Annotation

«Ожерелье королевы», второй роман из серии «Записки врача», продолжение «Джузеппе Бальзамо», написан Дюма в 1849–1850 гг. Он также посвящен интригам во Франции авантюриста графа Алессандро Калиостро, в предыдущей книге выступавшего под именем Джузеппе Бальзамо. Повествование Дюма развертывается на фоне подлинного исторического события — кражи чрезвычайно дорогого бриллиантового ожерелья, что было предложено королеве Марии Антуанетте, жене Людовика XVI. Эту аферу, которая сильно скомпрометировала монархию и в которой оказались замешаны сама королева и видные придворные, современники называли прологом Великой Французской революции.

Иллюстрации Е. Ганешиной

- Александр Дюма

- ПРЕДИСЛОВИЕ

- Пролог

- I

- II

- Часть первая

- I

- II

- III

- IV

- V

- VI

- VII

- VIII

- IX

- X

- XI

- XII

- XIII

- XIV

- XV

- XVI

- XVII

- XVIII

- XIX

- XX

- XXI

- XXII

- XXIII

- Часть вторая

- I

- II

- III

- IV

- V

- VI

- VII

- VIII

- IX

- X

- XI

- XII

- XIII

- XIV

- XV

- XVI

- XVII

- XVIII

- XIX

- XX

- XXI

- XXII

- XXIII

- XXIV

- XXV

- XXVI

- XXVII

- XXVIII

- XXIX

- XXX

- XXXI

- XXXII

- XXXIII

- XXXIV

- Часть третья

- I

- II

- III

- IV

- V

- VI

- VII

- VIII

- IX

- X

- XI

- XII

- XIII

- XIV

- XV

- XVI

- XVII

- XVIII

- XIX

- XX

- XXI

- XXII

- XXIII

- XXIV

- XXV

- XXVI

- XXVII

- XXVIII

- XXIX

- XXX

- XXXI

- XXXII

- XXXIII

- XXXIV

- XXXV

- XXXVI

- XXXVII

- XXXVIII

- XXXIX

- XL

- XLI

- КОММЕНТАРИИ

- notes

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- 10

- 11

- 12

- 13

- 14

- 15

Александр Дюма

ОЖЕРЕЛЬЕ КОРОЛЕВЫ

ПРЕДИСЛОВИЕ

Прежде всего да будет нам позволено кратко объясниться с нашими читателями по поводу заглавия, только что нами написанного. Уже двадцать лет мы беседуем с вами, и, я надеюсь, несколько нижеследующих строк не ослабят старой дружбы, а еще более укрепят ее.

Со времени последнего нашего разговора у нас совершилась революция; эту революцию я предсказал уже в 1832 году[1], изложил ее причины, проследил ее нарастание, описал ее свершение и более того — шестнадцать лет назад рассказал о том, что я в этом случае сделаю (и что сделал восемь месяцев тому назад).

Разрешите мне привести здесь последние строки пророческого эпилога, завершающего мою книгу «Галлия и Франция»:

«Вот бездна, которая поглотит наше нынешнее правительство. Фонарь, который мы зажигаем на его пути, осветит лишь его крушение, ибо, даже если бы оно и захотело повернуть на другой галс, теперь оно этого уже не смогло бы: его увлекает слишком быстрое течение, его гонит слишком быстрый ветер. Но в час гибели наши воспоминания — воспоминания человека — возобладают над стоицизмом гражданина и раздастся голос: «Да погибнет королевская власть, но да спасет Бог короля!»

И это будет мой голос».

Сдержал ли я свое слово и прозвучал ли единственный во Франции голос, который в момент падения династии достаточно громко, чтобы его услышали, сказал «прощай» дружбе с августейшей особой?

Революция, предвиденная и объявленная нами, не застала нас врасплох. Мы приветствовали ее как явление фатально неизбежное, не надеясь, что она будет прекрасна, боясь, что она будет ужасна. За двадцать лет, изучая прошлое народов, мы познали, что такое революции.

Не будем говорить о людях, которые ее совершили, и о людях, которые ею воспользовались. Всякая буря мутит воду. Всякое землетрясение выносит пласты на поверхность. А потом, по естественным законам равновесия, каждая молекула вновь обретает свое место. Трещины в земле закрываются, вода очищается, и небо, на короткое время потемневшее, смотрит на свои золотые звезды в бескрайнем озере.

Наши читатели увидят, что после 24 февраля мы остались такими же, какими были до него: одной морщиной больше на лбу, одним рубцом больше на сердце. Вот и все изменения, которые произошли с нами за только что истекшие страшные восемь месяцев.

Тех, кого любили, мы любим по-прежнему; тех, кого боялись, уже не боимся; тех, кого презирали, презираем больше, чем когда-либо.

И в нашем творчестве, как и в нас самих, не изменилось ничего; быть может, и в нашем творчестве, как и в нас самих, одной морщиной и одним рубцом стало больше. Вот и все.

Нами написано уже около четырехсот томов. Мы переворошили несколько столетий, вызвали из небытия множество персонажей, изумленных тем, что они восстали из мертвых перед судом истории.

И вот мы заклинаем этот мир, населенный призраками: пусть он скажет, приносили ли мы когда-нибудь его преступления, его пороки или же его добродетели в жертву нашему времени; о королях, о вельможах, о народе мы всегда говорили правду или то, что мы считали правдой; и если бы мертвые могли предъявлять права, как живые, то, точно так же как нам не в чем было когда-либо каяться перед живыми, нам не в чем было бы каяться и перед мертвыми.

Есть сердца, для которых всякое несчастье священно, всякое крушение почтенно: уходит человек из жизни или сходит с престола — уважение заставляет их склониться и перед открытой могилой, и перед разбитой короной.

Когда мы написали заглавие вверху первой страницы этой книги, оно отнюдь не было, скажем откровенно, продиктовано свободным выбором темы: это пробил его час, это пришла его очередь; хронология нерушима: за 1774 годом неизбежно следует 1784 год, за «Джузеппе Бальзамо» — «Ожерелье королевы».

Но пусть будет спокойна самая чуткая совесть: именно потому, что сегодня можно говорить все, историк будет цензором поэта. Не будет сказано ничего неосторожного о королеве-женщине, ничего сомнительного о королеве-мученице. Человеческие слабости, королевскую гордость — мы живописуем все, это правда; но как те художники-идеалисты, что умеют добиться сходства, взяв лучшие черты модели, как поступал художник по имени Ангел, когда в своей милой возлюбленной находил святую Мадонну, между гнусными памфлетами и неумеренными восхвалениями мы грустно, беспристрастно и торжественно пойдем путем поэтической мечты. Та, чью голову с побелевшим лицом палач показал народу, вполне купила право не краснеть более перед потомством.

Александр Дюма.

29 ноября 1848.

Пролог

I

СТАРЫЙ ДВОРЯНИН И СТАРЫЙ ДВОРЕЦКИЙ

В первых числах апреля 1784 года, приблизительно в четверть четвертого пополудни, наш старый знакомый престарелый маршал де Ришелье, начернив себе брови душистой краской, оттолкнул рукой зеркало, которое держал перед ним камердинер — заместивший, но не заменивший верного Рафте.

— Ну, — сказал маршал с легким, ему одному свойственным кивком головы, — так будет хорошо.

И с этими словами он поднялся с кресла, совсем юношеским жестом стряхнув легким щелчком мельчайшие частицы пудры, слетевшие с парика на бархатные панталоны небесно-голубого цвета.

— Позвать моего дворецкого! — сказал он, сделав два-три круга по туалетной комнате твердым и упругим шагом.

Пять минут спустя явился дворецкий в парадном платье.

Маршал между тем принял подобающий обстоятельствам вид.

— Надеюсь, сударь, — начал он, — что сегодняшний обед будет хорош?

— Конечно, монсеньер.

— Я ведь распорядился, чтобы вам был подан список моих приглашенных… Вы, надеюсь, получили его?

— Я твердо запомнил число гостей, монсеньер. Обед должен быть сервирован на девять персон, если не ошибаюсь?

— Да, но сервировка сервировке рознь, сударь.

— Конечно, монсеньер, но…

Маршал с легким нетерпеливым движением, умеряемым, впрочем, свойственной ему величавостью в обхождении, перебил дворецкого:

— «Но» не ответ, сударь, и каждый раз, как мне приходилось слышать это «но», а слышал я его много раз за мои восемьдесят восемь лет, — так каждый раз, когда мне приходилось его слышать, оно — мне очень неприятно говорить вам это — предшествовало какой-нибудь глупости.

— Монсеньер!..

— Прежде всего, в котором часу вы подадите мне обед?

— Монсеньер, буржуа обедают в два часа, судейские — в три, а знать — в четыре.

— Ну, а я, сударь?

— Монсеньер будет сегодня обедать в пять часов.

— О! В пять часов!

— Да, монсеньер, как король!

— Почему же как король?

— Потому что в списке, который я удостоился получить по распоряжению монсеньера, находится одно королевское имя.

— Вовсе нет, сударь, вы ошибаетесь; в числе моих сегодняшних приглашенных только простые дворяне.

— Монсеньеру, без сомнения, угодно шутить со своим покорным слугой, и я очень признателен ему за оказываемую честь. Но граф де Хага, один из приглашенных монсеньера…

— Ну?

— Граф де Хага — король.

— Я не знаю ни одного короля, носящего такое имя.

— В таком случае я прошу прощения у монсеньера, — сказал с поклоном дворецкий, — я думал, я полагал…

— Думать вовсе не ваше дело, сударь! Полагать вовсе не входит в круг ваших обязанностей. От вас требуется только читать отдаваемые мною приказания, не дополняя их никакими собственными толкованиями. Когда я хочу, чтобы знали о чем-нибудь, я говорю об этом; когда же я умалчиваю, значит, желаю, чтобы все оставалось неизвестным.

Дворецкий поклонился снова, и на этот раз, пожалуй, с большим почтением, чем если бы он говорил с царствующим королем.

— Итак, сударь, — продолжал старый маршал, — так как у меня будут только дворяне, то извольте подать мне обед в мое обычное время, то есть в четыре часа.

При этом приказании на лицо дворецкого набежало темное облако, будто он только что выслушал свой смертный приговор. Он побледнел и словно разом согнулся от нанесенного ему удара.

— Пусть будет так, как угодно Господу, — произнес он наконец, выпрямляясь с мужеством отчаяния, — но монсеньер будет обедать в пять часов!

— Почему? Как это? — воскликнул маршал, в свою очередь выпрямляясь во весь рост.

— Потому что физически невозможно, чтобы монсеньер обедал раньше.

— Сударь, — сказал маршал, горделиво откинув назад голову, все еще полную энергии и жизни, — вы, если не ошибаюсь, состоите у меня на службе уже двадцать лет?

— Двадцать один год, монсеньер, один месяц и две недели.

— Так вот, сударь, к этим двадцати одному году, одному месяцу и двум неделям вы не прибавите ни одного дня, ни одного часа. Слышите? — воскликнул старик, поджимая свои тонкие губы и нахмурив накрашенные брови, — с сегодняшнего вечера ищите себе другого хозяина. Я не допущу, чтобы в моем доме произносили слово «невозможно». Не в мои годы привыкать к такому слову, и у меня нет времени, которое я мог бы тратить на это.

Дворецкий поклонился в третий раз.

— Сегодня вечером, — произнес он, — я откланяюсь монсеньеру, но зато до последней минуты исполню свои обязанности как должно.

И с этими словами он отступил к двери на два шага.

— Что вы понимаете под словами «как должно»? — воскликнул маршал. — Да будет вам известно, сударь, что в моем доме все должно совершаться так, как мне надо, а не как-либо иначе. Поэтому если я хочу обедать в четыре часа, то мне не угодно, чтобы вместо четырех часов вы заставили меня делать это в пять.

— Господин маршал, — сухо отвечал дворецкий, — я служил дворецким у господина принца де Субиза и управляющим домом у господина принца-кардинала Луи де Рогана. У первого его величество покойный французский король обедал раз в год; у второго его величество австрийский император — раз в месяц. Я знаю поэтому, как надо принимать коронованных особ, монсеньер. У господина де Субиза король Людовик XV тщетно приказывал называть себя бароном де Гонесом — он, тем не менее, оставался королем. У второго, то есть у господина де Рогана, император Иосиф тщетно именовал себя графом Пакенштейном — он все же был императором. Сегодня господин маршал принимает у себя гостя, который, хотя и принял имя графа де Хага, между тем не кто иной, как шведский король. Сегодня вечером я оставлю дом господина маршала или господин граф де Хага будет принят здесь так, как подобает встречать короля.

— Вот в этом-то я и стараюсь всеми силами помешать вам, господин упрямец: граф де Хага желает сохранить полнейшее инкогнито, господа салфеточники! Вы не короне воздаете почести, а возвеличиваете сами себя при помощи наших экю!

— Я полагаю, — недовольным тоном заметил дворецкий, — что монсеньер, вероятно, не серьезно упомянул о деньгах?

— Э, нет, сударь, — возразил несколько пристыженный маршал. — Деньги! Какого черта я буду говорить с вами о деньгах? Но не уклоняйтесь, прошу вас, от дела. Повторяю вам, что сегодня не должно быть и речи о короле.

— Но, господин маршал, за кого же вы меня принимаете? Неужели вы полагаете, что я стану действовать так неосмотрительно? Конечно, о короле не должно быть речи ни одной минуты.

— В таком случае не упрямьтесь и подайте мне обед в четыре часа.

— Не могу, господин маршал, потому что в четыре часа у меня не будет того, что я жду.

— Чего же вы ждете? Рыбы, как господин Ватель?

— Все господин Ватель да господин Ватель, — пробормотал дворецкий.

— А что? Или вы обижены сравнением?

— Нисколько. Но из-за какого-то несчастного удара шпагой, который Ватель нанес себе, он стяжал бессмертие!

— А! И вы находите, сударь, что ваш собрат заплатил за свою славу слишком дешевой ценой!

— Нет, монсеньер, но ведь сколько людей нашей профессии терпят гораздо больше него и глотают такие обиды и унижения, которые во сто крат ужаснее удара шпагой… и тем не менее не приобретают бессмертия.

— Но, сударь, разве вы не знаете: для того чтобы стать бессмертным, надо или быть членом Академии, или умереть?

— В таком случае, монсеньер, я предпочитаю оставаться в живых и нести свою службу. Я не умру и исполню свои обязанности, как то сделал бы и Ватель, имей господин принц де Конде терпение подождать полчаса.

— Вы мне обещаете чудеса: это очень ловко!

— Нет, монсеньер, никаких чудес.

— Но чего же вы ожидаете?

— Монсеньеру угодно, чтобы я сказал ему это?

— Клянусь честью, да! Мне это очень любопытно.

— Хорошо, монсеньер, я жду бутылку вина.

— Бутылку вина? Объяснитесь, сударь, это начинает меня интересовать.

— Дело вот в чем, монсеньер. Его величество шведский король — прошу прощения, я хотел сказать, его сиятельство граф де Хага, — пьет одно только токайское.

— Так в чем же дело? Разве я так обеднел, что его нет в моих погребах? В таком случае надо было прогнать управляющего погребом.

— Нет, монсеньер, наоборот: у вас около шестидесяти бутылок токайского.

— Так в чем же дело? Уж не думаете ли вы, что граф де Хага выпьет за обедом шестьдесят одну бутылку?

— Терпение, монсеньер… Когда господин граф де Хага впервые посетил Францию, он был еще наследным принцем. Он обедал тогда у покойного короля, получившего двенадцать бутылок токайского от его величества австрийского императора. Вам известно, что токайское высшего сорта предназначается исключительно для императорских погребов и сами монархи могут рассчитывать иметь его у себя только в таком количестве, в каком императору будет угодно послать им?

— Я знаю это.

— Так вот, монсеньер, из этих двенадцати бутылок токайского, которое наследный принц отведал и нашел превосходным, — из этих двенадцати бутылок осталось только две.

— О-о!

— Одна еще хранится в погребах короля Людовика XVI.

— А другая?

— А другая, монсеньер, — продолжал дворецкий с торжествующей улыбкой, так как предчувствовал, что после выдержанной им долгой борьбы победа вскоре будет на его стороне, — другая была похищена.

— Кем?

— Одним из моих друзей, буфетчиком короля, который многим мне обязан.

— A-а! И он вам отдал ее.

— Конечно, монсеньер, — отвечал с гордостью дворецкий.

— И что же вы сделали с ней?

— Я с большой осторожностью поместил ее в погреб моего хозяина, монсеньера.

— Вашего хозяина? А кто им был в то время, сударь?

— Монсеньер кардинал принц Луи де Роган.

— Ах, Бог мой! В Страсбуре?

— В Саверне.

— И вы послали за этой бутылкой для меня! — воскликнул старый маршал.

— Для вас, монсеньер, — повторил дворецкий с таким же выражением, с каким он сказал бы: «Неблагодарный!»

Герцог де Ришелье схватил руку старого слуги.

— Прошу у вас прощения, сударь, — воскликнул он, — вы король дворецких!

— А вы меня прогоняли, — отвечал тот с непередаваемым движением головы и плеч.

— Я плачу вам за эту бутылку сто пистолей.

— И еще сто пистолей за путевые издержки. Итого двести пистолей. Монсеньер, должен сознаться, что это даром.

— Я готов сознаться в чем вам угодно, сударь, а пока с сегодняшнего дня удваиваю ваше жалованье.

— Но, монсеньер, я ничем этого не заслужил, я только исполнил свой долг.

— И когда приедет ваш курьер, что стоит сто пистолей?

— Монсеньер сможет судить, потерял ли я напрасно время. Когда монсеньер заказал обед?

— Три дня тому назад, кажется.

— Курьеру при езде галопом надо двадцать четыре часа туда и столько же обратно.

— У вас еще оставалось двадцать четыре часа. Король дворецких, на что вы употребили эти сутки?

— Увы, монсеньер, я их потерял попусту. Эта мысль мне пришла только на другой день после того, как мне передали список приглашенных. Теперь, если мы прибавим еще время, которого потребуют переговоры, то вы увидите, монсеньер, что, откладывая прием до пяти часов, я прошу у вас только самое малое необходимое для меня время.

— Как! Бутылки еще нет?

— Нет, монсеньер.

— Великий Боже! Ну, а если ваш савернский собрат окажется настолько же преданным господину принцу де Рогану, насколько вы сами преданы мне?

— Что ж из того, монсеньер?

— Если он не даст бутылки, как то сделали бы и вы?

— Я, монсеньер?

— Ну да, ведь я полагаю, что вы не отдали бы никому такой бутылки вина, если бы она имелась в моем погребе?

— Покорнейше прошу прощения у монсеньера: если бы один из моих собратьев, которому предстояло бы служить за столом королю, пришел бы ко мне и попросил бутылку вашего лучшего вина, я ему немедленно дал бы ее.

— О! — произнес маршал с легкой гримасой.

— Помогай сам, и тебе помогут, монсеньер.

— Ну в таком случае я почти спокоен, — со вздохом сказал маршал. — Но мы все же рискуем.

— Чем именно, монсеньер?

— А если бутылка разобьется?

— О! Монсеньер, еще не было примера, чтобы кто-нибудь разбил бутылку вина стоимостью в две тысячи ливров.

— Правда, не будем больше говорить об этом. В котором же часу должен приехать ваш курьер?

— Ровно в четыре.

— Но, в таком случае, что нам может помешать обедать ровно в четыре часа? — продолжал маршал с упрямством, достойным кастильского мула.

— Монсеньер, надо дать вину отлежаться в продолжение часа, и то только благодаря лично мною изобретенному способу. А без этого потребовалось бы три дня.

Разбитый и в этом пункте, маршал в знак своего поражения отвесил поклон своему дворецкому.

— Да и помимо этого, — продолжал тот, — приглашенные монсеньера, зная, что они будут иметь честь обедать с господином графом де Хага, съедутся только к половине пятого.

— Это что еще за новость?

— Без сомнения, монсеньер. Среди гостей монсеньера находятся, если не ошибаюсь, господин граф де Лонэ, госпожа графиня Дюбарри, господа де Лаперуз, де Фаврас, де Кондорсе, де Калиостро и де Таверне?

— Ну так что же?

— Начнем с первого гостя: господин де Лонэ приезжает из Бастилии. До Версаля от Парижа из-за обледенелых дорог три часа езды.

— Да, но он выедет тотчас же после обеда заключенных, то есть в полдень. Я-то знаю это.

— Извините, монсеньер, с того времени как монсеньер был в Бастилии, час обеда там изменен: теперь в Бастилии обедают в час.

— Сударь, каждый день приходится узнавать что-нибудь новое благодаря вам. Продолжайте.

— Госпожа Дюбарри приезжает из Люсьенна; ей придется ехать все время под гору по гололедице.

— О! Это не помешает ей быть аккуратной. С тех пор как она состоит фавориткой всего-навсего герцога, она разыгрывает роль королевы только перед баронами. Поймите же, наконец, сударь, одно: я желал обедать пораньше из-за господина де Лаперуза, который уезжает сегодня вечером и вовсе не захочет засиживаться.

— Монсеньер, господин де Лаперуз находится в данное время у короля: он беседует с его величеством о географии и космографии. Король не отпустит господина де Лаперуза так скоро.

— Это возможно…

— Это несомненно, монсеньер. То же можно сказать и относительно господина де Фавраса, который сидит теперь у господина графа Прованского и, без сомнения, беседует с ним о пьесе господина Карона де Бомарше.

— О «Женитьбе Фигаро»?

— Да, монсеньер.

— А известно ли вам, сударь, что вы вполне начитанный человек?

— В свободные минуты я читаю, монсеньер.

— У нас есть еще господин де Кондорсе, который, как геометр, может похвастать пунктуальностью.

— Да, но он углубится в вычисления, а когда покончит с ними, то окажется запоздавшим на полчаса. Что касается графа де Калиостро, то, поскольку этот сеньор иностранец и живет в Париже недавно, весьма вероятно, что, еще не вполне ознакомившись с образом жизни в Версале, он заставит себя ждать.

— Ну, — сказал маршал, — вы перечислили всех моих гостей, не считая Таверне, и при этом в такой строгой последовательности, которая достойна Гомера и моего бедного Рафте.

Дворецкий поклонился.

— Я не упомянул о господине де Таверне, — продолжал он, — потому что он старый друг и охотно подчинится всем условиям. Итак, монсеньер, вот и все восемь персон, обедающие у нас, не так ли?

— Именно так. А где вы подадите обед, сударь?

— В большой столовой, монсеньер.

— Но мы там замерзнем!

— В ней топят уже три дня, монсеньер, я довел температуру до восемнадцати градусов.

— Прекрасно! Но вот бьет половина…

Маршал взглянул на часы.

— Половина пятого, сударь.

— Да, монсеньер, и во двор въезжает верховой: это приехала моя бутылка токайского.

— Желал бы я иметь таких слуг еще в продолжение двадцати лет, — сказал старый маршал, снова подходя к зеркалу, между тем как дворецкий побежал в буфетную.

— Двадцати лет? — повторил со смехом чей-то голос в ту самую минуту, как герцог окидывал себя взглядом в зеркале. — Двадцати лет! Мой милый маршал, от души желаю вам прожить их. Но тогда мне будет шестьдесят лет и я буду совсем старуха.

— Вы, графиня? — воскликнул маршал. — Вы первая! Боже, как вы неизменно прекрасны и свежи!

— Скажите лучше, что я замерзла, герцог.

— Пройдите в будуар, прошу вас.

— О! Я буду там вдвоем с вами, маршал?

— Нет, втроем, — послышался старческий голос.

— Таверне! — воскликнул маршал. — Проклятая помеха! — прошептал он на ухо графине.

— Фат! — пробормотала г-жа Дюбарри, разражаясь громким смехом.

И все трое прошли в соседнюю комнату.

II

ЛАПЕРУЗ

В эту самую минуту глухой, смягченный выпавшим снегом стук колес нескольких карет известил маршала о прибытии других приглашенных, и вскоре благодаря распорядительности дворецкого девять человек усаживались вокруг овального стола в обеденном зале. Им прислуживали девять лакеев, молчаливых, как тени, проворных без суетливости и предупредительных без надоедливости; они бесшумно скользили по коврам и обходили обедавших, даже слегка не задевая руками ни их самих, ни их кресел с грудой мехов, в которых тонули до колен ноги сидевших за столом.

Гости маршала наслаждались нежным теплом, веявшим от печей, ароматами мяса, букетом вин. А после супа завязались и первые разговоры.

Извне до них не долетало ни одного звука, так как массивные ставни были закрыты наглухо. Внутри также царила полная тишина, прерываемая только легким гулом голосов обедавших. Тарелки менялись совершенно бесшумно, серебро переходило с буфета на стол, даже не звякнув; дворецкий распоряжался всем, не позволяя себе даже легкого шепота: он отдавал приказания глазами.

Вот почему минут через десять гости почувствовали себя так, точно они были одни в столовой. В самом деле, такие немые слуги, такие как бы бестелесные рабы должны быть и глухи.

Господин де Ришелье первый нарушил торжественное молчание, царившее за супом.

— Вы ничего не пьете, господин граф? — сказал он, обращаясь к своему соседу справа.

Тот, к кому были обращены эти слова, был человек лет тридцати восьми, белокурый, маленького роста, с довольно высоко поднятыми плечами. Взгляд его светло-голубых глаз порою оживлялся, но чаще был полон меланхолии. Открытый красивый лоб свидетельствовал о знатном происхождении гостя.

— Я пью только воду, маршал, — отвечал он.

— Вы делали исключение для короля Людовика Пятнадцатого, — продолжал герцог. — Я имел честь обедать у него вместе с господином графом, и в тот раз вы соблаговолили пить вино.

— Вы пробуждаете во мне очень приятное воспоминание, господин маршал. Да, это было в тысячу семьсот семьдесят первом году, и я пил тогда токайское из императорских погребов.

— То самое, что мой дворецкий имеет честь наливать вам в эту минуту, господин граф, — отвечал Ришелье с поклоном.

Граф де Хага поднял стакан к глазам и стал рассматривать вино на свет.

Оно сверкало в стакане, как жидкий рубин.

— Действительно, — сказал он, — благодарю вас, господин маршал.

Граф произнес это слово «благодарю» с таким величавым и приветливым выражением, что наэлектризованные присутствующие единодушно вскочили со своих мест с возгласом:

— Да здравствует его величество!

— Да, — отвечал граф де Хага, — да здравствует его величество король Франции! Не так ли, господин де Лаперуз?

— Граф, — сказал капитан любезным и вместе с тем почтительным тоном человека, привыкшего говорить с коронованными особами, — я только час назад оставил короля, и он был так милостив ко мне, что никто громче меня не крикнет «Да здравствует король!» Но так как через час я уже буду скакать на почтовых к морскому берегу, где меня ожидают два судна, которые король предоставил в мое распоряжение, то, выходя отсюда, я попрошу у вас позволения возгласить приветствие другому королю, которому я был бы счастлив служить, если бы не имел такого прекрасного господина.

И, подняв стакан, г-н де Лаперуз отдал графу де Хага глубокий поклон.

— Вы правы, сударь, и мы все готовы поддержать вас и выпить за здоровье графа, — произнесла г-жа Дюбарри, сидевшая слева от маршала, — но пусть тост провозгласит старейший среди нас, как сказали бы в парламенте.

— К тебе относятся эти слова, Таверне, или же ко мне? — спросил маршал со смехом, взглянув на своего старого друга.

— Не думаю, — заметил гость, сидевший напротив маршала Ришелье.

— С чем вы не согласны, господин де Калиостро? — спросил граф де Хага, устремляя на него свой зоркий взгляд.

— Я не думаю, господин граф, — начал с поклоном Калиостро, — чтобы господин де Ришелье был старейшим меж нами.

— А! Тем лучше, — произнес маршал, — значит, старейший — ты, Таверне.

— Полно, я на восемь лет моложе тебя. Я родился в тысяча семьсот четвертом, — возразил тот.

— Злодей! — сказал маршал. — Ты выдаешь мои восемьдесят восемь лет.

— Неужели, герцог, вам восемьдесят восемь лет? — спросил господин де Кондорсе.

— Бог мой, да! Этот расчет произвести очень легко, особенно такому выдающемуся математику, как вы, маркиз. Ведь я принадлежу к прошлому веку, к великому веку, как его называют; тысяча шестьсот девяносто шестой год — это дата!

— Не может быть, — сказал де Лонэ.

— О! Будь здесь ваш отец, комендант Бастилии, он не сказал бы, что этого не может быть, он, имевший меня своим пансионером в тысяча семьсот четырнадцатом году.

— Старейшим между нами я объявляю вино, которое господин граф де Хага наливает себе в эту минуту, — произнес г-н де Фаврас.

— Этому токайскому сто двадцать лет; вы совершенно правы, господин де Фаврас, — отозвался граф. — Ему должна принадлежать честь быть выпитым за здоровье короля.

— Одну минуту, господа, — сказал Калиостро, поднимая свою большую голову, обличавшую его энергию и ум, — я протестую.

— Вы протестуете против права старшинства этого токайского? — воскликнули все в один голос.

— Конечно, — спокойно ответил граф, — так как я сам запечатывал бутылки этого вина.

— Вы?!

— Да, я, в день победы, одержанной Монтекукколи над турками, в тысяча шестьсот шестьдесят четвертом году.

Громкий взрыв хохота раздался после этих слов, произнесенных Калиостро с невозмутимой серьезностью.

— Но, таким образом, — начала г-жа Дюбарри, — вам должно быть что-то около ста тридцати лет, потому что надо же считать, что вам было не менее десяти лет, когда вы разливали это доброе вино в бутылки.

— Мне было больше десяти лет, когда я занимался этим делом, сударыня, так как через два дня после того я имел честь получить от его величества австрийского императора поручение поздравить Монтекукколи, который своей победой при Сенготхарде отомстил за поражение при Эсеке в Словении, когда неверные в тысяча пятьсот тридцать шестом году так жестоко поколотили имперцев, моих друзей и товарищей по оружию.

— А! — произнес граф де Хага так же невозмутимо, как и Калиостро. — И вам в то время было также, по крайней мере, десять лет, так как вы лично присутствовали при этой достопамятной битве.

— Это было ужасное поражение, господин граф, — отвечал Калиостро с поклоном.

— Но все же менее жестокое, чем поражение при Креси, — заметил с улыбкой Кондорсе.

— Правда, сударь, — согласился Калиостро, — поражение при Креси было потому так страшно, что там было разбито не одно только войско, а сама Франция. Но вместе с тем надо сознаться, что это была не совсем честно одержанная победа англичан. У короля Эдуарда были пушки, а это обстоятельство оставалось совершенно неизвестно Филиппу де Валуа, или скорее Филипп де Валуа не захотел этому поверить, хотя я и предупреждал его и говорил, что видел собственными глазами те четыре артиллерийских орудия, которые Эдуард купил у венецианцев.

— А-а! — сказала г-жа Дюбарри. — Вы знали Филиппа де Валуа?

— Сударыня, я имел честь быть одним из пяти сеньоров, составлявших его свиту, когда он покидал поле боя, — ответил Калиостро. — Я приехал во Францию с бедным, старым, слепым королем Богемии, который велел убить себя в ту минуту, когда ему объявили, что все погибло.

— Бог мой, сударь, — сказал Лаперуз, — вы не можете себе представить, как я сожалею, что, вместо того чтобы присутствовать при Креси, вы не наблюдали за сражением при Акции.

— Почему же, сударь?

— А потому, что вы могли бы сообщить некоторые подробности о маневрах кораблей, которые, несмотря на прекрасное описание Плутарха, все же остались для меня непонятными.

— Какие же именно, сударь? Я был бы счастлив, если бы мог оказаться вам полезным в этом.

— Так вы были там?

— Нет, сударь, я в то время находился в Египте. Царица Клеопатра поручила мне восстановить Александрийскую библиотеку. Я это мог выполнить лучше всякого другого, так как лично знавал знаменитейших писателей древности.

— И вы видели царицу Клеопатру, господин де Калиостро? — воскликнула графиня Дюбарри.

— Как вижу вас, сударыня.

— Была ли она действительно так хороша, как говорят?

— Госпожа графиня, красота, как вам известно, понятие относительное. Клеопатра, очаровательная царица в Египте, в Париже была бы только прелестной гризеткой.

— Не говорите дурно про гризеток, господин граф.

— Боже меня сохрани от этого…

— Итак, Клеопатра была…

— Маленького роста, худенькая, живая, остроумная, с большими миндалевидными глазами, греческим носиком, с зубами как жемчуг и ручкой вроде вашей, созданной для того, чтобы держать скипетр. Вот взгляните, она дала мне этот бриллиант, доставшийся ей от брата Птолемея. Она носила его на большом пальце.

— На большом пальце! — воскликнула г-жа Дюбарри.

— Да, такова была мода в Египте. А я, как вы видите, едва могу надеть его на мизинец.

И, сняв кольцо, он подал его г-же Дюбарри.

Это был великолепный бриллиант, который мог стоить тридцать или сорок тысяч франков: такой он был изумительный воды, такой искусной шлифовки.

Бриллиант обошел вокруг стола и снова вернулся к Калиостро, который спокойно надел его на палец.

— Ах! Я вижу, — начал он, — что вы не верите мне. С этим роковым недоверием мне приходится бороться всю жизнь. Филипп де Валуа не захотел мне поверить, когда я советовал начать отступление перед Эдуардом; Клеопатра — когда я ей предсказывал, что Антоний будет разбит. Троянцы точно так же не поверили мне, когда я им сказал по поводу деревянного коня: «Кассандра вдохновлена свыше, слушайте Кассандру».

— О! Но это просто поразительно! — воскликнула г-жа Дюбарри, покатываясь со смеху. — Право, я никогда не встречала человека такого серьезного и одновременно такого забавного, как вы.

— Уверяю вас, — сказал с поклоном Калиостро, — что Ионафан был много занимательнее, чем я! О, какой это был очаровательный собеседник! Право, когда он был убит Саулом, я едва не лишился рассудка.

— Знаете, граф, — заметил герцог де Ришелье, — если вы будете продолжать, вы сведете с ума бедного Таверне, который так боится смерти, что смотрит на вас совершенно остолбеневшим взглядом, считая вас бессмертным. А что, говоря откровенно, вы бессмертны или нет?

— Бессмертен ли я?

— Да.

— Я сам этого не знаю, но зато могу утверждать одно…

— Что именно? — спросил Таверне, особенно жадно слушавший графа.

— … что я видел все те события и имел дело со всеми теми лицами, которые я вам только что называл.

— Вы знали Монтекукколи?

— Как знаю вас, господин де Фаврас, и даже ближе, так как я имею честь видеть вас всего во второй или в третий раз, между тем как я прожил около года в одной палатке с искусным стратегом, о котором идет речь.

— Вы знавали Филиппа де Валуа?

— Да, как я уже сказал вам, господин де Кондорсе. Но когда он возвратился в Париж, я покинул Францию и вернулся в Богемию.

— А Клеопатру?

— Да, графиня, и Клеопатру. Я вам сказал, что у нее были такие же черные глаза, как у вас, и почти такая же дивная грудь, как у вас.

— Но откуда вы знаете, граф, какая у меня грудь?

— Ваша грудь мне напоминает, сударыня, бюст Кассандры, и в довершение сходства у нее была, как у вас, или у вас есть, как у нее, маленькая родинка около шестого левого ребра.

— Но, граф, вы положительно чародей!

— Э, нет, графиня, — со смехом заметил маршал Ришелье, — это я ему сообщил.

— А вы откуда знаете?

Маршал вытянул вперед губы.

— Ха! Это фамильная тайна, — сказал он.

— Хорошо, хорошо, — произнесла г-жа Дюбарри. — Право, маршал, когда отправляешься к вам, то не лишнее накладывать двойной слой румян. Но, сударь, — продолжала она, снова повернувшись к Калиостро, — вы, вероятно, владеете секретом возвращения молодости, так как, имея от роду три или четыре тысячи лет, вы выглядите сорокалетним.

— Да, сударыня, я владею секретом возвращения молодости.

— О, в таком случае омолодите меня.

— Это для вас ни к чему: чудо совершилось и без этого. Нам столько лет, сколько показывает наша наружность, и вам не более тридцати.

— Это только любезность.

— Нет, сударыня, это правда.

— Объяснитесь!

— Это очень легко. Вы пользовались моим средством.

— Как?

— Вы принимали мой эликсир.

— Я?!

— Да, вы, графиня. О, вы не забыли этого.

— Однако!

— Графиня, помните дом на улице Сен-Клод? Помните, как вы приходили в этот дом по одному делу, касавшемуся господина де Сартина? Помните, что вы оказали услугу одному из моих друзей, по имени Джузеппе Бальзамо? Помните, как он вам подарил флакон эликсира, посоветовав выпивать каждое утро по три капли? Помните, как вы исполняли это предписание до прошлого года, когда эликсир кончился? Если вы не помните всего этого, графиня, то, право, это уже была бы не забывчивость, а неблагодарность.

— О господин де Калиостро, вы мне говорите такие вещи…

— Которые известны вам одной, я знаю это. В чем же заключалась бы тогда заслуга быть чародеем, если бы не становились известными чужие тайны?

— Но, значит, у Джузеппе Бальзамо был, как у вас, рецепт этого чудодейственного эликсира?

— Нет, сударыня; но так как это был один из моих лучших друзей, то я ему подарил три или четыре флакона.

— А осталось ли у него еще сколько-нибудь?

— Этого я не знаю. Вот уже три года, как бедный Бальзамо исчез. В последний раз я видел его в Америке, на берегах Огайо; он отправлялся в экспедицию в Скалистые горы, и до меня дошли слухи, что он умер.

— Ну, довольно любезничать, граф! — воскликнул маршал. — Сделайте милость, откройте секрет, граф, секрет!

— Вы говорите серьезно, сударь? — спросил граф де Хага.

— Совершенно серьезно, ваше величество… я хочу сказать, господин граф… — ответил Калиостро и поклонился особенным образом, желая показать, что его обмолвка была случайной.

— Итак, — сказал маршал, — графиня не настолько стара, чтобы помолодеть?

— Нет, по чистой совести.

— В таком случае я вам предложу другого пациента. Вот мой друг Таверне. Что вы о нем скажете? Не выглядит ли он современником Понтия Пилата? Или, может быть, это опять крайность и он слишком стар?

Калиостро взглянул на барона.

— Нет, не слишком, — сказал он.

— Ах, дорогой граф, — воскликнул Ришелье, — если вы его омолодите, то я вас признаю учеником Медеи.

— Вы хотите этого? — спросил Калиостро у хозяина дома и обвел взглядом всех присутствующих.

Все изъявили желание.

— И вы тоже, господин де Таверне?

— О, я-то больше всех, черт возьми! — сказал барон.

— Ну что же, это очень легко, — произнес Калиостро.

И он опустил два пальца в карман, из которого достал маленькую восьмигранную бутылочку.

Затем он взял чистый хрустальный стакан, влил в него несколько капель жидкости, содержавшейся в бутылочке, прибавил к ним полстакана ледяного шампанского и передал барону приготовленный напиток.

Все следили за малейшими его движениями, от удивления раскрыв рты.

Барон взял стакан, хотел поднести его ко рту, но заколебался.

Все присутствующие разразились при виде этой нерешительности таким громким хохотом, что Калиостро почувствовал нетерпение.

— Торопитесь, барон, — сказал он, — иначе пропадет даром жидкость, каждая капля которой стоит сто луидоров.

— Черт возьми, — заметил Ришелье, стараясь принять шутливый тон, — это еще почище токайского.

— Так надо выпить? — спросил барон с некоторым испугом.

— Или передать стакан кому-нибудь другому, чтобы эликсир принес хотя бы кому-нибудь пользу.

— Давай, — сказал герцог Ришелье, протягивая руку.

Барон понюхал содержимое стакана и, вероятно ободренный свежим, душистым запахом питья и прелестной розоватой окраской, которую придали шампанскому несколько капель эликсира, проглотил чудодейственную жидкость.

В ту же минуту ему показалось, что по нему пробежал трепет, что вся его старая, медленно двигавшаяся и точно дремавшая в жилах кровь разом дрогнула и разлилась по всему телу бурным потоком. Его вялая кожа стала гладкой, морщины расправились; полузакрытые дряблыми веками глаза непроизвольно широко раскрылись, зрачки расширились и загорелись живым огнем; старческая слабость и дрожь в руках исчезли; голос окреп, и колени, снова получив упругость прежних лет, лучшей поры его молодости, выпрямились. Казалось, выпитая им жидкость, постепенно спускаясь все ниже и ниже, оживила все его тело от верхних конечностей до нижних.

Возгласы удивления, недоумения и, главное, восхищения огласили столовую. Таверне, едва притрагивавшийся до того к кушаньям, вдруг почувствовал голод. Он сильной рукой схватил тарелку и нож, положил себе рагу, стоявшее слева от него, и легко разгрыз косточку от куропатки, воскликнув при этом, что зубы у него снова как у двадцатилетнего.

Он ел, смеялся, пил и издавал радостные возгласы в продолжение получаса; и все это время остальные гости, онемев от удивления, не спускали с него глаз. Затем воодушевление его стало мало-помалу уменьшаться, как свет лампы, в которой недостает масла. Грустная перемена началась со лба, на котором снова показались исчезнувшие было морщины. Затем глаза стали меньше и потускнели; он перестал чувствовать вкус пищи, аппетит исчез; спина его согнулась, а колени стали снова дрожать.

— О! — простонал он.

— Что такое? — спросили все.

— Что? Ушла молодость!

Он глубоко вздохнул, и две слезы показались у него на глазах.

При виде печального зрелища, которое представлял этот старик, на короткое время помолодевший и затем разом как бы еще более одряхлевший вследствие этого мимолетнего возврата молодости, одновременно со вздохом, который испустил Таверне, невольный вздох вырвался и у всех присутствовавших.

— Дело объясняется очень просто, господа, — сказал Калиостро, — я дал барону выпить только тридцать пять капель жизненного эликсира, и он помолодел всего только на тридцать пять минут.

— О, еще, еще! — жадно пробормотал старик.

— Нет, сударь: вторичный опыт может стоить вам жизни, — отвечал Калиостро.

Из всех присутствовавших с наибольшим интересом следила за всеми подробностями этой сцены г-жа Дюбарри, которой были известны волшебные свойства этого эликсира.

По мере того как весь организм старого Таверне крепнул и молодел, а кровь его, забурлив, стала быстро двигаться по вздувшимся жилам, глаза графини, не отрываясь, следили за постепенным возрастанием его жизненных сил и за процессом его сказочного перевоплощения. Она смеялась, рукоплескала и, казалось, сама перерождалась при этом зрелище.

Когда полученные результаты достигли своего апогея, графиня едва могла удержаться, чтобы не выхватить из руки Калиостро флакон жизни. Но в эту минуту Таверне уже старился быстрее, чем раньше молодел…

— Увы, — печально заметила графиня, — я вижу, что это одни пустые химеры. Чудесное действие этого таинственного эликсира продолжалось только тридцать пять минут.

— Из чего следует, — заметил граф де Хага, — что надо выпить целую реку этой жидкости, чтобы обрести молодость и сохранить ее в течение двух лет.

Все засмеялись.

— Нет, — возразил Кондорсе, — расчет произвести нетрудно. Если тридцати пяти капель хватает на тридцать пять минут, то тому, кто пожелает сохранить молодость в продолжение года, потребуется всего-навсего выпить три миллиона сто пятьдесят три тысячи шесть капель.

— Да это целое наводнение! — воскликнул Лаперуз.

— А между тем, сударь, со мной было несколько иначе, так как, для того чтобы остановить на десять лет течение времени, мне хватило маленькой, вчетверо больше вашего флакона бутылочки, данной мне вашим другом, Джузеппе Бальзамо, — сказала графиня.

— Совершенно верно, сударыня, и вы одна, кто понял это таинственное явление. Человеку состарившемуся, и сильно состарившемуся, нужно значительное количество этого эликсира для того, чтобы увидеть немедленное и могущественное его действие. Но женщине тридцатилетней, как вы, сударыня, или сорокалетнему мужчине, каковым был я, когда мы начали пить эликсир жизни, такой женщине и такому мужчине, еще полным жизни и молодости, нужно выпивать только по десяти капель этого напитка в каждый из периодов упадка, и благодаря этим десяти каплям тот или та, кто будет их выпивать, навеки сохранят молодость и будут жить дальше такими же привлекательными и энергичными.

— Что вы называете периодами упадка? — спросил граф де Хага.

— Естественные периоды в жизни человека, господин граф. По законам природы силы человека развиваются до тридцати пяти лет. По достижении этого возраста человек остается в одном и том же состоянии до сорока лет, а с этого момента начинается его упадок, постепенный ход которого до пятидесяти лет малозаметен. А затем эти периоды все более сближаются и чаще следуют друг за другом до дня смерти. В эпоху цивилизации, когда тело человека скорее изнашивается от разных излишеств, забот и болезней, развитие сил кончается в тридцать лет, а упадок их начинается с тридцати пяти. Следовательно, как живущим на лоне природы, так и жителям городов нужно захватить организм как раз в тот промежуток времени, пока он находится в состоянии покоя и неизменяемости, с той целью, чтобы помешать ему вступить в период упадка, когда настанет положенный час. Тот, кто, подобно мне, знаком с таинственным свойством этого эликсира, сумеет приготовиться к этому нападению, искусно отразить его и помешает природе начать процесс разрушения нашего организма, тот будет жить так, как я: вечно молодым или, по крайней мере, достаточно молодым для того, чтобы проделывать все, что требуется от нас на этом свете.

— Но, Боже мой, почему же, господин де Калиостро, — воскликнула графиня, — вы в таком случае не выбрали для себя двадцатилетний возраст вместо сорокалетнего, раз в ваших руках был выбор?

— Оттого, госпожа графиня, — сказал с улыбкой Калиостро, — что мне больше нравится быть вечно сорокалетним, чем недоразвившимся двадцатилетним юношей.

— О-о! — произнесла графиня.

— Конечно, сударыня, — продолжал Калиостро, — в двадцать лет человек нравится тридцатилетним женщинам, а в сорок он повелевает двадцатилетними женщинами и шестидесятилетними мужчинами.

— Я сдаюсь, сударь, — сказала графиня. — Разве можно спорить, имея перед глазами живое доказательство?

— В таком случае, — жалобно заметил Таверне, — я осужден: я взялся за омоложение слишком поздно.

— Господин де Ришелье был ловчее вас, — наивно сказал г-н Лаперуз со свойственной морякам прямотой, — я слышал, что у маршала есть один рецепт…

— Это женщины распространили такой слух, — заметил со смехом граф де Хага.

— А разве это может служить основанием для того, чтобы не верить ему, герцог? — спросила г-жа Дюбарри.

Старый маршал, никогда не красневший, залился румянцем и тут же сказал:

— А хотите знать, господа, что это за рецепт?

— Конечно, хотим.

— Весь рецепт заключается в том, чтобы беречь свои силы.

— О-о! — раздались голоса.

— Только в этом одном, — продолжал маршал.

