.) — дворец.

248

Бой — здесь: слуга-мальчик.

249

Клеванг (индонез. kelewang) — короткий меч с расширяющимся к концу клинком.

250

Раджа — царь, князь (хиндустиани).

251

Рупия — индийская серебряная монета.

252

Сантим — мелкая французская монета, сотая часть франка.

253

Чампур — смесь (индонез.).

254

Дулум — точнее: дуланг (индонез. dulang); так называется широкий деревянный поднос.

255

Капола кебон (правильно: «кепала кебун») — буквально означает: «начальник плантации».

256

Уоллес Альфред Рёссель (1823–1913) — знаменитый английский натуралист, близкий друг и сподвижник Ч. Дарвина, один из основателей зоогеографии как самостоятельной научной дисциплины, автор популярнейшей книги «Тропическая природа» (1878); автор ошибается: А. Р. Уоллес отправился в малайское путешествие в 1854 году, а на Новой Гвинее он вел исследования в первой половине 1858 года и в 1861 году.

257

Миклухо-Маклай Николай Николаевич (1846–1888) — уроженец Новгородской губернии, с 1863 года вольнослушатель Санкт-Петербургского университета, откуда был исключен за участие в студенческой сходке; университетский курс медицины и зоологии прошел в Германии — в Йене и Лейпциге. В 1866–1869 годах совершил ряд путешествий — на Канарские острова, на Сицилию, на Красное море и в Скандинавию. В 1869 году вернулся в Россию и стал добиваться организации экспедиции на Новую Гвинею, куда впервые приехал в 1871 году. Автор очень скупо говорит о путешествиях и научной деятельности Н. Миклухо-Маклая. Дневники первой экспедиции русского путешественника многократно переиздавались (под названием «Путешествие на Берег Маклая»); последний раз — в первом томе Собрания сочинений Н. Н. Миклухо-Маклая (Москва, Наука, 1991).

258

Таро (Colocasia esculenta) — тропическое многолетнее растение, одна из древнейших сельскохозяйственных культур в Океании (и притом — важнейшая); в пищу идут клубни, которые могут достигать 5–6 кг; их сначала запекают, а потом высушивают на солнце.

259

В декабре 1874 — октябре 1875 года Н. Н. Миклухо-Маклай совершил два путешествия по труднодоступным внутренним районам Малаккского полуострова. Южный берег Новой Гвинеи исследователь впервые посетил в 1880 году.

260

Автор имеет в виду путешествие по Западной Микронезии и Северной Меланезии, которое Н. Миклухо-Маклай совершил на шхуне «Си бэрд» («Морская птица») в марте — июне 1876 года.

261

Второе пребывание ученого на Берегу Маклая продолжалось с июня 1876 года по ноябрь 1877 года.

262

Краткий перечень районов работ Миклухо-Маклая следует дополнить путешествием по Меланезии в 1879 году, когда исследователь посетил Новую Каледонию, Новые Гебриды, Соломоновы острова и т. д., посещениями южного берега Новой Гвинеи в 1882 году и Берега Маклая в 1883 году. Отчеты о всех упомянутых путешествиях опубликованы во втором томе Собрания сочинений Н. Н. Миклухо-Маклая (Москва, Наука, 1993). Возможно, фрагментарность рассказа Буссенара о замечательном русском этнографе связана с отсутствием у французского автора достаточного материала. Кроме книги о своем первом путешествии на Берег Маклая, ученый публиковал только скупые отчеты в специальных изданиях, где отражались только научные результаты путешествий, а их романтическая, приключенческая сторона оставалась в тени.

263

Анероид — металлический барометр, прибор для измерения атмосферного давления. Особенно удобен в экспедиционных условиях. Атмосферное давление убывает с высотой: на 10 мм для каждых ста метров подъема, поэтому, отмечая разность давлений в точках отправления и прибытия, можно определить превышение одной из них над другой (то есть относительную высоту места).

264

Фетиш — предмет слепого поклонения, якобы имеющий чудодейственную силу.

265

Араукария — род вечнозеленых хвойных деревьев, распространенный в Южной Америке и Австралии.

266

Фигаро — севильский парикмахер (цирюльник) из комедий французского драматурга П. Бомарше.

267

Казуар — крупная нелетающая птица высотой около 1,8 м (из отряда бескилевых птиц).

268

Собака несчастнейшая (лат.).

269

Узел — мера скорости морских судов: одна морская миля (1852 м) в час.

270

Речь идет о тропической плакуне, моллюске с плоской, полупрозрачной раковиной; и в наши дни эти раковины используются вместо стекол в окнах домов; на эти цели только в Маниле добывают около 5 миллионов моллюсков в год; плакун даже стали разводить.

271

Ганнибал (ок. 247–183 до н. э.) — выдающийся полководец Карфагена, африканской колонии финикиян; особенно отличился во Второй Пунической войне, которую вел с карфагенянами Рим. Италийский город Капуя был известен в древности богатствами своих жителей, проводивших время в неге и роскоши, что даже вошло в поговорку. В борьбе с Римом Ганнибал решил опираться на ряд крупных италийских городов, в том числе — на Капую, которую он даже собирался сделать своей столицей.

272

То есть нагишом, как ходили в раю первый человек Адам и его супруга Ева до «грехопадения».

273

Амфитрион — древнегреческий мифический герой, сын тиринфского царя Алкея и внук одного из главных мифических персонажей Персея. Герой комедии Плавта и Мольера, выступающий в роли гостеприимного и щедрого хозяина.

274

Викарий — здесь: заместитель приходского священника, исполняющий в отсутствие последнего его обязанности.

275

Мажордом — дворецкий, управляющий богатым домом или дворцом.