— Я стала бы оспаривать достоинство этого средства, — заметила графиня, — если бы не видела только что действие рецепта господина де Калиостро. Поэтому держитесь, господин волшебник, я еще не покончила со своими вопросами.

— Я к вашим услугам, сударыня.

— Вы сказали, что вам было сорок лет, когда вы впервые стали употреблять этот жизненный эликсир?

— Да, сударыня.

— И что с того времени, то есть со времени осады Трои…

— Несколько ранее, сударыня…

— Вам всего сорок лет?

— Как видите.

— Но в таком случае, сударь, — заметил Кондорсе, — вы нам доказываете больше, чем содержит в себе ваша теорема…

— Что же именно я доказываю, маркиз?

— Вы доказываете нам на своем примере не только неувядающую молодость, но и вечное сохранение жизни. Ведь если вам со времени осады Трои всего сорок лет, значит, вы никогда не умирали?

— Совершенная правда, господин маркиз, я не умирал, смиренно сознаюсь в этом.

— А между тем вы ведь не столь неуязвимы, как Ахилл? Да и сам Ахилл-то, собственно, не был неуязвим, так как Парис убил его, всадив ему стрелу в пятку.

— Нет, я не обладаю неуязвимостью, к моему сожалению, — подтвердил Калиостро.

— Так что вы можете быть убитым, умереть насильственной смертью?

— Увы, да, могу.

— Каким же образом вы смогли избежать всяких случайностей в продолжение трех с половиной тысяч лет?

— Счастье, господин граф… Прошу вас немного проследить за моими объяснениями.

— Слежу.

— Да, да! Следим, — повторили все присутствующие.

И, высказывая признаки несомненного интереса, все облокотились на стол и приготовились слушать.

Голос Калиостро нарушил молчание.

— Какое первое условие для жизни? — спросил он, разводя легко и грациозно свои красивые белые руки с пальцами, унизанными перстнями, между которыми кольцо Клеопатры сияло, как Полярная звезда. — Здоровье, не правда ли?

— Конечно, — отвечали все в один голос.

— А условие для здоровья — это…

— …известный режим, — заметил граф де Хага.

— Вы правы, господин граф, определенный жизненный режим дает здоровье. Так почему бы этим каплям моего эликсира не быть самым лучшим режимом, какой возможен?

— Кто это знает?

— Вы, граф.

— Да, конечно, но…

— Но никакого другого… — начала г-жа Дюбарри.

— Об этом вопросе, сударыня, мы поговорим потом. Итак, я постоянно держался режима моих капель, и так как они представляют осуществление вечной мечты людей всех времен, так как они и есть именно то, что древние искали под именем воды юности, а современные люди — под именем эликсира жизни, то я и сохранял неизменной молодость, значит, здоровье и, следовательно, жизнь. Это ясно.

— Но ведь все изнашивается, граф, и самое прекрасное тело тоже.

— И тело Париса, как и тело Вулкана, — заметила графиня. — Вы, верно, знавали Париса, господин де Калиостро?

— Очень хорошо, сударыня: это был весьма красивый малый, но, в общем, он вовсе не заслуживал всего того, что о нем говорит Гомер и что о нем думают женщины. К тому же он был рыжий.

— Рыжий! Ах, какой ужас! — воскликнула графиня.

— К несчастью, — заметил Калиостро, — Елена была другого мнения, графиня. Но вернемся к нашему эликсиру.

— Да, да, — послышалось со всех сторон.

— Итак, вы полагаете, господин де Таверне, что все изнашивается? Пусть будет так. Но вам известно также, что в природе все возрождается, обновляется или восстанавливается, — называйте, как хотите. Знаменитый нож святого Губерта, видевший смену стольких своих лезвий и рукояток, может служить хорошим примером для только что сказанного мной, так как, невзирая ни на что, он все же оставался ножом святого Губерта. Вино, хранимое в погребах хайдельбергских монахов, остается все тем же, хотя в громадную бочку вливается каждый год новое — последнего сбора винограда. Благодаря этому-то вино хайдельбергских монахов прозрачно, имеет остроту и букет, между тем как вино, запечатанное Опимием и мною в глиняные амфоры, обратилось через сто лет, когда я хотел попробовать его, в густую грязь, которую еще можно было, пожалуй есть, но пить — совершенно невозможно.

Так вот, вместо того чтобы следовать примеру Опимия, я отгадал, каков мог быть урок, который дают нам хайдельбергские монахи. Я поддерживал свое тело, вливая в него каждый год новые элементы, предназначавшиеся для обновления старых. Каждое утро — хотя бы одна молодая, свежая частичка. Один новый атом обязательно замещал собой в моей крови, в моей плоти и костях соответствующую старую, изношенную и бездействовавшую молекулу.

Я оживлял все те омертвевшие отложения, все те продукты трения или перегорания, которым обыкновенные смертные позволяют незаметно захватывать все больше места в своем организме; я принудил всех борцов, данных Господом натуре человека для ведения войны с разрушительными началами, борцов, которых заурядные люди заставляют изменять своему предназначению — или же парализуют их силы бездействием, — итак, я принудил их к постоянной работе, которую облегчало, даже более того, которой требовалось постоянное введение в организм новых и новых возбуждающих элементов. Результатом такого неусыпного и неизменного изучения жизненных законов явилось то, что мой мозг, мои нервы, сердце и душа не имели возможности разучиться выполнять свои функции. А так как в мире существует известная зависимость, известное сцепление обстоятельств и так как лучше всего успевают в каком-нибудь деле те, кто только и занимается им одним, то вполне естественно, я оказался искуснее любого другого и избежал всяких опасностей во время моего трехтысячелетнего существования. Это произошло оттого, что я приобрел во всем такую опытность, что предвижу все невзгоды, предчувствую опасность того или другого положения. Так, вы не заставите меня войти в дом, который может рухнуть. О нет! Я видел слишком много домов, чтобы не отличить с первого взгляда надежный от ненадежного. Вы не заставите меня охотиться с неловким человеком, не умеющим обращаться как следует с ружьем. Начиная с Кефала, убившего свою жену Прокриду, и кончая регентом, который попортил глаз принцу, я видел слишком много неловких людей. На войне вы ни за что не заставите меня занять ту или другую позицию, которую всякий другой охотно занял бы; я в одну минуту мысленно представил бы себе все те прямые и те параболы, по которым смерть может настигнуть человека, находящегося в данной точке. Вы мне можете возразить, что нельзя предвидеть всякой случайной пули. Я вам отвечу на это, что человеку, избежавшему миллиона ружейных выстрелов, было бы непростительно дать себя убить какой-нибудь шальной пуле. Ах! Не выражайте жестами недоверие к моим словам, потому что ведь, наконец, я здесь перед вами в качестве живого доказательства. Я не говорю, что я бессмертен; я говорю только, что я умею то, чего никто не умеет: избегать случайной смерти. Так, например, я ни за что на свете не остался бы здесь на четверть часа с глазу на глаз с господином де Лонэ, который в эту минуту думает, что, держи он меня в одной из камер своей Бастилии, он произвел бы над моим бессмертием опыт при помощи голода. Я точно так же не остался бы с господином де Кондорсе, так как в эту минуту он задумал выпустить в мой стакан содержимое перстня, который он носит на указательном пальце левой руки, а содержимое это — яд. Все, конечно, замышляется без всякого злого умысла, просто из-за научной любознательности, чтобы посмотреть, умру ли я.

Оба лица, названные графом Калиостро, хотели было протестовать жестом.

— Не бойтесь: признайтесь смело, господин де Лонэ, ведь мы не судьи… Да к тому же за намерения не судят. Ну же, думали ли вы то, о чем я сказал? А у вас, господин де Кондорсе, действительно ли в перстне заключен яд, которым вы желали бы угостить меня во имя нежно любимой вами дамы сердца — науки?

— Клянусь честью, — сказал г-н де Лонэ, улыбаясь и покраснев, — я сознаюсь, что вы сказали правду, граф. Это была безумная мысль, но она мелькнула у меня в мозгу как раз в ту минуту, как вы высказали ее вслух.

— Я, — заметил Кондорсе, — буду тоже искренен, как господин де Лонэ. Я действительно подумал, что, отведай вы того, что заключено в моем перстне, я не дал бы и обола за ваше бессмертие.

У всех присутствовавших вырвался одновременно возглас изумления и восхищения. Эти признания свидетельствовали пусть не о бессмертии, но о проницательности графа де Калиостро.

— Вы видите, — спокойно заметил Калиостро, — вы видите, что я угадал. Так бывает со всем тем, что должно случиться. Жизненный опыт открывает мне при первом же взгляде на людей их прошлое и будущее. Моя непогрешимость в данном отношении такова, что простирается даже на животных и на неодушевленные предметы. Садясь в карету, я угадываю по виду лошадей, что они понесут, по внешнему облику кучера, что он или меня вывалит, или зацепит за чей-нибудь экипаж; перед тем как взойти на корабль, я заранее угадываю, что капитан или неопытен, или упрям и вследствие этого не сможет или не захочет выполнить необходимый маневр. В этом случае я избегаю и такого кучера и такого капитана; я оставляю в покое и лошадей и корабль. Я не отрицаю случайности: я только ослабляю возможность ее. Вместо того чтобы предоставлять ей сто шансов, как делают другие, я у нее отнимаю девяносто девять и остерегаюсь сотого шанса. Вот что позволило мне прожить три тысячи лет.

— В таком случае, — заметил со смехом Лаперуз среди общего восхищения и вместе с тем разочарования, вызванного словами Калиостро, — вы, милый пророк, должны бы сопровождать меня до кораблей, на которых я собираюсь плыть вокруг света. Вы оказали бы мне этим огромную услугу.

Калиостро ничего не ответил.

— Господин маршал, — продолжал со смехом мореплаватель, — так как господин граф де Калиостро не хочет, что я вполне понимаю, покидать такое приятное общество, позвольте мне сделать это. Извините меня, господин граф де Хага, извините меня, сударыня, но вот бьет семь часов, а я обещал королю сесть в экипаж в четверть восьмого. А теперь, так как господин граф де Калиостро не чувствует желания взглянуть на два моих флейта, то пусть он мне, по крайней мере, скажет, что со мной случится от Версаля до Бреста. От Бреста до полюса — это уже будет мое дело, но, черт возьми, что произойдет от Версаля до Бреста, это он должен предсказать мне.

Калиостро еще раз взглянул на Лаперуза с таким грустным выражением, с такой кротостью во взгляде, что большинство присутствующих были поражены. Но мореплаватель ничего не заметил. Он прощался с сидевшими за столом; его слуги надевали на него тяжелое меховое верхнее платье, а г-жа Дюбарри тем временем для подкрепления сил в пути заботливо сунула ему в карман несколько конфет, о которых путешественник никогда не подумал бы сам и которые напоминают о далеких друзьях дорогой, в долгие ночи, в сильную стужу.

Лаперуз, не переставая улыбаться, почтительно склонился перед графом де Хага и протянул руку старому маршалу.

— Прощайте, милый Лаперуз, — сказал ему герцог де Ришелье.

— Нет, нет, господин герцог, до свидания, — отвечал Лаперуз. — Право, можно подумать, что я уезжаю навеки. Мне предстоит совершить кругосветное путешествие, вот и все. Я буду отсутствовать четыре или пять лет — не больше. Из-за этого не стоит говорить друг другу «прощайте».

— Четыре или пять лет! — воскликнул маршал. — Э, сударь, почему бы вам в таком случае не сказать «четыре или пять веков»? Дни равняются годам в моем возрасте. Прощайте, говорю я вам.

— Ба, спросите у колдуна, — со смехом заметил Лаперуз, — он вам обещает еще двадцать лет жизни. Не правда ли, господин де Калиостро? Ах, граф, что бы вам раньше сказать мне про ваши чудодейственные капли! Уж я, чего бы мне это ни стоило, погрузил бы целую бочку этого напитка с собой на «Астролябию». Это название моего корабля, господа. Сударыня, позвольте мне запечатлеть последний поцелуй на этой прелестной ручке: прекраснее ее мне, конечно, не удастся увидеть до самого моего возвращения. До свидания!

И он вышел.

Калиостро по-прежнему хранил зловещее молчание.

Вскоре на гулких ступенях крыльца раздались шаги капитана, со двора донеслись его веселый голос и последние приветствия, обращенные к провожавшим. Затем лошади тряхнули головами, бубенцы звякнули, дверцы кареты захлопнулись с резким стуком и колеса застучали по мостовой.

Лаперуз сделал первый шаг в том роковом путешествии, из которого ему не суждено было возвратиться.

Все прислушивались.

Когда все смолкло, все глаза, точно притянутые магнитом, снова устремились на Калиостро.

На лице его в эту минуту было какое-то вдохновенное выражение, точно у древней пифии; это роковое выражение заставило всех вздрогнуть.

Несколько минут длилось молчание.

Граф де Хага нарушил его первым.

— Почему вы ничего не ответили ему, сударь?

В этом вопросе он высказал мысль, тревожившую всех.

Калиостро вздрогнул, точно обращенные к нему слова разом вывели его из глубокой задумчивости.

— Потому что я должен был или солгать, или сказать жестокую правду.

— Как так?

— Мне надо было бы сказать ему: «Господин де Лаперуз, герцог де Ришелье прав, говоря вам «прощайте», а не «до свидания».

— Черт возьми! — воскликнул, бледнея, Ришелье. — Что вы хотите сказать, господин Калиостро?

— Успокойтесь, господин маршал, — с живостью возразил Калиостро, — это печальное пророчество касается не вас.

— Как, — воскликнула г-жа Дюбарри, — этот бедный Лаперуз, только что целовавший мне руку…

— Не только никогда более не будет целовать ее, но никогда не увидит тех, с кем он только что расстался, — сказал Калиостро, внимательно вглядываясь в бокал с водой, повернутый к свету таким образом, что на ее поверхность, казалось, набегали какие-то светлые волны, отливавшие опаловым цветом, а тени ближайших предметов отражались в ней, рассекая ее поперечными линиями.

Со всех уст сорвался удивленный возглас.

С каждой минутой возбуждаемый разговором интерес к услышанному становился все более захватывающим; судя по лицам — серьезным, торжественным, почти тревожным — присутствовавших, которые кто словами, кто взглядом допрашивали Калиостро, можно было подумать, что дело шло о непогрешимом пророчестве, изрекаемом одним из античных оракулов.

Между тем г-н де Фаврас встал, сделал знак всем сидевшим за столом и, как бы угадав общую мысль, подошел на цыпочках к двери в переднюю, желая убедиться, что лакеи не подслушивают их беседы.

Но, как мы уже говорили, дом г-на маршала де Ришелье отличался образцовым и строгим порядком, и потому г-н де Фаврас нашел в передней только старого управляющего, который, как часовой на передовом посту, строго охранял доступ в столовую во время десерта.

Де Фаврас вернулся на свое место и знаком дал понять, что они совершенно одни.

— В таком случае, — начала г-жа Дюбарри, отвечая на заверение г-на де Фавраса, как если бы оно прозвучало вслух, — в таком случае, расскажите нам, что ожидает этого бедного Лаперуза.

Калиостро, не соглашаясь, покачал головой.

— Ну же, пожалуйста, господин де Калиостро, — сказали все мужчины, — мы все просим вас.

— Господин де Лаперуз, как он и сообщил вам, едет с намерением совершить кругосветное плавание и продолжить путешествие, предпринятое Куком, бедным Куком, который, как вам известно, был убит на Сандвичевых островах.

— Да, да, знаем! — воскликнуло несколько человек; другие удовольствовались кивком головы.

— Все сулит счастливый исход предприятия. Господин де Лаперуз — прекрасный моряк, и к тому же король Людовик XVI очень умело составил для него полный маршрут.

— Да, — перебил граф де Хага, — французский король — искусный географ. Не правда ли, господин де Кондорсе?

— Даже слишком хороший для короля, — отвечал маркиз. — Королям следовало бы знать все только поверхностно. Тогда они, быть может, позволили бы людям, вполне изучившим ту или другую науку, руководить ими.

— Это урок, господин маркиз, — с улыбкой заметил граф де Хага.

Кондорсе покраснел.

— О нет, господин граф, — отвечал он, — это простое размышление, философское рассуждение.

— Итак, он едет? — сказала г-жа Дюбарри, желая поскорее прервать посторонний разговор, который мог бы отклониться от главной темы.

— Итак, он едет, — продолжал Калиостро. — Но не думайте, что он немедленно пустится в плавание, хотя он, по-видимому, и очень спешит… Нет, я вижу, что он потеряет много времени в Бресте.

— Очень жаль, — заметил Кондорсе, — теперь самое время для отплытия. Пожалуй, он и без того уже запоздал; будь теперь февраль или март, было бы лучше.

— О, не попрекайте его этими двумя-тремя месяцами, господин де Кондорсе: он, по крайней мере, будет жить в продолжение этого времени, жить и надеяться.

— У него, надеюсь, хорошая команда? — спросил Ришелье.

— Да, — отвечал Калиостро, — командир второго корабля — выдающийся офицер. Я его вижу еще молодым, предприимчивым и, к несчастью, храбрым.

— Как к несчастью?

— Да, я ищу этого друга год спустя и не вижу его, — сказал с беспокойством Калиостро, вглядываясь пристально в бокал. — Между вами нет никого, кто бы был родственником или близким господина де Лангля?

— Нет.

— Никто его не знает?

— Нет.

— Итак, смерть начнет с него. Я его не вижу более.

Вздох ужаса вырвался из груди присутствующих.

— А он… он… Лаперуз? — спросило несколько человек прерывающимся голосом.

— Он продолжает плавание, высаживается на берег, снова всходит на корабль. Год, два года плавание его счастливо. От него приходят известия[2]. А затем…

— Затем?

— Годы проходят.

— И что же?

— Океан велик, небо мрачно. То здесь, то там показываются неисследованные земли, появляются уродливые существа, напоминающие чудовищ Греческого архипелага. Они подстерегают корабль, который несется в тумане между подводными камнями, увлекаемый течением; затем надвигается буря, более милостивая и гостеприимная, чем берег… потом зловещие огни. О, Лаперуз, Лаперуз! Если бы ты мог меня слышать, я сказал бы тебе: «Ты отправляешься, как Христофор Колумб, открывать Новый Свет; Лаперуз, остерегайся неведомых островов!»

Он замолчал. Ледяной холод пробежал по присутствующим в ту минуту, как последние слова Калиостро еще звучали над столом.

— Но почему вы не предупредили его? — воскликнул граф де Хага, невольно подчиняясь вместе со всеми влиянию этого необыкновенного человека, умевшего по своей прихоти волновать сердца.

— Да, да, — подхватила г-жа Дюбарри. — Почему бы не побежать за ним, не догнать его? Жизнь такого человека, как Лаперуз, надеюсь, стоит того, чтобы послать к нему курьера, дорогой маршал.

Маршал понял и приподнялся, чтобы позвонить. Калиостро протянул руку.

Маршал снова опустился в кресло.

— Увы! — продолжал Калиостро. — Все советы были бы бесполезны: человек, предвидящий судьбу, не может изменить ее. Господин Лаперуз засмеялся бы, если бы услышал мои слова, как смеялись сыновья Приама, когда пророчествовала Кассандра. Да вот, вы сами смеетесь, господин граф де Хага, и вашим смехом скоро заразятся и все остальные. Не старайтесь сдерживаться, господин де Фаврас: я еще никогда не встречал слушателя, который поверил бы мне.

— О, мы верим! — воскликнули г-жа Дюбарри и старый герцог де Ришелье.

— Я верю, — пробормотал Таверне.

— Я также, — вежливо вставил граф де Хага.

— Да, — продолжал Калиостро, — вы верите потому, что речь идет о Лаперузе, но если бы речь шла о вас, вы не поверили бы.

— О!

— Я не сомневаюсь в этом.

— Признаюсь, я поверил бы, — заметил граф де Хага, — если бы господин де Калиостро сказал господину де Лаперузу: «Остерегайтесь неведомых островов». Он был бы тогда настороже, и это все же было бы для него шансом спастись.

— Уверяю вас, нет, граф. Но если бы он и поверил мне, то подумайте, как ужасно было бы для него такое открытие! Перед лицом опасностей несчастный, поверь он моему предсказанию, чувствовал бы при виде неведомых ему островов, которым суждено стать роковыми для него, приближение таинственной, угрожающей ему смерти и вместе с тем не имел бы возможности убежать от нее. Он выстрадал бы таким образом не одну, а тысячу смертей: ведь идти во мраке, имея своим спутником отчаяние, — значит вынести тысячу смертей. Подумайте же: надежда, которой я лишил бы его, — последнее утешение, не покидающее несчастного даже перед самым ножом, когда тот уже касается его, когда он ощущает острие лезвия и кровь его уже течет… Жизнь гаснет, а человек все еще надеется.

— Это правда, — тихо послышалось несколько голосов.

— Да, — заметил Кондорсе, — завеса, скрывающая от нас конец нашей жизни, — единственное действительное благодеяние, оказанное Богом человеку на земле.

— Как бы то ни было, — начал граф де Хага, — но, случись мне услышать от такого человека, как вы, предупреждение: «Остерегайтесь такого-то человека или такой-то вещи» — я посчитал бы это за хороший совет и поблагодарил бы советчика.

Калиостро тихо покачал головой, сопровождая этот жест грустной улыбкой.

— Право, господин де Калиостро, — продолжал граф де Хага, — предостерегите меня, и я буду вам очень благодарен.

— Вы желали бы, чтобы я сказал вам то, чего не захотел сказать господину Лаперузу?

— Да, желал бы.

Калиостро собирался уже заговорить, но тотчас остановился.

— О нет, — сказал он, — нет, господин граф.

— Умоляю вас.

Калиостро отвернул голову.

— Ни за что! — пробормотал он.

— Берегитесь, — заметил с улыбкой граф, — я могу в вас разувериться.

— Неверие лучше муки.

— Господин де Калиостро, — серьезным тоном произнес граф, — вы забываете об одном.

— О чем же именно? — почтительно спросил пророк.

— Что если есть люди, которые могут позволить себе оставаться в неведении относительно своей судьбы, то есть и другие, которым нужно было бы знать будущее, так как оно важно не для них одних, но для миллионов людей!

— Тогда, — сказал Калиостро, — приказание. Я не соглашусь говорить без него.

— Что вы хотите сказать?

— Пусть ваше величество приказывает, — сказал тихо Калиостро, — я буду повиноваться.

— Я вам повелеваю открыть мне мою судьбу, господин де Калиостро, — произнес король величественно и вместе с тем приветливо.

Между тем, так как граф де Хага позволил обращаться с собой как с королем и нарушил свое инкогнито, отдав это приказание, герцог де Ришелье поднялся и приблизился к нему с почтительным поклоном.

— Позвольте, ваше величество, принести вам мою признательность за честь, которую король Швеции оказал моему дому, — сказал он. — Пусть ваше величество соблаговолит занять почетное место. С этой минуты оно может принадлежать только вам.

— Нет, останемся на своих местах, господин маршал, и постараемся не проронить ни одного слова из того, что будет говорить господин граф де Калиостро.

— Королям не говорят правды, ваше величество.

— Ба, я не у себя в королевстве. Садитесь на свое прежнее место, господин герцог. Говорите, господин де Калиостро, убедительно прошу вас об этом.

Калиостро взглянул на свой бокал: со дна его поднимались на поверхность пузырьки, как в шампанском. Казалось, под влиянием магнетического взгляда прорицателя вода начинает бурлить.

— Скажите мне, что вы желаете знать, ваше величество, — начал Калиостро, — я готов отвечать вам.

— Откройте мне, какой смертью я умру?

— От выстрела, ваше величество.

Чело Густава прояснилось.

— А, в сражении! — сказал он. — Смертью солдата. Благодарю вас, господин де Калиостро, тысячу раз благодарю! О, я предвижу сражения, а Густав Адольф и Карл XII показали мне, как должен умирать шведский король.

Калиостро молча опустил голову.

Граф де Хага нахмурил брови.

— О-о, — сказал он, — разве этот выстрел будет произведен не в сражении?

— Нет, ваше величество.

— Во время бунта? Да, это также возможно.

— Нет, не во время бунта.

— Так где же?

— На балу, ваше величество.

Король погрузился в раздумье.

Калиостро, который говорил стоя, опустился на свое место и закрыл лицо руками.

Все, кто окружал прорицателя и того, кому было сказано пророчество, побледнев, хранили молчание.

Господин де Кондорсе взял бокал воды, в котором Калиостро прочел свое зловещее предсказание, приподнял его за ножку, поднес к глазам и внимательно осмотрел его сверкавшую грань и таинственное содержимое.

Его умный взгляд, взгляд старого исследователя, казалось, искал в этом хрустальном теле и в этой хрустальной жидкости разрешение задачи, которую его разум низводил до уровня чисто физического явления.

Действительно, ученый мысленно вычислял глубину воды, преломление световых лучей и микроскопические колебания водной поверхности. Привыкнув доискиваться сути всегда и во всем, он спрашивал себя, какова была причина и основание этого шарлатанства, что в присутствии лиц с таким положением проделывал этот человек, которому нельзя было отказать в необыкновенных способностях.

Но, без сомнения, он не нашел разрешения этого вопроса, так как перестал разглядывать бокал и поставил его на стол.

— Со своей стороны, — обратился он к Калиостро среди общего молчания, вызванного последним предсказанием, — я также попрошу нашего славного пророка спросить свое волшебное зеркало относительно меня. К несчастью, — прибавил он, — я не могущественный властелин, никем не повелеваю, и моя ничтожная жизнь не принадлежит миллионам людей.

— Сударь, — заметил граф де Хага, — вы повелеваете во имя науки, и ваша жизнь важна не для одного какого-нибудь народа, а для всего человечества.

— Благодарю вас, господин граф; но, может быть, господин де Калиостро не разделяет вашего мнения.

Калиостро поднял голову, как скакун, почувствовавший шпоры.

— Как же, маркиз, — сказал он с закипавшей в нем нервной раздражительностью, которую в древние времена приписали бы действию волновавшего его божества, — вы, несомненно, могущественный повелитель в царстве мышления. Взгляните мне в глаза… Вы серьезно желаете услышать от меня предсказание?

— Совершенно серьезно, господин граф, клянусь честью! — отвечал Кондорсе. — Невозможно желать этого серьезнее.

— Хорошо! Маркиз, — начал Калиостро глухим голосом, полузакрыв глаза, неподвижно устремленные в одну точку, — вы умрете от яда, заключенного в кольце, которое вы носите на руке. Вы умрете…

— А если я его выброшу? — прервал Кондорсе.

— Выбросьте.

— Но ведь вы признаете, что это очень легко сделать?

— Так выбросьте ж его, говорю вам.

— Да, да, маркиз, — воскликнула г-жа Дюбарри, — ради Бога, выбросьте этот гадкий яд, выбросьте его хотя бы ради того только, чтобы уличить во лжи этого зловещего пророка, который нас всех огорчает своими предсказаниями! Ведь если вы его выбросите, то несомненно вы будете отравлены не им; а так как господин де Калиостро уверяет, что вам грозит смерть именно от этого яда, то поневоле господин де Калиостро окажется солгавшим.

— Графиня права, — сказал граф де Хага.

— Браво, графиня, — заметил Ришелье. — Ну же, маркиз, выбросьте этот яд, а не то теперь, когда я знаю, что вы носите на руке смерть человека, я буду дрожать всякий раз, как мне придется чокаться с вами. Кольцо может открыться само… Э-э!..

— А стаканы, когда чокаешься, так близки друг от друга, — продолжал Таверне. — Выбросьте, маркиз, выбросьте.

— Это бесполезно, — спокойно заметил Калиостро, — господин де Кондорсе не выбросит его.

— Нет, — сказал маркиз. — Я не расстанусь с ним, это правда; но не потому, чтобы я хотел помогать судьбе, а потому, что Кабанис приготовил для меня этот единственный в своем роде яд, представляющий затвердевшую благодаря игре случая субстанцию, а этот случай, может быть, не повторится. Вот почему я не выброшу этот яд. Торжествуйте, если хотите, господин де Калиостро.

— Судьба, — заметил тот, — всегда находит верных пособников, помогающих приводить в исполнение ее приговоры.

— Итак, я умру отравленным, — сказал маркиз. — Ну что же, да будет так. Не всякий, кто хочет, может умереть таким образом. Вы мне предсказываете исключительную смерть: немного яду на кончике языка, и я перестану существовать. Это уже не смерть, это — минус жизнь, как говорится у нас в алгебре.

— Мне вовсе не нужно, чтобы вы страдали, сударь, — холодно отвечал Калиостро.

И он знаком показал, что не хочет пускаться в дальнейшие подробности, по крайней мере, относительно г-на де Кондорсе.

— Сударь, — сказал тогда маркиз де Фаврас, перегибаясь всем туловищем через стол и точно желая сделать шаг вперед навстречу Калиостро, — кораблекрушение, выстрел и отравление — у меня от этого даже слюнки текут. Не сделаете ли вы одолжение предсказать и мне какой-нибудь миленький конец в таком же роде?

— О господин маркиз, — сказал Калиостро, который начинал волноваться под влиянием иронии, — вы напрасно стали бы завидовать эти господам, так как, клянусь честью дворянина, вам предстоит кое-что получше…

— Получше! — воскликнул со смехом г-н де Фаврас. — Берегитесь, вы берете на себя слишком много: что может быть хуже моря, выстрела и яда! Это трудно.

— Еще остается веревка, — любезно заметил Калиостро.

— Веревка! О, что вы такое говорите!

— Я говорю, что вы будете повешены, — отвечал Калиостро в припадке какого-то пророческого экстаза, с которым он не мог более совладать.

— Повешен! — повторили все присутствующие. — Черт возьми!

— Вы забываете, сударь, что я дворянин, — сказал несколько охлажденный от своего пыла де Фаврас. — И если вы случайно говорите о самоубийстве, то я предупреждаю вас, что надеюсь до последней минуты настолько сохранить самоуважение, чтобы не пользоваться веревкой, пока у меня будет шпага.

— Я говорю не о самоубийстве, сударь.

— Значит, о казни?

— Да.

— Вы иностранец, сударь, и потому я извиняю вас.

— За что?

— За ваше неведение. Во Франции дворянам отрубают голову.

— Вы об этом договоритесь с палачом, сударь, — отвечал Калиостро, уничтожив своего собеседника этим резким ответом.

Все присутствующие замолчали; казалось, ими овладела некоторая нерешительность.

— Знаете, я трепещу, — сказал г-н де Лонэ, — мои предшественники вытянули такой печальный жребий, что я не жду для себя ничего хорошего, если начну шарить в том же мешке, что и они.

— В таком случае, вы благоразумнее их, если не хотите знать тайну будущего. Вы правы; хороша ли она или дурна, будем чтить тайну Создателя.

— О господин де Лонэ, — заметила г-жа Дюбарри, — я надеюсь, что вы будете не менее мужественны, чем эти господа.

— Я также надеюсь, — склоняясь перед графиней, сказал де Лонэ. — Итак, сударь, — продолжал он, обращаясь к Калиостро, — прошу вас одарить и меня гороскопом.

— Это не трудно, — отвечал Калиостро, — удар топором по голове, и все будет кончено.

Столовую огласил крик ужаса. Де Ришелье и Таверне умоляли Калиостро не продолжать, но женское любопытство одержало верх.

— Право, если послушать вас, граф, — сказала г-жа Дюбарри, — все человечество должно окончить жизнь насильственной смертью. Нас здесь восемь человек, и из восьми уже пятеро осуждены вами!

— О, как же вы не понимаете, что это делается умышленно; мы все посмеиваемся, — сказал г-н де Фаврас, действительно силясь рассмеяться.

— Конечно, смеемся, — подтвердил граф де Хага, — будь то правда или ложь.

— Я тоже желала бы посмеяться, — сказала г-жа Дюбарри, — так как мне не хотелось бы своей трусостью опозорить все наше общество. Но, увы, я только женщина и не могу надеяться на честь сравняться с вами трагичностью жизненного конца. Женщины умирают в своей постели. Увы, моя смерть, смерть старой женщины, печальной, всеми забытой, будет худшей из всех, не правда ли, господин де Калиостро?

Она произнесла эти слова с колебанием, желая не только словами, но всем своим внешним видом дать пророку повод возразить; но Калиостро не спешил успокоить ее.

Любопытство оказалось сильнее беспокойства, и она уступила ему.

— Ну же, господин де Калиостро, — продолжала г-жа Дюбарри, — отвечайте мне.

— Как же вы хотите, чтобы я отвечал вам, сударыня, когда вы не спрашиваете меня?

Графиня с минуту колебалась.

— Но… — начала она.

— Что же, — прервал ее Калиостро, — вы спрашиваете или нет?

Графиня сделала над собой усилие и, почерпнув храбрости в улыбках, которые она заметила на всех устах, воскликнула:

— Ну что же, рискну! Скажите мне, каков будет конец Жанны де Вобернье, графини Дюбарри?

— Эшафот, сударыня, — отвечал зловещий предсказатель.

— Это шутка, не правда ли, сударь? — пробормотала графиня, устремляя на Калиостро умоляющий взор.

Но Калиостро был доведен до крайности и не заметил этого взгляда.

— А почему это должно быть шуткой? — спросил он.

— Потому, что для того, чтобы взойти на эшафот, надо убить, зарезать кого-нибудь, вообще совершить какое-нибудь преступление, а я, по всей вероятности, никогда никакого преступления не совершу. Так это шутка, не правда ли?

— Э, Боже мой, да, — сказал Калиостро, — это шутка, как и все предсказанное мною.

Графиня разразилась смехом, который опытному наблюдателю показался бы слишком громким и резким для искреннего.

— Ну, господин де Фаврас, — сказала она, — закажем себе траурные кареты.

— О, это было бы для вас бесполезно, графиня, — заметил Калиостро.

— Почему?

— Потому, что вы поедете на эшафот в повозке.

— Фи, какой ужас! — воскликнула г-жа Дюбарри. — О, страшный человек! Маршал, другой раз выбирайте себе других гостей, или вы больше не увидите меня здесь.

— Извините меня, сударыня, — сказал Калиостро. — Вы сами, как и другие, пожелали этого.

— Да, как и все другие. Но, по крайней мере, вы дадите мне время выбрать себе духовника?

— Это был бы излишний труд, графиня, — сказал Калиостро.

— Как так?

— Последний, кто взойдет на эшафот с духовником, будет…

— Будет?.. — спросили все присутствующие.

— … король Франции.

И Калиостро произнес последние слова таким глухим и зловещим голосом, что присутствующие точно почувствовали над собой дуновение смерти, оледенившее все сердца.

Несколько минут длилось молчание.

В это время Калиостро поднес к губам бокал воды, в котором прочел все эти кровавые предсказания; но, едва прикоснувшись к нему губами, он оттолкнул его с непреодолимым отвращением, точно в него была налита горечь.

В эту самую минуту глаза Калиостро остановились на Таверне.

— О! — воскликнул последний, подумав, что Калиостро хочет говорить. — Не говорите мне, что со мной будет. Я у вас этого не спрашиваю.

— Ну, а я спрашиваю о себе, — сказал Ришелье.

— Успокойтесь, господин маршал, — отвечал Калиостро, — вы, единственный из здесь находящихся, умрете в своей постели.

— Кофе, господа! — воскликнул старый маршал в восторге от предсказания. — Кофе!

Все встали.

Но, прежде чем перейти в гостиную, граф де Хага подошел к Калиостро.

— Сударь, — сказал он, — я не собираюсь бежать от своей судьбы, но скажите мне, чего мне надо остерегаться?

— Муфты, ваше величество, — отвечал Калиостро.

Граф де Хага отошел.

— А мне? — спросил Кондорсе.

— Омлета.

— Хорошо, я отказываюсь от яиц.

И он присоединился к графу.

— А мне, — спросил Фаврас, — чего нужно опасаться?

— Письма.

— Хорошо, благодарю вас.

— А мне? — спросил де Лонэ.

— Взятия Бастилии.

— О, в таком случае я спокоен.

И он отошел со смехом.

— Теперь моя очередь, сударь, — сказала графиня, дрожа всем телом.

— Вам, прелестная графиня, надо остерегаться площади Людовика XV.

— Увы, — отвечала графиня, — я уже раз заблудилась на ней и очень мучилась. В тот день я совсем потеряла голову.

— Ну, на этот раз вы опять потеряете ее, графиня, но уже не найдете снова.

Госпожа Дюбарри вскрикнула и убежала к остальным гостям.

Калиостро собирался присоединиться ко всем.

— Одну минуту, — сказал Ришелье. — Нас осталось только двое — Таверне да я, — которым вы ничего не сказали, мой милый колдун.

— Господин де Таверне просил меня ничего не говорить ему, а вы, маршал, ничего не спрашивали у меня.

— О, я опять повторяю свою просьбу! — воскликнул Таверне, умоляюще складывая руки.

— Ну вот что: чтобы доказать свою удивительную силу, не могли бы вы сказать одну вещь, которая известна только нам двоим?

— Какую? — спросил с улыбкой Калиостро.

— Зачем этот бравый Таверне приехал в Версаль, вместо того чтобы спокойно жить себе в своих прекрасных землях Мезон-Ружа, выкупленных для него королем три года назад?

— Ничего не может быть проще, господин маршал, — отвечал Калиостро. — Десять лет тому назад господин де Таверне хотел отдать свою дочь, мадемуазель Андре, королю Людовику XV, но ему это не удалось.

— О-о, — сердито проворчал Таверне.

— А теперь он хочет отдать своего сына, Филиппа де Таверне, королеве Марии Антуанетте. Спросите у него, лгу ли я?

— Клянусь честью, — сказал, весь дрожа, Таверне, — этот человек колдун, или пусть меня черт возьмет!

— О, — сказал маршал, — не поминай так неосторожно черта, старый дружище!

— Ужасно, ужасно! — бормотал Таверне.

И он повернулся, чтобы еще раз попросить Калиостро хранить молчание; но тот исчез.

— Пойдем в гостиную, Таверне, пойдем, — сказал маршал, — кофе выпьют без нас, или нам придется пить его холодным, что будет еще хуже.

И он поспешно пошел в гостиную.

Но она была пуста: ни один из гостей не нашел в себе достаточно мужества, чтобы встретиться лицом к лицу с автором таких ужасных предсказаний.

Свечи горели в канделябрах; кофе дымился в кофейнике; в камине горел огонь. И все это никому уже не было нужно.

— Ей-Богу, дружище, нам, по-видимому, придется выпить кофе наедине… Э, да куда же он пропал?

Ришелье огляделся, но маленький старичок исчез, как и все остальные.

— Как бы то ни было, — сказал маршал со злобной ухмылкой, напоминавшей усмешку Вольтера, потирая одну о другую свои высохшие белые руки, унизанные кольцами, — я единственный из всех моих сегодняшних гостей умру в своей постели! В своей постели! Граф де Калиостро, я не принадлежу к людям, не верящим вам. В своей постели, и, насколько возможно, позднее… Эй, камердинер, а мои капли?

Камердинер вошел с флаконом в руке, и маршал прошел вместе с ним в свою спальню.

Часть первая

I

ДВЕ НЕЗНАКОМКИ

Зиму 1784 года, это чудовище, пожравшее шестую часть Франции, мы не смогли — хоть она рычала у каждой двери — увидеть в доме г-на герцога де Ришелье, укрытые в его теплой и благоуханной столовой.

Морозные узоры на окнах — это роскошь природы рядом с роскошью человека. У зимы есть свои бриллианты, пудра и серебряные вышивки для увеселения глаз богача, закутанного в меха. Он едет в закрытой карете, защищающей его от холода, или сидит в теплом, уютном, как гнездышко, увешанном бархатными драпировками помещении. Холод — это роскошная забава, непогода — простая смена декораций, и богатый наблюдает ее из окон, следя за действиями великого и вечного машиниста, которого зовут Богом.

Действительно, тот, кому тепло, может любоваться почерневшими деревьями и находить прелесть в развертывающейся перед ним печальной панораме одетых зимним покровом равнин.

Тот, чье обоняние щекочут ароматные испарения ожидающего его обеда, может время от времени вдохнуть через полуоткрытое окно освежающий мысли резкий запах морозного воздуха и ледяное дыхание снега.

Тот человек, наконец, который после дня, проведенного им в покое и довольстве (а миллионами его сограждан — в страданиях и лишениях), ложится под стеганое одеяло, на тонкое белье в теплую постель, — такой человек, как тот эгоист, о котором говорит Лукреций и которого восхваляет Вольтер, может находить, что все прекрасно в этом лучшем из возможных миров.

Но тот, кому холодно, не замечает великолепия природы, равно пышной и в белом, и в зеленом одеянии.

Тот, кто голоден, опускает свои взоры на землю и отвращает их от неба, не озаренного солнцем и, следовательно, не дарящего улыбки несчастному.

В то время, о котором мы говорим, то есть приблизительно в половине апреля, триста тысяч несчастных, умиравших от холода и голода, стенали в одном только Париже, в котором, под предлогом, что ни в одном городе не живет столько богатых людей, не было принято никаких мер, чтобы не дать бедным умереть от холода и лишений.

За четыре месяца зимы морозы заставляли бедняков стекаться из деревень в города, как зима обыкновенно выгоняет волков из лесов в деревни.

Вышел весь хлеб, все топливо.

Не было хлеба для тех, кто еще мог терпеть стужу; не было дров, чтобы печь хлеб.

Париж уничтожил в один месяц все заготовленные запасы; купеческий старшина, человек непредусмотрительный и неспособный, не находил возможности доставить во вверенный его попечению город двести тысяч корд дров из окрестностей столицы, находившихся от нее на расстоянии десяти льё.

Когда стояли морозы, он ссылался на то, что лошади не могут идти по льду; когда наступала оттепель, он отговаривался недостатком телег и лошадей. Людовик XVI, как всегда добрый и человеколюбивый, как всегда первым замечавший и принимавший к сердцу материальные нужды народа (социальные нужды легче ускользали от его внимания), ассигновал двести тысяч ливров на наем повозок и лошадей и наконец вменил парижанам в обязанность позаботиться самим об удовлетворении насущной потребности в топливе.

Но спрос продолжал превышать подвоз. Пришлось установить норму покупки. Никто не имел права брать с дровяных складов больше вуа, а затем — больше полвуа дров. Тогда у ворот складов, как позднее у дверей булочных, стали тесниться покупатели, образуя длинные хвосты очередей.

Король истратил все деньги своей личной казны на раздачу пособий. Он взял три миллиона из таможенных доходов и употребил их на оказание помощи несчастным, объявив, что все другие заботы должны отступить перед этой неотложной нуждой — голодом и холодом!

Королева, со своей стороны, пожертвовала из своих личных сбережений пятьсот луидоров. Монастыри, больницы, общественные здания были превращены в убежища для бедных; все дома, начиная с королевских замков, открыли по приказанию владельцев свои ворота, чтобы дать беднякам доступ во дворы, где они укрывались, греясь около больших костров.

Все надеялись на скорую оттепель

Но небеса были неумолимы: солнце каждый вечер закатывалось окутанное розоватым туманом; звезды сияли на небе холодным, резким блеском, точно похоронные факелы, и ночные морозы опять сковывали льдом снег, растаявший было ненадолго под солнечными лучами.

Днем тысячи рабочих, вооруженных кирками и лопатами, скалывали лед, сгребали снег и складывали вдоль домов, и эти двойные холодные валы, возвышаясь по обеим сторонам мостовой, делали и без того по большей части слишком узкие улицы еще более тесными. Колеса тяжелых карет скользили во все стороны, лошади спотыкались и падали на каждом шагу, заставляя жаться к этим ледяным стенам прохожих, которым угрожали три опасности — возможные обвалы, вероятность угодить под экипаж и, наконец, риск упасть.

Вскоре груды снега и льда достигли такой вышины, что заслонили собой лавки и закрыли проходы. Кроме того, пришлось отказаться от скалывания льда, так как на это не хватало ни рабочих сил, ни лошадей.

Наконец Париж признал себя побежденным и предоставил зиме свободу действий. В таком положении дел прошел декабрь, январь, февраль и март. Изредка двух-, трехдневная оттепель обращала Париж в целое море, так как в городе не было ни сточных труб, ни идущих под уклон улиц.

По некоторым улицам в такие дни нельзя было пробраться иначе как вплавь. Лошади тонули в воде. Кареты не рисковали проезжать по таким улицам даже шагом, так как им пришлось бы стать лодками.

Но Париж, верный своему характеру, смеялся над смертью, распевая про оттепель, как раньше пел про голод. Парижане отправлялись толпами на рынки любоваться, как торговки рыбой расхваливали свой товар и бегали за покупателями по воде, обутые в громадные кожаные сапоги, в заправленных в сапоги панталонах и подоткнутых до пояса юбках, обрызгивая друг друга, смеясь и возбужденно жестикулируя. Но так как оттепель продолжалась очень недолго, а лед становился все толще и прочнее, отчего вчерашние лужи превращались назавтра в скользкий, блестящий ледяной паркет, то кареты пришлось заменить санями, которые передвигали по льду конькобежцы или везли лошади, имевшие подковы с острыми шипами. Сена, замерзшая на несколько футов в глубину, служила местом свиданий праздных людей, упражнявшихся на ней в беге, катании на коньках, — вообще во всевозможных играх. Разгоряченные этой гимнастикой, они бежали затем, как только чувствовали потребность в отдыхе, к ближайшим кострам, чтобы не давать испарине на теле застывать.

Многие предвидели, что уже наступает такое время, когда сообщение по воде кончится, а так как и сухопутное станет невозможным, то, следовательно, прекратится подвоз съестных припасов, и Париж, это гигантское тело, подобно тем чудовищным китам, которые, поселив вокруг себя смерть и опустошение, остаются затертыми полярными льдами и гибнут от голода, не имея возможности, как то делают служившие им добычей маленькие рыбки, проскользнуть в щели между льдинами и проникнуть в места с более умеренным климатом, в более обильные пищей воды.

Ввиду такого крайнего положения дел король созвал свой совет. На нем было решено выслать из Парижа (то есть предложить вернуться в свои провинции) епископов, аббатов и монахов, беззаботно позабывших о своем местожительстве; губернаторов и провинциальных интендантов, сделавших Париж ареной своей служебной деятельности, и, наконец, судейских, предпочитавших Оперу и светское общество своим украшенным лилиями креслам.

Действительно, все эти господа сжигали пропасть дров в своих богатых особняках и истребляли массу провизии в своих огромных кухнях.

В Париже было также немало дворян-землевладельцев из провинции, которым решено было посоветовать вернуться в свои замки. Но начальник полиции господин Ленуар заметил королю, что так как все эти люди не обвиняются ни в каких преступлениях, то нельзя принудить их выехать из Парижа на другой же день после полученного ими предложения; следовательно, они могут проявить с отъездом известную медлительность, которая будет отчасти проистекать от их нежелания, а отчасти от плохого состояния дорог. Таким образом, оттепель наступит прежде, чем можно будет воспользоваться выгодами предлагаемой меры, а между тем все неудобства ее скажутся раньше.

Сострадание, выказанное королем, который опустошил свои сундуки, и милосердие королевы, потратившей все свои сбережения, возбудили своеобразную благодарность в народе, который увековечил памятниками, столь же преходящими, как зло и добро, воспоминание о тех щедротах, которые изливали на бедняков Людовик XVI и королева. Как некогда солдаты воздвигали триумфальные арки победоносному генералу из оружия врагов, от которых их спас полководец, так и парижане воздвигали королю и королеве обелиски из снега и льда на самом поле битвы, где шла борьба с зимой. Все приняли участие в этом созидании: рабочие приложили свой труд и умение, художники — свой талант, и изящные, гордые, прочные обелиски появились на углах главных улиц, а бедняк-поэт, которого щедроты государя застали в мансарде, принес в дар сочиненную им от полноты сердца надпись на обелисках.

В конце марта началась оттепель, но не полная, а чередовавшаяся с морозами, которые усугубляли среди парижского населения обнищание, страдания и голод и вместе с тем сохраняли в целости снежные памятники.

Никогда еще нищета не достигала таких размеров, как в этот последний период, когда при показывавшемся временами и уже пригревавшем солнце холодные ночи казались еще более тяжелыми. Толстый слой льда растаял, и обильные ручьи потекли в Сену, выступившую из берегов. Но в первых числах апреля снова наступили холода, и полуразвалившиеся обелиски, на поверхности которых выступила было вода, предвещавшая их скорую гибель, снова затвердели, хотя утратили прежнюю правильную форму и стали ниже. Толстый слой снега покрыл землю на бульварах и набережных, на которых снова появились сани, запряженные резвыми лошадьми. Но все это было хорошо только на набережных и бульварах. На улицах же кареты и быстро мчащиеся кабриолеты возбуждали панический ужас у пешеходов, которые не слышали их приближения и не могли спастись от них, будучи стеснены в своих движениях высившимися с обеих сторон ледяными стенами, так что часто попадали под колеса экипажей, тщетно пытаясь ускользнуть от них.

В считанные дни Париж наполнился ранеными и умирающими. Здесь один лежал со сломанной ногой, разбившись о лед при падении; там у другого была пробита грудь оглоблями кабриолета, который, раскатившись по льду, не мог разом остановиться. Тогда полиция начала принимать меры для спасения от экипажей тех, кто уцелел от холода, голода и наводнений. Богатых, давивших бедных, заставили платить штрафы. В те времена, времена владычества аристократии, существовала своего рода иерархия и в езде: принцев крови возили очень быстро, причем кучер даже не кричал прохожим: «Берегись!»; герцогов и пэров, дворян и девиц из Оперы возили крупной рысью; президентов и финансистов — обыкновенной рысью; франты обычно ездили в кабриолетах и сами правили лошадью, а жокей, стоя сзади, кричал «Берегись!» всякий раз, как его господин задевал или давил какого-нибудь несчастного.

А затем, как говорит Мерсье, кто мог, вставал. Но, в конечном счете, если парижанин видел нарядные сани с красиво выгнутой спинкой, вроде лебединой шеи, скользящие по бульварам; если он мог любоваться прекрасными придворными дамами в куньих и горностаевых шубках, как метеоры проносившимися мимо по блестящему ледяному паркету; если, наконец, золоченые бубенцы, красные сетки и перья на головах лошадей забавляли детей, стоявших рядами там, где можно было видеть все эти прелести, — парижские обыватели забывали про нерадивость полиции, про грубость кучеров, а бедняки забывали, по крайней мере на минуту, о своих горестях, так как в то время в них еще сильна была привычка подчиняться богатым людям или тем, кто желал казаться таковыми.

При таких-то обстоятельствах, неделю спустя после обеда, данного г-ном Ришелье в Версале, в один прекрасный, солнечный, но холодный день в Париж въехало четверо изящных саней, быстро скользивших по заледеневшему снегу, покрывавшему мостовую набережной Кур-ла-Рен и конец Бульваров, начиная с Елисейских полей. За городом снег мог долго сохранять свою девственную белизну, но в Париже сотни тысяч шагов, которые прохожие делают за час, быстро портят и грязнят роскошный зимний покров.

Сани, свободно скользившие по снегу, остановились было у бульваров, где сухой снег сменился грязью; на солнце стало теплее, и началась непродолжительная оттепель. (Мы говорим «непродолжительная», потому что удивительная прозрачность и чистота воздуха предвещали ночной мороз, который зачастую губит в апреле первые листья и цветы.)

В первых санях сидело двое мужчин, в дорожных плащах из коричневого сукна, со стоячими отложными воротниками. Единственная разница, которую можно было подметить между одеждой того и другого, состояла в том, что у одного пуговицы и петлицы были обшиты золотом, а у другого — шелком.

Этих двух мужчин везла вороная лошадь, из ноздрей которой так и валил пар; они ехали впереди вторых саней и время от времени оглядывались, точно охраняя их.

Во вторых санях сидели две женщины, так тщательно закутанные в меха, что нельзя было разглядеть их лица. Можно даже сказать, что было бы трудно определить, к какому полу принадлежали эти два существа, если бы высокие прически, увенчанные маленькими шляпами с развевающимися перьями, не указывали на то, что это были женщины.

От гигантских сооружений, которые представляли эти прически, убранные лентами и разными украшениями, поднималось целое облако белой пудры, подобно тому, как зимой ветер встряхивает снежную пыль с ветвей деревьев.

Обе дамы, сидя рядом и тесно прижимаясь одна к другой, вели между собой беседу, не обращая внимания, что множество любопытных на бульварах разглядывали их.

Мы забыли сказать, что после минутной остановки они продолжили свой путь.

Одна из двух дам, которая была выше ростом и имела более величественный вид, прижимала к губам тонкий вышитый батистовый платок и держала голову высоко, несмотря на сильный ветер, обдававший их обеих вследствие быстрой езды. Колокола церкви Святого Креста на Шоссе д’Антен только что пробили пять часов, и над Парижем начала спускаться ночь, а вместе с ночью усиливался и холод.

В это время экипажи почти доехали до ворот Сен-Дени.

Дама в санях, прижимавшая к губам платок, сделала знак мужчинам, ехавшим впереди, и те, погнав свою вороную лошадь, стали удаляться. Затем она повернулась к двум другим саням, составлявшим арьергард. Ими правили возничие без ливрей, которые, повинуясь данному им знаку, исчезли в улице Сен-Дени.

Сани с двумя мужчинами, как мы уже сказали, значительно опередили те, в которых сидели дамы, и наконец скрылись в вечернем сумраке, начинавшем сгущаться вокруг исполинских строений Бастилии.

Вторые сани остановились, доехав до бульвара Менильмонтан. В этой части города прохожих было мало: наступающая ночь заставила их разойтись. К тому же редко кто из обитателей этого отдаленного квартала решался выходить на улицу без факелов и провожатых с того времени, как зима отточила зубы трем или четырем тысячам сомнительных нищих, постепенно превратившихся в воров.

Дама, которая отдавала приказания и которая, как поняли уже наши читатели, была здесь главной, дотронулась пальцем до плеча своего кучера.

Сани остановились.

— Вебер, — сказала она, — сколько времени вам нужно, чтобы привезти кабриолет сами знаете куда?

— Фам уготно ехать ф каприолете, матам? — спросил возница с очень заметным акцентом.

— Да, я хочу на обратном пути проехать по улицам, чтобы взглянуть на костры. А так как на улицах еще грязнее, чем на бульварах, то в санях было бы трудно ехать. Кроме того, мне стало немного холодно. Вам также, милая? — спросила дама, обращаясь к своей спутнице.

— Да, мадам, — отвечала та.

— Итак, вы слышите, Вебер? Везите кабриолет сами знаете куда.

— Карашо, матам.

— Сколько времени вам на это потребуется?

— Польчаса.

— Хорошо. Взгляните, который час, милая моя.

Дама помоложе достала из-под шубы часы и стала разглядывать циферблат, что ей удалось не без труда, так как становилось темно.

— Без четверти шесть, — сказала она.

— Итак, в три четверти седьмого, Вебер.

И с этими словами дама легко выпрыгнула из саней, взяла под руку свою подругу и пошла вперед, между тем как кучер с жестом, выражавшим отчаяние, но тем не менее почтительным, пробормотал достаточно громко, для того чтобы его госпожа могла расслышать:

— Неосторошность, ах, mein Gott[3], какая неосторошность!

Обе молодые женщины рассмеялись, закутались плотнее в свои шубы, воротники которых закрывали им уши, и пересекли поперечную аллею бульвара, забавляясь тем, как хрустит снег под их маленькими ножками, обутыми в тонкие меховые сапожки.

— У вас такие хорошие глаза, Андре, — сказала дама, казавшаяся старше, хотя ей тем не менее не должно было быть больше тридцати двух лет, — постарайтесь прочесть на этом углу название улицы.

— Это улица Капустного Моста, — отвечала с улыбкой молодая женщина.

— Какая улица? Капустного Моста? Боже мой, мы заблудились? Улица Капустного Моста! А мне сказали, вторая улица направо! Но слышите, Андре, как вкусно пахнет горячим хлебом?

— Это неудивительно, — отвечала ее спутница, — мы у двери булочной.

— Ну так спросим у булочника, где улица Сен-Клод.

И с этими словами дама сделала шаг к двери.

— О, не входите, мадам! — с живостью сказала другая дама. — Позвольте мне.

— Улица Сен-Клод, мои прелестные дамочки, — сказал чей-то веселый голос, — вы хотите знать, где улица Сен-Клод?

Обе женщины одновременно обернулись в ту сторону, откуда раздался голос, и увидели стоявшего у двери булочной пекаря, в куртке, с открытой грудью и голыми ногами, несмотря на сильный холод.

— Ах, голый мужчина! — воскликнула дама помоложе. — Разве мы в Океании?

И, отступив на шаг, она спряталась за свою спутницу.

— Вы разыскиваете улицу Сен-Клод? — продолжал пекарь, не понимая, что должно было означать поведение этой дамы, так как, привыкнув к своему костюму, он был далек от предположения, что мог в нем кого-нибудь заставить обратиться в бегство.

— Да, друг мой, улицу Сен-Клод, — отвечала дама постарше, с трудом удерживаясь от смеха.

— О, ее нетрудно найти… Да, кроме того, я вас провожу туда, — продолжал жизнерадостный малый, весь в муке, и, перейдя от слов к делу, он зашагал своими длинными худыми ногами, обутыми в широкие, как лодки, деревянные башмаки.

— Нет, нет! — сказала дама постарше, которой, вероятно, вовсе не хотелось, чтобы ее кто-нибудь видел с таким провожатым. — Укажите нам улицу и не беспокойтесь сами: мы постараемся последовать вашим указаниям.

— Первая улица направо, сударыня, — отвечал провожатый, скромно удаляясь.

— Благодарю, — сказали в один голос обе дамы и двинулись в указанном направлении, пряча лица в муфты, чтобы заглушить смех.

II

ОБСТАНОВКА ОДНОЙ КВАРТИРЫ

Если мы не требуем слишком многого от памяти читателей, то смеем надеяться, что им уже знакома улица Сен-Клод, примыкающая восточной своей частью к бульвару, а западной — к улице Сен-Луи. Действительно, многие из лиц, которые или играли, или еще будут играть роль в этой истории, не раз бывали на ней в прежние дни, то есть когда тут жил великий доктор Джузеппе Бальзамо со своей сивиллой Лоренцой и своим наставником Альтотасом.

В 1784 году, как и в 1770-м, когда мы впервые водили по ней наших читателей, Сен-Клод была приличной улицей, правда несколько темноватой, не особенно опрятной и людной, малозастроенной и малоизвестной. Но так как она носила имя святого и имела все свойства улицы в Маре, то в трех-четырех составлявших ее домах жило несколько бедных рантье, бедных торговцев и просто бедняков, позабытых даже в церковных книгах здешнего прихода.

Кроме этих трех-четырех домов, на углу бульвара возвышался особняк довольно величественного вида, которым улица Сен-Клод могла бы гордиться как аристократической постройкой. Но это здание с окнами, расположенными выше ограды двора, которые, если бы зажечь по случаю какого-нибудь торжества канделябры и люстры в доме, осветили бы всю улицу, — это здание было самым темным, самым немым и самым глухим в этом квартале.

Дверь никогда не открывалась; на окнах, заложенных кожаными подушками, на пластинках жалюзи и на ставнях лежал слой пыли, возраст которой физиологи или геологи должны были бы оценить как, по крайней мере, десятилетний.

Изредка какой-нибудь прохожий — прогуливающийся от нечего делать, любопытствующий или просто сосед — подходил к воротам и принимался разглядывать двор этого особняка через большую замочную скважину.

Он мог увидеть густую траву, выросшую между плитами мощеного двора, которые поросли мхом и позеленели от плесени. Иногда огромная крыса, повелительница этого покинутого владения, спокойно проходила по двору и скрывалась в погребах, что с ее стороны было излишней скромностью, так как она имела в своем исключительном и полном распоряжении гостиные и очень удобные помещения, где кошки не могли ее потревожить.

Если это был случайный прохожий, то, удостоверившись в полнейшем безлюдье дома, он продолжал свой путь; но если это был сосед, то, поскольку особняк возбуждал в нем немалый интерес, он по большей части оставался довольно долго в такой созерцательной позе, что заставляло другого соседа, также привлеченного любопытством, присоединяться к нему. Тогда между ними почти всегда завязывался разговор, сущность которого, если не подробности, мы можем привести с полной достоверностью.

— Сосед, — спрашивал новоприбывший того, кто смотрел через замочную скважину, — что вы такое видите в доме господина графа де Бальзамо?

— Сосед, — отвечал смотревший, — я вижу крысу.

— А! Вы позволите?

И второй любопытный, в свою очередь, наклонялся к замочному отверстию.

— Видите вы ее? — спрашивал отстраненный у захватившего его место.

— Да, — отвечал тот, — вижу. Э, сударь, она разжирела.

— Вы находите?

— Я в этом уверен.

— Еще бы, она живет себе спокойно.

— И, вне всякого сомнения, в доме, что бы там ни говорили, наверное, остались лакомые кусочки.

— Лакомые кусочки! Вы думаете?

— Проклятье! Ведь господин де Бальзамо исчез слишком быстро, чтобы не забыть чего-нибудь.

— Э, сосед, что можно оставить в наполовину сгоревшем доме?

— Пожалуй, вы правы, сосед.

И еще раз полюбовавшись на крысу, они расходились в испуге, что сказали слишком много по такому таинственному и щекотливому вопросу.

Действительно, со времени пожара дома, или, вернее, одной части дома, Бальзамо скрылся; после него никакой ремонт не производился и особняк оставался покинутым.

Оставим же возвышаться в ночном мраке, погруженным в глубокую тьму и сырость, со своими балконами, занесенными снегом, и крышей, попорченной огнем, этот старый особняк, мимо которого мы не хотели пройти, не остановившись перед ним как старинные знакомые; а затем, перейдя на правую сторону улицы, взглянем на примыкающий к обнесенному высокой стеной садику узкий и высокий дом, выделяющийся на серовато-голубом небе как белая длинная башня.

На крыше этого дома бросается в глаза каминная труба, как бы играющая роль громоотвода, а как раз над ней сверкает и мигает блестящая звезда.

Последний этаж был бы совершенно незаметен, если бы не свет, виднеющийся в двух из трех окон фасада.

Остальные этажи темны и безмолвны. Спят ли уже жильцы? Лежа под одеялом, берегут ли столь дорогие в этом году свечи и столь ценные дрова? Как бы то ни было, четыре этажа не подают никакого признака жизни, тогда как пятый не только живет, но и светится не без некоторой претензии.

Постучим в дверь и поднимемся по темной лестнице, что кончается у пятого этажа, где у нас есть дело. Простая подвижная лестница, прислоненная к стене, ведет в верхний этаж.

У дверей висит ручка звонка; соломенная циновка и деревянная вешалка — вот вся меблировка лестничной площадки.

Открыв первую дверь, мы входим в темное и лишенное всякой мебели помещение: это и есть комната с неосвещенным окном. Она служит прихожей и ведет во вторую комнату, убранство которой заслуживает нашего пристального внимания.

Пол вместо паркета выложен плитами; окраска дверей крайне аляповатая; мебель состоит из трех кресел некрашеного дерева, обитых желтым бархатом, и плохонькой софы, подушки которой от времени сильно обмялись и похудели.

Обивка старых кресел также обвисла и пришла в ветхость; когда кресла были новы, они блестели и были очень упруги; но пружины их от старости потеряли всякую упругость, способность сопротивляться и покорно оседали под тяжестью тела; если же гость одерживал над ними победу, то есть садился в кресло, они издавали жалобный стон.

Прежде всего взор здесь привлекают два портрета на стене. Свеча и лампа (одна поставлена на трехногом столике, а другая — на камине) направляют свой свет на портреты, так что оба они находятся в самом фокусе этого двойного освещения.

Берет на голове, длинное и бледное лицо, тусклый взгляд, остроконечная бородка, воротник с брыжжами — все это слишком хорошо знакомо, чтобы зритель не узнал сразу же на первом портрете изображение Генриха III, короля Франции и Польши.

Под портретом надпись черными буквами по облупившейся позолоте рамы: «Генрих де Валуа».

Другой портрет заключен в раму с более свежей позолотой и, судя по письму, сделан недавно. Он изображает молодую женщину, черноглазую, с тонким прямым носом, выступающими скулами и линией рта, свидетельствующей о хитрости его обладательницы. Она причесана… вернее, она придавлена целым сооружением на голове из волос и лент, так что по сравнению с ним маленький берет Генриха III производит впечатление кучки выброшенной кротом земли рядом с пирамидой.

Под портретом надпись, также черными буквами, гласит: «Жанна де Валуа».

Если читатель, оглядев потухший очаг, жалкие поношенные сиамезовые занавеси у постели, покрытой пожелтевшей зеленой камкой, захотел узнать, какое имеют отношение эти портреты к обитателям пятого этажа, то ему стоило бы только повернуться к маленькому дубовому столику, за которым сидит, опершись на левую руку, просто одетая женщина, пересматривающая и проверяющая адреса на нескольких запечатанных письмах.

Эта молодая женщина — оригинал портрета.

В трех шагах от нее стоит и ждет в полулюбопытной, полупочтительной позе старая служанка лет шестидесяти, одетая, как дуэнья Грёза.

«Жанна де Валуа» — гласит надпись.

Но если эта дама из дома Валуа, то как может Генрих III, этот король-сибарит, этот сластолюбец с брыжжами, выносить, хотя бы даже находясь на портрете, зрелище такой нищеты, когда дело идет об особе не только из его рода, но даже носящей его имя?

К тому же сама дама, живущая на пятом этаже, вполне достойна происхождения, что она приписывает себе. У нее белые изящные запястья, которые она время от времени согревает, складывая руки и прижимая их к телу; пытается она согреть и свои маленькие ноги с узкой, удлиненной формы ступней, обутые в черные довольно кокетливые бархатные туфли, постукивая по полу, блестящему и холодному, как покрывающий парижские мостовые лед.

Холодный ветер ворвался из-под дверей и сквозь щели в окнах, и служанка, печально поводя плечами, устремила глаза на очаг без огня.

Что касается хозяйки квартиры, то она продолжала перебирать письма и читать адреса.

Прочтя адрес, она каждый раз делала маленький подсчет.

— Госпожа де Мизери, — бормотала она, — первая дама покоев ее величества. Тут можно рассчитывать не более чем на шесть луидоров, так как я уже получала деньги раньше.

И она вздохнула.

— Госпожа Патрис, горничная ее величества, — два луидора.

Господин д’Ормессон — аудиенция.

Господин де Калонн — совет.

Господин де Роган — визит. И мы постараемся, чтоб он нам его отдал, — сказала молодая женщина с улыбкой.

— Итак, — продолжала она свое бормотанье, — у нас будет верных восемь луидоров через неделю.

Она подняла голову.

— Госпожа Клотильда, — сказала она, — снимите нагар со свечи.

Старуха повиновалась и снова вернулась на свое место, по-прежнему серьезная и внимательная к происходящему вокруг нее.

Это наблюдение, которому она подвергалась, по-видимому, утомляло молодую женщину.

— Поищите-ка, моя милая, — сказала она, — не осталось ли где воскового огарка. Мне противна эта сальная свеча.

— Восковой нет, — отвечала старуха.

— А все же поищите.

— Где?

— В прихожей.

— Там очень холодно.

— Э, вот как раз звонят, — сказала молодая женщина.

— Вы ошибаетесь, сударыня, — отвечала упрямая старуха.

— Мне показалось, госпожа Клотильда.

И видя, что старуха упрямится, она уступила, тихо ворча про себя, как обыкновенно делают люди, которые по каким-либо причинам позволили лицам, ниже их стоящим, взять над ними такую власть, на которую никоим образом не имели прав.

Затем она вернулась к своим расчетам.

— Восемь луидоров, из которых три я должна здесь, в нашем квартале.

Она взяла перо и записала:

— Три луидора… Пять обещаны господину де Ламотту, чтобы облегчить ему прибывание в Бар-сюр-Об… Бедняга! Наш брак не обогатил его… Но терпение!

И она снова улыбнулась, взглянув на этот раз на себя в зеркало, помещенное между двумя портретами.

— Теперь, — продолжала она, — поездки из Версаля в Париж и обратно. Один луидор.

И она записала эту цифру в графе расходов.

— На прожитие в течение недели луидор.

Она записала и это.

— Туалеты, извозчики, чаевые швейцарам домов, где я бываю с просьбами, — четыре луидора. Все ли? Подсчитаем.

Но она остановилась на середине своего подсчета.

— Звонят, говорю я вам.

— Нет, сударыня, — отвечала старуха, задремавшая на своем месте. — Это не здесь, а внизу, на четвертом этаже.

— Четыре, шесть, одиннадцать, четырнадцать луидоров… На шесть луидоров меньше, чем мне нужно, да еще надо обновить весь мой гардероб, заплатить этой старой дуре и прогнать ее. Да звонят же, несчастная! Говорят вам! — с гневом закричала она.

На этот раз, надо сознаться, самое тугое ухо не могло не расслышать звонка; колокольчик, который дернули изо всей силы, раскачался, раз двенадцать ударил по двери и только потом пришел в нормальное положение.

Пока старуха, услыхав этот шум и наконец проснувшись, побежала в прихожую, ее хозяйка, проворная как белка, собрала письма и бумаги, разбросанные по столу, швырнула их в ящик и, окинув быстрым взглядом комнату, чтобы убедиться, что все в ней в порядке, села на софу в смиренной и печальной позе страдающего, но покорного судьбе человека.

Но, поспешим добавить, только ее тело было неподвижно. Глаза, живые, озабоченные и бдительные, были внимательно устремлены на зеркало, где отражалась входная дверь, а настороженный слух готов был уловить малейший звук.

Дуэнья открыла дверь, и в прихожей послышалось какое-то тихое бормотание.

Затем кто-то голосом ясным и учтивым, однако довольно твердым, спросил:

— Здесь живет госпожа графиня де Ламотт?

— Госпожа графиня де Ламотт-Валуа? — повторила в нос Клотильда.

— Да, да, она самая, милая моя. Госпожа де Ламотт дома?

— Да, сударыня, она чувствует себя слишком плохо, чтобы выходить.

В продолжение этого разговора, из которого она не проронила ни звука, мнимая больная, взглянув в зеркало, увидела, что Клотильду допрашивает какая-то дама, по всем признакам принадлежащая к высшему обществу.

Она тотчас же встала с софы и пересела в кресло, чтобы предоставить почетное место посетительнице.

Проделывая это перемещение, она не могла видеть, как незнакомка обернулась к порогу и сказала другой особе, остававшейся в тени:

— Вы можете войти, сударыня, это здесь.

Дверь закрылась, и обе дамы, те самые, которые недавно спрашивали улицу Сен-Клод, вошли к графине де Ламотт-Валуа.

— Как прикажите доложить госпоже графине? — спросила Клотильда с любопытством, хотя и смешанным с почтением, поднося свечку к лицу обеих дам.

— Доложите: дамы из благотворительного общества, — отвечала старшая из женщин.

— Из Парижа?

— Нет, из Версаля.

Клотильда вошла к своей госпоже, и обе посетительницы, следуя за ней, очутились в освещенной комнате в ту самую минуту, как Жанна де Валуа с трудом приподнималась с кресла, чтобы приветствовать своих посетительниц изысканно-вежливым поклоном.

Клотильда пододвинула другие два кресла, чтобы посетительницы могли выбрать себе место по вкусу, и удалилась в переднюю с важностью и не спеша: это позволяло догадаться, что она будет слушать за дверью весь предстоящий разговор.

III

ЖАННА ДЕ ЛАМОТТ ДЕ ВАЛУА

Как только Жанна де Ламотт, не нарушая приличий, смогла поднять глаза, она первым делом посмотрела, как выглядят ее посетительницы.

Старшей, как мы уже говорили, могло быть тридцать — тридцать два года; она была необычайно красива, хотя надменное выражение лица отнимало частицу прелести, которая могла бы быть ей присуща. Так, по крайней мере, показалось Жанне, судя по тому немногому, что ей удалось разглядеть в посетительнице, так как та, предпочтя софе кресло, отодвинула его в угол комнаты, подальше от света лампы, и опустила низко на лоб тафтяную на вате оборку капюшона своей накидки: свисая на лицо в виде щитка, она набрасывала тень на черты дамы.

Но посадка ее головы была так горделива, широко раскрытые глаза блестели таким огнем, что, даже не имея возможности рассмотреть какие-либо подробности внешности дамы, по одному общему облику ее нельзя было не признать в ней особу высокого, благородного происхождения.

Ее спутница, менее застенчивая, по крайней мере с виду, была моложе года на четыре-пять и не скрывала своей редкой красоты.

У нее было прелестное, правильно очерченное личико с нежным румянцем; прическа, оставлявшая виски открытыми, оттеняла безукоризненную правильность овала ее лица; большие синие глаза глядели спокойно, до безмятежности, но, казалось, могли читать в глубине души каждого; у нее был прелестно очерченный ротик, и судя по нему, природа создала эту молодую женщину прямодушной, а воспитание и этикет выработали в ней сдержанность; наконец, правильностью линии носа она не уступала Венере Медицейской. Вот что успел подметить беглый взгляд Жанны. Присмотревшись, графиня заметила, что у нее более тонкая, гибкая талия, чем у ее спутницы, более пышный бюст и что ручка у нее пухленькая, тогда как у той рука очень узкая и нервная.

Жанна де Валуа успела заметить все это за несколько секунд, то есть в промежуток времени значительно меньший, чем нам потребовалось для передачи ее наблюдений.

Покончив с осмотром обеих дам, она спросила тихим голосом, какой счастливой случайности обязана их посещением.

Дамы переглянулись.

— Сударыня, — начала та, что помоложе, повинуясь знаку старшей, — вы ведь, кажется, замужем, не так ли?

— Я имею честь быть женой графа де Ламотта, дворянина с безупречной репутацией, сударыня.

— Так. А мы, госпожа графиня, дамы-патронессы одного благотворительного общества. Нам сообщили о вашем положении; некоторые сведения заинтересовали нас, и мы пожелали узнать касающиеся вас подробности.

Жанна подождала немного, прежде чем ответить.

— Сударыни, — начала она, заметив сдержанность и молчаливость второй посетительницы, — вы видите перед собой портрет Генриха III, то есть брата моего пращура. Как вам, вероятно, известно, во мне действительно течет кровь дома Валуа.

Сказав это, Жанна замолчала, выжидая новых вопросов и глядя на своих посетительниц с каким-то горделивым смирением.

— Сударыня, — произнесла старшая дама низким и приятным голосом, — правда ли, что ваша мать, как говорят, была привратницей в доме под названием Фонтетт около Бар-сюр-Сен?

Жанна покраснела при этом напоминании.

— Это правда, сударыня, — отвечала она, не смущаясь, — моя мать была привратницей в доме, называвшемся Фонтетт.

— А! — произнесла дама, задавшая вопрос.

— И так как Мари Жоссель, моя мать, была редкой красоты, — продолжала Жанна, — то мой отец влюбился в нее и женился. По отцу я происхожу из очень знатного рода. Сударыня, мой отец носил фамилию Сен-Реми де Валуа и был прямым потомком королей этой династии.

— Но каким же образом вы дошли до такой бедности, сударыня? — спросила дама постарше.

— Увы, это нетрудно понять.

— Я слушаю вас.

— Вам известно, что после вступления на престол Генриха IV, когда корона перешла от дома Валуа к дому Бурбонов, отстраненная от власти и пришедшая в упадок фамилия Валуа имела несколько отпрысков, правда совершенно неизвестных, но тем не менее бесспорно принадлежавших к тому же роду, что и четыре брата, которые все погибли столь роковым образом.

Обе дамы сделали движение, походившее на знак согласия.

— Но, — продолжала Жанна, — потомки Валуа, опасаясь, несмотря на свою безвестность, вызвать подозрения новой династии, переменили фамилию Валуа на Реми, по имени одного из своих поместий, и начиная с Людовика XIII мы встречаем их в генеалогии под этим именем вплоть до предпоследнего Валуа, моего деда, который, видя, что монархическая власть окрепла и прежний королевский дом забыт, счел ненужным лишать себя долее своего славного имени, своего единственного достояния. Он снова принял имя Валуа, которое и носил, оставаясь бедным и неизвестным в глуши провинции, и никому при французском дворе не приходило в голову, что вдали от пышного престола прозябает потомок прежних французских королей, если не наиболее славных, то, по крайней мере, наиболее несчастных.

Жанна остановилась, проговорив все это просто и сдержанно, что не прошло незамеченным.

— У вас, вероятно, все ваши доказательства в порядке? — спросила кротким голосом старшая посетительница, устремляя проницательный взгляд на особу, настаивавшую на своем принадлежности к роду Валуа.

— О сударыня, — отвечала последняя с горькой улыбкой, — в доказательствах у меня нет недостатка. Мой отец позаботился собрать их и, умирая, оставил мне их вместо всякого иного наследства… Но на что могут годиться доказательства бесполезной истины или истины, которую никто не хочет признать?

— Ваш отец умер? — спросила дама помоложе.

— Увы, да.

— В провинции?

— Нет, сударыня.

— Значит, в Париже?

— Да.

— В этой квартире?

— Нет, сударыня, мой отец, барон де Валуа, правнучатый племянник короля Генриха III, умер от голода и нищеты.

— Не может быть! — воскликнули в один голос обе дамы.

— И не здесь, — продолжала Жанна, — не в этом бедном пристанище и не на своей кровати, хотя бы сколоченной из досок. Нет, мой отец умер среди самых несчастных и страдающих. Мой отец умер в Париже в Отель-Дьё.

У обеих женщин вырвался возглас изумления, походивший на крик ужаса.

Жанна, довольная эффектом, произведенным ее словами, который она постепенно и искусно подготовила своим рассказом и его окончанием, осталась неподвижной, с опущенными глазами и застывшими в одном положении руками.

Старшая дама внимательно и с пониманием смотрела на нее и, не заметив в этой скорби, казавшейся такой естественной и простой, ничего, что давало бы возможность заподозрить обман и грубое попрошайничество, снова заговорила:

— Судя по только что сказанному вами, сударыня, вы испытали много горя, и смерть вашего отца в особенности…

— О, если бы я рассказала вам свою жизнь, сударыня, то вы увидели бы, что смерть отца не может считаться одним из величайших моих несчастий.

— Как, сударыня, вы считаете потерю отца незначительным несчастием? — спросила дама, строго нахмурив брови.

— Да, сударыня, и, говоря таким образом, я не лишаю себя права считаться хорошей дочерью. Мой отец со смертью избавился от всех бед, которые преследовали его на этой земле и продолжают преследовать нашу несчастную семью. Поэтому, невзирая на горе, которое мне доставляет потеря отца, я ощущаю известную радость при мысли, что он умер и что потомок королей не должен более просить подаяния.

— Просить подаяния!

— Да! Я нисколько не стыжусь того, что говорю, так как в наших несчастьях нет вины ни моего отца, ни моей.

— А ваша мать?

— С той же откровенностью, с какою я вам сейчас сказала о своей благодарности Богу за то, что он призвал к себе моего отца, я скажу вам: я сетую на него за то, что он оставил в живых мою мать.

Обе женщины переглянулись, невольно вздрогнув при этих странных словах.

— Не будет ли нескромным, сударыня, попросить вас рассказать нам более подробно о своих несчастиях? — спросила старшая.

— Это была бы нескромность с моей стороны, так как я утомила бы ваш слух рассказом о несчастиях, которые могут встретить в вас только равнодушие.

— Я слушаю, сударыня, — отвечала величественным тоном старшая дама, на которую спутница ее немедленно взглянула, чтобы предостеречь и заставить быть осторожнее.

Действительно, г-жа де Ламотт была поражена повелительным тоном этой дамы и посмотрела на нее с удивлением.

— Я слушаю, — повторила дама более спокойно, — если вам угодно будет начать свой рассказ.

И, уступая неприятному ощущению, вызванному, вероятно, холодом, передернув плечами, по которым пробежала дрожь, она притопнула несколько раз ногой, застывшей от прикосновения к холодным плитам пола.

Ее спутница пододвинула к ней некоторое подобие коврика, лежавшего около ее кресла, но старшая дама в свою очередь взглядом выразила ей неудовольствие за это внимание.

— Оставьте себе этот коврик, сестра: вы более нежны, чем я.

— Извините, сударыня, — сказала графиня де Ламотт, — я глубоко сожалею о том, что вы начинаете чувствовать холод: но дрова подорожали еще на шесть ливров, так что вуа теперь стоит семьдесят ливров, а мой запас дров иссяк неделю назад.

— Итак, вы говорили, сударыня, — начала старшая дама, — что несчастливы, имея мать.

— Да, я понимаю, что такое кощунство требует пояснения, не правда ли, сударыня? — сказала Жанна. — Я готова дать вам его, так как вы выразили желание слушать меня.

Старшая дама утвердительно кивнула головой.

— Я уже имела честь сказать вам, сударыня, что мой отец вступил в неравный брак.

— Да, женившись на своей привратнице.

— Так вот, Мари Жоссель, моя мать, вместо того чтобы гордиться этим и всю жизнь быть признательной отцу за оказанную ей честь, начала с того, что разорила моего отца (что было, впрочем, нетрудно), заставляя мужа при всей скудности его средств выполнять разные неумеренные ее требования. Затем, доведя моего отца до необходимости продать последний клочок земли, она убедила его, что ему следует ехать в Париж, дабы вернуть себе права, связанные с его именем. Ей было нетрудно уговорить его, так как, весьма вероятно, он надеялся на справедливость короля. Он поехал, обратив в наличные деньги то немногое, чем еще владел.

Кроме меня, у отца были еще сын и дочь. Сын, такой же несчастный, как и я, прозябает рядовым на военной службе, а дочь, моя бедная сестра, накануне отъезда моего отца в Париж была оставлена около дома одного фермера, ее крестного.

Эта поездка поглотила небольшие оставшиеся у нас средства. Отец напрасно тратил силы, обращаясь ко всем с тщетными просьбами. Он лишь ненадолго показывался дома, рассказывая о своих неудачах и находя там одни только лишения. В его отсутствие мать, которой нужна была жертва, стала обращаться со мной все хуже и хуже, попрекая каждым съеденным куском. Тогда я стала мало-помалу есть один хлеб, а часто не ела вовсе ничего, садясь за нашу скромную трапезу только для вида. Но мать всегда находила повод для наказания: за малейшую провинность, которая заставила бы иной раз другую мать только улыбнуться, она била меня. Соседи, думая помочь, рассказали отцу, какое дурное обращение мне приходилось терпеть. Отец пробовал защищать меня от матери, не замечая того, что этим покровительством он превращает минутного врага в вечную мачеху. Увы, я не могла давать ему советов, которые были бы мне полезны: я была слишком мала, совсем ребенок, не могла объяснить себе, что происходит, и только терпела последствия, не стараясь доискиваться их причин. Я знала страдания — и все.

Но вот отец заболел, и ему пришлось оставаться дома, а затем он слег в постель. Меня удаляли из его комнаты под тем предлогом, что мое присутствие утомляло его и что я не умела сдерживать свою потребность двигаться, в которой сказывается молодая жизнь. А за порогом отцовской комнаты я снова попадала под власть матери. Она учила меня произносить одну фразу, сопровождая каждое слово ударами и пинками; затем, когда я выучила наизусть эту унизительную фразу, которую инстинктивно не хотела запоминать, когда мои глаза стали красны от пролитых слез, она вывела меня к выходной двери и толкнула навстречу первому прохожему, прилично одетому, с приказанием сказать ему эту фразу, если я не хочу быть избитой до смерти.

— О, это ужасно, ужасно! — пробормотала дама помоложе.

— А что это была за фраза? — спросила старшая.

— Вот она: «Сударь, сжальтесь над бедной сиротой, происходящей по прямой линии от Генриха де Валуа».

— О, какая гадость! — воскликнула старшая дама с гримасой отвращения.

— И какое впечатление производили эти слова?

— Одни выслушивали меня с жалостью, — продолжала Жанна, — другие прогоняли с угрозами. Некоторые, наконец, предупреждали, что опасно так говорить, что подобные слова могут услышать дурные люди. Но я знала одну опасность — ослушаться мать, знала один страх — получить побои.

— И что же дальше?

— Боже мой, сударыня! То, на что рассчитывала моя мать. Я приносила домой немного денег, что давало отцу возможность еще на несколько дней избавиться от ужасной перспективы попасть в больницу.

Старшая посетительница изменилась в лице, глаза младшей наполнились слезами.

— Наконец, сударыня, хоть я несколько и облегчала положение моего отца, гнусное ремесло заставило меня взбунтоваться. Однажды, вместо того чтобы гоняться за прохожими и приставать к ним с привычной мне фразой, я села у подножия уличной тумбы и просидела там целый день. Вечером я вернулась домой с пустыми руками и мать избила меня так, что на следующий день я заболела.

Тогда отец, лишившись всех средств, был принужден уйти в Отель-Дьё, где и умер.

— О, какой ужас! — прошептали обе дамы.

— Но что же вы стали делать, когда умер ваш отец? — спросила младшая из посетительниц.

— Бог сжалился надо мной. Через месяц после смерти моего бедного отца мать ушла с солдатом, своим любовником, бросив меня с братом.

— Так вы стали сиротами?

— О, совсем наоборот, сударыня. В отличие от других, мы чувствовали себя сиротами, пока у нас была мать. Нас поддерживало милосердие общества. Нам было противно протягивать руку за подаянием, и мы просили милостыню только при крайней необходимости: Господь велел своим созданиям самим добывать средства к существованию.

— Увы!

— Что я еще скажу вам, сударыня? Однажды я имела счастье встретить карету, которая медленно ехала к предместью Сен-Марсель. На запятках стояло четыре лакея. В карете сидела женщина, молодая и красивая. Я протянула к ней руку, прося милостыню, а она стала расспрашивать меня. Мои ответы и мое имя удивили и даже насторожили ее. Я дала ей свой адрес и объяснила, как меня найти. На следующий день она убедилась, что я не солгала, и взяла нас, меня и брата, к себе. Затем она определила моего брата в полк, а меня в швейную мастерскую. Так мы оба были спасены от голода.

— Эта дама была госпожа де Буленвилье?

— Она самая.

— Кажется, она умерла?

— Да. Она умерла, и я снова впала в прежнее ужасное положение.

— Но ее муж ведь жив и богат?

— Ее мужу, сударыня, я, тогда совсем молодая девушка, также обязана большими страданиями, как моей матери я обязана страданиями детства. К тому времени я уже выросла, возможно, похорошела; он это заметил и захотел получить плату за свои благодеяния. Я отказала. В это самое время умерла госпожа де Буленвилье. Человека, за которого она выдала меня замуж, честного и храброго воина де Ламотта, не было здесь, так что со смертью моей благодетельницы я больше осиротела, чем после кончины отца.

Вот моя история, сударыня. Я сократила описание моих страданий. Следует избавлять людей счастливых и милосердных, какими мне кажется вы, сударыни, от того, чтобы выслушивать столь длинные рассказы.

Продолжительное молчание наступило после этой последней фразы г-жи де Ламотт.

Старшая из двух дам первая прервала его:

— А что делает ваш муж? — спросила она.

— Мой муж находится в гарнизоне Бар-сюр-Об, сударыня; он служит в жандармах и, так же как я, ожидает лучших времен.

— Но вы обращались с просьбой ко двору?

— Конечно.

— Имя Валуа, подтверждаемое документами, вероятно, возбудило к вам участие?

— Я не знаю, сударыня, какие чувства вызвало мое имя, так как я не получила ответа ни на одну просьбу.

— Но ведь вы видели министров, короля, королеву?

— Никого. Везде мои попытки были безуспешны, — отвечала г-жа де Ламотт.

— Не можете же вы ходить с протянутой рукой!

— Нет, сударыня, я отвыкла от этого. Но…

— Что?

— Но я могу умереть с голоду, как мой отец.

— У вас нет детей?

— Нет, сударыня, и мой муж, найдя смерть на службе престолу, обретет, по крайней мере для себя, достойный конец наших испытаний.

— Не можете ли вы, сударыня, хотя мне очень неприятно настаивать на этом, представить мне доказательства вашего происхождения?

Жанна встала, порылась в шкафчике и вынула оттуда несколько бумаг, которые и подала благотворительнице.

Но так как ей очень хотелось воспользоваться той минутой, когда дама приблизится к свету, чтобы рассмотреть бумаги, и таким образом покажет черты своего лица, она с особенной заботливостью подняла фитиль лампы, усилив ее свет.

Отгадав ее намерение, дама-благотворительница тотчас же отвернулась от лампы, словно свет ей резал глаза, и, следовательно, отвернулась от г-жи де Ламотт.

В этой-то позе она внимательно перечитала все документы, одну бумагу за другой.

— Но, — заметила она, — это все копии актов, сударыня. Я не вижу здесь ни одного подлинника.

— Подлинники находятся в верном месте, сударыня, я могу их предъявить…

— Если бы представился для того важный случай, не правда ли? — с улыбкой сказала дама.

— Случай, доставивший мне честь видеть вас, сударыня, конечно, очень важен для меня; но документы, о которых вы говорите, так драгоценны…

— Я понимаю. Вы не можете их доверить первому встречному.

— О сударыня! — воскликнула графиня, которой наконец удалось на секунду разглядеть полную достоинства наружность своей покровительницы, — о сударыня, мне кажется, что вы для меня не первая встречная.

И с этими словами Жанна, быстро открыв другой шкафчик с секретным замком, извлекла оттуда оригиналы подтверждающих документов, тщательно уложенные в старенький портфель с гербом Валуа.

Дама взяла и внимательно, как знаток, пересмотрела их.

— Вы правы, — сказала дама-благотворительница, — эти документы в полном порядке. Я советую вам не терять времени и представить их кому следует.

— А что я, по вашему мнению, могу тогда получить, сударыня?

— Вне всякого сомнения, пенсию для вас и продвижение по службе для господина де Ламотта, если только этот дворянин его достоин.

— Мой муж — воплощенная честь, сударыня, и всегда строго исполнял свои служебные обязанности.

— Этого достаточно, сударыня, — сказала дама-благотворительница, закрывая лицо капюшоном.

Госпожа де Ламотт с тревогой следила за каждым ее движением.

Она видела, как дама опустила руку в карман и вынула из него сначала вышитый платок, которым она прикрывала лицо, когда ехала в санях по бульварам.

За платком последовал маленький сверток с золотом, имевший дюйм в диаметре и три или четыре дюйма в длину.

Дама-благотворительница положила этот сверток на шифоньерку со словами:

— Совет благотворительного общества уполномочил меня, сударыня, предложить вам, в ожидании лучшего, эту незначительную помощь.

Госпожа де Ламотт окинула сверток беглым взглядом.

«Экю по три ливра, — думала она, — здесь их, по крайней мере, пятьдесят штук, а может быть, и сто. Ну, это полтораста или даже наверно, триста ливров, упавших нам с неба. Но для ста золотых сверток слишком короток, а для пятидесяти слишком длинен».

Пока она производила эти наблюдения, обе дамы прошли в первую комнату, где г-жа Клотильда спала на стуле около свечи, красный и чадивший фитиль которой был окружен целым потоком растопленного сала.

От едкого и отвратительного запаха дама, которая положила сверток на шифоньерку, едва не задохнулась. Она поспешно опустила руку в карман и достала флакон.

Но на зов Жанны г-жа Клотильда проснулась и, схватив крепко обеими руками огарок свечи, высоко приподняла его, как маяк, над темными ступенями лестницы, невзирая на протест обеих посетительниц, твердивших ей, что она отравляет их этим освещением.

— До свидания, до свидания, госпожа графиня, — закричали они и поспешно выскочили на лестницу.

— Где я могу иметь честь поблагодарить вас, сударыни? — спросила Жанна де Валуа.

— Мы вам дадим знать, — отвечала старшая дама, стараясь спуститься с лестницы возможно скорее.

И звук их шагов вскоре затих на нижних этажах.

Госпожа де Валуа вернулась к себе; ей хотелось поскорее посмотреть, верны ли были ее соображения относительно свертка. Но, проходя по первой комнате, она задела ногой какой-то предмет, скатившийся с циновки, которая прикрывала дверь снизу.

Нагнуться, поднять этот предмет и подбежать к лампе было делом нескольких мгновений.

Это была золотая коробочка, круглая, плоская, с простой гильошировкой.

В коробочке лежало несколько душистых шоколадных лепешек; но, хотя ее форма была плоской, можно было заметить, что у нее двойное дно; графине потребовалось некоторое время для того, чтобы найти секретную пружину.

Наконец она ее нашла и нажала.

Тотчас же перед ее глазами предстало изображение красивой женщины с суровой, несколько мужественной наружностью и выражением королевского величия на лице.

Немецкая прическа и великолепное ожерелье, напоминавшее цепь какого-то ордена, придавали совершенно своеобразный характер этому портрету.

Вензель, составленный из букв М и Т, обвитых лавровым венком, был помещен на крышке.

Госпожа де Ламотт предположила, судя по сходству этого портрета с наружностью молодой дамы, своей благодетельницы, что это изображение ее матери или бабушки, и первым побуждением графини было, надо сознаться, броситься к лестнице за дамами.

Но она услышала стук выходной двери.

Тогда она бросилась к окну, чтобы позвать посетительниц, так как было слишком поздно догонять их.

Но все, что она могла разглядеть, был быстро мчавшийся кабриолет в конце улицы Сен-Клод, поворачивавший за угол улицы Сен-Луи.

Тогда графиня, потеряв всякую надежду вернуть дам, еще раз оглядела коробочку и дала себе слово, что отошлет ее в Версаль.

— Я не ошиблась, — воскликнула она затем, схватив сверток с шифоньерки, — здесь только пятьдесят экю.

И сорванная обертка полетела на пол.

— Луидоры! Двойные луидоры! — воскликнула графиня. — Пятьдесят двойных луидоров! Две тысячи четыреста ливров!

И алчная радость блеснула в ее глазах, между тем как г-жа Клотильда, ошеломленная зрелищем такого количества золота, какого ей еще никогда не приходилось видеть, всплеснув руками, стояла с открытым ртом.