276

Ноев ковчег — примитивное судно, что-то вроде гигантской баржи, построенной библейским праведником Ноем для спасения от всемирного потопа; в ковчег Ной посадил свою семью, а также различных животных, населявших Землю, — «всякой твари по паре».

277

Испанцы завладели Филиппинскими островами в 1565–1571 годах. Ислам в это островное государство стал проникать с XIII века, но прочно утвердился только к концу XVI века, да и то на южных островах архипелага, преимущественно — на Минданао.

278

Балабак — филиппинский остров, отделенный одноименным проливом от Северного Калимантана.

279

На самом деле это животное, носящее местное название «канчиль», входит в семейство оленьков, переходное от жвачных животных к свиньям; длина тела канчиля вместе с хвостом составляет всего 45 см, высота — 20 см.

280

Кохинхина — старое, колониальных времен, название южной части Вьетнама.

281

Пуло-Кондор — остров у южного побережья Вьетнама.

282

Тапуль — один из одноименной группы маленьких островков в архипелаге Сулу, между Калимантаном и Минданао, который разделяет моря Сулу и Сулавеси.

283

Автор имеет в виду гигантскую тридакну (Tridacna gigas), моллюска, достигающего длины до 1,5 м и массы 250 кг, из которых на массу тела приходится не более 30 кг. Туземцы так наловчились обращаться с тридакнами, что успевают прорезать ножом «замыкающий механизм», аддуктор, прежде чем моллюск захлопнет раковину.

284

Дибатак — маленький островок у южных берегов Филиппин.

285

Амазонка — здесь: женщина-наездница.

286

Кагу (Rhynochetos jubatus) — птица из семейства Rhinochetidae, единственным представителем которого она является.

287

Каботаж — плавание морских судов между портами одного и того же государства; если эти порты расположены в разных морских бассейнах, то плавание называется большим каботажем; здесь имеются в виду британские суда, выполняющие рейсы в принадлежащие Великобритании заморские территории.

288

Быть может, микробиологи в союзе с медициной смогут найти истинную причину этого заболевания. Наверное, можно говорить о том, что белые завезли на остров микробов, которых здесь прежде не было, и они оказались смертельными для туземцев, в то время как сами белые совершенно невосприимчивы к их вредоносному действию, так как в течение долгих веков их организмы адаптировались к микробам (что равносильно тому, как если бы каждому белому ввели особую вакцину). Таким образом, белый, подхвативший простой насморк, мог заразить туземца, и у того благодаря его повышенной восприимчивости развивался опаснейший, а чаще всего несший гибель бронхит. (Примеч. автора.)

289

Оргия — здесь: буйное пиршество, разгул.

290

В 1906 году Новые Гебриды были объявлены кондоминиумом (совместным владением) Франции и Великобритании. В 1980 году этот архипелаг стал независимой республикой Вануату со столицей в городе Вила.

291

Площадь Вануату составляет 14,8 тыс. кв. км, а население — 149 тыс. человек (в 1988 г.).

292

Описанное растение представляет собой один из видов индийских фикусов — Ficus bengalensis или Ficus elastica. Именно эти растения отличаются изложенной особенностью роста — образованием вспомогательных корней-подпорок. В просторечии деревья с подобными особенностями роста называются «баньянами».

293

Дюпети-Туар Абель Обер (1793–1864) — французский адмирал, племянник знаменитого французского моряка Аристида Обера Дюпети-Туара (1760–1798), геройски погибшего в сражении при Абукире.

294

Морская свинья, или пыхтун — вид дельфинов.

295

Тапа — материя из луба, растительных тканей, служащих для передвижения органических веществ (у древесных растений луб образует внутреннюю часть коры, у травянистых — особые лубяные волокна), которые вымачивают в воде, просушивают на солнце и тщательно отбивают деревянными колотушками; в Океании тапа была основным материалом для одежды, подстилок, покрытий.

296

Гардения — вечнозеленый кустарник или небольшое дерево семейства мареновых с крупными душистыми цветками белого, желтого или лилового цвета.

297

Тамтам — здесь: род барабана.

298

Фиджи получили независимость в 1970 году.

299

Площадь острова Вити-Леву составляет 10,5 тыс. кв. км, площадь Корсики — 8,7 тыс. кв. км.

300

Какобау был провозглашен королем в 1854 году, после своего крещения; однако его полномочия распространялись только на западную часть архипелага.

Table of Contents

Луи Буссенар ПРИКЛЮЧЕНИЯ ЗНАМЕНИТЫХ ПЕРВОПРОХОДЦЕВ ОКЕАНИЯ.

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

77

78

79

80

81

82

83

84

85

86

87

88

89

90

91

92

93

94

95

96

97

98

99

100

101

102

103

104

105

106

107

108

109

110

111

112

113

114

115

116

117

118

119

120

121

122

123

124

125

126

127

128

129

130

131

132

133

134

135

136

137

138

139

140

141

142

143

144

145

146

147

148

149

150

151

152

153

154

155

156

157

158

159

160

161

162

163

164

165

166

167

168

169

170

171

172

173

174

175

176

177

178

179

180

181

182

183

184

185

186

187

188

189

190

191

192

193

194

195

196

197

198

199

200

201

202

203

204

205

206

207

208

209

210

211

212

213

214

215

216

217

218

219

220

221

222

223

224

225

226

227

228

229

230

231

232

233

234

235

236

237

238

239

240

241

242

243

244

245

246

247

248

249

250

251

252

253

254

255

256

257

258

259

260

261

262

263

264

265

266

267

268

269

270

271

272

273

274

275

276

277

278

279

280

281

282

283

284

285

286

287

288

289

290

291

292

293

294

295

296

297

298

299

300