— Сто луидоров! — повторяла г-жа де Ламотт. — Эти дамы, значит, богаты? О, я их найду!..

IV

БЕЛ

Госпожа де Ламотт не ошиблась в своем предположении, что скрывшийся кабриолет уносил двух дам-благотворительниц.

Эти дамы действительно нашли у дома один из тех кабриолетов, какими пользовались в те времена: на высоких колесах, с легким кузовом, высоко прилаженным фартуком и удобным сиденьем позади для грума.

Кабриолет, запряженный прекрасной лошадью ирландской породы, гнедой масти, с коротким хвостом и мясистым крупом, был доставлен на улицу Сен-Клод тем же слугой, который правил санями и которого дама-благотворительница, как мы видели, называла Вебером.

Вебер держал лошадь под уздцы, когда дамы вышли из дома, и старался успокоить нетерпение горячего коня, который бил ногой по снегу, становившемуся по мере наступления ночи все более твердым.

— Матам, — сказал Вебер, когда показались обе дамы, — я хотел сапрячь на сефодня Сцибиона, который очень силен и послушен, но Сцибион ушиб себе ногу фчера фечером; таким образом, остался один Бел, а с ним трутно спрафляться.

— О, для меня это безразлично, Вебер. Как вам известно, — отвечала старшая дама, — у меня твердая рука и есть привычка править.

— Я знаю, что фы править прекрасно, матам, но дороки плохи очень. Кута фам уготно ехать?

— В Версаль.

— По бульфарам?

— Нет, Вебер, теперь морозит и на бульварах сплошной лед. По улицам, я думаю, проехать легче, так как тысячи прогуливающихся не дают льду застывать. Ну же, Вебер, скорее.

Вебер придержал лошадь, пока дамы легко вспрыгнули в кабриолет, а затем сам вскочил позади, сообщив, что он готов. Тогда старшая дама обратилась к своей спутнице.

— Ну, Андре, — сказала она, — как вам показалась эта графиня?

С этими словами она отпустила вожжи, и лошадь помчалась как стрела, завернув за угол улицы Сен-Луи.

В эту-то минуту г-жа де Ламотт открыла окно, чтобы позвать дам-благотворительниц.

— Я нахожу, — отвечала дама, которую звали Андре, — что госпожа де Ламотт жалка и очень несчастна.

— Она хорошо воспитана, не правда ли?

— Да, без сомнения.

— Вы что-то холодны к ней, Андре.

— Если вам угодно знать правду, у нее в лице есть что-то хитрое, что мне не нравится.

— О, вы недоверчивы, Андре, я это знаю, и чтобы понравиться вам, надо быть совершенством. Я же нахожу, что эта графиня вызывает участие и очень естественна — как в своей гордости, так и в смирении.

— Она должна быть очень счастлива, что имела честь понравиться вашему…

— Берегись! — крикнула дама, быстрым движением вожжей заставляя свою лошадь, едва не сбившую с ног носильщика на улице Сент-Антуан, взять вправо.

— Перегись! — крикнул оглушительным голосом Вебер.

И кабриолет продолжал свой путь.

Но сзади раздались проклятия человека, едва не попавшего под колеса, а несколько голосов, отозвавшихся эхом на его брань, тотчас же придали своим возгласам крайне враждебный характер.

В несколько секунд Бел отдалился от людей, посылавших вслед им проклятия, на огромное расстояние, отделявшее улицу Сент-Катрин от площади Бодуайе.

Там, как известно, дорога разветвляется; но умело правившая дама храбро выбрала улицу Ткацкого Ряда, многолюдную, узкую и далеко не аристократическую.

Поэтому, несмотря на часто повторяемые дамой окрики и рев Вебера, со всех сторон раздавались крики взбешенных прохожих:

— О, кабриолет! Долой кабриолет!

Бел продолжал мчаться, и его кучер своей маленькой, почти детской ручкой заставлял его бежать быстро и свободно по лужам растаявшего снега и по более опасным замерзшим ручейкам и выбоинам на мостовой.

Против всякого ожидания, пока дело обошлось без осложнений; ярко горевший фонарь отбрасывал перед собой луч света, а эта предохранительная мера была роскошью, которой полиция того времени не требовала от владельцев кабриолетов.

Итак, повторяем, дело обошлось без всяких неприятных случайностей: кабриолет не зацепил ни одного экипажа, не задел ни одной тумбы, ни одного прохожего, что положительно было чудом; а между тем крики и угрозы не умолкали.

Кабриолет с той же быстротой и так же благополучно пересек улицы Сен-Медерик, Сен-Март и Мясника Обри.

Может быть, читатель подумает, что по мере приближения к более цивилизованным кварталам ненависть, проявляемая прохожими к аристократическому экипажу, должна была ослабевать.

Совершенно наоборот: едва Бел вступил на улицу Железного Ряда, как Вебер, преследуемый по-прежнему бранью черни, заметил собравшиеся по пути следования кабриолета группы людей, причем многие намеревались даже бежать за экипажем и остановить его.

Но Веберу все же не хотелось тревожить свою госпожу. Он видел, какое хладнокровие и какую ловкость она выказывала, умело проскальзывая мимо всех препятствий — одушевленных и неодушевленных, которые вызывают отчаяние или чувство триумфа у парижских кучеров.

Что касается Бела, то, крепко держась на своих словно стальных ногах, он даже ни разу не поскользнулся, до такой степени рука, державшая вожжи, умело помогала избегать встречающиеся спуски и разные случайности в пути.

Однако вокруг кабриолета уже раздавался не ропот, а громкая брань. Дама, державшая вожжи, заметила это, но приписала враждебное настроение какой-нибудь обычной причине, например холодной погоде и дурному расположению духа обывателей. Тем не менее она решила не испытывать судьбу.

Она щелкнула языком; при этом звуке Бел вздрогнул и со спокойной рыси перешел на длинную.

Лавки пролетали мимо; прохожие бросались в сторону.

Крики «Берегись! Берегись!» не умолкали ни на минуту.

Кабриолет был уже недалеко от Пале-Рояля и только что промчался мимо улицы Кок-Сент-Оноре, перед которой самый красивый из всех снежных обелисков возносил еще довольно горделиво к небу свою иглу, уменьшавшуюся от оттепели, как палочка ячменного сахара, которую дети, обсасывая, делают в конце концов не толще иголки.

Этот обелиск был увенчан роскошным султаном из лент, правда несколько полинялых. А ленты поддерживали качающуюся между двумя фонарями доску, на которой народный стихотворец из этого квартала начертал прописными буквами следующее четверостишие:

О государыня, чей лик всех чар прекрасней,

Стань рядом с королем, спасающим народ:

Пусть хрупок памятник, пусть тают снег и лед —

У нас в сердцах любовь к тебе не гаснет[4].

Здесь-то Бел в первый раз натолкнулся на серьезное препятствие. Монумент, который собирались иллюминировать, собрал вокруг себя много любопытных, стоявших плотной толпой, а через толпу нельзя проехать рысью.

Поэтому поневоле пришлось пустить Бела шагом.

Но все видели, как он мчался с быстротой молнии, слышали летевшие ему вслед крики, так что, хотя он, встретив препятствие, разом остановился, появление кабриолета, по-видимому, произвело на толпу самое неблагоприятное впечатление.

Тем не менее, она расступилась.

После этого ехавшие натолкнулись на другую толпу, собравшуюся уже по другой причине.

Решетки Пале-Рояля были открыты, и огромные костры во дворе согревали целую армию нищих, которым лакеи герцога Орлеанского раздавали суп в глиняных мисках.

Но как ни велико было число людей, гревшихся и пробавлявшихся едой, все же зрителей, наблюдавших, как они ели и грелись, было еще больше. В Париже уж такое обыкновение: на каждого человека, чем бы он ни был занят, всегда найдется много любопытных зрителей.

Кабриолет, преодолев первое препятствие, был поэтому вынужден остановиться перед вторым, как корабль среди подводных камней.

В ту же минуту крики, до этого доносившиеся до обеих дам как неясный и неопределенный шум, долетели до их ушей совершенно явственно.

— Долой кабриолет! Долой убийц! — слышалось со всех сторон.

— Эти крики относятся к нам? — спросила свою спутницу дама, правившая лошадью.

— Боюсь, что к нам, — отвечала та.

— Да разве мы задавили кого-нибудь?

— Никого.

— Долой кабриолет! Долой убийц! — с бешенством ревела толпа.

Гроза все разрасталась, лошадь схватили под уздцы, и Бел, которому не очень-то нравилось прикосновение этих грубых рук, перебирал ногами; с морды его во все стороны слетали клочья пены.

— К комиссару! К комиссару! — крикнул кто-то.

Дамы переглянулись в полном изумлении.

Тотчас же тысячи голосов подхватили:

— К комиссару! К комиссару!

Между тем несколько любопытных старались заглянуть под верх кабриолета.

В толпе начались пересуды.

— Смотри, здесь женщины, — сказал чей-то голос.

— Да, это куколки Субиза, содержанки Эннена.

— Девки из Оперы, воображающие себя вправе давить бедный люд, потому что имеют по десяти тысяч ливров в месяц, чтобы откупаться от больницы.

Бешеное «ура» раздалось в ответ на эти последние оскорбления.

Волнение проявлялось у обеих дам неодинаково. Одна, вся задрожав и побледнев, отодвинулась в глубь кабриолета, а другая решительно высунула голову, нахмурив брови и стиснув зубы.

— О сударыня, — воскликнула ее спутница, оттаскивая ее назад, — что вы делаете?

— К комиссару! К комиссару! — продолжали кричать в толпе. — И пусть они назовут себя.

— О сударыня, мы погибли, — сказала дама помоложе на ухо своей спутнице.

— Мужайтесь, Андре, мужайтесь, — отвечала та.

— Но вас увидят, могут узнать!

— Посмотрите через заднее окошечко, сидит ли Вебер сзади.

— Он пытается сойти, на него набросились, он отбивается. А, вот он подходит.

— Вебер, Вебер! — сказала по-немецки дама. — Помогите нам выйти.

Слуга повиновался и, отодвинув сильным движением плеч толпу, отстегнул фартук кабриолета.

Обе дамы легко спрыгнули на землю.

В это время толпа обрушила свою ярость на лошадь и на кабриолет, разломав его кузов.

— Да в чем дело, ради Бога? — продолжала по-немецки старшая дама. — Вы понимаете тут что-нибудь, Вебер?

— Честное слово, нет, сударыня, — отвечал слуга, которому на этом языке было легче объясняться, чем по-французски, продолжая раздавать вправо и влево здоровые пинки ногами, чтобы выручить свою госпожу.

— Да это не люди, а какие-то дикие звери! — продолжала дама по-немецки. — В чем они меня обвиняют? Ну?

В эту минуту учтивый голос, составлявший резкую противоположность раздававшимся вокруг дам угрозам и оскорблениям, отвечал на чистом саксонском диалекте:

— Они обвиняют вас, сударыня, в нарушении появившегося сегодня утром распоряжения парижской полиции, запрещающего до весны езду в кабриолетах, и без того небезопасную даже по хорошей мостовой, а теперь прямо гибельную для пешеходов в эту гололедицу, когда так легко попасть под колеса.

Дама обернулась, чтобы узнать, откуда раздался этот вежливый голос среди грозившей ей толпы, и заметила молодого офицера, которому, чтобы добраться до нее, пришлось, вероятно, сражаться так же энергично, как и Веберу, чтобы оставаться на своем месте.

Приятная и благородная наружность молодою человека, его высокий рост и мужественный вид понравились даме, и она поспешила ответить по-немецки:

— О Боже мой, сударь, я ничего не знала об этом распоряжении, решительно ничего.

— Вы иностранка, сударыня? — спросил молодой офицер.

— Да, сударь. Но скажите, что мне делать? Они ломают мой экипаж!

— Надо им оставить доламывать его, сударыня, и скрыться тем временем. Население Парижа озлоблено против богачей, выставляющих напоказ свою роскошь перед голодными и терпящими нужду людьми, и на основании сегодняшнего распоряжения вас отведут к комиссару.

— О, никогда, — воскликнула дама помоложе, — никогда!

— В таком случае, — продолжал со смехом офицер, — воспользуйтесь проходом, который я сделал в толпе, и исчезайте.

Эти слова были сказаны развязным тоном, который дал иностранкам понять, что офицер слышал замечания толпы относительно содержанок господ де Субиза и Эннена.

Однако спорить было не время.

— Дайте нам руку и проводите до первого извозчика, — сказала старшая дама властным тоном.

— Я собирался поднять вашу лошадь на дыбы, и вы могли бы убежать, воспользовавшись переполохом, так как, — продолжал молодой человек, которому очень хотелось избавиться от ответственности, падавшей на него, прими он на себя небезопасную охрану незнакомок, — народ недоволен, что мы говорим на языке, которого он не понимает.

— Вебер! — громко позвала дама. — Заставь Бела встать на дыбы, чтобы напугать толпу и заставить ее расступиться.

— А потом, матам…

— А затем оставайся здесь, пока мы не скроемся.

— А если они расломают экипаж?

— Пусть ломают, что тебе за дело? Спаси Бела, если можешь, а главное — себя самого; вот все, о чем я тебя прошу.

— Хорошо, матам, — отвечал Вебер.

И в ту же минуту он пощекотал горячего ирландского коня — тот сделал скачок и опрокинул наиболее разгоряченных из собравшихся, которые ухватились уже за его поводья и оглобли.

Это вызвало страшный испуг и смятение в толпе.

— Вашу руку, сударь, — сказала тогда дама офицеру, — пойдемте, милая, — продолжала она, обращаясь к Андре.

— Пойдемте, пойдемте, храбрая женщина, — тихо пробормотал офицер, с истинным восхищением и полной готовностью тотчас же предлагая ей свою руку.

Через несколько минут он вывел обеих женщин на ближайшую площадь, где стояли в ожидании ездоков фиакры; кучера спали на козлах, а лошади, полузакрыв глаза и понурив головы, ожидали своей скудной вечерней порции.

V

ДОРОГА В ВЕРСАЛЬ

Обе дамы были теперь в безопасности от покушений толпы, но можно было бояться, как бы за ними не последовали какие-нибудь любопытные и, подняв тревогу, не указали на них народу: это вызвало бы сцену вроде только что разыгравшейся, и закончиться она могла бы много хуже.

Молодой офицер понимал это, что можно было видеть по тому, как энергично он принялся будить одного из кучеров, скорее окоченевшего, чем спавшего.

Было так холодно, что, против своего обыкновения перебивать друг у друга ездоков, ни один из этих автомедонтов по двадцать су в час не двинулся. Оставался неподвижным даже тот, к которому обратился офицер.

Тогда молодой человек схватил его за воротник жалкого одеяния и потряс с такой силой, что вывел из оцепенения.

— Эй! — крикнул ему в самое ухо офицер, видя, что тот подает признаки жизни.

— Да, да, хозяин, — произнес возница, еще в полузабытьи и покачиваясь на козлах как пьяный.

— Куда вам, сударыни? — спросил офицер по-прежнему по-немецки.

— В Версаль, — на том же языке отвечала старшая дама.

— В Версаль! — воскликнул кучер. — Вы сказали — в Версаль?

— Да.

— Ну вот еще! Четыре с половиной льё по такому льду! Нет, нет!

— Вам хорошо заплатят, — сказала старшая из дам по-немецки.

— Вам заплатят, — повторил кучеру офицер по-французски.

— А сколько? — спросил тот, не двигаясь со своих козел и, по-видимому, не особенно доверяя обещанию. — Ведь дело не в том только, чтобы доехать до Версаля, господин офицер: надо еще и возвращаться.

— Достаточно будет луидора? — спросила офицера также по-немецки дама помоложе.

— Тебе предлагают луидор, — повторил молодой человек.

— Луидор — это самая цена, — проворчал кучер, — так как я рискую поломать ноги своим лошадям.

— Мошенник, ты имеешь право требовать только три ливра отсюда до дворца Ла Мюэтт, который на полдороге. Таким образом, считая оба конца, ты имеешь право только на двенадцать ливров, а вместо них ты получаешь двадцать четыре.

— О, не торгуйтесь, — сказала старшая из дам, — два, три, двадцать луидоров, лишь бы только он сейчас же трогался и ехал не останавливаясь.

— Одного луидора достаточно, сударыня, — отвечал офицер. — Ну, негодяй, — продолжал он, обращаясь к кучеру, — долой с козел и отворяй дверцы.

— Я хочу получить плату вперед, — сказал кучер.

— Мало ли чего ты хочешь!

— Я имею право требовать это.

Офицер сделал движение к нему.

— Заплатим вперед, заплатим, — сказала старшая дама по-немецки.

И она стала поспешно рыться в кармане.

— Боже мой! — сказала она тихо своей спутнице. — У меня нет кошелька.

— Неужели?

— А ваш кошелек, Андре, с вами?

Молодая женщина с таким же беспокойством ощупала свой карман.

— Я… Нет, у меня его также нет.

— Поглядите хорошенько в карманах.

— Это бесполезно, — с неудовольствием отвечала молодая женщина, видевшая, что офицер наблюдает за ними все время, пока длились эти переговоры, а кучер, ворча себе что-то под нос, уже растянул свой большой рот для улыбки, хваля себя за благоразумную осторожность.

Дамы напрасно обыскивали свои карманы: ни та ни другая не нашла ни одного су.

Офицер видел, как они выходили из себя, то бледнея, то краснея. Положение становилось затруднительным.

Дамы уже готовы были отдать в залог цепочку или какую-нибудь драгоценность, когда офицер, щадя их самолюбие, вынул из кошелька луидор и протянул его кучеру.

Тот взял луидор, оглядел его и взвесил, между тем как одна из дам благодарила офицера, затем открыл дверцы, и обе дамы вошли в карету.

— А теперь, метр мошенник, — сказал ему молодой человек, — отвези этих дам, и как следует, без всякого обмана, слышишь?

— О, такие разговоры напрасны, господин офицер: это подразумевается само собой.

Во время этого короткого диалога дамы совещались между собой.

Они с настоящим ужасом видели, что проводник и покровитель собирается их оставить.

— Мадам, — тихо сказала дама помоложе своей спутнице, — он не должен бросать нас одних.

— Почему же? Спросим у него его имя и адрес; а завтра мы отошлем ему его луидор с благодарственной записочкой, которую вы напишете.

— Нет, мадам, пусть остается, умоляю вас… Если кучер окажется нечестным, если он начнет вытворять что-нибудь дорогой… В такую погоду дороги очень плохи. К кому мы обратимся за помощью?

— Да ведь у нас есть его номер и литера бюро.

— Да, и я не спорю, что вы можете потом приказать дать ему сколько угодно плетей; но если в ожидании этого вы не приедете сегодня ночью в Версаль, что тогда скажут, великий Боже!

Старшая из дам задумалась.

— Это правда, — сказала она.

В это время офицер уже откланивался, собираясь уходить.

— Сударь, сударь, — сказала по-немецки Андре, — еще одно слово, только одно слово…

— К вашим услугам, сударыня, — отвечал офицер, видимо недовольный, но с прежней изысканной вежливостью в тоне голоса и в выражении лица.

— Сударь, — продолжала Андре, — вы не можете отказать нам еще в одной любезности после стольких услуг.

— Я слушаю.

— Мы должны признаться вам, что боимся этого кучера: когда вы договаривались, он показался нам таким злым.

— Вы напрасно беспокоитесь, — сказал офицер, — я знаю его номер, 107, и литеру бюро, Z. Если он причинит вам какую-нибудь неприятность, обратитесь ко мне.

— К вам! — забывшись, воскликнула Андре по-французски. — Как мы обратимся к вам?! Мы даже не знаем вашего имени!

Молодой человек отступил на шаг назад.

— Вы говорите по-французски, — с изумлением сказал он, — и заставляете меня целые полчаса коверкать немецкий язык! О, право, сударыня, это очень нехорошо.

— Простите, сударь, — сказала по-французски другая дама, храбро придя на помощь своей смутившейся спутнице. — Вы видите, что хотя мы, может быть, и не иностранки, но все же заблудились в Париже и теперь попали в непривычный для нас фиакр. Вы светский человек и понимаете, что мы находимся в совершенно необычных для нас условиях. Помочь нам только наполовину — значило бы не помочь совсем. Вы проявили подлинную сдержанность и скромность. У нас сложилось о вас хорошее мнение. Не заставляйте менять его. Не судите о нас дурно, и если вы можете оказать нам услугу, не стесняйтесь сделать это. Или позвольте нам поблагодарить вас и искать поддержки у другого.

— Сударыня, — отвечал офицер, пораженный благородным и полным очарования тоном незнакомки, — располагайте мною

— В таком случае, сударь, сделайте одолжение — садитесь с нами.

— В фиакр?

— И проводите нас.

— До Версаля?

— Да, сударь.

Офицер без всяких возражений сел в фиакр на переднее место и крикнул кучеру:

— Трогай!

Дверцы захлопнулись, пассажиры братски разделили между собой меха и шубы, и кучер, миновав улицу Сен-Тома-дю-Лувр, пересек площадь Карусель и покатил по набережным.

Офицер откинулся в угол против старшей из дам, предварительно сняв редингот и тщательно покрыв им ее колени.

Все трое хранили глубокое молчание.

Кучер, потому ли, что хотел честно заработать плату, или потому, что присутствие офицера, внушая ему почтительный страх, удерживало его от поползновения проявить недобросовестность, не переставал погонять своих несчастных кляч по скользкой мостовой набережных и дороги Конферанс.

Между тем от дыхания трех путешественников внутри фиакра постепенно стало теплее. Тонкий аромат духов носился в воздухе и пробуждал в слегка одурманенном этим запахом мозгу молодого человека впечатление, становившееся с каждой минутой более благоприятным для его спутниц.

«Эти женщины, вероятно, засиделись где-нибудь в гостях, — думал он, — и теперь возвращаются в Версаль немного испуганные и слегка сконфуженные. Но если это дамы из общества, — продолжал размышлять офицер, — то почему они ехали в кабриолете, да еще сами правили?

О, на это легко ответить. Кабриолет был слишком тесен для трех лиц, и две дамы не захотят стеснять себя, посадив между собой лакея. Но ни у той, ни у другой совершенно не оказалось денег!»

Это обстоятельство, говорившее не в пользу спутниц, заслуживало новых раздумий.

«Наверно, кошелек был у лакея. Кабриолет, теперь, вероятно, разбитый на куски, был очень элегантен, а лошадь… если я знаю толк в лошадях, стоит полтораста луидоров.

Только богатые женщины могут бросить без сожаления такой кабриолет и такую лошадь. Поэтому отсутствие денег ни о чем не говорит. Да, но эта причуда говорить на иностранном языке, будучи француженкой?

Ну что же, это только свидетельство прекрасного воспитания. Авантюристкам не свойственно говорить по-немецки как природные немки, а по-французски — как парижанки.

Кроме того, обе женщины отличаются, по-видимому, врожденной изысканностью манер.

Мольбы более молодой женщины были очень трогательны. Обращение старшей отличалось благородством и повелительностью.

Да и помимо того, — продолжал размышлять молодой человек, помещая свою шпагу таким образом, чтобы она не беспокоила его соседок, — можно подумать, что военному человеку грозит какая-нибудь опасность из-за того, что он проведет два часа в фиакре вместе с двумя красивыми женщинами. Красивыми и скромными, — продолжал он, — так как они молчат и ждут, чтобы разговор начал я».

Без сомнения, обе молодые женщины, со своей стороны, также пытались составить себе мнение о молодом офицере. И в тот момент, когда он дошел до последнего пункта своих размышлений, старшая из дам обратилась к своей спутнице.

— Право, мой друг, — сказала она по-английски, — кучер везет нас, как покойников; мы никогда не доедем до Версаля. Держу пари, что нашему бедному спутнику скучно до смерти.

— Да ведь и разговор наш, — улыбаясь, отвечала более молодая, — не блещет занимательностью.

— Не находите ли вы, что он производит впечатление очень порядочного человека?

— Да, я того же мнения, мадам.

— Вы заметили, что он в морской форме?

— Я не особенно хорошо разбираюсь в формах.

— Да, он, как я сказала вам, — в форме морского офицера, а все моряки из хороших фамилий, к тому же форма ему очень идет и он очень красив, не правда ли?

Молодая женщина собиралась отвечать и, вероятно, распространилась бы дальше на эту тему, если бы офицер не остановил ее жестом.

— Извините, сударыни, — сказал он на прекрасном английском языке, — я считаю себя вынужденным заявить вам, что довольно свободно говорю и понимаю по-английски, но вовсе не знаю испанского, и если этот язык вам известен и вам угодно будет разговаривать на нем, можете быть совершенно уверены, что я не пойму вас.

— Сударь, — засмеявшись, сказала дама, — мы не собирались говорить о вас дурно, как вы уже могли заметить. Поэтому оставим всякие стеснения и будем говорить по-французски, если мы имеем что сказать друг другу…

— Я вам признателен за эту любезность, сударыня; но если мое присутствие стесняет вас…

— Вы не должны думать так, раз мы сами просили нас сопровождать.

— И даже потребовали этого, — сказала дама помоложе.

— Не заставляйте меня краснеть, сударыня, и извините мое минутное колебание. Вы знаете Париж, не правда ли? Он полон всяких ловушек, приносит всевозможные разочарования и неприятности…

— Итак, вы нас приняли… Ну же, говорите откровенно.

— Этот господин решил, что мы расставляем ему ловушку, вот и все!

— О сударыни, — отвечал смиренно молодой человек, — клянусь вам, что у меня и в голове не было подобной мысли…

— Но что это? Фиакр останавливается.

— Что случилось?

— Я сейчас пойду узнаю, сударыня.

— Мне кажется, что мы сейчас упадем… Осторожнее, сударь!

И рука дамы помоложе быстрым движением коснулась плеча молодого человека.

Прикосновение этой ручки заставило его вздрогнуть.

Первым и совершенно естественным побуждением он попробовал схватить ее, но Андре, сделавшая это движение под впечатлением минутного испуга, уже откинулась в глубь кареты.

Офицер, которого ничто более не удерживало, вышел и увидел, что кучер поднимает одну из лошадей, запутавшуюся в постромках и придавленную дышлом.

Экипаж в это время уже миновал Севрский мост.

Благодаря оказанной офицером помощи бедная лошадь была вскоре на ногах.

Молодой человек снова сел в фиакр.

Что же касается кучера, то, поздравив себя с таким хорошим пассажиром, он весело щелкнул бичом, вероятно, с двоякой целью: подбодрить своих кляч и согреться самому.

Но можно было подумать, что холод, проникший в карету через открытую дверцу, заморозил разговор и остудил зарождавшуюся близость, в которой молодой человек начинал, сам того не сознавая, находить известную прелесть.

У него лишь спросили, что случилось; он рассказал.

Этим все ограничилось, и молчание наложило снова свои оковы на сидевшее в фиакре трио.

Офицер, которому не давала покоя эта трепещущая тепленькая ручка, захотел, по крайней мере, получить взамен ножку.

Он вытянул ногу, но при всей своей ловкости не встретил ничего, или, скорее, встречал что-то, но с огорчением заметил, что оно отодвигалось от его ноги.

Один раз он коснулся ноги старшей дамы.

— Я вас ужасно стесняю, не правда ли, сударь? — сказала она ему с полнейшим хладнокровием. — Простите, пожалуйста!

Молодой человек покраснел до ушей, радуясь в душе, что ночь темна и скрывает его смущение.

Итак, все было сказано, и на этом прекратились его поползновения.

Снова став немым, неподвижным и почтительным, он, как если бы находился в храме, боялся даже дышать и весь съежился, стараясь занимать как можно меньше места.

Однако мало-помалу и помимо его воли странное волнение охватило его сердце, а потом и все его существо. Он чувствовал около себя, не прикасаясь к ним, двух прелестных женщин. Он не видел их, но явственно ощущал, что они рядом. Чем больше проходило времени, тем более он свыкался с их присутствием, и ему казалось, что какая-то частичка их существ сливалась с его собственным бытием. Он отдал бы все на свете, чтобы возобновить прерванный разговор, но не осмелился на это, так как он теперь боялся показаться пошлым, он, в начале пути не удостаивавший спутниц проронить даже ничего не значащее словечко! Он мучился опасением показаться глупцом или нахалом этим женщинам, которым час назад оказывал, по его мнению, большую честь, бросив им как милостыню луидор и проявив некоторую вежливость.

Одним словом, так как все симпатии в этой жизни объясняются встречей флюидов в благоприятную минуту, то сильный магнетический ток, составившийся из единения духов и молодого тепла этих случайно собравшихся вместе трех человек, неотразимо действовал на молодого человека, пробуждал в нем радужные мечты и наполнял сердце восторгом.

Таким-то образом иногда зарождаются, живут и умирают в течение нескольких мгновений самые истинные, самые сладостные и жгучие страсти. Они полны прелести, так как недолговечны; они пламенны, так как не имеют выхода.

Офицер не проронил больше ни одного слова. Дамы тихо разговаривали между собой.

Но так как он продолжал все время прислушиваться, то улавливал бессвязные слова, приобретавшие тем не менее смысл в его воображении.

Вот что он расслышал:

— Поздний час… ворота… предлог выезда…

Фиакр снова остановился.

На этот раз причиной остановки была не упавшая лошадь и не сломанное колесо. После трех часов героических усилий кучер разогрелся, то есть почти загнал лошадей и добрался до Версаля, длинные, темные и безлюдные аллеи которого при красноватом отблеске нескольких занесенных инеем фонарей были похожи на процессии черных и бесплотных привидений.

Молодой человек понял, что они приехали. Благодаря какому волшебству время показалось ему столь быстротечным?

Возница между тем нагнулся к переднему стеклу.

— Хозяин, — сказал он, — мы в Версале.

— Где вам угодно остановиться, сударыни? — спросил офицер.

— На Плас-д’Арм.

— На Плас-д’Арм! — крикнул молодой человек кучеру.

— Надо ехать на Плас-д’Арм? — спросил тот.

— Ну да, конечно, раз тебе говорят.

— Тогда придется добавить на выпивку, — сказал, ухмыляясь, овернец.

— Поезжай, поезжай.

Удары кнута возобновились.

«Однако мне нужно же заговорить, — подумал про себя офицер, — я могу показаться дураком, после того как сыграл уже роль наглеца».

— Сударыни, — сказал он после некоторого колебания, — вот вы и у себя.

— Благодаря вашей великодушной помощи.

— Сколько хлопот мы вам доставили! — сказала дама помоложе.

— О, я уже забыл об этом, сударыня.

— А мы сударь, не забудем этого. Будьте добры сказать нам ваше имя, сударь.

— О! Мое имя?

— Это уже второй раз мы спрашиваем его у вас. Берегитесь!

— Вы ведь не хотите нам подарить луидор, не правда ли?

— О, если дело лишь в этом, — сказал несколько задетый за живое офицер, — то я повинуюсь: я граф де Шарни и, как вы, сударыня, заметили, офицер королевского флота.

— Шарни! — повторила дама постарше таким тоном, словно она сказала: «Хорошо, я этого не забуду».

— Оливье, Оливье де Шарни, — прибавил офицер.

— И вы живете…

— В гостинице Принцев, улица Ришелье.

Фиакр остановился.

Дама постарше сама открыла левую дверцу и легко спрыгнула на землю, протянув руку своей спутнице.

— Но, по крайней мере, — воскликнул молодой человек, собираясь следовать за ними, — прошу вас, возьмите мою руку; вы еще не у себя, и на Плас-д’Арм вы еще не дома!

— Не трогайтесь с места! — одновременно воскликнули обе женщины.

— Как не трогаться?!

— Да, оставайтесь в фиакре.

— Вам, ночью, в такую погоду, одним?! Нет, сударыни, это невозможно.

— Ну вот, прежде почти отказав нам в услуге, вы теперь хотите быть чрезмерно услужливым, — весело сказала старшая из дам.

— Но…

— Без всяких «но». Оставайтесь до конца галантным и безупречным кавалером. Благодарю вас, господин де Шарни, благодарю от всего сердца, и поскольку вы, как я только что сказала, галантный и безупречный кавалер, мы даже не просим, чтобы вы нам дали слово.

— В чем?

— Захлопнуть дверцу и приказать кучеру возвращаться в Париж, что вы и сделаете, даже не взглянув в нашу сторону, не правда ли?

— Вы правы, сударыни, для этого вам не нужно моего слова. Кучер, едем назад, друг мой.

И молодой человек сунул второй луидор в большую ладонь кучера.

Достойный овернец весь затрепетал от радости.

— Черт возьми, — сказал он, — пусть себе лошади подыхают, коли хотят!

— Еще бы, они оплачены, — пробормотал офицер.

Фиакр покатился, и покатился быстро. Стук колес заглушил вздох молодого человека, вздох, полный неги: сибарит расположился на двух подушках, еще теплых от прикосновения тел двух прекрасных незнакомок.

Что касается их, они остались стоять на том же месте и, только когда фиакр исчез, направились ко дворцу.

VI

ПРИКАЗ

В ту минуту как они двинулись в путь, порыв холодного ветра донес до слуха путешественниц бой часов: било три четверти часа на церкви святого Людовика.

— О Боже! Без четверти двенадцать! — воскликнули в один голос дамы.

— Посмотрите, все решетки закрыты, — прибавила дама помоложе.

— О, это меня не тревожит, милая Андре, потому что, даже будь решетки открыты, мы, конечно, не вернулись бы через почетный двор. Пойдем скорее мимо бассейнов.

И обе направились к правой стороне дворца.

Как всем известно, с этой стороны есть отдельный выход, ведущий в сады.

Они пришли к этому выходу.

— Маленькая дверца заперта, Андре, — сказала с беспокойством старшая дама.

— Постучим, мадам.

— Нет, позовем. Лоран должен ждать меня: я его предупредила, что, может быть, вернусь поздно.

— Так я позову.

И Андре подошла к дверце.

— Кто идет? — раздался за ней голос еще до того, как она успела позвать.

— О, это не Лоран, — испугалась молодая женщина.

— Действительно, не его.

Другая женщина подошла и прошептала:

— Лоран!

Никакого ответа.

— Лоран! — повторила дама, постучав в калитку.

— Здесь нет никакого Лорана, — грубо отозвался голос.

— Все равно, — настойчиво произнесла Андре, — кто бы тут ни был, Лоран или кто другой, — откройте.

— Не открою.

— Но, друг мой, вы не знаете, что нам обыкновенно открывает Лоран.

— Мне наплевать на Лорана, раз у меня есть приказ.

— Кто вы?

— Кто я?

— Да.

— А вы? — осведомился говоривший.

Вопрос был довольно грубый, но возражать не приходилось: надо было отвечать.

— Мы придворные дамы ее величества; мы живем во дворце и хотели бы вернуться к себе.

— Ну, а я, сударыня, швейцарец первой роты, Салишамад, и, в отличие от Лорана, оставлю вас за дверями.

— О! — вздохнули обе женщины, из которых одна, разгневанная, сжала руки другой.

— Друг мой, — заговорила она, сделав над собой усилие, — я понимаю, что вы исполняете данный вам приказ; это доказывает, что вы хороший солдат, и я не хочу заставлять вас нарушать его. Но окажите мне только, прошу вас, услугу, предупредите Лорана, который должен быть где-нибудь поблизости.

— Я не могу оставить свой пост.

— Пошлите кого-нибудь.

— У меня здесь нет никого.

— Ради Бога!

— Э, черт возьми, сударыня, ночуйте в городе. Вот еще большая беда! О, если бы у меня под носом захлопнули двери казармы, я бы, поверьте, нашел себе приют.

— Гренадер, слушайте, — сказала решительным тоном старшая дама, — вы получите двадцать луидоров, если откроете.

— И десять лет тюрьмы; благодарю. Сорок восемь ливров в год — этого недостаточно.

— Я вас велю произвести в сержанты.

— Да, а тот, кто мне отдал этот приказ, велит меня расстрелять; спасибо.

— А кто дал вам его?

— Король.

— Король! — с ужасом повторили обе женщины. — Мы погибли!

Дама помоложе, казалось, была вне себя от отчаяния.

— Подожди, — сказала дама постарше, — но ведь есть еще другие двери?

— О мадам, раз закрыли эту, то закрыли и все другие.

— А если Лорана нет у этой двери, к которой он приставлен, то, как ты думаешь, где нам его найти?

— О, тут заранее все подстроено!

— Да, ты права. Андре, Андре, какую ужасную шутку сыграл с нами король! О!

И дама сделала особенное ударение на последних словах, произнесенных тоном угрозы и презрения.

Дверца, ведущая к бассейнам, была проделана в толще стены, и настолько глубоко, что над ней образовалось нечто вроде арки. По бокам ее находились каменные скамейки.

Дамы упали на одну из них, испытывая глубокое волнение, граничившее с отчаянием.

Под дверью виднелась полоса света, а за дверью слышались шаги швейцарца, который то поднимал, то опускал ружье.

По ту сторону этого слабого препятствия — дубовой двери — было спасение; по эту — позор, скандал, почти что смерть.

— О! Завтра, завтра… когда узнают… — пробормотала старшая из дам.

— Но вы скажете правду.

— Поверят ли ей?

— У вас есть доказательства. Мадам, солдат не будет на часах всю ночь, — продолжала молодая женщина, к которой, казалось, возвращалось самообладание по мере того, как ее спутница теряла его, — в час его сменят, и другой окажется, быть может, более уступчивым. Подождем.

— Да, но патруль пройдет после полуночи, и меня найдут за воротами, увидят, что я дожидаюсь пропуска, прячусь! Это позорно! Знаете, Андре, у меня кровь так и приливает к голове, я задыхаюсь…

— О, не отчаивайтесь, мадам; вы обыкновенно так мужественны, а я еще недавно совсем было упала духом… И вот мне приходится ободрять вас!

— Тут кроется заговор, Андре, и против нас. Этого никогда еще не случалось; дверь никогда не бывала заперта… Я умру от стыда, Андре, я не вынесу этого.

И она откинулась назад, казалось почти лишаясь чувств.

В эту минуту со стороны чистой белой версальской мостовой, по которой теперь ходит так мало людей, послышались шаги. И одновременно раздался чей-то веселый молодой голос — голос молодого человека, беззаботно напевавшего одну из тех манерных песенок, что составляли отличительную принадлежность времени, которое мы пытаемся описывать:

Отчего поверить трудно?

Ведь свидетель полог тьмы,

Чем сегодня в ночи чудной

Друг для друга были мы!

Мне Морфей сомкнул ресницы,

Снова хитрости творит;

Обречен я к вам стремиться:

Я — железо, вы — магнит.

— Этот голос!.. — воскликнули одновременно обе женщины.

— Я узнаю его, — сказала старшая.

— Это голос…

Из магнита сделал эхо

Этот хитрый бог Морфей… —

продолжал певец.

— Это он! — сказала на ухо Андре дама, которая так энергично выказывала свое беспокойство. — Это он, он нас спасет!

В это время молодой человек, закутанный в длинный меховой редингот, вошел под арку стены и, не замечая обеих женщин, постучал в дверь и позвал:

— Лоран!

— Брат мой! — сказала старшая из дам, дотрагиваясь до плеча молодого человека.

— Королева! — воскликнул тот, отступая на шаг и снимая шляпу.

— Тсс! Добрый вечер, брат мой.

— Добрый вечер, мадам, добрый вечер, сестра моя. Вы не одна?

— Нет, со мной мадемуазель Андре де Таверне.

— А, прекрасно. Добрый вечер, мадемуазель.

— Монсеньер… — прошептала с поклоном Андре.

— Вы выходите, сударыни? — спросил молодой человек.

— Нет.

— Значит, возвращаетесь к себе?

— Очень бы желали этого.

— Вы, кажется, звали Лорана?

— Да.

— Так что же?

— Позовите Лорана, в свою очередь, и сами увидите.

— Да, да, позовите, монсеньер, и сами увидите.

Молодой человек, в котором читатель, без сомнения, узнал графа д’Артуа, подошел к дверце.

— Лоран! — позвал он снова, постучав в дверь.

— Ну вот, опять началась та же забава, — послышался голос швейцарца, — я вас предупреждаю, что, если вы будете еще приставать ко мне, я позову своего офицера.

— Что это значит? — спросил в недоумении молодой человек, оборачиваясь к королеве.

— Это швейцарец, которого поставили здесь вместо Лорана, вот и все.

— А кто это сделал?

— Король.

— Король?

— Да, солдат сам только что сказал это.

— И ему отдан приказ никого не пропускать?

— Наистрожайший, по-видимому.

— Черт побери! Придется сдаваться.

— Каким образом?

— Дадим денег этому негодяю.

— Я ему уже предлагала: он отказался.

— Предложим ему нашивки.

— Предлагала и это.

— Ну?

— Он ни на что не поддается.

— В таком случае остается одно средство…

— Какое?

— Я подниму шум.

— Вы нас скомпрометируете… Милый Шарль, умоляю вас!

— Но я никак вас не скомпрометирую.

— О!

— Встаньте в сторонке. Я буду стучать, как глухой, и кричать, как слепой; в конце концов мне откроют, и вы пройдете за мной.

— Попробуйте.

И молодой принц снова принялся звать Лорана, затем стал стучать рукояткой своей шпаги и поднял такой шум, что швейцарец воскликнул в бешенстве:

— А, если так, я позову моего офицера!

— Э, черт возьми, зови, мошенник! Я только и добиваюсь этого вот уже четверть часа.

Минуту спустя за дверью послышались шаги. Королева и Андре стали позади графа д’Артуа, приготовившись воспользоваться проходом, который, по всей вероятности, должен был открыться.

Они слышали, как швейцарец объяснял причину этого шума.

— Мой лейтенант, — говорил он, — это дамы с каким-то мужчиной, который назвал меня только что мошенником. Они хотят вломиться сюда.

— Что же тут удивительного, если мы хотим войти, раз мы из дворца?

— Желание может быть, и вполне естественное, сударь, но это запрещено, — отвечал офицер.

— Запрещено! Кем это, черт возьми?

— Королем.

— Прошу извинить меня, но не может быть, чтобы король желал оставить придворного офицера ночевать на улице.

— Сударь, не мое дело обсуждать намерения короля; мое дело только исполнять его приказания, вот и все.

— Однако, лейтенант, приоткройте немного дверь, чтобы нам разговаривать было удобнее, чем через деревянную перегородку.

— Сударь, повторяю вам, что мне приказано держать дверь запертой. Если же вы, по вашим словам, офицер, то должны знать, что такое приказ.

— Лейтенант, вы говорите с командиром полка.

— Прошу извинить, мой полковник, но у меня точный приказ.

— Подобные приказы не касаются принцев. Ну же, сударь, я принц и не могу ночевать на улице.

— Монсеньер, я в отчаянии, но я имею королевский приказ.

— Разве король приказал вам гнать прочь своего брата как нищего или вора? Я граф д’Артуа, сударь! Черт возьми! Вы рискуете многим, оставляя меня мерзнуть у двери!

— Монсеньер граф д’Артуа, — сказал лейтенант, — Бог мне свидетель, что я готов отдать всю свою кровь за ваше королевское высочество… Но король, доверив мне охранять эту дверь, соизволил лично приказать не открывать никому, даже ему самому, королю, если он придет после одиннадцати часов. Поэтому, монсеньер, я приношу вам свои нижайшие извинения, но я солдат, и если бы мне пришлось видеть вместо вас за этой дверью ее величество королеву, дрожащую от холода, то я ответил бы ее величеству то же самое, что с прискорбием сказал вам.

Сказав это, офицер пробормотал почтительнейшим тоном: «Доброй ночи» — и неспешным шагом вернулся к своему посту.

Что касается часового, замершего под ружьем у самой двери, то он не смел даже дышать и сердце у него билось так сильно, что если бы граф д’Артуа прислонился, в свою очередь, к двери, то мог бы услышать его учащенные удары.

— Мы погибли! — сказала королева своему деверю, взяв его за руку.

Он ничего не ответил.

— Знает ли кто-нибудь, что вы выходили? — спросил он.

— Увы, не имею понятия, — отвечала королева.

— Может быть, приказ, отданный королем, имел в виду меня, сестра моя. Король знает, что я выхожу ночью и иногда возвращаюсь поздно. Графиня д’Артуа проведала что-нибудь и пожаловалась его величеству — вот и причина этого деспотического распоряжения!

— О нет, нет, брат мой… Я вам от всего сердца признательна за деликатность, с которой вы стараетесь меня успокоить. Но, поверьте, эта мера — для меня, или, вернее, против меня!

— Не может быть, сестра моя… Король слишком уважает…

— Да, а между тем я здесь, у ворот, и завтра из-за совершенно невинной истории разразится ужасный скандал! О, у меня есть враг, наговаривающий на меня королю. Я это прекрасно знаю.

— Вероятно, у вас есть враг, милая сестра. Ну, а у меня мелькнула идея.

— Идея? Скажите скорее, в чем она заключается?

— Идея эта заставит вашего врага очутиться в таком же дурацкой ситуации, в какой находился бы осел, подвешенный за недоуздок.

— О, лишь бы только вы помогли нам выйти из этого нелепого положения, большего я не прошу.

— Спасти вас! Я надеюсь. О, я не глупее его, хотя и не такой ученый!

— Кто он?

— Э, черт возьми, граф Прованский.

— Вы, значит, согласны со мной, что он мой враг?

— Да разве он не враг всего, что молодо, всего, что прекрасно, всего, что способно на то, чего не может он.

— Брат мой, вам известно что-нибудь об этом распоряжении никого не пропускать?

— Может быть… Но прежде всего не будем стоять у этой двери: здесь собачий холод. Пойдемте со мной, милая сестра.

— Куда?

— Вы увидите; туда, где, по крайней мере, тепло… Пойдемте, а по дороге я вам расскажу, что я думаю обо всем этом. А, граф Прованский, мой милый и недостойный братец!.. Дайте мне руку, сестра; а вы, мадемуазель де Таверне, возьмите другую мою руку, и повернем направо.

Они тронулись в путь.

— Так вы говорили, что граф Прованский… — начала королева.

— Ну да! Сегодня вечером, после ужина короля, он явился в большой кабинет; король долго беседовал днем с графом де Хага, а вас совсем не было видно целый день.

— В два часа я уехала в Париж.

— Я это знал. Король, позвольте мне сказать вам это, милая сестра, столько же думал о вас, сколько о Харун ар-Рашиде и о его великом визире Джаффаре, и вел разговор о географии. Я его слушал очень нетерпеливо, ибо мне сегодня также нужно было отлучиться. О, простите, мы с вами, вероятно, покидали дворец не с одинаковыми целями, и поэтому я не прав…

— Ничего, продолжайте, продолжайте.

— Повернем налево.

— Но куда вы нас ведете?

— Очень близко. Осторожнее, здесь куча снегу. А! Мадемуазель де Таверне, если вы оставите мою руку, то упадете, предупреждаю вас. Итак, мысли короля были поглощены широтой и долготой, когда граф Прованский сказал: «Я желал бы засвидетельствовать свое почтение королеве».

— А! — воскликнула Мария Антуанетта.

— «Королева ужинает у себя», — отвечал король.

«Да? А я думал, что она в Париже», — прибавил мой братец.

«Нет, она у себя», — спокойно сказал король.

«Я только что от нее, и меня не приняли», — возразил граф Прованский.

Тогда я заметил, что король нахмурился. Он нас отпустил, моего брата и меня, и, без сомнения, навел справки после нашего ухода. У Людовика бывают вспышки ревности, как вам известно; он пожелал вас видеть, его не допустили войти, и он заподозрил что-то.

— Да, госпожа де Мизери получила от меня точное приказание.

— Вот-вот; чтобы удостовериться в вашем отсутствии, король отдал этот строгий приказ, и мы остались на улице.

— О! Это ужасный поступок, признайтесь, граф.

— Признаюсь. Но вот мы и пришли.

— В этот дом?

— Он вам не нравится, сестра моя?

— О, я не говорю этого; он, наоборот, восхищает меня. Но ваши слуги?

— А что?

— Если они увидят меня?

— Входите, сестра, входите, и я ручаюсь вам, что никто вас не увидит.

— Даже слуга, который откроет нам дверь? — спросила королева.

— Даже он.

— Невозможно!

— Мы сейчас это испытаем, — сказал со смехом граф д’Артуа.

И он протянул руку к двери.

Королева остановила его.

— Умоляю вас, брат мой, будьте осторожны.

Принц нажал другой рукой на половинку двери, украшенной красивой резьбой.

Дверь открылась.

Королева не могла сдержать испуга.

— Входите же, сестра, умоляю вас, — сказал принц, — вы ведь видите, что никого нет.

Королева взглянула на мадемуазель де Таверне с выражением человека, решившегося рискнуть; затем она перешагнула через порог, сделав один из тех прелестных жестов, которым женщины хотят сказать: «Господи благослови!»

Дверь бесшумно закрылась за ней.

Королева очутилась в передней с оштукатуренными стенами и мраморными цоколями; не особенно большое помещение было отделано с необыкновенным изяществом и вкусом; пол был мозаичный, с изображениями букетов цветов; на мраморных столиках стояло в японских вазах множество низких, густо разросшихся розовых кустов, с которых сыпался целый дождь душистых лепестков, столь редких в это время года.

Приятная теплота и еще более приятный аромат оказывали такое могучее действие на чувства всякого попавшего туда, что, едва успев войти, обе дамы забыли не только про свои опасения, но и про свою щепетильность.

— Хорошо, у нас теперь есть кров, — сказала королева, — и, надо сознаться, этот кров довольно удобен. Но недурно было бы позаботиться об одном условии, брат мой.

— О чем?

— Удалить ваших слуг.

— Ничего не может быть легче.

И принц, взяв в руки шнурок, висевший около колонны, дернул звонок, который звякнул один раз; металлический звук таинственно раздался в глубине лестницы.

Обе женщины испуганно вскрикнули.

— Так-то вы удаляете ваших слуг, брат мой? — спросила королева, — я склонна была бы думать, что вы таким образом зовете их.

— Если бы я позвонил два раза, кто-нибудь явился бы; но так как я позвонил только один раз, то будьте спокойны, сестра моя, никто не придет.

Королева рассмеялась.

— Ну, я вижу, вы человек предусмотрительный, — сказала она.

— Милая сестра, — продолжал принц, — вы не можете расположиться на ночь в передней; соблаговолите подняться на один этаж.

— Будем повиноваться, — сказала королева, — гений этого дома не кажется мне слишком недоброжелательным.

И она стала подниматься по лестнице.

Принц шел впереди.

Обюсонский ковер, который лежал на лестнице, заглушал шум их шагов.

Дойдя до второго этажа, принц опять взялся за шнурок, и неожиданный звук звонка снова заставил вздрогнуть не ожидавших его королеву и мадемуазель де Таверне.

Но их изумление еще усилилось, когда они увидели, что двери на этом этаже открылись сами.

— Право, Андре, — сказала королева, — я начинаю трепетать, а вы?

— Пока вы, ваше величество, будете идти впереди, я доверчиво буду следовать за вами.

— Все, что здесь происходит, объясняется очень просто, сестра моя, — сказал принц. — Дверь, которую вы видите перед собой, ведет в ваши апартаменты. Взгляните!

И он указал королеве на прелестное помещение, которое требует нашего описания.

Маленькая прихожая розового дерева, с двумя этажерками Буля, с потолком, расписанным Буше, и с паркетом также розового дерева, вела в белый будуар, обтянутый кашемиром с цветами, вышитыми руками первых мастериц этого искусства. Обивка мебели в будуаре была вышита шелками, тона которых были подобраны с искусством, делавшим гобелены того времени подобными картинам знаменитых художников.

За будуаром находилась голубая спальня. Кружевные занавески, турецкий штоф, великолепная кровать в темном алькове, ослепительный огонь в беломраморном камине, свет двенадцати благовонных свечей, горевших в канделябрах работы Клодиона, ширмочка из лакированного дерева, лазоревого цвета, с китайскими рисунками золотом, — вот прелести, которые предстали перед взорами двух дам, робко вступивших в это изящное помещение.

Ни одно живое существо не появлялось здесь; повсюду царили свет, тепло, но нельзя было угадать, кто создавал такую отрадную обстановку.

Королева, которая и в будуар вошла с некоторой нерешительностью, остановилась на мгновение у порога спальни.

Принц в изысканных выражениях извинился, что необходимость вынуждает его посвящать сестру в недостойные ее подробности.

Королева ответила полуулыбкой, выражавшей гораздо больше, чем все слова.

— Сестра моя, — прибавил граф д’Артуа, — это мои холостяцкие покои; только я бываю здесь, и бываю всегда один.

— Почти всегда, — сказала королева.

— Нет, всегда.

— А! — усомнилась королева.

— Кроме того, — продолжал он, — в будуаре, где вы находитесь, есть софа и глубокие кресла, в которых я не раз, когда ночь заставала меня на охоте, спал так же хорошо, как в своей постели.

— Я понимаю, — сказала королева, — почему графиня д’Артуа иногда тревожится…

— Конечно. Но сознайтесь, сестра моя, что если графиня беспокоится обо мне, то этой ночью она тревожится без основания.

— Сегодня ночью, я согласна, но другие ночи…

— Сестра моя, тот, кто не прав один раз, не прав всегда.

— Ну, довольно об этом, — сказала королева, садясь в кресло. — Я страшно устала, а вы, моя бедная Андре?

— О, я просто падаю от усталости, и если ваше величество позволит мне…

— Действительно, вы побледнели, мадемуазель, — сказал граф д’Артуа.

— Пожалуйста, пожалуйста, дорогая, — сказала королева, — садитесь или даже ложитесь. Господин граф д’Артуа нам уступает это помещение; не правда ли, Шарль?

— В полное распоряжение, мадам.

— Минутку, граф, последнее слово.

— Что вам угодно?

— Если вы уйдете, как вас позвать?

— Я вам совсем не нужен, сестра моя; располагайте всем моим домом.

— Здесь, значит, есть и другие комнаты?

— Конечно. Прежде всего есть столовая, в которую я вам рекомендую заглянуть.

— С накрытым столом, вероятно?

— Конечно, на котором мадемуазель де Таверне, в чем она, мне кажется, сильно нуждается, найдет бульон, крылышко цыпленка и рюмочку хереса, а вы, сестра моя, найдете большой выбор фруктовых варений, которые вы любите.

— И все это без слуг?

— Абсолютно.

— Посмотрим. Ну а потом?

— Что потом?

— Как нам вернуться во дворец?

— Нечего и думать возвращаться в него этой ночью, раз отдан такой приказ. Но с наступлением дня этот приказ теряет свою силу. В шесть часов ворота дворца отворяются, а вы выходите отсюда без четверти шесть. Вы найдете в шкафах плащи всех цветов и покроев, если пожелаете сменить свою одежду. Когда вы попадете во дворец, пройдите в свою спальню, ложитесь и не беспокойтесь об остальном.

— А вы?

— То есть что я?

— Да, что вы будете делать?

— Я уйду из этого дома.

— Как, мы вас выгоняем, бедный брат мой?

— Приличия не позволяют мне проводить ночь под одной кровлей с вами, сестра моя.

— Но ведь вам нужен приют, а мы у вас его отнимаем!

— Э, у меня есть еще три таких же.

Королева рассмеялась.

— И он еще говорит, что графиня д’Артуа не права, если беспокоится! Я ее предупрежу, — добавила королева с очаровательным жестом угрозы.

— Тогда я все расскажу королю, — ответил в тон ей принц.

— Он прав, мы у него в руках.

— Именно так. Это унизительно; но что поделаешь?

— Надо подчиниться. Итак, для того чтобы выйти завтра, не встретив никого…

— Позвоните один раз в звонок у колонны, внизу.

— У которой? Правой или левой?

— Все равно.

— Дверь откроется?

— И закроется.

— Сама собой?

— Сама собой.

— Благодарю вас. Спокойной ночи, брат мой.

— Спокойной ночи, сестра моя.

Принц откланялся; Андре закрыла за ним дверь, и он исчез.

VII

В СПАЛЬНЕ КОРОЛЕВЫ

На другое утро, или, вернее, в то же утро, так как события, описанные в предыдущей главе, закончились только к двум часам ночи, — итак, в то же утро король Людовик XVI в утреннем платье фиолетового цвета, без орденов и пудры, едва успев встать с постели, постучал в дверь прихожей апартаментов королевы.

Служанка приоткрыла дверь.

— Ваше величество! — воскликнула она, узнав короля.

— Королева?.. — отрывисто спросил Людовик XVI.

— Ее величество почивает, государь.

Король сделал жест рукой, чтобы женщина отошла, но она не двинулась с места.

— Ну, — сказал король, — пропустите меня. Вы видите, что я хочу пройти.

Король делал порой очень резкие движения, которые его враги называли грубыми.

— Королева отдыхает, ваше величество, — робко заметила служанка.

— Я вам сказал, чтобы вы дали мне пройти.

И с этими словами он отстранил женщину и прошел дальше. Дойдя до двери спальни, король увидел г-жу де Мизери, первую даму покоев королевы, читавшую молитвы по Часослову.

— Государь, — сказала она тихим голосом и с глубоким реверансом, — ее величество еще не звали меня.

— А, в самом деле? — насмешливо спросил король.

— Теперь, кажется, только половина седьмого, государь, а ее величество никогда не звонит раньше семи часов.

— И вы уверены, что королева в постели? Вы уверены, что она спит?

— Я не берусь утверждать, ваше величество, что королева почивает; но уверена в том, что она в постели.

— В постели?

— Да, ваше величество.

Король не мог долее сдерживать своего нетерпения. Он подошел к двери и резким движением с шумом повернул золоченую ручку.

Спальня королевы тонула в полном мраке, как будто за окном была ночь: ставни, занавеси и шторы, наглухо закрытые, делали комнату совершенно темной.

Ночник, поставленный на столике в самом отдаленном углу комнаты, оставлял альков королевы в полной тени; длинный полог, белый, шелковый, с вышитыми золотом лилиями, закрывал своими волнистыми складками кровать со смятой постелью.

Король быстро направился к ней.

— О госпожа де Мизери! — воскликнула королева. — Вы так шумите, что разбудили меня!

Король остановился пораженный.

— Это не госпожа де Мизери, — пробормотал он.

— А, это вы, государь? — сказала, приподымаясь, Мария Антуанетта.

— Доброго утра, мадам, — произнес король кисло-сладким тоном.

— Какой попутный ветер занес вас сюда, государь? — спросила королева. — Госпожа де Мизери! Госпожа де Мизери, откройте же окна.

Женщины вошли и, как это обычно требовала королева, моментально открыли двери и окна, чтобы дать в комнату доступ чистому воздуху, который Мария Антуанетта особенно любила вдыхать, когда просыпалась.

— Вы очень сладко спите, мадам, — сказал король, садясь около кровати и бросив вокруг себя пытливый взгляд.

— Да, государь, я долго читала, и если бы вы не разбудили меня, я еще спала бы.

— Что означает ваш отказ принять вчера…

— Кого? Вашего брата графа Прованского? — находчиво подхватила королева, идя навстречу подозрениям короля.

— Да, именно моего брата; он хотел приветствовать вас, а его даже не впустили.

— Так что же?

— Ему сказали, что вас нет.

— Разве ему сказали это? — небрежно переспросила королева. — Госпожа де Мизери! Госпожа де Мизери!

Первая дама показалась в дверях, держа поднос, на котором лежали письма, адресованные королеве.

— Ваше величество звали меня? — спросила г-жа де Мизери.

— Да. Разве вчера графу Прованскому сказали, что я выехала?

Госпожа де Мизери, обойдя короля, протянула королеве поднос, придержав под большим пальцем письмо, почерк которого королева сейчас же узнала.

— Ответьте королю, госпожа де Мизери, — продолжала Мария Антуанетта тем же небрежным тоном, — скажите его величеству, что вы ответили вчера графу Прованскому, когда он приходил, я это забыла.

— Ваше величество, — начала г-жа де Мизери, между тем как королева распечатывала письмо, — монсеньер граф Прованский явился вчера засвидетельствовать свое почтение ее величеству, а я ему сказала, что ее величество не принимает.

— По чьему же это приказанию?

— По приказанию королевы.

— А! — сказал король.

Тем временем королева вскрыла письмо и прочла следующие две строчки:

«Вы вчера возвратились из Парижа во дворец в восемь часов вечера. Вас видел Лоран».

Затем, все с тем же презрительным видом, королева распечатала несколько писем, записок и прошений, которые лежали в беспорядке на одеяле.

— Так что же? — спросила она короля, поднимая голову.

— Благодарю вас, сударыня, — сказал король первой даме покоев.

Госпожа де Мизери удалилась.

— Простите, государь, — сказала королева, — я попросила бы вас разъяснить мне один вопрос.

— Какой?

— Имею ли я право по своему желанию принимать или не принимать графа Прованского?

— О, полнейшее право, мадам, но…

— Но его умная беседа утомляет меня, что прикажете делать? К тому же он не любит меня; правда, и я плачу ему той же монетой. Я ждала его неприятного посещения и легла в кровать в восемь часов, чтобы не принимать его. Что с вами, государь?

— Ничего.

— Можно подумать, что вы не верите.

— Но…

— Что такое?

— Но я думал, что вы были вчера в Париже.

— В котором часу?

— В тот час, когда, по вашим словам, вы были уже в постели.

— Конечно, я ездила в Париж. Так что же? Разве из Парижа нельзя вернуться?

— Конечно, можно. Все дело в том, в котором часу.

— А, вы хотите знать точный час, когда я вернулась из Парижа?

— Да.

— Ничего нет легче, государь. Госпожа де Мизери! — позвала королева.

Первая дама явилась.

— Который был час, когда я вчера вернулась из Парижа? — спросила королева.

— Было около восьми часов, ваше величество.

— Не думаю, — сказал король, — вы, вероятно, ошибаетесь, госпожа де Мизери: справьтесь.

Дама покоев, невозмутимая и спокойная, повернулась к двери.

— Госпожа Дюваль, — позвала она.

— Что угодно, сударыня? — отвечал женский голос.

— В котором часу ее величество возвратилась вчера из Парижа?

— Часов в восемь, сударыня, — отвечала служанка.

— Вы, верно, ошиблись, госпожа Дюваль, — сказала г-жа де Мизери.

Госпожа Дюваль высунулась из окошка прихожей и крикнула:

— Лоран!

— Кто такой Лоран? — спросил король.

— Привратник той калитки, через которую вчера вернулась ее величество, — сказала г-жа де Мизери.

— Лоран! — спросила г-жа Дюваль. — В котором часу вернулась вчера ее величество королева?

— Около восьми часов, — отвечал с нижней террасы привратник.

Король опустил голову.

Госпожа де Мизери отпустила г-жу Дюваль, а та, в свою очередь, отпустила Лорана.

Супруги остались одни.

Людовик XVI был сконфужен и всячески старался это скрыть.

Но королева, вместо того чтобы торжествовать победу, спросила его холодным тоном:

— Ну, государь? Что вы еще желаете знать?

— О, ничего! — воскликнул король, сжимая руки своей жены. — Ничего!

— Однако…

— Простите меня, мадам; я сам не знаю, что за мысли у меня явились. Видите вы мою радость? Она так же велика, как и мое раскаяние. Вы ведь не сердитесь на меня, не правда ли? Не обижайтесь; клянусь честью дворянина, я был бы в отчаянии от этого.

Королева отняла свою руку.

— Что с вами, мадам? — спросил король.

— Государь, — отвечала Мария Антуанетта, — французская королева не может лгать!

— Так что же? — спросил изумленный король.

— Я хочу сказать, что я не вернулась вчера в восемь часов вечера.

Король отступил в изумлении.

— Я хочу сказать, — с тем же хладнокровием продолжала королева, — что я вернулась только сегодня в шесть часов утра.

— Мадам!

— И без графа д’Артуа, который из жалости дал мне приют в своем доме, я осталась бы у ворот, как нищая.

— А, вас не было дома, — мрачно произнес король, — значит, я был прав.

— Государь, прошу извинить меня, но вы делаете из моих слов вывод как математик, но не как воспитанный человек.

— Почему, мадам?

— Потому, что если вы желали убедиться, поздно или рано я возвращаюсь, вам не к чему было ни закрывать ворота, ни отдавать приказание никого не пропускать, а просто надо было прийти ко мне и спросить меня: «В котором часу вы вернулись, мадам?»

— О! — воскликнул король.

— Вы не можете больше сомневаться, сударь; ваши шпионы были введены в заблуждение или подкуплены, двери взломаны или открыты, ваши опасения побеждены, ваши подозрения рассеяны. Я видела вас сконфуженным от сознания, что вы употребили насилие против невинной женщины. Я могла продолжать наслаждаться своей победой. Но я нахожу ваш образ действий позорным для короля, неприличным для дворянина и не могу отказать себе в удовольствии сказать вам это.

Король стряхнул пылинку со своего жабо, по-видимому обдумывая ответ.

— Как бы вы ни старались, — сказала королева, покачав головой, — вам не удастся оправдать свое поведение по отношению ко мне.

— Напротив, мадам, мне это будет очень легко сделать, — отвечал король. — Разве хотя бы один человек во дворце подозревал, что вы не вернулись? А если все знали, что вы у себя, то никто не мог отнести на ваш счет мой приказ запереть все ворота. Припишут ли его рассеянному образу жизни господина графа д Артуа или кого-нибудь другого, вы понимаете, это меня мало интересует.

— И что же дальше, государь? — прервала королева.

— Делаю вывод: я был прав, раз все приличия по отношению к вам были соблюдены, а вы, не сделав того же по отношению ко мне, вы были не правы; если же я хотел просто дать вам скрытым образом урок, на что я надеюсь, судя по вашему раздражению, то я прав вдвойне и не отказываюсь от того, что сделал.

Королева выслушала ответ своего супруга, и постепенно спокойствие все более возвращалось к ней, но не потому, что ее раздражение рассеялось, а потому, что ей хотелось приберечь все свои силы для борьбы, которая, по ее мнению, не только не кончилась, но едва только начиналась.

— Прекрасно! — сказала она. — Итак, вы не считаете нужным извиниться за то, что дочь Марии Терезии, вашу жену и мать ваших детей, вы заставили томиться у входа в ее дом как первую встречную? Нет, на ваш взгляд, это чисто королевская шутка, полная аттической соли, шутка, нравоучительность которой увеличивает ее достоинство. Итак, в ваших глазах совершенно естественный поступок — заставить французскую королеву провести ночь в домике, где граф д’Артуа принимает девиц из Оперы и разных придворных дам, любительниц галантных похождений? О, это все пустяки — король стоит выше этих мелочей, а в особенности король-философ! А ведь вы философ, государь! Заметьте, что в этом эпизоде на долю графа д’Артуа выпала самая благородная роль. Имейте в виду, что он мне оказал огромную услугу. Знайте, что на этот раз мне надо было поблагодарить Небо за то, что мой деверь ведет веселую жизнь, так как его рассеянный образ жизни послужил покровом для моего стыда и его пороки оберегли мою честь.

Король покраснел и порывисто повернулся в кресле.

— О! — с горьким смехом воскликнула королева. — Я прекрасно знаю, что вы, ваше величество, очень добродетельный король! Но подумали ли вы, к каким результатам приводит ваша высокая нравственность? Вы говорите, никто не знал, что я не вернулась? И вы сами полагали, что я у себя! Вы, может быть, скажете, что граф Прованский, ваш подстрекатель, поверил этому? А граф д’Артуа тоже? А мои дамы, которые по моему приказанию солгали вам сегодня утром, тоже поверили? И Лоран, подкупленный графом д’Артуа и мною? Король, конечно, всегда прав, но иногда и королева может быть права. Давайте установим такой порядок, ваше величество: вы посылаете за мной шпионов и швейцарских гвардейцев, а я подкупаю ваших шпионов и швейцарцев. И я говорю вам: меньше чем через месяц — вы ведь меня знаете и понимаете, я не буду сдерживаться, — итак, меньше чем через месяц мы как-нибудь утром подведем итог тому, что сталось с величием престола и достоинством брака, и увидим, во что это обойдется нам обоим.

По всему было заметно, что эти слова произвели сильное впечатление на того, к кому они были обращены.

— Вы знаете, — начал король изменившимся голосом, — что я человек искренний и всегда признаюсь в своих ошибках. Можете ли вы доказать мне, мадам, что вы правы, уезжая из Версаля с вашими дворянами? С этой безумной свитой, которая губит вашу репутацию при тех тяжелых обстоятельствах, в каких мы живем! Можете ли вы доказать мне, что вы поступили разумно, когда исчезли с ними в Париже, как маски на балу, и возвратились назад уже ночью, скандально поздно, когда моя лампа догорала после моих продолжительных занятий и все кругом спали? Вы упомянули о достоинстве брака, о величии престола и о вашем материнском достоинстве. А разве то, что вы сделали, достойно жены, королевы и матери?

— Я вам отвечу в двух словах и заранее предупреждаю, отвечу с еще большим презрением, чем говорила до сих пор, так как, право, некоторые пункты ваших обвинений заслуживают только одного презрения. Я выехала из Версаля в санях, для того чтобы приехать в Париж; я ездила с мадемуазель де Таверне, чья репутация, слава Богу, одна из самых безупречных при дворе; я была в Париже для того, чтобы проверить, правда ли, что французский король, отец огромной семьи, король-философ, нравственная опора совести каждого, кормивший иностранцев, согревавший нищих и заслуживший своей благотворительностью любовь народа, — правда ли, что этот король оставляет умирать от голода, прозябать в неизвестности, среди всех ужасов порока и нищеты, одного из членов своей королевской семьи — потомка королей, правивших Францией?

— Я? — с изумлением спросил король.

— Я поднялась, — продолжала королева, — на какое-то подобие чердака и увидела в нищете, лишенную дров, света и денег правнучку великого государя; я дала сто луидоров этой жертве забывчивости и небрежности короля. И так как замешкалась, раздумывая о ничтожестве нашего величия — ведь и я иногда становлюсь философом, — так как была сильная гололедица, когда лошадям трудно бежать, а особенно наемным…

— Наемным! — воскликнул король. — Вы вернулись в фиакре?

— Да, ваше величество, под номером 107.

— О! — пробормотал король, качая правой ногой, положенной на левую, что у него было признаком сильного волнения. — В фиакре!

— Да, и я еще сочла себя очень счастливой, что нашла его, — отвечала королева.

— Мадам, — прервал король, — вы поступили прекрасно; ваши побуждения всегда благородны, хотя, может быть, созревают несколько поспешно… Но в этом надо винить присущий вам великодушный пыл.

— Благодарю вас, государь, — отвечала королева насмешливо.

— Заметьте, — продолжал король, — я не заподозрил вас ни в чем, что не отвечало бы правилам чести и порядочности; мне не понравился только поступок и несколько эксцентричный образ действий королевы. Вы, как всегда, делали добро, но, воздавая другим добро, вы нашли возможность причинить себе самой зло. Вот в чем я упрекаю вас. Теперь я должен исправить свою забывчивость, позаботиться о судьбе потомков королей… Я готов. Расскажите мне об этих несчастных, и мои щедроты не заставят себя ждать.

— Имя Валуа, государь, как мне кажется, достаточно славно, чтобы вы могли его держать в своей памяти.

— А! — воскликнул с громким взрывом смеха Людовик XVI. — Я теперь знаю, что вас занимает маленькая Валуа, не правда ли? Графиня… Подождите, как ее?..

— Де Ламотт.

— Вот именно, де Ламотт; ее муж жандарм?

— Да, государь.

— А жена — интриганка? О, не сердитесь: она переворачивает вверх дном и небо и землю, надоедает министрам, пристает к моим теткам, засыпает меня прошениями, ходатайствами, доказательствами своего происхождения.

— Что ж, государь, это только доказывает, что до сих пор она просила безуспешно.

— Я не оспариваю этого.

— Она по происхождению Валуа или нет?

— Полагаю, что да.

— Так что же? Дайте ей приличную пенсию, а мужу — полк; словом, создайте какое-нибудь положение отпрыскам королевского дома.

— О, полегче, мадам. Черт возьми, как вы скоры! Маленькая Валуа выщиплет у меня достаточно перьев и без вашей помощи; у нее цепкий клюв, у маленькой Валуа, не бойтесь!

— О, я не боюсь за вас, государь, ваши перья держатся крепко.

— Приличную пенсию… Боже мой! Как вы мало просите! Известно ли вам, какое обильное кровопускание сделала зима в моей казне? Полк этому дворянчику, который решил спекулировать своим положением мужа одной из Валуа!.. Да у меня нет больше полков для раздачи тем, кто может заплатить за них или кто заслужил это отличие. Положение, достойное потомков королей, — этим нищим! Полноте! Когда мы сами, короли, не имеем возможности жить так же, как богатые частные лица! Герцог Орлеанский послал в Англию своих лошадей и мулов на продажу и урезал на две трети штат своих слуг. Я упразднил свою волчью охоту. Господин де Сен-Жермен заставил меня сократить мою гвардию. Мы все, от мала до велика, живем в лишениях, дорогая моя.

— Но, государь, ведь члены дома Валуа не могут умирать с голоду!

— Вы кажется, сказали мне, что дали сто луидоров?

— Это просто подаяние.

— Вполне королевское.

— В таком случае, дайте и вы столько же.

— И не подумаю. Того, что вы дали, вполне достаточно от нас двоих.

— В таком случае маленькую пенсию.

— Нет, нет, ничего постоянного. Эти люди и так достаточно выманят у вас: они из породы грызунов. Если у меня появится желание давать, я дам им известную сумму без всяких счетов с прошедшим, без всяких обязательств в будущем. Эта маленькая Валуа… право, я вам не могу и пересказать всего, что знаю о ней. Ваше доброе сердце попалось в ловушку, милая Антуанетта. Я прошу за это прощения у него.

С этими словами Людовик протянул руку, и королева, уступая первому побуждению, поднесла ее к губам, но тотчас же оттолкнула.

— Вы, — сказала она, — недобры ко мне. Я сердита на вас.

— Сердиты, — сказал король, — вы! Но я же…

— О да, скажите, что вы не сердитесь на меня, после того как закрыли передо мной двери Версаля, после того как пришли в половине седьмого в мою переднюю и силой ворвались ко мне, бросая на меня сердитые взгляды.

Король рассмеялся.

— Нет, — сказал он, — я не сержусь на вас.

— Больше не сердитесь! Ну, в добрый час!

— А что вы мне дадите, если я вам докажу, что не сердился на вас, когда шел сюда?

— Посмотрим сначала то доказательство, о котором вы говорите.

— О, это нетрудно, — возразил король, — это доказательство у меня в кармане.

— А! — с любопытством воскликнула королева, приподымаясь. — Вы хотите что-нибудь подарить мне? О, в таком случае вы действительно очень любезны; но вы понимаете, что я только тогда вам поверю, если вы сейчас же выложите это доказательство. Без обмана. Бьюсь об заклад, что вы мне только пообещаете что-нибудь.

Король, услышав эти слова, с доброй улыбкой порылся в кармане, с преднамеренной медлительностью, которая заставляет сгорать от нетерпения ребенка в ожидании игрушки, животное — в ожидании лакомого куска, а женщину — в ожидании подарка. Наконец он вытащил из кармана красный сафьяновый футляр с великолепными золотыми украшениями.

— Футляр! — сказала королева. — Посмотрим.

Король положил футляр на кровать.

Королева поспешно схватила подарок и потянула к себе.

— Как это прелестно! Боже мой! Как это восхитительно! — воскликнула она, открыв крышку, ослепленная и очарованная.

Король почувствовал, что у него сердце дрогнуло от радости.

— Вы находите? — спросил он.

Королева не могла отвечать, она задыхалась от восторга.

Она достала из футляра ожерелье из таких крупных, таких чистых и так искусно подобранных бриллиантов, что по ее красивым рукам, казалось, потекли волны сверкающего фосфора и пламени.

Ожерелье все струилось и переливалось, точно свернувшаяся кольцом змея с чешуей, подобной молнии.

— Какое великолепие! — сказала наконец королева, к которой вернулся дар слова. — Да, великолепие, — повторила она.

Ее глаза разгорелись, быть может, от прикосновения к этим чудным бриллиантам, а быть может, от мысли, что ни одна женщина на свете не могла бы иметь подобного ожерелья.

— Так, значит, вы довольны? — спросил король.

— Я в восторге, государь. Вы меня осчастливили.

— Право?

— Взгляните на первый ряд: в нем бриллианты величиной с орех.

— Действительно.

— А как подобраны! Не отличишь один бриллиант от другого! Как искусно соблюдены в нем пропорции! Какая соразмерность между рядами — первым и вторым, вторым и третьим! Ювелир, подобравший эти бриллианты и сделавший это ожерелье, — настоящий художник.

— Их двое.

— Бьюсь об заклад, что это Бёмер и Боссанж.

— Вы угадали.

— Действительно, только они и могут рисковать делать такие драгоценности. Но что это за восторг, государь!

— Мадам, мадам, — сказал король, — берегитесь, вы оплачиваете это ожерелье дороже, чем оно стоит.

— О! — воскликнула королева. — О, государь!

Но вдруг ее сияющее чело омрачилось и голова склонилась.

Это изменение в выражении лица королевы промелькнуло и исчезло с такой быстротой, что король даже не успел заметить его.

— Ну, — сказал он, — доставьте же мне теперь удовольствие.

— Какое?

— Надеть это ожерелье вам на шею.

Королева остановила его.

— Это очень дорого, не правда ли? — спросила она с грустью.

— Признаться, да, — отвечал со смехом король, — но, как я вам только что сказал, вы заплатили больше, чем оно стоит, и только на своем месте, то есть на вашей шее, оно обретет свою настоящую ценность.

И с этими словами Людовик нагнулся к королеве, держа за оба конца великолепное ожерелье и собираясь застегнуть аграф, также сделанный из крупного бриллианта.

— Нет, нет, — сказала королева, — без ребячества… Положите ожерелье обратно в футляр, государь.

И она покачала головой.

— Вы мне отказываете в удовольствии первому надеть его на вас?

— Боже меня сохрани от намерения лишить вас такого удовольствия, государь, но если бы я взяла ожерелье…

— Но?.. — с изумлением спросил король.

— Ни вы, государь, и никто другой не увидит на моей шее такое дорогое ожерелье.

— Вы не будете носить его, мадам?

— Никогда!

— Вы отказываетесь принять его от меня?

— Я отказываюсь повесить на шею миллион, а может быть, и полтора, так как я оцениваю это ожерелье в полтора миллиона и вряд ли ошибаюсь.

— Я не отрицаю этого, — отвечал король.

— Так я отказываюсь носить на шее вещь в полтора миллиона, когда казна короля пуста, когда король вынужден ограничивать себя, раздавая пособия бедным, и говорить им: «У меня нет больше денег, Бог вам подаст!»

— Как, вы это говорите серьезно?

— Знаете, государь, господин де Сартин мне как-то говорил, что за полтора миллиона можно соорудить линейный корабль, и, поистине, французскому королю он нужнее, чем ожерелье королеве.

— О, — воскликнул король, в полном восторге и со слезами на глазах, — ваше решение так благородно, так прекрасно! Благодарю, благодарю… Антуанетта, вы добрая женщина!

И, желая достойным образом выразить свой сердечный порыв, добрый король обнял Марию Антуанетту обеими руками и поцеловал ее.

— Как вас будут благословлять во Франции, мадам, — воскликнул он, — когда узнают о только что сказанных вами словах!

Королева вздохнула.

— Еще есть время, — с живостью сказал король. — Вздох сожаления!

— Нет, государь, вздох облегчения; закройте этот футляр и возвратите его ювелирам.

— Я уже распределил плату на несколько взносов; деньги готовы. Ну что мне с ними делать? Не будьте слишком бескорыстны, мадам.

— Нет, я все хорошо взвесила. Нет, решительно я не хочу этого ожерелья, но я хочу другого.

— Черт возьми! Вот и пропали мои миллион шестьсот тысяч ливров!

— Миллион шестьсот тысяч ливров? Видите! Неужели оно стоит так дорого?

— Да, мадам, раз уж я обмолвился, то не отрекаюсь от своих слов.

— Успокойтесь; то, что я прошу у вас, будет стоить дешевле.

— А что вы просите?

— Отпустить меня еще раз в Париж.

— Это очень легко и стоит вовсе не дорого.

— Погодите! Погодите!

— Черт возьми!

— В Париж, на Вандомскую площадь.

— А, черт возьми!

— К господину Месмеру.

Король почесал у себя за ухом.

— Ну, — сказал он, — вы только что отказались от прихоти, стоящей миллион шестьсот тысяч ливров; я могу позволить вам другую прихоть. Поезжайте к господину Месмеру. Но, в свою очередь, я ставлю вам условие.

— Какое?

— Пусть вас сопровождает принцесса крови.

Королева задумалась.

— Согласны вы на госпожу де Ламбаль? — спросил она.

— Пусть так, госпожа де Ламбаль.

— Договорились.

— Я подписываю соглашение.

— Благодарю вас.

— А я, ни минуты не медля, закажу линейный корабль, — сказал король, — и окрещу его «Ожерелье королевы». Вы будете его восприемницей, ваше величество, а затем я пошлю его Лаперузу.

Король поцеловал жене руку и в отличном настроении вышел из ее апартаментов.

VIII

МАЛЫЙ УТРЕННИЙ ВЫХОД КОРОЛЕВЫ

Как только король вышел, королева встала с постели и подошла к окну, чтобы подышать ледяным, бодрящим утренним воздухом.

День обещал быть прекрасным и полным той прелести, которую близость весны придает некоторым апрельским дням: ночной мороз сменила приятная и уже ощутимая солнечная теплота; ветер со вчерашнего дня переменился с северного на восточный.

Если он не изменит своего направления, то зиме, этой ужасной зиме 1784 года, настал конец.

На розовом небосклоне уже поднялось облако сероватого пара: это была сырость, испарявшаяся от действия солнечных лучей.

В садах с веток деревьев начинал осыпаться иней, и маленькие птички, садясь на ветки, с большей непринужденностью и доверчивостью опирались своими тонкими лапками на образовавшиеся почки.

Апрельский цветок, подснежник, съежившийся от мороза, как те бедные цветы, о которых говорит Данте, поднимал свою темную головку из начинавшего таять снега, а из-под листьев фиалки, толстых, крепких и широких, продолговатый бутон будущего цветка уже выпустил два овальных лепестка, предвестников расцвета и аромата.

В аллеях, на статуях и на решетках, сверкали недолговечные алмазы; они еще не обратились в воду, но не были более и ледяными сосульками.

Все указывало на незримую борьбу весны с холодами и предвещало близкое поражение зимы.

— Если мы хотим воспользоваться льдом, — воскликнула королева, увидев, какая стоит погода, — то нам, кажется, надо поторопиться! Не правда ли, госпожа де Мизери? — прибавила она, отворачиваясь от окна. — Весна приближается.

— Вашему величеству уже давно хотелось покататься по льду на пруду Швейцарцев, — отвечала первая дама покоев.

— Да, и сегодня мы это устроим, — сказала королева, — потому что завтра, быть может, будет поздно.

— К какому же часу прикажет ваше величество приготовить туалет?

— Сейчас же. Я слегка позавтракаю и выйду.

— Больше королева не даст никаких приказаний?

— Пусть узнают, встала ли мадемуазель де Таверне, и скажут ей, что я хочу ее видеть.

— Мадемуазель де Таверне уже в будуаре вашего величества, — отвечала придворная дама.

— Уже? — спросила королева, которой лучше, чем кому-либо другому, было известно, в котором часу могла лечь Андре.

— О ваше величество, она ожидает уже двадцать минут.

— Пусть войдет.

Андре вошла к королеве в ту минуту, как часы на Мраморном дворе пробили первый удар девяти часов.

Мадемуазель де Таверне, уже тщательно одетая, как подобало придворной даме, не имеющей право являться к королеве в небрежном туалете, вошла, улыбаясь, но с некоторой тревогой.

Королева также улыбалась, что успокоило Андре.

— Идите, милая Мизери, — сказала она, — пошлите мне Леонара и моего портного. Ничего, — сказала она Андре, проследив глазами за г-жой Мизери и выждала, пока за ней опустилась портьера, — король был очень мил, он смеялся и ушел обезоруженным.

— Но он узнал? — спросила Андре.

— Вы понимаете, Андре, что лгать недопустимо, в особенности, когда ты права и именуешься французской королевой.

— Правда, ваше величество, — ответила, покраснев, Андре.

— А между тем, милая Андре, мы, по-видимому, сделали ошибку.

— Ошибку, государыня? — спросила Андре. — И, вероятно, не одну?

— Возможно. Вот наша первая ошибка: мы пожалели госпожу де Ламотт, король недолюбливает ее. Но мне она, признаюсь, понравилась.

— Ваше величество слишком хороший судья, и нельзя не преклониться перед вашими суждениями.

— Леонар здесь, ваше величество, — сказала, входя, г-жа де Мизери.

Королева села перед туалетным столиком из вызолоченного серебра, и знаменитый парикмахер принялся за свое дело.

У королевы были самые роскошные волосы на свете, и она находила отраду в том, чтобы давать всем возможность восхищаться ими.

Леонару это было известно, и, вместо того, чтобы действовать с тем проворством, которое он проявил бы по отношению ко всякой другой женщине, он предоставлял королеве и время и удовольствие любоваться собой.

В этот день Мария Антуанетта была в хорошем, даже радостном настроении; она была необыкновенно красива и только затем отрывала глаза от зеркала, чтобы послать Андре ласковый взгляд.

— Вас не бранили, Андре, — сказала она, — вас, свободную и гордую, которую все немножко боятся, так как, подобно богине Минерве, вы слишком мудры.

— Я, ваше величество? — прошептала Андре.

— Да, вы, наводящая уныние на всех придворных ветреников! О Боже мой, как вы счастливы, Андре, что вы девушка и, главное, что чувствуете себя таким образом счастливой.

Андре покраснела и грустно улыбнулась.

— Это обет, данный мною, — сказала она.

— И который вы сдержите, моя прелестная весталка? — спросила королева.

— Надеюсь.

— Кстати, — воскликнула королева, — я вспомнила…

— Что, ваше величество?

— Что, хотя вы и не замужем, со вчерашнего дня у вас появился повелитель.

— Повелитель, ваше величество?

— Да, ваш любимый брат… Как его зовут? Кажется, Филиппом?

— Да, ваше величество, Филиппом.

— Он приехал?

— Вчера, как ваше величество сделали мне честь сказать.

— И вы его еще не видели? Какая я эгоистка, что похитила вас вчера и увезла в Париж; право, это непростительно!

— О ваше величество, — с улыбкой возразила Андре, — я прощаю вам от всего сердца, и Филипп также.

— Правда?

— Ручаюсь вам.

— За себя?

— За себя и за него.

— Каков он собой?

— Все такой же красивый и добрый, мадам.

— А сколько ему теперь лет?

— Тридцать два года.

— Бедный Филипп! Подумайте, я знаю его уже четырнадцать лет и из них не видела его уже лет девять или десять!

— Когда вашему величеству будет угодно принять его, он будет счастлив уверить вас, что разлука не внесла никакой перемены в чувство почтительной преданности, которое он питает к королеве.

— Могу я его видеть теперь же?

— Через четверть часа он будет у ног вашего величества, если вы разрешите.

— Хорошо, я позволяю, я даже хочу этого.

Королева кончила говорить, когда кто-то шумный, подвижный, проворный проскользнул, или скорее прыгнул, на ковер туалетной и тотчас же чье-то смеющееся и лукавое лицо отразилось в зеркале, в котором Мария Антуанетта улыбалась своему отражению.

— Мой брат д’Артуа! — воскликнула королева. — Ну, право, вы испугали меня.

— Доброе утро, ваше величество, — сказал молодой принц. — Как вы провели ночь?

— Благодарю вас, брат мой, очень плохо.

— А утро?

— Прекрасно.

— Это самое главное. Я только что догадался об успешном исходе опыта, так как встретил короля, который одарил меня очаровательной улыбкой. Что значит доверие!

Королева рассмеялась. Граф д’Артуа, который ничего не знал, засмеялся также, но по другой причине.

— Но как же я, право, невнимателен, — продолжал он, — я и не спросил бедную мадемуазель де Таверне, как провела время она.

Королева снова устремила глаза в зеркало, которое давало ей возможность видеть все, что происходило в комнате.

Леонар только что закончил свою работу, и королева, скинув пеньюар из индийской кисеи, облачилась в утреннее платье.

Дверь открылась.

— Вот, — сказала королева графу д’Артуа, — если вы желаете спросить что-нибудь у Андре, она здесь.

Действительно, в эту минуту вошла Андре, держа за руку красивого дворянина со смуглым лицом, умными черными глазами, полными выражения благородства и грусти, и в то же время настоящего солдата, сурового и сильного, всей своей наружностью напоминавшего один из прекрасных фамильных портретов кисти Куапеля или Гейнсборо.

На Филиппе де Таверне был темно-серый костюм с тонкой серебряной вышивкой; но этот серый цвет казался черным, а серебро казалось железом; белый галстук и белое, матового оттенка, жабо резко выделялось на его темном камзоле, а пудра прически оттеняла мужественность и энергию лица.

Филипп приблизился, вложив одну руку в руку сестры, а другой изящно держа шляпу.

— Ваше величество, — сказала с почтительным поклоном Андре, — вот мой брат.

Филипп медленно и торжественно склонился перед королевой.

Когда он поднял голову, королева все еще продолжала смотреть в зеркало. Правда, она видела Филиппа в зеркале так же хорошо, как если бы глядела ему прямо в лицо.

— Здравствуйте, господин де Таверне, — сказала она.

И обернулась.

Она была прекрасна той царственной лучезарной красотой, которая собирала около престола как сторонников монархии, так и поклонников королевы; как женщина она была одарена могуществом красоты и — да простят нам эту перестановку слов — вместе с тем красотой могущества.

Филипп, увидев ее улыбку, почувствовал на себе взгляд ее чистых, горделивых и в то же время кротких глаз, побледнел и проявил все признаки глубокого волнения.

— По-видимому, господин де Таверне, — продолжала королева, — вы первый свой визит наносите нам? Благодарю вас.

— Ваше величество изволили забыть, что благодарить должен я, — отвечал Филипп.

— Сколько лет, — сказала королева, — сколько времени прошло с тех пор, как мы виделись с вами… Самое лучшее время жизни, увы!

— Для меня — да, ваше величество, но не для вас, для которой все дни лучшие.

— Вам, значит, так понравилось в Америке, господин де Таверне, что вы там остались, когда все возвращались оттуда?

— Ваше величество, — сказал Филипп, — господину де Лафайету, покидавшему Новый Свет, нужен был офицер, которому он доверял бы и мог поручить командование некоторой частью союзных войск. Поэтому господин де Лафайет рекомендовал меня генералу Вашингтону, и тот изволил назначить меня на эту должность.

— Из этого Нового Света, о котором вы говорите, к нам, по-видимому, возвращаются герой за героем.

— Конечно, ваше величество говорит это не обо мне, — отвечал с улыбкой Филипп.

— Почему же не о вас? — спросила королева. — Взгляните, брат мой, — продолжала она, обернувшись к графу д’Артуа, — на прекрасную внешность и воинственную осанку господина де Таверне.

Филипп, увидев, что ему дают возможность представиться графу д’Артуа, с которым он не был знаком, сделал шаг по направлению к нему, испрашивая тем самым у принца позволения его приветствовать.

Граф сделал знак рукой, и Филипп склонился перед ним.

— Красивый офицер! — воскликнул молодой принц. — Благородный дворянин, я счастлив с вами познакомиться! Каковы ваши намерения теперь, по возвращении во Францию?

Филипп взглянул на свою сестру.

— Монсеньер, — сказал он, — интересы моей сестры для меня важнее моих собственных; я сделаю то, что она пожелает.

— Но ведь, кажется, еще есть господин де Таверне-отец? — спросил граф д’Артуа.

— Да, монсеньер, наш отец, к счастью, жив, — отвечал Филипп.

— Не в этом дело, — с живостью перебила королева. — Я предпочитаю видеть Андре на попечении ее брата, а ее брата — на вашем, граф. Итак, вы берете на себя устройство его судьбы, не правда ли?

Граф д’Артуа сделал утвердительный жест.

— Известно ли вам, — продолжала королева, — что нас с ним соединяют очень тесные узы?

— Тесные узы? Вас, сестра моя? О, расскажите мне об этом, прошу вас,

— Да, господин Филипп де Таверне был первым французом, которого я увидела, въехав во Францию, и я тогда дала себе твердое обещание устроить счастье первого француза, которого встречу.

Филипп почувствовал, что лицо его залилось краской. Он закусил губы, чтобы заставить себя казаться спокойным.

Андре взглянула на него и опустила голову.

Королева перехватила взгляд, которым обменялись брат с сестрой; но как могла она разгадать, сколько затаенной скорби было в этом взгляде!

Мария Антуанетта ничего не знала о событиях, изложенных нами в первой части этой истории.

Она приписала совершенно другой причине подмеченную ею грусть во взгляде Филиппа. Почему бы, если столько людей влюбилось в дофину в 1774 году, и господину де Таверне не помучиться немного этой всеобщей любовью французов к дочери Марии Терезии?

У королевы не было никакого основания считать это предположение неправдоподобным, решительно никакого, даже после тщательной оценки себя: в зеркале отразилась красота женщины и королевы, когда-то очаровательной девушки.

Таким образом, Мария Антуанетта приписала вздох Филиппа сердечной тайне, поведанной братом сестре. Она улыбнулась брату и обласкала сестру одним из своих самых приветливых взглядов; она догадалась не обо всем, но и не во всем ошиблась; так пусть же никто не усмотрит преступления в этом невинном кокетстве. Королева всегда оставалась женщиной и гордилась тем, что вызывала любовь. У некоторых людей есть врожденная потребность завоевывать симпатию всех окружающих, но от этого их душа не должна непременно отличаться меньшим благородством.

Увы, настанет время, бедная королева, когда эту улыбку, которую ставят тебе в упрек как дар любящим тебя людям, ты будешь тщетно обращать к людям, тебя разлюбившим!

Граф д’Артуа подошел к Филиппу, пока королева советовалась с Андре относительно отделки для охотничьего платья.

— Действительно ли, — спросил он, — господин Вашингтон такой великий генерал?

— Великий человек, монсеньер.

— А как показали там себя французы?

— Хорошо. А англичане, наоборот, плохо.

— Согласен. Вы сторонник новых идей, дорогой мой господин Филипп де Таверне; но поразмыслили ли вы об одной вещи?

— О какой, монсеньер? Я должен сознаться вам, что там, в лагерях, саваннах, на берегу Великих озер, я имел время подумать о многом.

— Да вот подумали ли вы, например, о том, что, воюя там, вы вели войну не с индейцами и не с англичанами.

— А с кем же?

— Сами с собой.

— Монсеньер, я не стану оспаривать ваших слов… Это весьма возможно.

— Вы признаете…

— Я признаю, что событие, благодаря которому была спасена монархия, может иметь печальные последствия.

— Да, но эти последствия могут стать смертельными для тех, кто пережил первый незначительный инцидент.

— Увы, монсеньер!

— Вот почему я нахожу, что победы господина Вашингтона и маркиза де Лафайета не принесли нам особенной пользы. Так считать — это эгоизм, я согласен… Но не сетуйте: это эгоизм не личный.

— О, монсеньер…

— А знаете ли, почему я стал бы вам помогать всеми силами?

— Монсеньер, какова бы ни была причина, я буду питать за это живейшую признательность вашему королевскому высочеству.

— Ведь вы, дорогой мой де Таверне, не принадлежите к тем, кому трубят славу на каждом перекрестке; вы храбро исполняли свою службу, но фанфары вас не привлекают. Вас не знают в Париже, вот за это я вас и люблю; в противном случае, клянусь честью, господин де Таверне… Я эгоист, видите ли!

После этих слов принц со смехом поцеловал руку королеве и поклонился Андре любезно и с большей почтительностью, чем обыкновенно кланялся женщинам. Затем открылась дверь и он исчез.

Тогда королева разом оборвала разговор с Андре и обернулась к Филиппу.

— Видели ли вы своего отца, сударь?

— Я его видел в приемной, когда шел сюда; моя сестра предупредила его.

— Но почему же вы не отправились прежде повидаться с отцом?

— Я послал к нему своего камердинера, ваше величество, и свой небольшой багаж, но господин де Таверне прислал ко мне обратно этого человека с приказанием представиться сначала королю или вашему величеству.

— И вы повиновались?

— С восторгом, ваше величество, и таким образом мне удалось обнять сестру.

— Сегодня чудная погода! — воскликнула королева в радостном возбуждении. — Госпожа де Мизери, завтра лед растает, мне сейчас же нужны мои сани.

Первая дама покоев собралась уйти, чтобы выполнить приказание.

— Пусть мне подадут шоколад сюда, — прибавила королева.

— Ваше величество, вы не будете завтракать? — спросила г-жа де Мизери. — Ведь и так уже вы не ужинали вчера.

— Вот и ошибаетесь, добрая моя Мизери, мы ужинали. Спросите мадемуазель де Таверне.

— И очень хорошо, — отвечала Андре.

— Но это не помешает мне выпить шоколад, — прибавила королева. — Скорее, скорее, милая Мизери, это чудное солнце соблазняет меня; сегодня будет много народа на пруду Швейцарцев.

— Ваше величество, вы собираетесь кататься на коньках? — спросил Филипп.

— О, вы станете смеяться над нами, господин американец! — воскликнула королева. — Ведь вы преодолели Великие озера, в которых больше льё, чем в нашем пруду шагов.

— Ваше величество, — отвечал Филипп, — здесь вы тешитесь холодом и пройденным расстоянием, а там от этого умирают.

— Вот мой шоколад. Андре, вы выпьете чашечку?

Андре, вспыхнув от радости, поклонилась.

— Вы видите, господин де Таверне, что я все та же: этикет внушает мне такой же страх, как и раньше… Помните, господин Филипп? А сами вы изменились?

Эти слова проникли в самое сердце молодого человека: часто сожаление, высказываемое женщиной, — удар кинжалом для тех, кому она небезразлична.

— Нет, ваше величество, — ответил он отрывисто, — нет, я не изменился, сердцем по крайней мере.

— В таком случае, если вы сохранили то же сердце, — сказала с оживлением королева, — а оно было славное, мы поблагодарим вас за это по-своему… Чашку для господина де Таверне, госпожа де Мизери.

— О ваше величество, — сказал Филипп в полном смущении, — вы слишком снисходительны. Такая честь бедному, неизвестному солдату…

— Старому другу, — воскликнула королева, — вот и все! Сегодняшний день заставляет меня как бы снова переживать все очарование молодости; сегодняшний день застает меня счастливой, свободной, гордой, безумной! Он напоминает мне мои первые прогулки в моем любимом Трианоне и наши экскурсии с Андре; напоминает мои розы, клубнику, мои вербены, птиц, которых я старалась различать, гуляя по саду, — все и всех, включая моих милых садовников, довольные лица которых всегда означали для меня сюрприз или в виде нового распустившегося цветка, или ароматного созревшего плода; напоминает мне господина де Жюсьё и этого оригинала Руссо, уже умершего… Сегодняшний день… Я вам говорю, что он… меня делает безумной! Но что с вами, Андре? Вы покраснели! А с вами что, господин Филипп? Вы побледнели!

Действительно, лица брата и сестры выдали их волнение при этих мучительных для них воспоминаниях.

Но оба при первых же словах королевы призвали на помощь все свое мужество.

— Я обожгла себе нёбо, — сказала Андре, — извините меня, ваше величество.

— А я, ваше величество, — сказал Филипп, все еще не могу свыкнуться с мыслью, что вы оказываете мне честь, достойную знатного вельможи.

— Ну-ну, — перебила его Мария Антуанетта, наливая сама шоколад в чашку Филиппа, — вы же солдат и, следовательно, привыкли к огню; обжигайтесь же храбро моим шоколадом, так как мне некогда ждать.

И она рассмеялась. Но Филипп принял ее слова всерьез, как то сделал бы на его месте деревенский житель; однако то, что тот проделал бы от смущения, Филипп проделал из героизма.

Королева не спускала с него глаз, продолжая смеяться.

— У вас прекрасный характер, — сказала она, вставая.

Ее прислужницы тут же подали ей прелестную шляпу, горностаевое манто и перчатки.

Андре оделась так же быстро.

— Господин де Таверне, я хочу, чтобы вы не покидали меня, — сказала королева, — и сегодня собираюсь самым учтивым образом похитить одного американца. Идите по правую сторону от меня, господин де Таверне.

Таверне повиновался. Андре пошла по левую руку королевы.

Когда Мария Антуанетта спустилась по главной лестнице, барабаны пробили поход, а звук рожка дворцового караула и стук ружей, взятых гвардейцами к ноге, огласили своды дворцового вестибюля. Эта королевская пышность, общее почтение и обожание, которое сопровождало королеву и свидетелем которого был Таверне, вызвало у молодого человека головокружение и окончательно спутало его мысли.

На лбу его выступили капли холодного пота; он зашатался.

Если бы холодный ветер не подул ему в лицо, он несомненно лишился бы чувств.

Для молодого человека после стольких томительных и горестных дней, проведенных в изгнании, это внезапное возвращение к великим радостям гордости и любви было слишком резким переходом.

В то время как при появлении королевы, сиявшей красотой, склонялись все головы и гремело, приветствуя ее, оружие, лишь один низенький старичок казался так сильно озабоченным, что забыл о правилах этикета. Он остался стоять, вытянув голову и устремив пристальный взгляд на королеву и Филиппа, вместо того чтобы опустить голову и потупить глаза.

Как только королева удалилась, старик нарушил стройные ряды придворных и вместе с остальными пустился бежать за ней со всей скоростью, на которую только были способны его маленькие, затянутые в белые лосины ножки семидесятилетнего человека.

IX

НА ПРУДУ ШВЕЙЦАРЦЕВ

Всем известен продолговатый четырехугольный водоем, который летом кажется сине-зеленым и переливчатым, а зимой представляет ровную и белую ледяную поверхность; он и доныне носит название пруда Швейцарцев.

Аллея, усаженная липами, которые радостно протягивают к солнцу свои начинающие краснеть ветви, окаймляет оба берега пруда; по ней гуляет множество людей всех сословий и возрастов, пришедших полюбоваться катанием на санях и на конькобежцев.

Туалеты дам представляют смесь несколько стесняющей пышности прежнего двора и капризной свободы новой моды. Высокие прически, косынки, наброшенные на юные головки, шляпы, по большей части из материи, меховые накидки и широкие оборки шелковых платьев пестрят среди красных мужских костюмов, небесно-голубых рединготов, желтых ливрей и длинных белых сюртуков.

Лакеи в голубом и красном мелькают в толпе, точно васильки и полевые маки, колыхаемые ветром между колосьями или цветущим клевером.

Подчас из толпы раздается возглас восхищения. Это означает, что смелый конькобежец Сен-Жорж описал такой ровный круг, что даже математик, измерив его циркулем, не нашел бы в нем существенной неточности.

На берегах так много зрителей, что они согреваются от взаимного прикосновения; издали их толпа производит впечатление пестрого ковра, над которым висит облако пара от замерзшего дыхания. Сам пруд, который кажется ледяным зеркалом, представляет необыкновенно разнообразную и оживленную картину.

Вот три громадные собаки, запряженные по образцу русской тройки, мчат по льду сани.

Эти собаки, в попонах с гербами и с султанами из перьев на голове, напоминают фантастических животных бесовщины Калло или чародейства Гойи.

Их хозяин, г-н де Лозен, небрежно сидя в санях и утопая в тигровых шкурах, нагибается в сторону, чтобы свободно вдохнуть воздуха, а это довольно затруднительно, когда несешься по ветру.

Вот несколько скромного вида саней ищут уединения. Дама в маске, надетой явно из-за холода, садится в одни из таких саней, между тем как красивый конькобежец в бархатном плаще с золотыми петлицами наклоняется всем корпусом к спинке саней, чтобы ускорить их движение.

Замаскированная дама и конькобежец в бархатном плаще обмениваются словами из уст в уста, и никто не может найти ничего предосудительного в свидании, назначенном под открытым небом, на глазах всего Версаля.

Что за дело другим, о чем они говорят, раз их все видят! И что за дело им, что их видят, раз их не могут слышать! Они, очевидно, живут среди всего света своей обособленной жизнью и проносятся в толпе, как две перелетные птицы. Куда они стремятся? В тот неведомый мир, которого ищут все души и который называется счастьем.

Внезапно среди этих сильфов, что скорее скользят, чем едут, происходит большое движение и поднимается сильный шум.

Это на берегу пруда Швейцарцев появилась королева; ее узнали, и все намереваются уступить ей место, но она делает знак рукой, чтобы все оставались на своих местах.

Раздаются возгласы: «Да здравствует королева!» Затем, пользуясь разрешением, конькобежцы и сани, точно приведенные в движение силой электричества, образуют огромный круг около того места, где остановилась августейшая посетительница.

На нее обращено всеобщее внимание.

Мужчины с помощью хитроумных маневров приближаются к ней, женщины почтительно оправляют свои наряды; все так или иначе находят возможность почти смешаться с группами дворян и высших офицеров, которые подходят приветствовать королеву.

Из числа именитых особ, замеченных толпой, один человек заслуживает особенного внимания, так как, вместо того чтобы последовать за общим течением и приблизиться к королеве, он, наоборот, узнав ее по туалету и окружению, выходит из саней и бросается в боковую аллею, где и исчезает со своей свитой.

Граф д’Артуа, один из самых элегантных и ловких конькобежцев, был в числе первых, приветствовавших королеву, и, быстро пробежав расстояние, отделявшее его от невестки, поцеловал у нее руку.

— Посмотрите, — сказал он ей шепотом, — как вас избегает наш брат, граф Прованский.

И с этими словами он показал на его королевское высочество, который шел большими шагами между занесенными инеем деревьями, чтобы отправиться в обход на розыски своей кареты.

— Он не хочет, чтобы я упрекала его, — заметила королева.

— О, что касается упреков, которых он ждет, — это уж мое дело, и он боится вас не по этой причине.

— Значит, тому виной его совесть, — весело заметила королева.

— Нет, еще что-то другое, сестра моя.

— А что же именно?

— Я вам сейчас скажу. Он только что узнал, что господин де Сюфрен, овеянный славой победитель, должен приехать сегодня вечером, и так как это известие очень важно, то он хочет, чтобы оно осталось вам неизвестным.

Королева заметила около себя несколько любопытных, уши которых, хотя ее присутствие требовало почтения, находились так близко, что могли расслышать слова ее деверя.

— Господин де Таверне, — сказала она, — будьте так добры позаботиться о моих санях, и если ваш отец здесь, то обнимите его: я вам даю свободу на четверть часа.

Молодой человек поклонился и прошел сквозь толпу, чтобы исполнить приказание королевы.

Толпа также поняла намек: она иногда бывает одарена удивительным чутьем. Круг расширился, и королева с графом д’Артуа получили большую свободу для беседы.

— Брат мой, — сказала тогда королева, — объясните мне, прошу вас, что за выгода моему брату не сообщать мне о приезде господина де Сюфрена?

— О сестра, возможно ли, чтобы вы, женщина, королева и его враг, не поняли сразу намерение этого хитрого политикана! Господин де Сюфрен приезжает, но никто при дворе про это не знает. Господин де Сюфрен — герой индийских морей, имеет право на великолепный прием в Версале. Итак, господин де Сюфрен приезжает; король ничего об этом не знает и невольно, ничего не предпринимая, выказывает ему пренебрежение, и вы также, сестра моя. А тем временем граф Прованский, который знает о его приезде, принимает моряка, улыбается ему, ласкает его, пишет в честь прибывшего четверостишие и благодаря тому, что так усердно общается с героем Индии, сам становится героем Франции.

— Это ясно, — сказала королева.

— Черт возьми! — сказал граф.

— Вы забываете сказать только об одном, мой милый газетчик.

— О чем?

— Каким образом вы узнали об этом удивительном проекте нашего милого брата?

— Таким же образом, как я узнаю о нем все. Это очень просто: поскольку граф Прованский считает своим долгом знать все, что я делаю, я плачу людям, и они мне сообщают все, что он делает. О, это мне может пригодиться, да и вам также, сестра моя.

— Благодарю за союз, брат мой. Но король?

— Ну! Король предупрежден.

— Вами?

— О нет, морским министром, которого я к нему послал. Все это, вы понимаете, не касается меня: я слишком легкомыслен, слишком большой кутила и пустой человек, чтобы заниматься такими важными вещами.

— А морской министр также ничего не знал о прибытии во Францию господина де Сюфрена?

— Э, Бог мой! Дорогая сестра, кажется, за те четырнадцать лет, как вы находитесь во Франции в качестве супруги дофина и королевы, вы перевидали достаточно министров, чтобы удостовериться: эти господа никогда не знают самого важного. Ну вот, я и предупредил нашего министра, и он в восторге.

— Еще бы!

— Вы понимаете, милая сестра, что этот человек будет мне признателен всю жизнь, а мне как раз нужна его признательность.

— Зачем?

— Чтобы он дал мне взаймы.

— О! — воскликнула со смехом королева, — вот вы и обесцениваете в моих глазах ваш прекрасный поступок.

— Сестра моя, — сказал с серьезным видом граф д’Артуа, — вам, вероятно, нужны деньги… Клянусь честью сына Франции, я предоставлю в ваше распоряжение половину суммы, которую получу.

— О брат мой, — воскликнула Мария Антуанетта, — оставьте ее у себя!.. Благодарю Бога, мне теперь ничего не надо.

— Черт возьми! Но все же не откладывайте слишком надолго получение этой суммы.

— Почему?

— Потому что если вы будете слишком медлить, то я могу оказаться не в состоянии сдержать своего обещания.

— Ну, в таком случае я постараюсь сама открыть какую-нибудь тайну государственной важности.

— Сестра моя, вы начинаете мерзнуть, — сказал принц, — ваши щеки побелели, предупреждаю вас.

— Вот возвращается с моими санями господин де Таверне.

— Тогда я вам больше не нужен, сестра моя?

— Нет.

— В таком случае прогоните меня, прошу вас.

— Зачем? Уж не думаете ли вы случайно, что мешаете мне в чем-нибудь?

— Нет, но мне-то нужно быть свободным.

— В таком случае прощайте.

— До свидания, милая сестра.

— Когда?

— Сегодня вечером.

— А что у нас сегодня вечером?

— Не предполагалось ничего, но кое-что будет.

— Вот как! А что именно?

— Будет очень много народа на игре у короля.

— По какому случаю?

— Потому что министр приведет сегодня вечером господина де Сюфрена.

— Прекрасно. Значит, до вечера.

При этих словах молодой принц поклонился сестре с той обворожительной изысканностью манер, что была ему свойственна, и исчез в толпе.

Таверне-отец следил взглядом за своим сыном, когда тот отошел от королевы, чтобы позаботиться о ее санях.

Но вскоре его зоркий взгляд снова обратился к королеве. Эта оживленная беседа Марии Антуанетты с ее деверем несколько тревожила его, так как она положила конец дружеской близости, которая только что установилась между королевой и его сыном.

Поэтому он ограничился тем, что сделал Филиппу дружеский жест, когда тот, убедившись, что сани королевы готовы, хотел, согласно ее указанию, обнять своего отца, которого не видел десять лет.

— Потом, потом, — сказал ему отец, отстраняя его рукой. — Возвращайся, исполнив свои обязанности, и тогда мы поговорим.

Филипп отошел от него, и барон с радостью увидел, что граф д’Артуа простился с королевой.

Она села в сани и посадила с собой Андре.

— Нет, нет, — сказала королева, видя, что два рослых гайдука приблизились, чтобы подталкивать сани сзади, — я не хочу кататься таким образом. Бегаете вы на коньках, господин де Таверне?

— Как же, ваше величество, — отвечал Филипп.

— Дайте коньки господину шевалье, — приказала королева. — Я не знаю почему, но мне кажется, что вы катаетесь не хуже Сен-Жоржа, — продолжала она, оборачиваясь к Филиппу.

— Он в свое время хорошо бегал на коньках, — заметила Андре.

— А теперь вы не имеете себе соперников, не правда ли, господин де Таверне?

— Ваше величество, — сказал Филипп, — раз вы питаете ко мне такое доверие, я постараюсь сделать все, что смогу.

С этими словами Филипп надел на ноги отточенные, острые как бритва коньки. Затем он стал за санями, толкнул их одной рукой, и они помчались.

Тогда зрителям предстала любопытная сцена.

Сен-Жорж, король гимнастов, Сен-Жорж, элегантный мулат, который был в большой моде и отличался во всех физических упражнениях, угадал соперника в этом молодом человеке, дерзнувшем выступить на их общем поприще.

Поэтому он тотчас же принялся летать вокруг саней королевы с такими почтительными и грациозными поклонами, равных которым по изяществу никогда еще не отвешивал ни один придворный на паркете версальского дворца. Он описывал вокруг саней быстрые и правильные круги, обводя сани целой сетью выходящих одно из другого колец. Он начинал круг прежде, чем сани настигали его, а заканчивал уже позади них, затем сильным ударом коньков о лед он круговым движением наверстывал потерянное им расстояние.

Невозможно было следить за его быстрыми движениями, не испытывая головокружения, восхищения и изумления.

Тогда Филипп, задетый за живое, решился на смелый шаг: он разогнал сани с такой быстротой, что два раза Сен-Жорж оказывался не впереди, а позади них. Так как быстрота, с которой неслись сани, заставляла многих вскрикивать от испуга, что могло, в свою очередь, напугать королеву, то Филипп обратился к ней:

— Если вашему величеству угодно, я остановлюсь или, по крайней мере, замедлю движение.

— О нет, нет! — воскликнула королева с тем пылом, который она вкладывала и в дела и в развлечения. — Нет, я не боюсь… Скорее, если можете, шевалье, скорее!

— О, тем лучше! Благодарю вас за разрешение, ваше величество. Я вас крепко держу, положитесь на меня.

И он мощным движением толкнул спинку саней, так что они дрогнули. Казалось, своей вытянутой рукой он едва не приподнял их в воздух.

Затем, положив на спинку и вторую руку — что он до сих пор не считал нужным, — он помчал сани, казавшиеся игрушкой в его стальных руках.

С этой минуты он постоянно двигался наперерез кругам Сен-Жоржа, описывая круги еще большие. Сани, управляемые им, двигались точно самый проворный человек, легко поворачиваясь во все стороны, будто они были поставлены на такие же коньки, на которых Сен-Жорж бегал по льду. Несмотря на свою тяжесть и объем, длинные сани королевы стали коньками: они жили, летали и кружились вихрем, как танцор.

Сен-Жорж, более грациозный и изящный в своих прыжках, вскоре начал тревожиться. Он уже катался без отдыха в продолжение целого часа, и Филипп, заметив, что соперник весь в испарине, а его ноги начали дрожать, решил победить, утомив его.

Он переменил тактику, перестал описывать круги, при которых ему каждый раз приходилось приподнимать сани, а толкнул их по прямой линии.

Они понеслись быстрей стрелы.

Сен-Жорж, резко оттолкнувшись, настиг их, но Филипп, улучив минуту, когда второй толчок усиливает действие первого, толкнул сани в ту часть пруда, где лед оставался совершенно нетронутым, однако сам остался позади.

Сен-Жорж бросился за санями, чтобы догнать их, но Филипп, собрав все свои силы и став на острие коньков, проскользнул мимо него и схватился обеими руками за спинку саней. Затем мощным движением заставил сани сделать полный оборот и пустил их в противоположную сторону, между тем как Сен-Жорж из-за предпринятых им чрезвычайных усилий не смог с разбега остановиться и, пропустив удобную минуту, отстал на значительное расстояние.

Воздух огласился такими громкими возгласами восхищения, что от смущения Филипп покраснел.

Но он смутился еще более, когда королева, только что сама рукоплескавшая ему, обернулась к нему и сказала, задыхаясь от сильного волнения:

— О господин де Таверне, теперь, когда победа за вами, пощадите! Вы убьете меня.

X

ИСКУСИТЕЛЬ

При этом приказании королевы, или, вернее, при этой просьбе, Филипп напряг свои стальные мускулы, уперся о лед ногами, и сани разом остановились, как арабский скакун в песках пустыни, послушный руке своего всадника.

— Ну, теперь отдохните, — сказала королева, бодро выскакивая из саней. — Право, я никогда не могла себе представить, чтобы скорая езда имела такое опьяняющее действие: вы меня чуть не свели с ума.

И почувствовав головокружение, она оперлась на руку Филиппа.

Шепот удивления, пронесшийся в окружавшей их раззолоченной и украшенной галунами толпе, показал ей, что она снова нарушила этикет, то есть сделала огромный промах в глазах завистников и рабов.

Что касается Филиппа, то у него закружилась голова от такой неслыханной чести, и он стоял трепещущий, более сконфуженный, чем если б королева публично нанесла ему обиду.

Он опустил глаза, и его сердце билось так сильно, что, казалось, готово было выскочить из груди.

Странное волнение, вероятно вызванное этим катанием, охватило и королеву; она тотчас же отняла свою руку и оперлась на руку мадемуазель де Таверне, попросив подать ей стул.

Ей принесли складной стул.

— Простите, господин де Таверне, — сказала она Филиппу и с живостью добавила: — Боже мой, какое великое несчастье быть вечно окруженной любопытными… И глупцами! — закончила она тихим голосом.

Приближенные окружали теперь королеву и пожирали глазами Филиппа, который, чтобы скрыть свое смущение, стал снимать коньки.

Покончив с этим, он отступил назад, уступая место придворным.

Королева просидела несколько минут в задумчивости и затем подняла голову.

— Я чувствую, что простужусь, если буду сидеть неподвижно на одном месте, — сказала она. — Еще круг.

И села в сани. Филипп тщетно ждал приказания.

Двадцать придворных предложили свои услуги.

— Нет, моих гайдуков, — сказала королева. — Благодарю вас, господа. Тише, — добавила она, когда лакеи стали на свои места, — совсем тихо.

И, закрыв глаза, она отдалась тайным мечтам.

Сани отъехали тихо, как приказала королева, сопровождаемые толпой алчущих, любопытных и завистливых.

Филипп остался один, отирая со лба капли пота.

Он искал глазами Сен-Жоржа, чтобы утешить его в понесенном поражении какой-нибудь сердечной похвалой.

Но тот получил записку от герцога Орлеанского, своего покровителя, и покинул поле сражения.

Филипп, несколько опечаленный, слегка утомленный и почти испуганный случившимся, остался неподвижным на своем месте, следя глазами за удаляющимися санями королевы. В это время он почувствовал, что кто-то его тихонько толкнул в бок.

Он оглянулся и увидел своего отца.

Маленький старичок, сморщенный, точно человечек Гофмана, и весь закутанный в меха, точно самоед, тронул сына локтем, чтобы не вынимать рук из муфты, висевшей у него на шее.

Казалось, что глаза его, с расширенными от холода или от радости зрачками, мечут искры.

— Ты не обнимешь меня, сын мой? — сказал он таким тоном, который был бы уместен в устах греческого отца, желающего поблагодарить сына-атлета за победу, одержанную им в цирке.

— От всего сердца, дорогой отец, — отвечал Филипп.

Но нетрудно было понять, что тон, которым были сказаны эти слова, никак не соответствовал их содержанию.

— Так-так. А теперь, обняв меня, иди, иди скорее.

И он подтолкнул его вперед.

— Куда вы посылаете меня, сударь? — спросил Филипп.

— Да туда, черт возьми!

— Туда?

— Да, к королеве.

— О нет, благодарю, отец.

— Как нет? Как благодарю? Да ты с ума сошел! Ты не хочешь снова идти к королеве?

— Нет, это невозможно. Вы не думаете о том, что говорите, дорогой отец.

— Как невозможно? Невозможно пойти к королеве, которая тебя ждет?

— Ждет, меня?!

— Ну да, да, к королеве, которая желает тебя…

— Желает меня?

Филипп пристально взглянул на барона.

— Право, отец, — холодно сказал он, — мне кажется, что вы забываетесь.

— Нет, он просто удивителен, честное слово! — воскликнул старик, выпрямляясь и топая ногой. — Филипп, доставь мне удовольствие, объяснив, откуда ты только явился.

— Отец, — печальным голосом сказал шевалье, — мне страшно поверить…

— Чему?

— Тому, что или вы смеетесь надо мной, или…

— Или?..

— Простите, отец… или вы сходите с ума.

Старик схватил своего сына за руку таким нервным и энергичным движением, что молодой человек поморщился от боли.

— Слушайте, господин Филипп, — сказал старик. — Америка очень далека от Парижа, мне это известно.

— Да, отец, очень далека, — повторил Филипп. — Но я совершенно не понимаю, что вы хотите сказать. Объясните же, прошу вас.

— Это страна, где нет ни короля, ни королевы.

— Ни подданных.

— Прекрасно! Ни подданных, господин философ. Я этого не отрицаю, да этот вопрос меня нисколько не интересует и для меня безразличен; но что мне не безразлично, что меня огорчает и унижает, — это боязнь также поверить одному…

— Чему, отец? Во всяком случае, я думаю, что мотивы наших опасений совершенно различны.

— Мое опасение заключается в том, сын мой, не глупец ли ты, что было бы непростительно для такого малого. Да посмотри же, посмотри!

— Смотрю, сударь.

— Королева обернулась, и уже в третий раз; да, сударь, королева оборачивалась три раза и, смотрите, оборачивается опять… И кого же она ищет? Господина глупца, господина пуританина, господина американца! О!!

И маленький старичок прикусил — не зубами, а лишь деснами — серую замшевую перчатку, в которой могли бы поместиться две такие руки, как его.

— Ну хорошо, сударь. Если это так, что, впрочем, сомнительно, то почему вы думаете, что она ищет меня?

— О! — повторил, весь дрожа, старик. — Он говорит: «Если это так»?! Нет, в этом человеке не моя кровь, он не Таверне:

— Действительно, во мне не ваша кровь, — пробормотал Филипп. — Должен ли я возблагодарить за это Бога? — прибавил он тихо, поднимая глаза к небу.

— Сударь, — сказал старик, — я вам говорю, что королева вас требует; сударь, я вам говорю, что королева вас ищет.

— У вас хорошее зрение, отец, — отвечал сухо Филипп.

— Ну же, — продолжал более ласково барон, стараясь сдержать свое нетерпение, — дай мне объяснить тебе. Конечно, ты прав со своей точки зрения, но на моей стороне опыт. Послушай, милый Филипп, мужчина ты или нет?

Филипп пожал слегка плечами и ничего не ответил.

В эту минуту отец, видя, что напрасно ждет ответа, решился, скорее из презрения, чем по необходимости, взглянуть прямо на сына и с огорчением заметил тогда, сколько достоинства, глубокой сдержанности и непобедимой воли было в выражении лица молодого человека, который облекся в такую броню для борьбы за добро.

Однако он не выказал своего неудовольствия, а провел мягкой муфтой по покрасневшему кончику носа и продолжал голосом таким же сладкозвучным, каким обращался Орфей к фессалийским скалам:

— Филипп, друг мой, выслушай меня!

— Э, — заметил молодой человек, — мне кажется, я только это и делаю уже четверть часа.

«Ну, — подумал старик, — погоди, я тебя заставлю сойти с высоты твоего величия, господин американец. У тебя, колосс, верно, также есть своя слабая сторона: дай мне только вцепиться в нее своими старыми когтями… и ты увидишь…»

— Ты не заметил одного обстоятельства? — спросил он громко.

— Какого именно?

— Делающего честь твоей наивности.

— Говорите, сударь.

— Все очень просто: ты возвращаешься из Америки, куда ты уехал в такое время, когда был только король, но не было королевы, кроме Дюбарри, мало заслуживавшей почтения. Ты возвращаешься, видишь королеву и говоришь себе: будем относиться к ней с почтением.

— Конечно.

— Бедное дитя! — сказал старик.

И он спрятал лицо в муфту, стараясь заглушить одновременно и приступ кашля и взрыв смеха.

— Как, — сказал Филипп, — вы жалеете меня за то, что я уважаю королевский сан? Вы, Таверне-Мезон-Руж, вы, носящий одну из славных дворянских фамилий Франции?

— Да я тебе говорю не про королевский сан, а про королеву.

— Вы считаете, что это не одно и то же?

— Черт побери! Что такое королевский сан? Корона. Этого никто и не касается! Кто такая королева? Женщина. О, женщина, это дело другое, к ней можно прикоснуться.

— Можно прикоснуться! — воскликнул Филипп, краснея одновременно от гнева и от презрения и сделав такой благородный жест рукой, что ни одна женщина, увидев это, не могла бы не полюбить его, ни одна королева не могла бы не восхититься им.

— Ты не веришь! Так спроси, — продолжал маленький старичок тихим, но каким-то злобным тоном, сопровождая свои слова циничной улыбкой, — об этом господина де Куаньи, господина де Лозена, господина де Водрёя.

— Замолчите, замолчите, отец! — воскликнул глухим голосом Филипп. — Или я, не имея возможности нанести вам за это тройное кощунство три удара шпаги, клянусь вам, немедленно и без всякой жалости нанесу их сам себе.

Таверне отступил на шаг, сделал пируэт, которые любил проделывать в свои тридцать лет Ришелье, и потряс муфтой.

— Ну и скотина, — сказал он, — и воистину глуп! Конь стал ослом, орел — гусем, петух — каплуном. До свидания, ты очень порадовал меня: я думал, что на старости лет могу считать себя Кассандром, а оказался Валером, Адонисом, Аполлоном. До свидания.

И он еще раз повернулся на каблуках.

Филипп нахмурился и остановил старика на середине поворота.

— Вы ведь шутили, не правда ли, отец? — сказал он. — Ведь не может же быть, чтобы столь благородный дворянин, как вы, мог содействовать распространению такой клеветы, измышленной врагами не только женщины, не только королевы, но и королевского сана.

— Он еще сомневается, дважды дурак! — воскликнул Таверне.

— Вы сказали бы все это и перед Богом?

— Да.

— Перед Богом, который в любой день может призвать вас?

Молодой человек снова начал разговор, прерванный им с таким презрением. Это был успех барона, и он снова подошел к сыну.

— Но, — заметил он, — мне кажется, что я отчасти дворянин, господин сын мой, и лгу… не всегда.

Это «не всегда» было довольно комично, но Филипп не рассмеялся.

— Итак, сударь, — сказал он, — вы полагаете, что у королевы были любовники?

— Вот новость!

— Те, которых вы назвали?

— И другие… откуда я знаю. Порасспроси в городе и при дворе. Нужно вернуться из Америки, чтобы не знать того, что говорят.

— А кто это говорит, сударь? Гнусные газетчики?

— О, не принимаешь ли ты и меня за газетного писаку?

— Нет, и в том-то беда, что люди, подобные вам, повторяют подлости, которые могли бы легко сами развеяться, как вредные испарения, иногда затмевающие прекрасное солнце. Вы и люди одного с вами происхождения, повторяя эти низости, поддерживаете их. О сударь, ради всего святого, не повторяйте более подобных вещей.

— А я их тем не менее повторяю.

— А зачем вы их повторяете?! — воскликнул молодой человек, топнув ногой.

— Э, — сказал старик, схватив сына за руку и глядя на него с улыбкой демона, — чтобы доказать тебе, что я не ошибаюсь, говоря тебе: «Филипп, королева оборачивается», «Филипп, королева ищет», «Филипп, королева желает», «Филипп, беги, беги, королева ждет!»

— О, — воскликнул молодой человек, закрывая лицо руками, — ради самого Неба, молчите, отец, или вы сведете меня с ума!

— Право, Филипп, я не понимаю тебя, — отвечал барон, — разве любовь — преступление? Любовь доказывает, что у человека есть сердце, а в глазах этой женщины, в ее голосе и походке разве не проглядывает ее сердце? Она любит, она любит, говорю я тебе; но ты философ, пуританин, квакер, американец, ты-то не любишь… Оставь же ее: пусть смотрит, оборачивается и ждет; оскорбляй, презирай, оттолкни ее, Филипп — то есть Иосиф — де Таверне…

И с этими словами, снабженными особенным ударением и едкой иронией, маленький старичок, видя произведенный им эффект, поспешно удалился, как искуситель, внушивший мысль о преступлении.

Филипп остался один; на сердце у него был камень; голова горела. Он даже не заметил, что стоит целых полчаса на одном месте, что королева окончила прогулку, что она возвращается назад, смотрит на него. Но вот, проезжая мимо со своей свитой, она бросает ему несколько слов:

— Вы, вероятно, отдохнули, господин де Таверне? Идите же: только вы один и можете катать королеву по-королевски. Посторонитесь, господа.

Филипп подбежал к ней, ослепленный, потерявший голову, опьяненный.

Положив руку на спинку саней, он вздрогнул, и его бросило в жар: королева небрежно откинулась назад, и его пальцы коснулись волос Марии Антуанетты.

XI

«СЮФРЕН»

Вопреки обычаям двора, секрет Людовика XVI и графа д’Артуа был сохранен.

Никто не узнал, в котором часу и как приедет г-н де Сюфрен.

На вечер король назначил игру.

В семь часов он вошел в сопровождении принцев и принцесс крови.

Королева вошла, держа за руку мадам королевскую принцессу, которой было только семь лет.

Собрание было блестящим и многолюдным. Пока все размещались по местам, граф д’Артуа незаметно подошел к королеве.

— Сестра, — сказал он ей, — посмотрите хорошенько вокруг себя.

— Смотрю, — отвечала она.

— Что вы видите?

Королева окинула взглядом собрание, внимательно пригляделась к группам, скользнула глазами по незанятым местам и повсюду увидела только друзей и верных слуг, среди которых были и Андре с братом.

— Я вижу очень милые и, главное, дружеские лица, — сказала она.

— Обращайте внимание не на тех, кто здесь, сестра моя, а на тех, кого нет.

— А, это правда! — воскликнула она.

Граф д’Артуа рассмеялся.

— Опять отсутствует, — продолжала королева. — Что это? Неужели я всегда буду обращать его в бегство?

— Нет, — отвечал граф д’Артуа, — но шутка продолжается. Месье отправился ждать бальи де Сюфрена у заставы.

— Но, в таком случае, я не понимаю вашего смеха, брат мой.

— Не понимаете, почему я смеюсь?

— Конечно. Раз месье отправился ожидать бальи у заставы, то он оказался хитрее нас, вот и все. Он увидит его первый и, следовательно, будет приветствовать его раньше всех.

— Однако, милая сестра, вы очень плохого мнения о нашей дипломатии, — отвечал со смехом молодой принц. — Месье отправился встречать бальи к заставе Фонтенбло, это правда; но с нашей стороны его поджидает одно лицо у почтовой станции в Вильжюифе.

— Правда?

— Так что, — продолжал граф д’Артуа, — месье будет выходить из себя в одиночестве, поджидая его у заставы, а господин де Сюфрен, по приказанию короля оставив Париж в стороне, приедет прямо в Версаль, где мы его ждем.

— Это чудесно придумано.

— Да, недурно, и я доволен собой. Играйте спокойно, сестра моя.

В это время в зале находилось не менее ста особ самого знатного происхождения: г-да де Конде, де Пентьевр, де Ла Тремуль, принцессы крови.

Только один король заметил, что граф д’Артуа смешит королеву, и, чтобы показать, что он участвует в заговоре с ними, многозначительно подмигнул им.

Известие о приезде г-на де Сюфрена, как мы уже говорили, не распространилось, но тем не менее все ожидали: что-то должно произойти.

Все чувствовали, что вскоре должен открыться какой-то секрет, хранимый в тайне, и воспоследует нечто новое. Все общество заинтересовалось ожидаемым событием; при дворе всякое малейшее происшествие становится значительным, раз повелитель нахмурил неодобрительно брови или улыбнулся.

Король, имевший обыкновение делать ставку в шесть ливров, чтобы умерять азарт принцев и придворных вельмож, не замечал на этот раз, что высыпает на стол все золото из своего кармана.

Королева совершенно вошла в роль и решила обмануть бдительность окружающих притворным увлечением игрой.

Филипп, допущенный в число ее партнеров и сидевший напротив сестры, отдавался всем своим существом отрадному, блаженному ощущению от оказанной ему неожиданной милости, согревшей его душу.

Но тем не менее слова отца не выходили у него из головы. Он говорил себе, что старик, видевший властвование трех или четырех фавориток, был, весьма возможно, хорошо знаком с историей эпохи и нравов.

Он спрашивал себя, не было ли в нем это пуританское благоговейное обожание еще одной из смешных странностей, привезенных им из дальних стран.

Не была ли королева, такая поэтичная, красивая и дружески простая с ним, просто опасной кокеткой, желавшей из любопытства сохранить в своей памяти еще одно увлечение, подобно тому, как энтомолог насаживает в свою коллекцию лишнее насекомое или бабочку, не заботясь о том, что должно выстрадать бедное создание, которому булавка пронзает сердце.

А между тем королева не была заурядной женщиной с обыкновенным характером. Ее взгляд всегда что-то означал, так как она, не взвесивши предварительно всю его силу, никогда не обращала его ни на кого.

«Куаньи, Водрёй, — терзался Филипп, — они любили королеву и были любимы ею?! О, зачем клевета так гнусна! Почему луч света не может проникнуть в глубокую бездну, именуемую женским сердцем, бездну, становящуюся еще более глубокой, когда это касается сердца королевы?!»

Повторяя про себя эти два имени, Филипп смотрел на господ де Куаньи и де Водрёя, сидевших на другом конце стола и по странной случайности рядом; оба они глядели не в ту сторону, где сидела королева, и казались беззаботными, чтобы не сказать забывчивыми.

Филипп говорил себе: не может быть, чтобы эти два человека любили и были так спокойны, чтобы они были любимы и были так беспамятны. О! Если бы королева любила его, он сошел бы с ума от счастья; если бы она потом забыла его, он в отчаянии покончил бы с собой.

И с Куаньи и Водрёя Филипп переносил свой взгляд на Марию Антуанетту.

Погруженный в свои думы, он вопрошал этот чистый лоб, этот надменный лоб, этот властный взгляд; восхищаясь красотой женщины, он пытался проникнуть в тайны королевы.

«О нет, клевета, клевета; все эти смутные слухи, начинавшие ходить среди людей, продолжали держаться исключительно из-за ненависти или придворных интриг».

Таковы были мысли Филиппа в ту минуту, когда часы в кордегардии пробили три четверти восьмого. В это же время послышался сильный шум.

В зале раздались чьи-то поспешные шаги. Прозвучал стук ружейных прикладов о паркет. Гул голосов, проникавший через полуоткрытую дверь, привлек внимание короля: он откинул назад голову, чтобы лучше вслушаться, и затем сделал знак королеве.

Та поняла и немедленно встала, объявив, что игра закончена.

Все, кто играл, собрав деньги, лежавшие перед ними, остановились в ожидании того, что она скажет дальше.

Королева прошла в большую приемную залу, где уже находился опередивший ее король.

Адъютант г-на де Кастри, морского министра, приблизился к королю и сказал ему несколько слов на ухо.

— Хорошо, — отвечал король, — ступайте. Все идет хорошо, — добавил он, обращаясь к королеве.

Все присутствующие переглянулись, так как эти слова давали большой простор догадкам.

В это время маршал де Кастри вошел в зал и громко произнес:

— Угодно ли его величеству принять господина бальи де Сюфрена, прибывшего из Тулона?

Едва он произнес это имя громким, веселым, победоносным тоном, как зал зашумел.

— Да, сударь, — отвечал король, — и с большим удовольствием.

Господин де Кастри вышел. Все присутствующие чуть ли не толпой двинулись по направлению к той двери, за которой он исчез.

Чтобы объяснить те симпатии, которые Франция питала к г-ну де Сюфрену, понять, почему король, королева и принцы крови отнеслись к нему с таким интересом и стремились первыми встретить его, достаточно всего нескольких слов.

Имя Сюфрена так же неотделимо от Франции, как имена Тюренна, Катина́ и Жана Барта.

В войне с Англией, или, вернее, в последний период ее, предшествовавший заключению мира, командующий Сюфрен дал семь больших морских битв, не потерпев ни одного поражения. Он взял Тринкомали и Гонделур, упрочив за французами их владения, очистил море от врагов и убедил наваба Хайдар-Али, что Франция — могущественнейшее государство в Европе. Он умело сочетал свою профессию с дипломатией искусного и честного посредника, отвагу и тактическое искусство солдата с мудростью разумного администратора. Смелый, неутомимый, гордый, когда дело касалось чести французского флота, он до такой степени изматывал англичан своими действиями на суше и на море, что эти надменные мореплаватели ни разу не отважились довести начатую битву до победы или рискнуть напасть на Сюфрена, когда лев оскаливал зубы.

По окончании же военных действий (а в них он рисковал своей жизнью, как простой матрос) он становился человеколюбивым, великодушным и отзывчивым; он был образцом настоящего моряка, о котором Франция уже несколько забыла со времени Жана Барта и Дюге-Труэна, но снова обрела в бальи де Сюфрене.

Мы не будем даже пытаться описать тот шум и восторг, который вызвало среди приглашенных на вечер придворных его появление в Версале.

Сюфрен был человек пятидесяти шести лет, толстый, низенький, с огненным взором и благородными, непринужденными манерами. Проворный, несмотря на свою тучность, величественный, несмотря на свою подвижность, он гордо нес свою голову. Его волосы, или, вернее, грива, были тщательно причесаны; как человек, привыкший легко преодолевать всякие неудобства, он нашел возможность переодеться и причесаться в почтовой карете.

На нем был синий вышитый золотом мундир, красный камзол и синие короткие панталоны. Шею его охватывал воротник военного покроя, на который ложился его могучий круглый подбородок, составляя как бы необходимое дополнение к его огромной голове.

Когда он вошел в зал Гвардейцев, об этом кто-то шепнул г-ну де Кастри, который в нетерпении прогуливался взад и вперед, и тот немедленно воскликнул:

— Господин де Сюфрен, господа!

Тогда гвардейцы, схватив свои мушкетоны, выстроились в ряд по собственному почину, как будто дело шло о французском короле, и когда бальи прошел, они, соблюдая строгий порядок, перестроились по четыре в ряд, как бы образуя его эскорт.

Сюфрен, пожимая руки г-ну де Кастри, хотел обнять его. Но морской министр тихонько оттолкнул бальи.

— Нет, нет, сударь, — сказал он, — я не хочу лишать удовольствия обнять вас первым кого-то, кто более меня достоин этого.

И, продолжая подталкивать его, он подвел Сюфрена к Людовику XVI.

— Господин бальи! — воскликнул король, сияя от удовольствия. — Добро пожаловать в Версаль, — продолжал он. — Вы приносите в него славу, вы приносите в него все, что герои дарят своим современникам; я не говорю вам о будущем — оно ваша собственность. Обнимите меня, господин бальи.

Господин де Сюфрен преклонил колено; король поднял его и так сердечно обнял, что долгий крик радости и триумфа пронесся в собрании.

Если бы не почтение к королю, все присутствующие в один голос крикнули бы в знак одобрения «браво!»

Король обернулся к королеве.

— Мадам, — сказал он, — вот господин де Сюфрен, победитель при Тринкомали и Гонделуре, гроза наших соседей-англичан, мой Жан Барт!

— Сударь, — отвечала королева, обращаясь к Сюфрену, — я не стану восхвалять вас. Но знайте, вы не сделали ни одного пушечного выстрела во славу Франции, чтобы мое сердце не забилось от восхищения и признательности к вам.

Королева только что успела окончить свои слова, когда граф д’Артуа сказал, подведя к Сюфрену своего сына, герцога Ангулемского:

— Сын мой, вы видите перед собой героя. Смотрите на него хорошенько: героев можно видеть не часто.

— Монсеньер, — отвечал своему отцу маленький принц, — я только что читал про великих людей у Плутарха, но не видел их. Благодарю вас за то, что вы мне показали господина де Сюфрена.

По поднявшемуся вокруг него гулу ребенок мог понять, что он сказал слова, которые не забудутся.

Тогда король взял под руку г-на де Сюфрена, собираясь увести его в свой кабинет, чтобы побеседовать о его путешествиях и экспедиции.

Но г-н де Сюфрен оказал ему почтительное сопротивление.

— Ваше величество, — сказал он, — позвольте мне, раз вы так добры ко мне…

— О! — воскликнул король. — О чем вы просите, господин де Сюфрен?

— Ваше величество, один из моих офицеров совершил такое серьезное нарушение дисциплины, что, на мой взгляд, только вы один можете быть в этом деле судьей.

— О господин де Сюфрен, — сказал король, — я надеялся, что вашей просьбой будет ходатайство о какой-нибудь милости, а не о наказании.

— Ваше величество, как я уже имел честь сказать, вы сами будете судьей и примете решение, как следует поступить.

— Я слушаю.

— В последнем бою офицер, о котором я говорил вашему величеству, находился на корабле «Суровый».

— О, на том судне, которое спустило флаг? — спросил король, нахмурив брови.

— Государь, капитан «Сурового» действительно спустил флаг, — продолжал с поклоном Сюфрен, — и сэр Хьюз, английский адмирал, уже послал шлюпку, чтобы завладеть своим призом. Однако лейтенант этого корабля, назначенный командовать орудиями на нижнем деке, заметил, что огонь стихает, и, получив приказ прекратить пальбу, поднялся на палубу. Тогда он заметил, что флаг спущен и что капитан готов сдаться. Прошу ваше величество простить его, но при виде этого в нем вскипела французская кровь. Он схватил флаг, до которого мог достать рукой, вооружился молотком и, приказав снова открыть огонь, побежал прибить флаг над орудиями. Благодаря этому поступку «Суровый» по-прежнему принадлежит вашему величеству.

— Прекрасное деяние, — сказал король.

— Храбрый поступок! — сказала королева.

— Да, ваши величества, но вместе с тем это серьезное нарушение дисциплины. Приказ был отдан капитаном: лейтенант должен был повиноваться. Я прошу, ваше величество, помиловать этого офицера, и прошу с тем большей настойчивостью, потому что он мой племянник.

— Ваш племянник! — воскликнул король. — Но вы мне ничего об этом не говорили!

— Я не говорил королю; но я имел честь представить мой рапорт господину морскому министру и просил не докладывать об этом королю, пока я не получу помилования виновному.

— Я согласен, согласен, — воскликнул король, — и обещаю заранее мое покровительство всякому нарушителю дисциплины, который сумеет отомстить таким образом за честь нашего флага и французского короля! Вы должны представить мне этого офицера, господин бальи.

— Он здесь, — отвечал г-н де Сюфрен, — и так как вы, ваше величество, разрешаете…

Господин де Сюфрен обернулся.

— Приблизьтесь, господин де Шарни, — сказал он.

Королева вздрогнула. Это имя вызвало в ней воспоминание слишком недавнее, чтобы оно могло изгладиться.

Из образовавшейся вокруг г-на де Сюфрена группы выступил молодой офицер и предстал перед глазами короля.

Королева сделала было движение в его сторону, точно желая пойти навстречу молодому человеку, чтобы выразить восхищение, вызванное рассказом о его прекрасном поступке.

Но, услышав его имя и увидев моряка, которого представлял королю г-н де Сюфрен, она остановилась, побледнела и что-то прошептала.

Мадемуазель де Таверне также побледнела и взглянула с беспокойством на королеву.

Что касается г-на де Шарни, то, ничего не видя, ни на кого не глядя, не выказывая на своем лице никакого другого волнения, кроме вызванного почтением к королю, он склонился перед его величеством, который протянул ему для поцелуя руку. Затем скромно и с легкой дрожью в теле он под огнем жадных взглядов собравшихся снова смешался с рядами офицеров, шумно поздравлявших и обнимавших его.

Некоторое время в зале царило взволнованное молчание. Король сиял от удовольствия, королева улыбалась и, казалось, была в нерешительности, г-н де Шарни стоял, опустив глаза, а Филипп, от которого не ускользнуло волнение королевы, наблюдал, встревоженный и недоумевающий.

— Ну, — сказал наконец король, — пойдемте же, господин де Сюфрен, побеседуем; я умираю от нетерпения услышать ваши рассказы и доказать вам, как много я думал о вас.

— Ваше величество, столько милости…

— Вы увидите мои карты, господин бальи; вы увидите, что я в своих заботах о вас предусмотрел или угадал все этапы вашей экспедиции. Идемте, идемте.

Сделав несколько шагов и увлекая за собой г-на де Сюфрена, король вдруг обернулся к королеве.

— Кстати, мадам, — сказал он, — как вам известно, я приказал построить стопушечный корабль. Я решил изменить имя, которым хотел бы назвать его. Вместо того, что было нами задумано, мы…

Мария Антуанетта, немного пришедшая в себя, угадала мысль короля с полуслова.

— Да, — сказала она, — мы назовем его «Сюфрен», и я буду его восприемницей вместе с господином бальи.

Среди присутствующих раздались шумные, до сих пор сдерживаемые возгласы: «Да здравствует король! Да здравствует королева!»

— И да здравствует «Сюфрен»! — прибавил с исключительной деликатностью король, так как никто не смел крикнуть «Да здравствует господин де Сюфрен» в его присутствии, между тем, как самые щепетильные приверженцы этикета вполне могли кричать «Да здравствует корабль его величества!»

— Да здравствует «Сюфрен»! — с восторгом подхватило все собрание.

Король сделал благодарственный жест, выразив удовлетворение тем, что его мысль была так хорошо понята, и увел бальи к себе.

XII

ГОСПОДИН ДЕ ШАРНИ

Как только король скрылся, все находившиеся в зале принцы и принцессы сгруппировались вокруг королевы.

Бальи де Сюфрен знаком приказал своему племяннику ожидать его, и тот, поклонившись в знак повиновения, остался в той же группе, где мы его видели.

Королева, обменявшись с Андре несколькими многозначительными взглядами, почти не теряла из виду молодого человека и всякий раз, посмотрев на него, говорила себе: «Это он, бесспорно». На что мадемуазель де Таверне отвечала пантомимой, не позволявшей королеве питать никаких сомнений и означавшей: «Боже мой, да, ваше величество; это он, это, конечно, он!»

Филипп, как мы уже сказали, видел озабоченность королевы и смутно чувствовал если не ее причину, то значение.

Тот, кто любит, никогда не ошибается относительно ощущений тех, кого он любит.

Он угадывал, что королева взволнована каким-то странным, таинственным происшествием, не известным никому, кроме нее и Андре.

Королева действительно была смущена и прятала лицо за веером. Это она, заставлявшая обыкновенно всех опускать глаза!

Между тем как Филипп спрашивал себя, к чему приведет эта озабоченность ее величества, и, чтобы убедиться, что Куаньи и Водрёй не причастны к тайне, вглядывался в лица этих господ, которые спокойно беседовали с г-ном де Хага, нанесшим визит в Версаль, в зал вошел человек, облаченный в величественное кардинальское одеяние и сопровождаемый офицерами и прелатами.

Королева узнала г-на Луи де Рогана и, как только заметила его в противоположном конце зала, немедленно отвернула голову, даже не стараясь скрыть того, что брови ее недовольно сдвинулись.

Прелат пересек зал, никому не кланяясь, и подошел прямо к королеве, перед которой и склонился скорее как светский человек перед женщиной, чем как подданный, приветствующий королеву.

Затем он обратился к ее величеству с изысканно-любезным приветствием, но королева едва повернула голову, пробормотала два-три слова, полных ледяной официальности, и продолжила разговор с г-жой де Ламбаль и г-жой де Полиньяк.

Но принц Луи, казалось, вовсе не заметил сухого приема королевы. Покончив со своими поклонами, он неторопливо и с грацией истинного придворного обернулся к теткам короля, с которыми вступил в продолжительную беседу, так как, согласно обычному при дворе принципу маятника, он встретил с их стороны столь же ласковый прием, насколько прием королевы был холоден.

Кардинал Луи де Роган был в полном расцвете лет; у него была внушительная наружность и благородная осанка; черты лица его дышали умом и мягкостью. Его тонкий рот обличал хитрость, а руки были замечательно красивы. Несколько облысевший лоб свидетельствовал о любви к веселой жизни или к наукам: и правда, в принце де Рогане уживалось и то и другое.

Он пользовался успехом у женщин, которым нравилась его любезность — без слащавости и не бьющая на эффект. Его щедрость была всем известна. Действительно, он ухитрялся считать себя бедным, имея миллион шестьсот тысяч ливров дохода.

Король любил его за ученость; королева же, напротив, ненавидела его.

Причины этой ненависти никто никогда в точности не знал, но она могла быть истолкована двояко.

Во-первых, в качестве посла в Вене принц Луи, как говорили, писал королю Людовику XV о Марии Терезии письма, полные иронии, чего Мария Антуанетта никогда не могла простить этому дипломату.

Во-вторых — что было по-человечески понятно и более правдоподобно, — посол во время переговоров по поводу брака юной эрцгерцогини с дофином упоминал будто бы в письме все тому же Людовику XV, читавшему вслух это письмо за ужином у г-жи Дюбарри, о каких-то обидных для самолюбия молодой женщины, которая была тогда очень худа, подробностях ее телосложения.

Эти нападки будто бы сильно задели Марию Антуанетту, которая не могла при этом открыто признать себя их жертвой и дала себе слово рано или поздно покарать автора.

В основе всего этого, конечно, лежала политическая интрига.

В свое время место посла в Вене было отнято у г-на де Бретейля для г-на де Рогана.

Господин де Бретейль, будучи слишком слаб, чтоб открыто бороться с принцем, прибегнул тогда к тому, что называется в дипломатии ловкостью. Он добыл себе копии или даже подлинники писем прелата, который был тогда послом, и, положив на одну чашу весов действительные услуги, оказанные дипломатом, а на другую — некоторую враждебность его к австрийскому императорскому дому, нашел в дофине сообщницу, поклявшуюся погубить когда-нибудь принца де Рогана.

Эта ненависть медленно тлела и делала положение кардинала при дворе очень затруднительным.

Всякий раз как он видел королеву, он встречал тот ледяной прием, который мы постарались описать. Но, или чувствуя себя достаточно сильным, чтобы пренебречь этой ненавистью, или повинуясь непреодолимому чувству, Луи де Роган все прощал Марии Антуанетте и не пропускал ни единой возможности приблизиться к ней. А способов поступать так у него было много, так как принц Луи де Роган при дворе занимал должность великого раздавателя милостыни.

Кардинал никогда не жаловался и ничего не рассказывал о своих огорчениях от холодности королевы. Утешение он находил в тесном кружке своих друзей, среди которых выделялся немецкий офицер барон де Планта, которому он поверял свои секреты. Прибегал он к этому тогда, когда придворным дамам, которые не относились по примеру королевы к Рогану неприязненно, не удавалось развлечь его.

Кардинал своим появлением бросил темную тень на веселую картину, рисовавшуюся воображению королевы. Поэтому, как только он удалился, лицо Марии Антуанетты снова прояснилось.

— Знаете ли, — сказала она принцессе де Ламбаль, — что поступок этого молодого офицера, племянника господина бальи, относится к числу самых замечательных в эту войну? Как, кстати, его зовут?

— Господин де Шарни, если не ошибаюсь, — отвечала принцесса. — Не так ли, мадемуазель де Таверне? — спросила она, обернувшись к Андре.

— Шарни, да, ваше высочество, — отвечала Андре.

— Господин де Шарни, — продолжала королева, — должен сам рассказать нам этот эпизод, не пропуская ни одной подробности. Пусть его отыщут. Он еще здесь?

Один офицер вышел из группы и поспешил исполнить приказание королевы.

В это же время королева, кинув вокруг себя взгляд, заметила Филиппа и со своим обычным нетерпением обратилась к нему:

— Господин де Таверне, поищите же.

Филипп вспыхнул: у него, может быть, мелькнула мысль, что он должен был предугадать желание королевы. Он отправился на поиски этого счастливца-офицера, с которого не сводил глаз с той самой минуты, как тот был представлен королю. Поэтому поиски не были трудными и минуту спустя г-н де Шарни явился между двумя гонцами королевы.

При его приближении круг разомкнулся и королева могла таким образом рассмотреть наружность г-на де Шарни с большим вниманием, чем накануне.

Это был молодой человек лет двадцати семи-двадцати восьми, стройный и высокий, широкоплечий, хорошо сложенный. Лицо его, дышавшее умом и добротой, принимало необыкновенно энергичное выражение, когда он широко раскрывал свои большие синие глаза с вдумчивым взглядом.

Что было особенно удивительно в человеке, только что вернувшемся из похода в Индию, — у него был настолько же белый цвет кожи, насколько кожа Филиппа была смугла; его красивая гибкая шея была такого же белого цвета, как и охватывавший ее галстук.

Подойдя к группе, в центре которой находилась королева, он ничем не выдал, что знаком с ней самой или с мадемуазель де Таверне.

Окруженный офицерами, которые засыпали его вопросами, он вежливо отвечал им, казалось даже забыв о том, что недавно говорил с королем и что королева сейчас смотрит на него.

Эта вежливость, эта сдержанность могли только еще более привлечь к нему внимание королевы, так умевшей ценить деликатное поведение людей.

Мало того, что г-н де Шарни хотел, и совершенно резонно, скрыть от других свое удивление при виде дамы, ехавшей с ним в наемной карете; верхом порядочности было бы оставить, если возможно, и ее в неведении того, что он узнал ее.

Глаза Шарни, выражавшие некоторую вполне уместную застенчивость и смотревшие совершенно просто, поднялись на королеву только тогда, когда она обратилась к нему с речью.

— Господин де Шарни, — сказала она, — эти дамы полны желания, желания вполне естественного, и я сама разделяю его, узнать про тот эпизод с кораблем во всех подробностях. Расскажите нам о нем, прошу вас.

— Ваше величество, — отвечал молодой моряк среди глубокой тишины, — я умоляю вас не из скромности, но из чувства человечности избавить меня от этого рассказа. То, что я сделал в качестве лейтенанта «Сурового», одновременно со мной хотели сделать десять офицеров, моих товарищей; я опередил их, вот и вся моя заслуга. Придавать моему поступку настолько важное значение, чтобы делать из него рассказ, достойный внимания вашего величества, невозможно, и благородное сердце королевы должно понять это.

Бывший командир «Сурового» — храбрый офицер, однако в тот день он совершенно потерял голову. Увы, ваше величество, как вы, вероятно, слышали от самых отважных людей, никто не может быть смелым всегда. Ему было достаточно десяти минут, чтобы прийти в себя; наша решимость не сдаваться дала ему возможность одуматься, и мужество снова вернулось к нему; с этой минуты он выказал более отваги, чем все мы. Поэтому-то я умоляю ваше величество не переоценивать моих заслуг: это значило бы совершенно убить этого бедного офицера, который ежечасно оплакивает теперь свое минутное умопомрачение.

— Хорошо, хорошо! — сказала королева, тронутая и сиявшая от радости, так как слышала вокруг себя одобрение, вызванное благородными словами молодого офицера. — Хорошо, господин де Шарни, вы честный человек, таким я и знала вас.

При этих словах королевы офицер поднял голову, и чисто юношеская краска залила его лицо; его взгляд перебегал почти с испугом от королевы к Андре. Он опасался порыва этой великодушной и отважной в своем великодушии натуры.

Действительно, испытание г-на де Шарни еще не кончилось.

— Пусть же будет известно вам всем, — продолжала неустрашимая королева, — что этот молодой офицер, этот незнакомец, недавно покинувший борт корабля, уже был нам прекрасно известен до того, как сегодня вечером нам его представили, и он заслуживает, чтобы все женщины узнали его и прониклись к нему уважением.

Все поняли, что королева хочет говорить, хочет рассказать какую-то историю, из которой всякий мог потом что-нибудь почерпнуть и приукрасить по-своему. Поэтому присутствующие тесно сомкнулись вокруг ее величества и слушали затаив дыхание.

— Вообразите себе, сударыни, — начала королева, — что господин де Шарни настолько же снисходителен к женщинам, насколько безжалостен к англичанам. Мне рассказывали про него историю, которая, заранее объявляю это вам, по-моему, делает ему честь.

— О, ваше величество! — пробормотал молодой офицер.

Нетрудно догадаться, что слова королевы и присутствие того, к кому они были обращены, только усилили общее любопытство, и по зале пронесся легкий шум.

Шарни, на лбу которого выступили капли пота, готов был отдать год жизни, чтобы в эту минуту находиться еще в Индии.

— Вот как было дело, — продолжала королева. — Две знакомые мне дамы задержались в городе и очутились в очень затруднительном положении в большой толпе. Обе они подвергались большой опасности. В это время случайно, или, вернее, к счастью, мимо проходил господин де Шарни. Он раздвинул толпу и взял под свое покровительство обеих дам, которые были ему совершенно незнакомы и общественное положение которых определить было довольно трудно, а затем сопровождал их очень далеко, кажется, на расстояние десяти льё от Парижа.

— О, ваше величество, вы преувеличиваете, — сказал со смехом Шарни, успокоенный формой, в которую королева облекла свой рассказ.

— Ну, скажем, пяти льё, и не будем больше спорить об этом, — прервал его граф д’Артуа, внезапно вмешиваясь в разговор.

— Хорошо, брат мой, — согласилась королева, — но всего приятнее то, что господин де Шарни не попытался узнать имена двух дам, которым он оказал услугу, что он высадил их в том месте, где они указали ему, и уехал, даже не повернув головы, а они воспользовались его покровительством, не испытав при этом ни малейшего беспокойства.

Послышались возгласы восхищения, и двадцать дам разом осыпали похвалами Шарни.

— Это благородно, не правда ли? — продолжала королева. — Рыцарь Круглого стола не мог бы поступить лучше.

— Это несравненно! — подхватили все хором.

— Господин де Шарни, — сказала в заключение королева, — король, без сомнения, отблагодарит господина де Сюфрена, вашего дядю; я, со своей стороны, также желала бы что-нибудь сделать для племянника этого великого человека.

И она протянула ему руку.

Между тем как Шарни, побледнев от счастья, прикасался к ней губами, Филипп, бледный от душевной муки, постарался скрыться за широкими занавесями гостиной.

Андре также побледнела, хотя не могла знать о тех переживаниях, какие испытывал ее брат.

Граф д’Артуа прервал эту сцену, которая могла бы быть очень интересной для наблюдателя.

— А, брат мой, — сказал он громко графу Прованскому, — идите же, идите. Вы пропустили прекрасное зрелище: прием господина де Сюфрена. Поистине это была минута, которую никогда не забудут сердца французов. Как могли вы пропустить это, отличаясь всегда такой удивительной пунктуальностью?

Месье скривил губы, рассеянно поклонился королеве и ответил какой-то незначащей фразой.

Затем тихо спросил у г-на де Фавраса, капитана своей гвардии:

— Каким образом он попал в Версаль?

— Монсеньер, — отвечал тот, — я сам вот уже целый час стараюсь разрешить эту загадку, и все безуспешно.

XIII

СТО ЛУИДОРОВ КОРОЛЕВЫ

Теперь, когда мы познакомили наших читателей с главными действующими лицами этой истории или напомнили о них, теперь, когда мы ввели читателей и в маленький домик графа д’Артуа, и во дворец Людовика XVI в Версале, мы снова просим их перенестись в тот дом на улице Сен-Клод, на пятый этаж которого входила королева с Андре де Таверне.

Как только королева уехала, г-жа де Ламотт, как мы уже знаем, радостно принялась считать и пересчитывать сто луидоров, так чудесно свалившихся ей с неба.

Пятьдесят красивых двойных луидоров, по сорока восьми ливров, разложенных на жалком столике и блестевших при свете лампы, своим аристократическим присутствием, казалось, заставляли убогую обстановку этого чердака выглядеть еще более жалкой.

После удовольствия иметь г-жа де Ламотт не знала большего удовольствия, как показывать. Обладание чем-то не имело для нее никакой цены, если оно не возбуждало в ком-нибудь зависти.

Ей за последнее время было крайне неприятно, что служанка была свидетельницей ее бедности, поэтому она поспешила сделать ее свидетельницей своего богатства.

Она позвала г-жу Клотильду, остававшуюся в передней, и при этом повернула лампу таким образом, чтобы свет ее прямо падал на сверкающее на столе золото.

— Подойдите сюда и взгляните, — сказала г-жа де Ламотт, когда Клотильда вошла в комнату.

— О, сударыня! — воскликнула старуха, всплеснув руками и вытянув шею.

— Вы беспокоились о своем жалованье? — спросила графиня.

— О, сударыня, я никогда не говорила вам ни слова об этом. Я только спросила, когда вы смогли бы заплатить, и не удивительно — ведь я ничего не получала уже целых три месяца.

— Как вы думаете, хватит тут денег, чтобы расплатиться с вами?

— Господи Иисусе! Сударыня, если бы у меня было столько денег, то я бы считала себя обеспеченной на всю жизнь.

Госпожа де Ламотт посмотрела на старуху, пожав плечами с выражением неизъяснимого презрения.

— Счастье, — сказала она, — что некоторые люди помнят об имени, которое я ношу, между тем как те, кто должен был бы помнить, о нем забывают.

— А на что вы употребите все эти деньги? — спросила Клотильда.

— На всё.

— Прежде всего, сударыня, на мой взгляд, необходимо купить кухонную утварь, так как, находясь при деньгах, вы, вероятно, теперь будете давать обеды.

— Тсс! — прервала ее г-жа де Ламотт. — Стучат.

— Вы ошибаетесь, сударыня, — возразила старуха, не любившая беспокоиться.

— Я вам говорю, что стучат.

— А я уверяю вас, что…

— Подите взгляните.

— Я ничего не слыхала.

— Да, вот недавно вы тоже ничего не слышали… Ну, а если бы эти дамы так и ушли?

Этот довод показался Клотильде убедительным, и она направилась к двери.

— Слышите? — воскликнула г-жа де Ламотт.

— Да, правда, — отвечала старуха. — Иду, иду.

Госпожа де Ламотт поспешила собрать со стола пятьдесят двойных луидоров и сунула их в ящик.

— Ну, Провидение, пошли мне еще сотню луидоров, — пробормотала она, задвигая ящик.

Эти слова были сказаны ею с выражением такого неверия и такой алчности, которые заставили бы улыбнуться Вольтера.

В это время старуха открыла входную дверь и в передней послышались мужские шаги.

Вошедший обменялся с Клотильдой несколькими словами, которые графине не удалось уловить.

Затем дверь снова закрылась, шаги затихли внизу лестницы, и старуха вошла с письмом в руке.

— Вот, — сказала она, подавая его своей хозяйке.

Графиня внимательно оглядела почерк, конверт и печать.

— Это приходил слуга? — спросила она, подняв голову.

— Да, сударыня.

— В ливрее?

— Нет.

— Значит, обычный серокафтанник?

— Да.

— Я знаю этот герб, — продолжала г-жа де Ламотт, снова принимаясь разглядывать печать. — Девять золотых ромбов по красному полю, — сказала она, поднеся печать к лампе. — Кому же он принадлежит?

Она напрасно старалась найти ответ на это в своих воспоминаниях.

— Посмотрим, что это за письмо, — пробормотала она и, осторожно вскрыв конверт, чтобы не попортить печати, прочла:

«Сударыня, особа, к которой Вы обращались с просьбой, может видеть Вас завтра вечером, если Вам будет угодно открыть свои двери».

— И все?

И графиня снова напрягла свою память.

— Я писала стольким лицам, — сказала она. — Кому же именно? Да всем. Кто это отвечает мне: мужчина или женщина? Почерк ничего не говорит… он невыразительный… настоящий почерк секретаря. Слог? Слог покровительственный, заурядный и устарелый. «… Особа, к которой Вы обращались с просьбой…», — повторила она. — Эти слова имеют преднамеренный унизительный оттенок. Вероятно, это пишет женщина. «… Может видеть Вас завтра вечером, если Вам будет угодно открыть свои двери». Женщина бы сказала: «Будет Вас ждать завтра вечером». Это писал мужчина. А между тем ведь пришли же эти дамы, а они, должно быть, очень знатные особы! Подписи нет… У кого же в гербе девять золотых ромбов? О, — воскликнула она, — да я совсем с ума сошла! Роганы, конечно! Да, я писала господину де Гемене и господину де Рогану; один из них мне отвечает, очень просто… Но герб не разделен на четыре части: письмо это от кардинала. А, кардинал де Роган, дамский любезник, волокита и честолюбец! Он придет к госпоже де Ламотт, если она откроет свои двери! Хорошо; он может быть спокоен: двери будут ему открыты… А когда? Завтра вечером.

Она задумалась.

— Даму-благотворительницу, дающую сто луидоров, можно принять на чердаке; ее ноги могут стынуть на моем холодном полу; она может мучиться на моих стульях, жестких, как решетка святого Лаврентия, только без огня. Но князь Церкви, будуарный завсегдатай, победитель сердец! Нет, нет… Нищая, которую боится навестить такой священник, должна быть окружена еще большей роскошью, чем иные богачи. Да, завтра, госпожа Клотильда, — сказала она, повернувшись к своей служанке, только что приготовившей ее постель, — не забудьте разбудить меня пораньше.

И графиня, желая на свободе отдаться своим мыслям, сделала старухе знак оставить ее одну.

Госпожа Клотильда раздула огонь, который был прикрыт золой для того, чтобы придать помещению более убогий и жалкий вид, закрыла дверь и удалилась в маленькую каморку, где она спала.

Жанна де Валуа, вместо того чтобы спать, всю ночь строила разные планы. Она делала какие-то заметки карандашом при свете ночника, а затем, обдумав во всех подробностях свой завтрашний день, часам к трем ночи забылась сном, от которого, согласно полученному приказанию, ее разбудила на рассвете г-жа Клотильда, спавшая не больше своей хозяйки.

К восьми часам графиня уже закончила свой туалет; она надела изящное шелковое платье и шляпу, отделанную с большим вкусом.

Обутая, как подобало знатной даме и вместе с тем красивой женщине, налепив себе мушку около левого глаза, она послала за ручной тележкой на стоянку этих экипажей, то есть на улицу Капустного Моста.

Графиня предпочла бы нанять портшез, но за ним надо было посылать слишком далеко.

Тележка, которую вез здоровенный овернец, должна была доставить графиню на Королевскую площадь, где под аркадами южной стороны, в первом этаже старинного заброшенного дома жил метр Фенгре, драпировщик и обойщик, державший подержанную и новую мебель для продажи и сдачи внаем.

Овернец быстро доставил свою клиентку с улицы Сен-Клод на Королевскую площадь.

Через десять минут после выхода из дома графиня уже высадилась у складов метра Фенгре, где мы ее вскоре увидим занятой разглядыванием и выбором мебели в обширном, напоминавшем музей помещении, которое мы постараемся описать в общих чертах.

Пусть читатель вообразит себе каретный сарай длиной приблизительно в пятьдесят футов, шириной в тридцать и высотой в семнадцать; на стенах выставлены обои времен Генриха IV и Людовика XIII; с потолка, едва заметного из-за множества подвешенных к нему предметов, свисали люстры с жирандолями XVII столетия рядом с чучелами ящериц, церковными лампадами и летучими рыбами.

На полу лежали груды ковров и дорожек, стояла всевозможная мебель с витыми колонками и четырехугольными ножками; резные буфеты из дуба; времен Людовика XV консоли на золоченых подставках; диваны, обитые розовым дама́ или утрехтским бархатом; кровати, широкие кожаные кресла, какие любил Сюлли; шкафы из черного дерева с выпуклыми панно и медными багетами; столы Буля со столешницами из эмали или фарфора; доски для игры в триктрак; туалетные столики, снабженные всем необходимым; комоды с инкрустациями в виде музыкальных инструментов или цветов.

Кровати из розового дерева или дуба, на постаментах или с балдахинами, занавеси всех родов, всевозможных рисунков и материй — все это перемешивалось, сливалось и перепутывалось в полумраке помещения. Здесь были клавесины, спинеты, арфы; систры на столике; чучело собаки Мальборо с глазами из эмали; белье всякого рода; платья, висевшие рядом с бархатными мужскими костюмами; рукоятки стальные, серебряные, перламутровые; факелы, портреты предков, гризайли, гравюры в рамках и всевозможные подражания Верне (он был тогда в моде), тому Верне, которому королева говорила так остроумно и мило:

— Решительно, господин Верне, во Франции только вы один можете делать дождь и хорошую погоду.

XIV

МЕТР ФЕНГРЕ

Вот что прельщало взоры и воображение людей с ограниченными средствами, посещавших склады метра Ферне на Королевской площади. Все это, как добросовестно значилось на вывеске, был не новый товар, но в общей массе вещи казались ценными и представляли собой богатый выбор, которым мог бы удовлетвориться самый капризный покупатель. Госпожа де Ламотт, обозревая все эти богатства, только теперь заметила, чего ей не хватало на улице Сен-Клод. Ей не хватало гостиной, чтобы разместить там диван, кресла и кушетку; столовой, чтобы поставить буфет, шкафчики и поставцы; будуара, чтобы украсить его ситцевыми драпри, столиками и экранами. Наконец, а это прежде всего, имей она гостиную, столовую и будуар, ей недоставало денег, чтобы купить мебель и поставить ее в новом помещении.

Но с парижскими мебельными торговцами во все времена одинаково легко можно было войти в соглашение, и нам никогда не приходилось слышать, чтобы молодая и красивая женщина умерла у порога двери, которую она не смогла бы заставить открыться перед ней.

В Париже берут напрокат то, что не могут купить, и обитатели меблированных квартир даже пустили в ход поговорку: «Видеть — значит иметь».

Госпожа де Ламотт, надеясь взять мебель напрокат, наметила себе гарнитур, обитый шелком цвета желтого лютика и понравившийся ей с первого взгляда. Она была брюнетка.

Но эта обстановка из десяти вещей не могла поместиться в ее квартире на пятом этаже на улице Сен-Клод.

Чтобы помочь этой беде, надо было снять квартиру на четвертом этаже, состоявшую из передней, столовой, маленькой гостиной и спальни.

Таким образом, графиня могла принимать на четвертом этаже щедроты кардиналов, а на пятом — помощь от благотворительных обществ, то есть среди великолепия брать милостыню людей, занимающихся благотворительностью из тщеславия, и среди бедной обстановки — дары тех людей, которые одержимы предрассудком не помогать тем, кто не нуждается.

Приняв такое решение, графиня устремила свои взоры в самую темную часть склада, туда, где были собраны более роскошные предметы: хрусталь, позолота, зеркала. Она увидела там физиономию типичного парижского буржуа, который, сняв шапку, стоял с нетерпеливым видом и слегка насмешливой улыбкой; сомкнув концы указательных пальцев, он вертел на них ключ.

Этот почтенный надсмотрщик над случайной мебелью был не кто иной, как сам г-н Фенгре, которому его приказчики доложили о прибытии в ручной тележке красивой дамы.

Этих самых приказчиков можно было видеть во дворе, одетых в короткое и узкое платье из грубого сукна и камлота, с видневшимися из-под продранных чулок худыми икрами. Они были заняты подновлением менее старой мебели при помощи более старой, то есть, выражаясь определеннее, они вспарывали обивку старых диванов, кресел и других предметов меблировки и вытаскивали из них волос и перо, которые должны были пойти на набивку их преемников.

Один расчесывал волос, щедро прибавлял к нему пакли и набивал ими другую мебель.

Другой мыл более сохранившиеся кресла.

Третий натирал вычищенные материи ароматичным мылом.

И при помощи этих уже бывших в употреблении составных частей они выпускали из своих рук ту прекрасную мебель, что можно купить лишь по случаю и которою любовалась теперь г-жа де Ламотт.

Господин Фенгре, заметив, что покупательница может увидеть все операции его служащих и не так благосклонно оценить товар, как того требовали интересы хозяина, закрыл стеклянную дверь во двор под предлогом, что даме может попасть в глаза пыль.

— Чем я могу, госпожа… — начал он.

— Графиня де Ламотт-Валуа, — небрежно подсказала ему Жанна.

Услышав этот звонкий титул, г-н Фенгре немедленно разнял пальцы, положил ключ в карман и подошел поближе.

— О, — сказал он, — здесь для вас, сударыня, нет ничего подходящего. У меня есть новая, прекрасная, чудесная мебель. Госпожа графиня не должна думать, что у дома Фенгре нет такой же роскошной мебели, как у придворного мебельщика, только потому, что наш находится на Королевской площади. Оставьте все это, сударыня, и перейдемте в другой склад.

Жанна покраснела.

Все, что она до сих пор видела, казалось ей очень хорошим, настолько хорошим, что она даже не надеялась приобрести что-либо из виденного.

Хотя ей, вне всякого сомнения, было приятно, что г-н Фенгре сразу составил себе о ней такое благоприятное мнение, но вместе с тем ее страшила мысль, как бы оно не оказалось чересчур лестным для нее. Она кляла свое тщеславие и пожалела, что не выдала себя за скромную буржуазку.

Но ловкий человек умеет при случае с выгодой выпутаться из затруднительного положения.

— Только не показывайте новой мебели, сударь, — сказала она, — мне ее не нужно.

— Вероятно, госпоже графине нужно обставить какую-нибудь квартиру для друзей?

— Вот именно, квартиру для друзей. И вы понимаете, что для этой цели…

— Конечно. Прошу вас выбирать, — отвечал Фенгре с обычным у парижских торговцев хитрым выражением, не видя никакой обиды для своего самолюбия в том, чтобы продавать по преимуществу старый товар, если есть возможность нажить на нем так же, как на новом.

— Вот, например, эта мебель золотистого оттенка, — сказала графиня.

— О, здесь всего десять предметов, сударыня.

— Комната не очень велика, — заметила графиня.

— Мебель совершенно новая, как вы видите.

— Новая… для подержанной.

— Конечно, — со смехом сказал г-н Фенгре, — но, какова она ни есть, она стоит восемьсот ливров.

Эта цена заставила графиню вздрогнуть. Как сознаться, что особа из дома Валуа может довольствоваться случайной мебелью, но не в состоянии заплатить за нее восемьсот ливров?

Она решила прикинуться обиженной.

— Да никто не говорит вам про покупку. Откуда вы взяли, что я стану покупать это старье? Я хочу взять ее внаем, да и то…

Фенгре сделал гримасу, так как клиентка постепенно все более теряла в его глазах. Дело шло не о покупке новой или хотя бы подержанной мебели, а о прокате.

— Вы желали бы взять всю эту золотистую мебель? — сказал он. — На год?

— Нет, на месяц. Мне надо устроить одного приезжего из провинции.

— Это будет стоить сто ливров в месяц, — сказал метр Фенгре.

— Вы, вероятно, шутите, сударь? Ведь при таких условиях эта мебель была бы оплачена мной через восемь месяцев.

— Не спорю, госпожа графиня.

— Так что же?

— Если бы она была куплена вами, то не была бы уже моей и, следовательно, мне не надо было беспокоиться об ее подновлении и ремонте… А все это чего-нибудь стоит.

Госпожа де Ламотт принялась соображать.

«Сто ливров в месяц, — сказала она себе, — это дорого… Но сообразим: или эта мебель через месяц окажется для меня слишком дорогой, и тогда я возвращу ее, не уронив себя во мнении мебельщика, или же через месяц я буду в состоянии заказать себе новую мебель. Я рассчитывала истратить от пятисот до шестисот ливров; но сделаем это на широкую ногу и истратим сто экю».

— Я беру эту золотистую мебель для гостиной с такими же занавесями, — сказала она вслух.

— Хорошо, сударыня.

— А ковры?

— Вот они.

— А что вы мне дадите для другой комнаты?

— Эти зеленые банкетки, дубовую вешалку, этот стол с витыми ножками и зеленые занавеси дама́…

— Хорошо. А в спальню?

— Широкую прекрасную кровать с богатыми подушками и стеганым бархатным вышитым одеялом — розовым с серебром, голубые занавеси и каминный прибор, похожий на готический, но с богатой позолотой.

— А туалет?

— Отделанный малинскими кружевами. Взгляните на них, сударыня. Комод с изящными наборными украшениями, такую же шифоньерку, штофную софу, такие же стулья, изящный каминный прибор из спальни госпожи де Помпадур в Шуази.

— И за какую цену все это?

— В месяц?

— Да.

— Четыреста ливров.

— Ну же, господин Фенгре, не принимайте меня за гризетку, прошу вас. Таких людей, как я, нечего запугивать цифрами. Сообразите, пожалуйста, что четыреста ливров в месяц составляют четыре тысячи восемьсот ливров в год, а за эту сумму я могу иметь целый меблированный особняк.

Господин Фенгре почесал за ухом.

— Вы меня хотите отвадить от посещений Королевской площади, — продолжала графиня.

— Я был бы в отчаянии от этого, сударыня.

— Так докажите это. Я хочу дать за всю эту обстановку не более ста экю.

Жанна произнесла эти последние слова с таким апломбом, что у торговца явились надежды насчет будущего.

— Хорошо, сударыня, — сказал он.

— Но с одним условием, метр Фенгре.

— С каким, сударыня?

— Что все будет доставлено и устроено в том помещении, которое я вам укажу, сегодня же к трем часам.

— Теперь десять часов, сударыня; подумайте, бьет десять часов.

— Да или нет?

— А куда надо доставить мебель, сударыня?

— На улицу Сен-Клод, в Маре.

— Это совсем близко отсюда?

— В двух шагах.

Мебельщик открыл дверь во двор и закричал: «Сильвен! Ландри! Реми!» Трое подмастерьев вбежали в восторге, что имеют предлог прервать работу и взглянуть на красивую даму.

— Скорее, господа, носилки и тачки. Реми, вы возьмете эту золотистую мебель. Сильвен, укладывайте в тележку прихожую, а вы, как более аккуратный, возьмите спальню. Позвольте получить с вас деньги, сударыня, и я подпишу счет.

— Вот шесть двойных луидоров, — сказала графиня, — и один простой луидор, дайте мне сдачу.

— Вот два экю по шести ливров, сударыня.

— Из которых я дам одно экю этим господам, если дело будет хорошо сделано, — отвечала графиня.

И, дав свой адрес, она села в свою ручную тележку.

Через час она сняла квартиру на четвертом этаже, и не прошло двух часов, как в гостиной, прихожей и спальне рабочие уже обивали стены, расставляли мебель и вешали гардины.

Экю в шесть ливров было заработано г-ми Ландри, Реми и Сильвеном за десять минут до назначенного срока.

Квартира совершенно преобразилась, окна были вымыты, и в каминах разведен огонь, а Жанна принялась за свой туалет и два часа вкушала блаженство, ступая по мягкому ковру, греясь в тепле комнаты, все стены которой были обиты стеганой материей, и вдыхая аромат нескольких левкоев, которые радостно купали свои стебли в японских вазах, впитывали своими чашечками комнатное тепло.

Метр Фенгре не забыл золоченые бра со свечами по обеим сторонам зеркал, и стеклянные подвески их при зажженных свечах отливали всеми цветами радуги.

Огонь, цветы, восковые свечи, благоухающие розы — Жанна ничего не пожалела для украшения рая, предназначаемого его высокопреосвященству. Она даже позаботилась о том, чтобы кокетливо приотворенная дверь спальни позволяла видеть яркий огонь, бросавший красный отблеск на ножки кресел, на кровать, на каминный прибор г-жи де Помпадур и на две головы химер, на которые маркиза ставила когда-то свою прелестную ножку.

Кокетливые приготовления Жанны не ограничились этим.

Если благодаря огню убранство комнаты казалось таинственным, если духи говорили о присутствии женщины, то в наружности самой женщины все говорило о благородстве происхождения, все дышало красотой и умом, достойными внимания его высокопреосвященства.

Жанна занялась своим туалетом с таким старанием, что находившийся в отсутствии муж ее, г-н де Ламотт, мог бы потребовать от нее отчета. Женщина оказалась достойной помещения и обстановки, взятой напрокат у метра Фенгре.

После обеда, намеренно легкого, чтобы сохранить присутствие духа и интересную бледность, Жанна уселась у камина спальни в глубокое кресло.

С книгой в руке, поставив ножку в домашней туфельке на табурет, она стала ждать, прислушиваясь одновременно и к движению часового маятника, и к отдаленному стуку карет, редко нарушавших тишину пустынных улиц квартала Маре.

Она ждала. Часы пробили девять, десять, одиннадцать часов; никто не явился — ни в экипаже, ни пешком.

Одиннадцать часов! А между тем, это был излюбленный час светских прелатов, ибо, почувствовав после ужина в предместье потребность оказать кому-нибудь милосердие, они знают, что достаточно проехать всего несколько шагов до улицы Сен-Клод, и можно будет поздравить себя с уменьем быть человеколюбивыми и благочестивыми, да еще такой дешевой ценой.

Мрачно пробило полночь на часах церкви Жен-мироносиц.

Ни прелата, ни кареты… Свечи начинали оплывать и гаснуть, и на золоченые подсвечники стал стекать тонкими струйками расплавленный воск.

Огонь догорал, угли потемнели и обратились в золу. В обеих комнатах была африканская жара.

Старая служанка, принарядившаяся для гостя, ворчала про себя, жалея, что напрасно надела чепчик с лентами, которые, когда она опускала голову, задремав перед свечкой в передней, всякий раз сохраняли неприятные следы лобзаний огня или дерзких прикосновений расплавленного воска.

В половине первого Жанна в бешенстве встала со своего кресла, которое она за этот вечер покидала не менее ста раз, чтобы открыть окно и окинуть взглядом улицу.

Глубокий покой царил во всем квартале, точно во времена, предшествовавшие мирозданию.

Она велела раздеть себя, отказалась от ужина и отпустила старуху, надоедавшую ей своими вопросами.

И оставшись одна, окруженная шелковыми материями и занавесями, лежа в мягкой постели, она спала не лучше, чем накануне, когда надежда рождала у нее беззаботность.

Тем не менее, ворочаясь на своей постели и всеми силами воли стараясь не падать духом от своей неудачи, Жанна наконец нашла для кардинала извинение.

Во-первых, он в качестве кардинала и великого раздавателя милостыни завален тысячью беспокойных дел, которые, без сомнения, важнее, чем визит на улицу Сен-Клод.

Во-вторых, извинение заключалось в том, что он не знал этой маленькой графини де Валуа. И это извинение было очень утешительно для Жанны. О, конечно, она не так бы легко утешилась, если бы г-н де Роган не сдержал своего слова после первого визита.

Эта причина, придуманная ею, требовала проверки, чтобы признать ее справедливой.

Жанна не вытерпела; она вскочила с кровати в своем белом пеньюаре, зажгла свечи от огонька ночника и долго рассматривала себя в зеркале.

После тщательного осмотра она улыбнулась, задула свечи и легла.

Извинение было придумано хорошее.

XV

КАРДИНАЛ ДЕ РОГАН

На другой день Жанна, не теряя надежды, снова начала приводить в порядок комнаты и свою особу.

Зеркало сказало ей, что г-н де Роган приедет, если только он что-нибудь слышал о ней.

Пробило семь часов и огонь в камине гостиной сильно пылал, когда по улице Сен-Клод простучали колеса кареты.

Нетерпение еще не успело охватить Жанну, и она пока ни разу не подбегала к окну.

Из кареты вышел мужчина в теплом рединготе. Как только входная дверь захлопнулась за ним, карета отъехала на маленькую соседнюю улицу, где должна была ожидать своего хозяина.

Вскоре раздался звонок и сердце г-жи де Ламотт забилось так сильно, что она могла слышать его удары. Но, стыдясь поддаваться неразумному волнению, Жанна приказала сердцу успокоиться, поспешно бросила начатое вышивание на стол, поставила ноты новой арии на пюпитр клавесина и положила газету на угол каминной доски.

Через несколько секунд г-жа Клотильда пришла доложить графине об «особе, которая писала ей позавчера».

— Просите войти, — отвечала Жанна.

Легкие шаги, скрипучая обувь, красивый господин с высоко поднятой головой, одетый в бархат и шелк и казавшийся чуть не десяти локтей роста в этой маленькой комнате, — вот что подметила Жанна, встав навстречу гостю. Ее неприятно поразило, что «особа» желала сохранять инкогнито, и она решила воспользоваться своим преимуществом женщины, все обдумавшей.

— С кем я имею честь говорить? — спросила она с легким реверансом, скорее подходившим к роли покровительницы, чем покровительствуемой.

Принц оглянулся на дверь гостиной, за которой скрылась старуха.

— Я кардинал де Роган, — ответил он.

На это г-жа де Ламотт, притворившись смущенной и изобразив глубочайшее смирение, отвечала реверансом, каким приветствуют королей.

Затем она пододвинула ему кресло и, вместо того чтобы самой опуститься на стул, как того требовал этикет, села в широкое кресло.

Кардинал, видя, что и ему предоставляют расположиться поудобнее, кинул свою шляпу на стол и посмотрел прямо в лицо Жанне, которая в свою очередь глядела на него.

— Итак, это правда, мадемуазель?.. — начал он.

— Я замужем, — прервала его Жанна.

— Простите… я забыл. Итак, это правда, сударыня?

— Моего мужа зовут граф де Ламотт, монсеньер.

— Да, да. Он из жандармов короля или королевы?

— Да, монсеньер.

— А вы, сударыня, рожденная Валуа?

— Да, Валуа, монсеньер.

— Громкое имя! — сказал кардинал, кладя ногу на ногу. — Редкое имя, вымершее!

Жанна угадала сомнение кардинала.

— Вымершее? Нет, монсеньер, — сказала она, — раз я ношу его и раз у меня есть брат, барон де Валуа.

— Признанный?

— Ему нет надобности быть признанным, монсеньер… Мой брат может быть бедным или богатым, но все же он остается тем, кем он родился, то есть бароном де Валуа.

— Сударыня, расскажите мне вашу генеалогию, прошу вас. Вы заинтересовали меня: я люблю геральдику.

Жанна просто и небрежно рассказала ему то, что уже известно читателю.

Кардинал слушал и смотрел.

Он не старался скрыть своих впечатлений. К чему? Он не верил в знатность происхождения Жанны; он видел, что она красива и бедна. Он смотрел: этого было достаточно.

Жанна, от которой ничто не ускользнуло, угадала насколько невысокого мнения о ней был ее будущий покровитель.

— Так что, — начал беззаботным тоном г-н де Роган, — вы были действительно очень несчастливы?

— Я не жалуюсь, монсеньер.

— Действительно, я теперь вижу, что молва значительно преувеличила стесненность ваших обстоятельств.

Она бросила взгляд вокруг себя.

— Это помещение удобно и мило обставлено.

— Может быть, для гризетки, — резко отвечала Жанна, горевшая нетерпением скорее перейти к делу, — да, монсеньер.

Кардинал сделал движение.

— Как, — спросил он, — вы называете это обстановкой, годной для гризетки?

— Я не думаю, монсеньер, — сказала она, — чтобы вы могли назвать ее обстановкой, достойной принцессы.

— А вы и есть принцесса, — сказал кардинал с той неуловимой иронией, которую умеют, не делая их оскорбительными, придавать своим словам только очень умные или очень знатные люди.

— Я рожденная Валуа, монсеньер, так же как вы — Роган. Вот все, что я знаю, — произнесла Жанна.

Эти слова были сказаны с таким кротким величием несчастья, возмущенного несправедливостью, с таким величием женщины, которая считает, что о ней неверно судят, и они дышали таким достоинством и прелестью, что принц не почувствовал себя оскорбленным, а мужчина был тронут.

— Сударыня, — начал он, — я забыл про то, что моим первым словом должно было бы быть извинение. Я вам написал, что буду у вас, но вчера я был занят в Версале по случаю приема господина де Сюфрена. Поэтому мне пришлось отказаться от удовольствия посетить вас.

— Монсеньер, вы делаете мне и без того много чести тем, что вспомнили обо мне сегодня, и граф де Ламотт, мой муж, будет еще более сожалеть об изгнании, в котором его держит нужда и которое помешало ему лицезреть такую высокую особу.

Упоминание о муже привлекло внимание кардинала.

— Вы живете одна, сударыня? — спросил он.

— Совершенно одна, монсеньер.

— Это прекрасно для молодой и красивой женщины.

— Это вполне естественно, монсеньер, для женщины, которая была бы не на своем месте во всяком обществе, кроме того, из которого она изгнана из-за своей бедности.

Кардинал помолчал.

— По-видимому, — продолжал он, — люди, сведущие в генеалогии, не отрицают подлинности вашего знатного происхождения?

— А зачем мне это? — спросила презрительно Жанна, отодвигая грациозным жестом маленькие напудренные локоны с висков.

Кардинал подвинул ближе свое кресло, как бы желая погреть ноги у огня.

— Сударыня, — сказал он, — я желал бы — и, как видите, проявил это желание — знать, чем я могу быть вам полезен.

— Ничем, монсеньер.

— Как ничем?

— Ваше высокопреосвященство оказали мне, без сомнения, большую честь…

— Будем говорить откровенно.

— Я не могу быть более откровенной, чем в настоящую минуту, монсеньер.

— Вы жаловались только что, — сказал кардинал, бросая вокруг себя взгляд и как бы желая этим напомнить Жанне ее слова про обстановку гризетки.

— Да, конечно, я жаловалась.

— Но в таком случае, сударыня?..

— Ваше высокопреосвященство хочет подать мне милостыню, по-видимому?

— О сударыня!

— А что же другое? Я, правда, брала милостыню, но больше не буду принимать ее.

— Что это значит?

— Монсеньер, я терпела за последнее время слишком много унижений и долее не могу выносить этого.

— Сударыня, вы избрали не те слова. Несчастье не позорит человека…

— Даже если он носит такое имя, как я? Послушайте, господин де Роган, стали бы вы просить милостыню?

— Речь не обо мне, — отвечал кардинал со смущением, к которому примешивалась некоторая доля высокомерия.

— Монсеньер, я знаю, только два способа просить милостыню: в карете или на церковной паперти; в золоте и бархате или в лохмотьях. Несколько минут тому назад я не надеялась на честь видеть вас у себя и считала себя забытой.

— А, вы знали, что вам писал я? — спросил кардинал.

— Разве я не видела вашего герба на печати письма, которое вы сделали мне честь прислать?

— А между тем вы сделали вид, что не знаете меня.

— Потому что вы не пожелали оказать мне честь услышать ваше имя, велев доложить о себе инкогнито.

— Что ж, эта гордость мне нравится, — поспешил сказать кардинал, с любезным вниманием созерцая оживленные глаза и надменное выражение лица Жанны.

— Итак, я говорила, — продолжала она, — что еще до вашего прихода приняла решение сбросить этот жалкий плащ, прикрывающий мою бедность и оскудение моего имени, и идти в лохмотьях, как пристало настоящей нищей, вымаливать себе кусок хлеба не у тщеславия, а у сострадания прохожих.

— Вы ведь, надеюсь, не совершенно без средств, сударыня?

Жанна не ответила.

— У вас есть какая-нибудь земля, хотя бы и заложенная? Фамильные драгоценности? Вот эта, например?

И он показал пальцем на коробочку, которую вертели белые и изящные пальчики молодой женщины.

— Эта? — переспросила она.

— Честное слово, эта коробочка очень оригинальна. Вы позволите? А, портрет! — продолжал он с удивлением, взяв коробочку в руки.

— Вам известен оригинал этого портрета? — спросила Жанна.

— Это Мария Терезия.

— Мария Терезия?

— Да, австрийская императрица.

— Неужели? — воскликнула Жанна. — Вы полагаете, монсеньер?

Кардинал между тем с еще большим вниманием принялся рассматривать коробочку.

— Откуда это у вас? — спросил он.

— От одной дамы, что была у меня позавчера.

— У вас?

— У меня.

— От одной дамы?

И кардинал снова принялся внимательно разглядывать коробочку.

— Я ошибаюсь, монсеньер, — продолжала графиня, — у меня были две дамы.

— И одна из них дала вам эту коробочку? — недоверчиво спросил кардинал.

— Нет, она мне не давала ее.

— Каким же образом она очутилась у вас в руках?

— Эта дама забыла ее у меня.

Кардинал задумался так глубоко, что заинтриговал этим графиню де Валуа, которая подумала, что ей следует быть настороже.

— А как зовут эту даму? — спросил кардинал, подняв голову и глядя внимательно на графиню. — Вы извините меня, надеюсь, за этот вопрос, — продолжал он, — я сам стыжусь его, так как, кажется, играю роль судьи…

— Действительно, монсеньер, — сказала г-жа де Ламотт, — ваш вопрос странен.

— Нескромен, может быть, но не странен…

— Странен, я повторяю это. Если бы я знала, кто эта дама, оставившая у меня бонбоньерку…

— Так что же?

— Я отослала бы ей ее обратно. Она, наверное, дорожит ею, и я не хотела бы заставить ее поплатиться двумя сутками беспокойства за ее любезное посещение.

— Итак, вы не знаете ее?

— Нет, я знаю только, что она стоит во главе какого-то благотворительного общества.

— В Париже?

— Нет, в Версале.

— В Версале? Она стоит во главе благотворительного общества?

— Монсеньер, я принимаю у себя женщин, которые не унижают бедняков, оказывая им помощь, а эта дама, которую какие-то сострадательные люди познакомили с моим положением, оставила, уходя, сто луидоров на камине.

— Сто луидоров? — с удивлением воскликнул кардинал и тотчас продолжал, поняв, что может оскорбить своим восклицанием Жанну, которая сделала быстрое движение при этих словах: — Простите, сударыня, я нисколько не удивляюсь, что вам дали такую сумму. Напротив, вы заслуживаете всяческого сочувствия со стороны тех, кто занимается благотворительностью, а ваше происхождение обязывает их помочь вам. Меня удивляет только, что речь идет о благотворительнице: эти дамы обыкновенно оказывают менее значительную помощь. Могли бы вы описать мне наружность той, что посетила вас, графиня?

— С трудом, монсеньер, — отвечала Жанна, желая разжечь любопытство собеседника.

— Как с трудом? Ведь она была у вас?

— Да. Но эта дама, вероятно не желая быть узнанной, прятала свое лицо под широким капюшоном и куталась в меха. Однако…

Графиня сделала вид, что припоминает.

— Однако? — повторил кардинал.

— Мне показалось… Но я ничего не утверждаю, монсеньер.

— Что вам показалось?

— Мне показалось, что я видела синие глаза.

— А рот?

— Маленький, но с довольно полными губами, особенно с нижней.

— Она высокого или среднего роста?

— Среднего.

— Какие руки?

— Безупречной формы.

— Шея?

— Длинная и тонкая.

— Выражение лица?

— Строгое и благородное.

— Произношение?

— С некоторым акцентом. Но вы, может быть, знаете эту даму, монсеньер?

— Откуда же мне знать ее, госпожа графиня? — с живостью спросил прелат.

— Я заключаю это по вашим вопросам, монсеньер. Быть может, вами руководит также чувство симпатии, связывающее между собой тех, кто занимается благотворительностью.

— Нет, сударыня, я не знаю ее.

— Но, монсеньер, нет ли у вас каких-то подозрений?

— Откуда же?

— Внушенных вам, например, этим портретом?

— А, — быстро ответил кардинал, опасаясь, не выдал ли он свои подозрения, — да, конечно, этот портрет…

— Этот портрет, монсеньер?

— … мне представляется портретом…

— … императрицы Марии Терезии, не правда ли?

— Думаю, что да.

— И вы полагаете?

— Я полагаю, что у вас была какая-нибудь немецкая дама, одна из тех, например, которые основали общество помощи бедным…

— В Версале?

— Да, в Версале, сударыня.

И кардинал замолчал.

Но было очевидно, что сомнения не оставили его и что присутствие этой коробочки в доме графини лишь усилило его недоверие.

Между тем, хотя от Жанны не ускользнуло, что у принца зародилась какая-то явно невыгодная для нее мысль, она никак не могла объяснить причину ее появления. А г-н де Роган начал подозревать, что графиня заманивает его в ловушку.

Действительно, интерес, проявляемый кардиналом ко всему, что делала королева, легко мог стать известным; такие слухи ходили при дворе и не были тайной, а мы уже рассказывали, с каким тщанием враги де Рогана старались поддержать враждебность между королевой и ее великим раздавателем милостыни.

Портрет Марии Терезии, коробочка, которой королева обыкновенно пользовалась и которую кардинал видел сотни раз в ее руках, — как попало это в руки нищей Жанны?

Правда ли, что королева сама побывала в этом бедном жилище?

И если да, то узнала ли ее Жанна? Не скрывала ли графиня для каких-нибудь целей оказанную ей честь?

Прелата обуревали подозрения, которые зародились в нем еще накануне. Имя Валуа и без того заставило его быть настороже, а теперь оказывалось, что речь шла не о бедной женщине, но о принцессе, поддерживаемой королевой, которая лично являлась к ней, чтобы оказать ей благодеяние.

Но была ли Мария Антуанетта до такой степени добра?

Тем временем Жанна, не спускавшая с кардинала глаз и читавшая на его лице все его сомнения, переживала нравственную пытку. Действительно, для человека, имеющего какую-нибудь заднюю мысль, настоящая пытка — видеть недоверие тех, кого он желал бы убедить в своей правдивости.

Молчание становилось затруднительным для обоих; кардинал прервал его первый:

— А заметили ли вы даму, сопровождавшую вашу благотворительницу? Можете ли вы описать ее?

— О, ее-то я очень хорошо разглядела, — отвечала графиня, — она высокого роста, красивая, решительного вида, с прекрасным цветом лица, с пышными формами.

— Другая дама называла ее по имени?

— Назвала один раз, но именем, данным при крещении.

— Каким же?

— Андре.

— Андре! — вздрогнув, повторил кардинал.

Это движение не ускользнуло от внимания графини де Ламотт.

Кардинал теперь все понял, и имя Андре рассеяло все его сомнения.

Действительно, всем было известно, что позавчера королева ездила в Париж с мадемуазель де Таверне. Слухи о позднем возвращении, о запертых дверях и супружеской ссоре между королем и королевой носились в Версале.

Кардинал вздохнул с облегчением.

На улице Сен-Клод не было ни ловушки, ни заговора. Госпожа де Ламотт показалась ему прекрасной и чистой, как ангел. Но надо было подвергнуть ее еще одному испытанию. Принц недаром был дипломатом.

— Графиня, — сказал он, — меня, сознаюсь, больше всего удивляет одно обстоятельство.

— Какое, монсеньер?

— Что вы, при вашем титуле и имени, не обратились к королю.

— К королю?

— Да.

— Но, монсеньер, я обращалась к королю с двадцатью ходатайствами, с двадцатью прошениями.

— И без успеха?

— Без всякого.

— Но, помимо короля, все принцы королевского дома откликнулись бы на ваши обращения. Например, господин герцог Орлеанский, который очень добр и любит иногда делать то, чего не делает король.

— Я обращалась и к его высочеству герцогу Орлеанскому, монсеньер, но безуспешно.

— Безуспешно! Это меня удивляет.

— Что же делать! Если человек беден и не имеет рекомендации, то его прошения обыкновенно не идут дальше передней принцев.

— Зато есть еще монсеньер граф д’Артуа. Люди, любящие пожить весело, иногда способны на такие хорошие поступки, каких не дождешься и от благотворителей.

— Монсеньер граф д’Артуа поступил так же, как и его высочество герцог Орлеанский и его величество французский король.

— Но ведь есть еще принцессы, тетки короля. О графиня, или я сильно ошибаюсь, или они должны были дать вам благоприятный ответ.

— Нет, монсеньер.

— Я не могу поверить, чтобы и мадам Елизавета, сестра короля, была так бесчувственна.

— Вы правы, монсеньер. Ее королевское высочество, получив мое прошение, обещала принять меня; но не знаю почему, приняв моего мужа, она, несмотря на все мои дальнейшие попытки, не пожелала дать мне более никаких известий о себе.

— Это, действительно, странно! — воскликнул кардинал.

И тотчас же продолжал, будто бы у него только что мелькнула эта мысль в голове:

— Но, Боже мой, мы забыли…

— О ком?

— О той особе, к которой вы должны были обратиться прежде всего.

— К кому же я должна была обратиться?

— К той, которая раздает милости и никому не отказывает в заслуженной помощи: к королеве.

— К королеве?

— Да, к королеве. Вы видели ее?

— Никогда, — с невозмутимой ясностью отвечала Жанна.

— Как, вы не подавали прошения королеве?

— Нет.

— Не пытались добиться аудиенции у ее величества?

— Пыталась, но неудачно.

— Но вы, по крайней мере, старались становиться на ее пути, чтобы она обратила на вас внимание и допустила ко двору? Это было бы недурное средство.

— Я никогда не прибегала к нему.

— Положительно, сударыня, вы говорите мне невероятные вещи!

— Нет, я и вправду была только два раза в Версале и видела там только двух лиц: доктора Луи, лечившего моего несчастного отца в больнице Отель-Дьё, и барона де Таверне, к которому имела рекомендацию.

— А что вам сказал господин де Таверне? Он имел полную возможность направить вас к королеве.

— Он сказал мне, что я действую очень неловко.

— Почему?

— Потому, что добиваюсь благосклонности короля на основании родства с ним. А это, естественно, не нравится его величеству, так как бедных родственников никто не любит.

— Это вполне в духе эгоистичного и грубого барона, — заметил принц.

Затем, вспомнив о посещении Андре, подумал про себя: «Как странно! Отец лишает надежды просительницу, а королева привозит к ней его дочь. Право, из этого противоречия что-нибудь да должно выйти».

— Клянусь честью дворянина, — продолжал он громко, — я поражен, услышав от просительницы, от женщины, принадлежащей к высшей знати, что она никогда не видела ни короля, ни королевы.

— Кроме как на портретах, — с улыбкой добавила Жанна.

— Ну, — воскликнул кардинал, вполне убежденный теперь в неведении и искренности графини, — я, если это понадобится, сам свезу вас в Версаль и сделаю так, чтобы его двери раскрылись перед вами!

— О монсеньер, вы безгранично добры! — благодарила, не помня себя от радости, графиня.

Кардинал подвинулся к ней ближе.

— Не может быть, — продолжал он, чтобы ваша судьба в скором времени не заинтересовала общество.

— Ах, монсеньер, — сказала Жанна, очаровательно вздохнув, — вы серьезно так думаете?

— О да, вполне.

— Мне кажется, что вы мне льстите, монсеньер.

И она пристально взглянула на него.

Действительно, эта неожиданная перемена не могла не удивить графиню, с которой кардинал десять минут назад обращался как истый принц — довольно небрежно.

Взгляд Жанны, умело направленный на кардинала, как стрела, пущенная из лука, затронул если не сердце кардинала, то его чувственность. В этом взгляде можно было прочесть огонь тщеславия или огонь желания: во всяком случае, огонь в нем был.

Господин де Роган хорошо знал женщин и должен был признаться, что редко видел более очаровательную особу.

«Ей-Богу, — подумал он, по-прежнему затаив заднюю мысль (без нее нельзя представить придворного, в котором всегда сидит дипломат), — право, было бы слишком удивительным, слишком необыкновенным счастьем, если бы я встретил честную женщину, кажущуюся по наружности обманщицей, и вместе с тем нищую, у которой при всей ее бедности есть могущественная покровительница».

— Монсеньер, — прервала его размышления сирена, — вы иногда впадаете в молчание, которое меня тревожит… Простите, что говорю вам это.

— Чем же оно тревожит вас, графиня? — спросил кардинал.

— Вот чем, монсеньер. Такой человек, как вы, бывает невежлив только с женщинами двух сортов.

— О, Боже мой! Что вы хотите сказать, графиня? Честное слово, вы пугаете меня.

— Да, — продолжала графиня, — с женщинами двух сортов… Я это сказала и повторяю снова.

— С какими же?

— С женщинами, которых они слишком любят или которых они недостаточно уважают.

— Графиня, графиня, вы заставляете меня краснеть. Я нарушил по отношению к вам правила вежливости?

— А вы не находите?

— Не говорите мне подобных вещей: это было бы ужасно!

— Действительно, монсеньер. Ведь вы не можете слишком любить меня, и вместе с тем, как мне кажется, я вам до сих пор не дала повода не уважать меня.

Кардинал взял Жанну за руку.

— О графиня, вы говорите так, как будто рассердились на меня.

— Нет, монсеньер, вы еще не заслужили моего гнева.

— И никогда не заслужу его, сударыня, начиная с этого дня, когда я имел удовольствия увидеть и узнать вас.

«А, мое зеркало, мое зеркало!» — подумала Жанна.

— И с этого дня, — продолжал кардинал, — моя забота уже не оставит вас.

— Монсеньер, — сказала графиня, не отнимая своей руки у кардинала, — не надо этого.

— Что вы хотите сказать?

— Не говорите мне про ваше покровительство.

— Боже меня сохрани употреблять это слово! Сударыня, оно унизило бы не вас, а меня.

— Итак, господин кардинал, допустим одну вещь, которая будет для меня крайне лестной…

— В таком случае, сударыня, допустим ее…

— Допустим, монсеньер, что вы были с простым визитом вежливости у госпожи де Ламотт-Валуа. И ничего больше.

— Но и не меньше, — отвечал галантный кардинал.

И, поднеся к губам руку Жанны, он запечатлел на ней довольно долгий поцелуй.

Графиня отняла руку.

— О, это простая вежливость! — сказал кардинал с очевидным удовольствием, но сохраняя полную невозмутимость.

Жанна снова протянула ему руку, к которой прелат приложился на этот раз с вполне почтительным поцелуем.

— Вот это хорошо, монсеньер.

Кардинал поклонился.

— Знать, — продолжала графиня, — что я буду занимать хотя бы самое маленькое местечко в уме такого выдающегося и такого занятого человека, как вы, — вот что, клянусь вам, будет служить мне утешением в течение целого года.

— Одного года! Это очень мало… Будем надеяться, что и дольше, графиня.

— Что же, я не спорю с вами, господин кардинал, — с улыбкой отвечала она.

Обращение «господин кардинал» без титула было фамильярностью, которую г-жа де Ламотт допустила уже дважды. Прелат, очень щепетильный в этом отношении, в другое время был бы неприятно поражен этим; но теперь дело приняло такой оборот, что он не только не удивился, но даже был доволен таким свидетельством расположения.

— А, доверие! — воскликнул он, придвигаясь еще ближе. — Тем лучше, тем лучше.

— Да, я полна доверия, монсеньер, потому что я чувствую в вашем высокопреосвященстве…

— Вы только что называли меня «господин кардинал», графиня.

— Простите меня, монсеньер: я не знаю правил придворного этикета. Итак, я говорю, что полна доверия, ибо вы можете понять такой характер, как мой, отважный и дерзкий, и чистоту моего сердца. Невзирая на все испытания бедности, несмотря на борьбу, которую мне пришлось выдержать с моими подлыми врагами, ваше высокопреосвященство сумеет взять от меня, то есть выделить из моих слов только то, что достойно его. Ваше высокопреосвященство не откажет отнестись к остальному снисходительно.

— Итак, мы друзья, сударыня. Это подписано, подтверждено клятвой?

— Я очень хочу этого.

Кардинал встал и приблизился к г-же де Ламотт, но так как его руки были расставлены более широко, чем нужно было для произнесения клятвы, то графиня, проворная и гибкая, ускользнула от них.

— Дружба втроем! — сказала она с неподражаемым выражением насмешливости и невинности в голосе.

— Как втроем? — спросил кардинал.

— Конечно. Разве не существует где-то на белом свете бедного жандарма, изгнанника, которого зовут граф де Ламотт?

— О, графиня, вы обладаете чересчур хорошей памятью.

— Но ведь не могу же я не говорить вам о нем, раз вы сами этого не делаете.

— А вы знаете, почему я не говорю ничего о нем, графиня?

— Скажите.

— Потому, что он сам сумеет напомнить о себе: мужья себя не забывают, поверьте мне.

— А если он заговорит о себе?

— Тогда заговорят о вас и о нас с вами.

— Почему?

— Например, будут говорить, что господин граф де Ламотт нашел хорошим или дурным, что господин кардинал де Роган посещает три, четыре или пять раз в неделю госпожу де Ламотт на улице Сен-Клод.

— О, что вы говорите, господин кардинал! Три, четыре, пять раз в неделю?

— А иначе какая же это дружба, графиня? Я сказал: пять раз; я ошибся. Надо было бы сказать: шесть или семь раз, не считая двадцать девятое февраля.

Жанна засмеялась.

Кардинал заметил, что она в первый раз соблаговолила смеяться его шутке, и это польстило ему.

— Разве можно помешать людям говорить? — сказала она. — Вы знаете, что это невозможно.

— Нет, можно, — отвечал он.

— Каким же образом?

— О, очень простым. Хорошо это или нет, но меня в Париже знают.

— Конечно, хорошо, монсеньер.

— Но вас, увы, не знают.

— Так что же?

— Поставим вопрос несколько иначе.

— То есть как это?

— Если бы, например…

— Кончайте.

— Если бы вы сами выезжали из дома вместо меня?

— Чтобы я ездила в ваш особняк? Я, монсеньер?!

— Вы ведь поехали бы к министру?

— Министр не мужчина, монсеньер.

— Вы очаровательны. Ну, дело идет не о моем особняке. У меня есть дом.

— Домик для свиданий, скажите прямо.

— Нет, дом, принадлежащий исключительно вам.

— А, — воскликнула графиня, — принадлежащий мне! Где же это? Я не имела понятия о нем.

Кардинал, снова было усевшийся, поднялся.

— Завтра, в десять часов утра, вы получите адрес.

Графиня покраснела; кардинал галантно взял ее руку.

На этот раз поцелуй был одновременно и почтителен, и нежен, и смел.

Затем оба обменялись поклонами, в которых сказался остаток шутливой официальности, обещавшей близость в скором будущем.

— Посветите монсеньеру! — крикнула графиня.

Старуха явилась со свечой.

Прелат вышел.

«Ну, — подумала Жанна, — кажется, я сегодня сделала немалый шаг в свет».

«Ну-ну, — думал кардинал, садясь в карету, — я сделал два дела сразу. Эта женщина слишком умна, чтобы не обойти королеву, как обошла меня».

XVI

МЕСМЕР И СЕН-МАРТЕН

Было время, когда не занятый никакими делами и имевший много свободного времени Париж страстно интересовался вопросами, которые в наше время составляют монополию богачей, называемых бесполезными людьми, и ученых, называемых бездельниками.

В 1784 году, то есть в то время, о котором мы теперь ведем речь, модным вопросом, заслонившим собою все другие, вопросом, который носился в воздухе и поднимался во все мало-мальски высокие сферы общества, как испарения поднимаются к вершинам гор, была таинственная сила месмеризма. Открывшие ее ученые, не желая делать ее общедоступной с самого начала, окрестили ее именем человека, то есть дали ей аристократическое наименование вместо одного из тех научных греческих названий, при посредстве коих стыдливая скромность современных ученых делает популярными научные понятия.

Действительно, к чему было демократизировать науку в 1784 году? Разве народ, мнения которого его правители не спрашивали целых полтора века, считался за что-нибудь в государстве? Нет, народ был плодоносной землей, дававшей урожай; жатва была богатой, ее собирали. Но землевладельцем был король, а жнецом — дворянство.

Теперь все это изменилось… Франция напоминает песочные часы, отсчитывавшие века: они показывали в продолжение девяти веков время власти короля, но могущественная десница Божия повернула их, и они будут в продолжение многих веков показывать время власти народа.

Итак, в 1784 году имя какого-нибудь лица служила рекомендацией. Теперь же, наоборот, успех определяется именем какой-нибудь вещи.

Но оставим сегодня и взглянем на вчера.

По сравнению с вечностью что значит полувековой срок, истекший с тех пор? Это меньший промежуток времени, чем расстояние, отделяющее вчерашний день от сегодняшнего.

Доктор Месмер находился в Париже, как мы могли это узнать из слов самой Марии Антуанетты, просившей у короля позволения посетить его. Да будет же нам позволено сказать несколько слов о докторе Месмере, чье имя, сохранившееся в настоящее время в памяти лишь немногих его единомышленников, в ту эпоху, которую мы пытаемся описать, было у всех на устах.

Доктор Месмер привез с собой около 1777 года из Германии, страны туманных грез, науку, полную облаков и молний. При свете этих молний ученый видел только одни облака, образовывавшие над его головой темный свод, а простые смертные видели одни только молнии.

На ученом поприще Месмер выступил впервые в Германии с теорией о влиянии планет на людей. Он пытался доказать, что небесные тела при помощи силы, вызывающей их взаимное притяжение, оказывают известное воздействие на одушевленные тела и главным образом на нервную систему при посредстве тонких флюидов, наполняющих всю Вселенную. Но эта первая его теория была слишком отвлеченной. Чтобы понять ее, надо было быть знакомым с учением таких людей, как Галилей и Ньютон. Она была смесью астрономических данных с астрологическими фантазиями и не могла стать ни популярным, ни аристократическим учением. Для этого дворянству пришлось бы превратиться в ученую корпорацию. Месмер оставил свою первую теорию и увлекся учением о магнитах.

Магниты служили в то время предметом усердного изучения; их притягательная или отталкивающая сила сообщала минералам жизнь, несколько напоминавшую человеческую, наделяя их преобладающими в жизни человека страстями: любовью и ненавистью. Вследствие этого магнитам приписывали удивительную силу для излечения болезней. Месмер присоединил это действие магнита к своей первоначальной теории и стал ждать, что может выйти из этого соединения.

К несчастью, Месмер встретил при своем появлении в Вене соперника, который уже приобрел себе там имя. Этот соперник, по фамилии Галль, заявил, что Месмер заимствовал свою теорию у него. Тогда Месмер, человек изобретательный, объявил, что оставляет магниты, которые ему не нужны, и будет лечить уже не минеральным магнетизмом, а животным.

Это слово, произнесенное в качестве нового в науке, не означало тем не менее открытия: магнетизм, известный древним и игравший такую важную роль в египетских таинствах и в пророчествах греческих пифий, по преданиям, уцелел и в средние века. Собранные воедино, отдельные части этой науки использовались колдунами тринадцатого, четырнадцатого и пятнадцатого столетий. Многие из них были сожжены на кострах и умерли мучениками исповедоваемого ими странного культа.

Урбен Грандье был не кто иной, как магнетизер.

Месмер немало слышал про чудеса, которые производились посредством этой науки.

Джузеппе Бальзамо, герой одной из наших книг, оставил некоторый след своего пребывания в Германии и главным образом в Страсбуре; Месмер принялся собирать все данные, касающиеся этой науки, рассеянные и неуловимые, как огоньки, летающие по ночам над болотами. Он создал из них законченную теорию и цельную систему, которую назвал месмеризмом.

Добившись таких результатов, Месмер сообщил свою теорию Парижской академии наук, Лондонскому королевскому обществу и Берлинской академии. Два первых учреждения не потрудились даже ответить, а третье заявило ему, что он сумасшедший.

Месмер вспомнил тогда про греческого философа, отрицавшего движение и посрамленного в споре своим противником, который прошел перед ним несколько шагов. Он поехал во Францию, принял из рук доктора Шторка и окулиста Венцеля семнадцатилетнюю девушку, страдавшую болезнью печени и «темной водой», и через три месяца лечения больная выздоровела и прозрела.

Это исцеление убедило очень многих, и в том числе одного врача, по фамилии Делон: из противника он стал апостолом этого учения.

С этой минуты известность Месмера росла все больше и больше; Академия высказалась против новатора, а двор — за. Министерство вступило с Месмером в переговоры, убеждая его обогатить человечество, опубликовав изложение своей доктрины. Доктор запросил слишком дорого. Стали торговаться, и г-н де Бретейль предложил ему от имени короля пожизненную пенсию в двадцать тысяч ливров и десять тысяч ливров жалованья за подготовку трех лиц, выбранных правительством, к практическому применению его учения.

Но Месмер, возмущенный такой скупостью короля, отказался от предложения и уехал в Спа, на воды, с несколькими больными.

Но тут он получил неожиданный удар. Делон, его ученик, обладатель знаменитого секрета, который Месмер отказался продать за тридцать тысяч ливров в год, открыл у себя общедоступный курс лечения месмеризмом.

Месмер, узнав эту печальную весть, стал возмущаться, что его обокрали, обманули, и чуть не лишился рассудка. Тогда одному из его больных, г-ну де Бергасу, пришла счастливая мысль — передать открытие знаменитого ученого товариществу на вере. Составилось акционерное общество из ста человек с капиталом в триста сорок тысяч ливров; оно поставило Месмеру условие познакомить акционеров с его учением. Он согласился на это, получил капитал и вернулся в Париж.

Время для этого оказалось благоприятным. В истории народов, находящихся на пороге эпохи преобразований, бывают такие минуты, когда вся нация останавливается как бы перед неведомым препятствием, колеблясь и чувствуя пропасть, к краю которой она подошла, пропасть, которую она только угадывает, но не видит.

Франция переживала одну из таких минут. Внешне она казалась спокойной, но умы ее волновались. Общество было как бы погружено в дремоту, убаюканное мнимым счастьем, конец которого уже можно было предвидеть, подобно тому как, подходя к опушке леса, видишь перед собой между деревьями поляну. Это спокойствие, непрочное и неестественное, было томительно; все искали сильных ощущений, и все новое, каково бы оно ни было, принималось с радостью. Парижане стали слишком легкомысленными для того, чтобы заниматься, как в прежние времена, серьезными вопросами государственного управления или молинизмом, но готовы были ссориться из-за музыки (одни держали сторону Глюка, другие — Пиччини), страстно интересоваться «Энциклопедией» и горячо увлекаться «Мемуарами» Бомарше.

Появление новой оперы занимало умы гораздо более, чем заключение мирного договора с Англией и признание республики Соединенных Штатов. Одним словом, Франция переживала один из тех периодов, когда умы, пришедшие при помощи философов к познанию истины, то есть к разочарованию, пресыщаются определенными и ясными рамками возможного, открывающего основу и сущность всего, и, делая шаг вперед, силятся переступить через границу мира реального, чтобы проникнуть в мир грез и вымыслов.

Действительно, если с одной стороны доказано, что только самые простые и понятные истины быстро становятся популярными, то не менее признано и то, что все таинственное полно неотразимой привлекательности для всех народов.

Таким же образом и французский народ неудержимо манила и влекла к себе таинственность месмерических флюидов, которые, по словам людей убежденных, возвращали здоровье больным, рассудок — сумасшедшим и делали безумными мудрецов.

Все интересовались Месмером. Что он делает? На ком проявил свои удивительные чудеса? Какому знатному вельможе возвратил зрение и силы? Какой даме, утомленной бессонными ночами и игрой, укрепил нервы? Какую молодую девушку заставил в магнетическом сне прочесть свою будущую судьбу?

Будущее! Это слово было великим во все времена, оно всегда возбуждало жгучий интерес во всех умах, ибо сулило разрешение всех проблем. Действительно, что представляло собой настоящее?

Королевская власть лишилась своего ореола, дворянство — былого значения, торговля была в упадке, народ бесправен, все общество не имело уверенности.

Начиная с королевской семьи, погруженной в тревогу и одинокой на престоле, и кончая голодной семьей простолюдина в грязной каморке — повсюду царили бедность, стыд и страх.

Забыть о других и думать только о себе, черпать из нового, странного, неведомого источника уверенность в продлении жизни и в неизменном здоровье, отвоевать себе хоть что-нибудь у скупого Провидения — разве все это не было достаточным основанием для вполне понятного влечения к неизвестному, завесу которого Месмер слегка приподнимал перед любопытными?

Вольтер умер, и во Франции не раздавалось больше ничьего смеха, кроме смеха Бомарше, еще более горького, пожалуй, чем у великого учителя. Руссо также умер, и с ним вместе во Франции умерла религиозная философия. Руссо хотел поддержать религию, но, с тех пор как его не стало, никто не осмеливался на это, опасаясь не выдержать тяжести задачи.

В прежние времена война была важным занятием для французов. Короли поддерживали в своих интересах национальное геройство; теперь же единственная война, в которой участвовали французы, велась за американцев, да и к тому же король в ней лично нисколько не был заинтересован. Действительно, в ней сражались за неведомую цель, называемую американцами независимостью (слово, которое французы переводят посредством отвлеченного понятия «свобода»).

Но эта война была далеко, она велась не только чужим народом, но в другой части света и лишь недавно кончилась. Взвесив все это, не лучше ли было интересоваться Месмером, этим немецким врачом, во второй раз за шестилетний срок приводившим в волнение всю Францию, чем лордом Корнуоллисом или Вашингтоном, которые были так далеко, что ни того ни другого все равно никогда нельзя было увидеть?

Месмер же был тут: его можно было видеть, потрогать, и, главное — а это составляло предмет высшего честолюбия трех четвертей парижан, — ощутить его прикосновение.

Итак, этот человек, который, приехав в Париж, не встретил ни в ком поддержки, даже в королеве, так охотно вообще оказывавшей поддержку выходцам из своей страны, этот человек, оставшийся бы неизвестным, если бы не доктор Делон, успевший уже предать его, поистине царил теперь над всеми умами, оставив далеко за собой короля, о котором никогда и не говорили, г-на де Лафайета, о котором еще не говорили, и г-на де Неккера, о котором уже перестали говорить.

И вместе с тем (как будто этот век задался целью дать каждому уму то, что сообразно с его склонностями, каждому сердцу — то, что сообразно с его влечениями, каждому телу — то, что сообразно с его потребностями), лицом к лицу с Месмером, представителем материализма, встает спиритуалист Сен-Мартен, учение которого доставляло утешение тем, кого оскорблял позитивизм немецкого врача.

Пусть читатель вообразит себе атеиста с вероучением более отрадным и кротким, чем сама религия; республиканца, полного изысканного почтения и уважения по отношению к королю; дворянина, принадлежащего к привилегированному сословию, но горящего нежной, сердечной любовью, даже влюбленностью к народу; пусть читатель представит себе тройную силу такого человека, одаренного красноречием самым логичным, самым пленительным и направленным против всех земных культов, которые он называл бессмысленными лишь потому, что они признавали существование божества.

Пусть себе вообразят Эпикура с напудренными волосами, в вышитом платье, в камзоле с золотыми блестками, в атласных панталонах до колен, в шелковых чулках и в башмаках с красными каблуками; Эпикура, не довольствующегося более ниспровержением богов, в которых он не верит, но колеблющего устои правительств, на которые он смотрит так же, как и на религиозные культы, на том основании, что они никогда не бывают согласны между собой и почти всегда приводят человечество только к несчастиям.

Он выступает и против законов общества на одном только основании: законы эти одинаково карают различные преступления; они наказывают за проступки, не принимая в соображение их причины.

Вообразите себе теперь, что этот искуситель, именующий себя Неведомым философом, стремясь объединить людей, придерживающихся совершенно различных убеждений, включает в свое учение все, чем только воображение способно украсить обещанный духовный рай; вместо слов «Все люди равны», что само по себе нелепость, он изобретает следующую формулу, которая кажется нечаянно сорвавшейся с тех самых уст, что отрицают ее: «Все мыслящие люди — короли!»

Затем представьте себе действие, какое должно было произвести подобное учение, неожиданно появившееся в обществе, прозябавшем без надежд, без руководителей; в обществе, которое представляло собой архипелаг, усеянный мыслями, то есть подводными камнями. Припомните, что в такую эпоху женщины бывают нежны и безрассудны; что мужчины жаждут власти, почестей и удовольствий; что, наконец, короли позволяют колебаться своим коронам, на которые впервые устремляется из мрака любопытный и угрожающий взгляд, — припомните все это, и можете ли вы тогда найти что-нибудь удивительное в том, что это учение снискало себе приверженцев, говоря: «Выберите среди вас наиболее выдающуюся душу, что превосходит других любовью, сострадательностью, могучим желанием горячо любить и делать всех счастливыми; затем, когда эта душа будет найдена и обнаружит себя в человеке, склонитесь перед ним, повергнитесь в прах, превратитесь в ничто, признайте себя существами низшими по сравнению с ним и дайте простор диктатуре этой души, миссия которой — возвратить вам ваши права, водворить среди вас основной, главный принцип бытия — равенство страданий при вынужденном неравенстве способностей и обязанностей».

Прибавьте к этому, что Неведомый философ окружал себя таинственностью; что он оставался в глубокой тени, чтобы мирно обсуждать, вдали от всяческих шпионов и прихлебателей, великую социальную теорию, которая могла стать всемирной политикой.

«Слушайте меня, верные души, верующие сердца, — говорил он, — слушайте и старайтесь понять; или лучше слушайте меня только в том случае, если вы хотите понять меня, если вы заинтересованы в этом, так как понимание дастся вам нелегко и я не раскрою моей тайны тому, кто не сумеет сам сорвать с нее покрывала.

Я говорю о таких вещах, о которых, кажется, не хочу говорить, и поэтому часто будет казаться, что я говорю не о том, о чем говорю в действительности».

И Сен-Мартен был прав: он имел молчаливых, угрюмых и ревностных защитников его идей, таинственный кружок, мрачный и фанатичный мистицизм которого оставался от всех сокрытым.

Таким-то образом трудились над возвеличением души и материи, оба мечтая о ниспровержении религии, эти два человека, разделившие на два лагеря, каждый со своими требованиями, все лучшие умы, все избранные души Франции.

Таким-то образом к чану Месмера, доставлявшему физическое удовольствие, стекалось все, что было в этой выродившейся нации изящно-материалистического и чувственного, а вокруг книги заблуждений и истины собирались все набожные, сострадательные и любящие души, которые жаждали просветления, после того как насладились химерами.

Если предположить, что внизу, за пределами этих привилегированных сфер, все эти различные идеи расходились во все стороны и становились еще более неясными, что доносившийся сверху шум обращался здесь в громовые раскаты, как проблески света превращались в вспышки молнии, — то нетрудно будет понять то смутное состояние умов, в котором находились низшие слои общества, то есть буржуазия и народ, впоследствии названные третьим сословием. Это сословие лишь догадывалось, что кто-то занимается его судьбой, и в своем нетерпении и покорности судьбе горело желанием украсть священный огонь, подобно Прометею, и оживить им мир, который был бы его собственным, мир, где оно могло бы само вершить свои дела.

Заговоры, находившиеся еще в периоде бесед, ассоциации, бывшие еще кружками; общественные партии, имевшие еще вид кадрилей, то есть гражданская война и анархия, — вот что сквозило под всем этим и что угадывал мыслящий человек, которому не дано было видеть скрытую жизнь этого общества.

Увы, теперь, когда завеса сброшена, когда народы-прометеи десять раз стали жертвами того огня, который они сами похитили, скажите, что другое мог усмотреть мыслящий человек в конце этого странного XVIII столетия, как не разрушение целого мира и нечто подобное тому, что происходило после смерти Цезаря и до восшествия на престол Августа? Август был человеком, что провел рубеж между языческим и христианским миром, как Наполеон был человеком, который провел грань между феодальным и демократическим миром.

Быть может, мы заставили читателя вслед за нами уклонится в сторону и это отступление показалось ему несколько длинным; но, право, было бы трудно говорить об этой эпохе, не коснувшись даже легким штрихом пера важных вопросов, составлявших ее суть и жизнь.

Теперь попытка окончена, попытка ребенка, который старался бы соскоблить пальцем ржавчину с древней статуи, чтобы прочесть под ней надпись, на три четверти стертую.

Вернемся к тому, что составляет видимость. Продолжая описывать реальность, мы скажем слишком много для романиста и слишком мало для историка.

XVII

ЧАН

Картина, которую мы попытались набросать в предыдущей главе, описывая время, когда жили наши герои, и людей, занимавших умы тогдашнего общества, может оправдать в глазах читателей непередаваемую тягу парижан к зрелищу публичных лечебных сеансов Месмера.

Поэтому король Людовик XVI, который, хотя и не отличался сам любопытством, но был осведомлен обо всех новостях, производивших волнение в его добром городе Париже, позволил королеве, — как помнит читатель, с условием, чтобы августейшую повелительницу сопровождала одна из принцесс, — в свою очередь, посмотреть на то, что все мы уже видели.

Прошло два дня после визита г-на кардинала де Рогана к г-же де Ламотт.

Погода смягчилась; наступила оттепель. Целая армия метельщиков, довольных и гордых тем, что настал конец зимы, с рвением солдат, роющих траншеи, спускала в водостоки последний снег, почерневший и превратившийся в грязные потоки.

Голубое и прозрачное небо осветилось мерцанием первых звезд, когда г-жа де Ламотт, одетая изящно, как могла бы позволить себе женщина богатая, подъехала в фиакре — г-жа Клотильда постаралась нанять экипаж поновее — к Вандомской площади и остановилась против дома величественного вида; его высокие окна были ярко освещены по всему фасаду.

Это был дом доктора Месмера.

Кроме фиакра г-жи де Ламотт, перед домом стояло много экипажей и носилок; тут же двести или триста любопытных топтались в грязи, ожидая выхода исцеленных больных и входа больных, нуждающихся в исцелении.

Последние, в большинстве случаев богатые и титулованные, приезжали в каретах с гербами; их высаживали и выносили лакеи, и эти своеобразные тюки, закутанные в меховые шубы или в атласные накидки, служили немалым утешением для голодных и полуголых бедняков, которые ожидали у двери наглядного доказательства того, что Бог посылает людям здоровье или болезнь, не справляясь об их родословном древе.

Как только один из этих больных, с бледным лицом и расслабленным телом, исчезал за большой дверью, в толпе раздавался легкий гул, и редко-редко эта любопытная и необразованная толпа, видевшая не раз всю эту жадную до удовольствия аристократию во время съезда на балы или в театры, не узнавала в этих больных то какого-нибудь герцога с парализованной ногой или рукой, то какого-нибудь генерала, которому ноги отказывались служить не столько из-за утомительных военных переходов, сколько вследствие онемения, вызванного частыми привалами у дам из Оперы или актрис из Итальянской комедии.

Само собой понятно, что расследования, проводимые толпой, касались не только мужчин, но и женщин.

Эта дама, например, что пронесли гайдуки на руках, со свесившейся на грудь головой и безжизненным взглядом, напоминавшая римских матрон, которых уносили после пиров их фессалийцы, — эта дама, страдавшая нервными болями или истощенная разными излишествами и бессонными ночами, не найдя себе исцеления или возвращения жизненных сил у модных комедиантов или у тех ангелов-силачей, о которых г-жа Дюгазон могла привести столько удивительных рассказов, явилась к чану Месмера в надежде найти то, что она тщетно искала в других местах.

Пусть не подумают, что мы преднамеренно преувеличиваем развращенность тогдашних нравов. Приходится сознаться, что в то время между придворными дамами и театральными дивами шло ожесточенное соперничество. Последние отнимали у светских женщин их любовников и мужей, а первые перехватывали у актрис их товарищей и названых братцев.

Некоторые дамы пользовались не меньшей известностью, чем мужчины, и их имена возбуждали в толпе не менее оживленные толки. Но в этот вечер многие — и, вероятно, именно те, чьи имена не произвели бы большого шума в толпе, — избежали разговоров и гласности, явившись к Месмеру в атласных масках.

В тот день, на который приходилась середина Поста, должен был состояться маскарад в Опере, и некоторые дамы намеревались прямо с Вандомской площади отправиться в Пале-Рояль.

Через эту-то толпу, изливавшуюся в жалобах, щедрую на иронию, восхищение и главным образом на перешептывание, прошла графиня де Ламотт твердой поступью, держась прямо; лицо ее было закрыто маской. Ее появление не вызвало никаких замечаний, кроме несколько раз повторенного: «Ну, эта-то, вероятно, не очень больна».

Впрочем, не стоит заблуждаться: фраза эта вовсе не означала отсутствия комментариев.

Действительно, если г-жа де Ламотт не была больна, то зачем она пришла к Месмеру?

Если бы толпа была осведомлена о только что описанных нами событиях, то ответ на этот вопрос она нашла бы без затруднения.

Госпожа де Ламотт не раз принималась вспоминать о своей беседе с г-ном кардиналом де Роганом, и особенно о том исключительном внимании, которым он удостоил коробочку с портретом, забытую, или, вернее, потерянную у нее.

И так как в имени обладательницы этой вещички таилась разгадка внезапной любезности кардинала, то г-жа де Ламотт решила узнать это имя одним из двух способов.

Она начала с простейшего и отправилась в Версаль, чтобы навести справки о благотворительном обществе немецких дам.

Там, как нетрудно догадаться, ей не удалось ничего узнать.

Немецких дам, живущих в Версале, было очень много ввиду открыто проявляемой королевой симпатии к своим соотечественникам: их насчитывалось полтораста или двести человек.

Но, хотя все они были очень сострадательны к бедным, ни у одной не явилось мысли о создании в Версале благотворительного общества.

Поэтому Жанна напрасно спрашивала, не может ли кто-нибудь дать ей сведения о двух посетивших ее дамах. Не помогло ей и сообщение о том, что одну из них звали Андре. Никто не знал в Версале немецкой дамы, носившей такое имя, к тому же совсем не немецкое.

Таким образом, все ее розыски оказались с этой стороны совершенно безуспешными.

Спросить прямо г-на де Рогана об имени той особы, которую он имел в виду в своих догадках, значило бы, во-первых, показать ему, что у нее есть какие-то замыслы и насторожить его; а во-вторых, отказаться от удовольствия и заслуги самой сделать желаемое открытие вопреки всем и наперекор всяким препятствиям.

А так как визит этих дам к Жанне и их способ действий были полны таинственности и, с другой стороны, удивление и недомолвки г-на де Рогана дышали не меньшей таинственностью, то надо было найти ключ к разгадке всего этого также при посредстве элемента чудесного.

К тому же в характере Жанны лежала неудержимая склонность к борьбе с неизвестным.

Она слышала, что в Париже появился с некоторого времени один человек, ясновидец и чудотворец, который изобрел способ изгонять из человеческого тела болезни и страдания, как некогда Христос изгонял злых духов из тел бесноватых.

Она знала, что этот человек не только излечивал физические страдания, но и вырывал у души мучительную тайну, подтачивавшую ее силы. Своим властным словом и приказанием он сламывал самую упорную волю и превращал ее в рабскую покорность.

И во время сна, являвшегося на смену физическим страданиям, после того как искусный врач умело успокаивал самый возбудимый организм, погружая больного в полное забытье, душа, радостно вкушавшая доставленный ей этим волшебником покой, подчинялась всецело своему новому повелителю. С этой минуты он направлял все ее действия, играл на всех ее струнах и от него не ускользала ни одна мысль этой благодарной души, так как она сама передавала их ему на том языке, который имел по сравнению с человеческим преимущество или невыгоду никогда на лгать.

Мало того, отделяясь от тела, служившего ей тюрьмой, душа эта по первому приказанию того, кто временно повелевал ею, двигалась по свету, вступала в общение с другими душами, испытывала их, безжалостно читала в самой глубине их, и в конце концов, подобно охотничьей собаке, заставляющей дичь выйти из кустов, в которых она пряталась, считая себя там в безопасности, душа эта находила тайну человека, покоившуюся в самой глубине его сердца, выслеживала, настигала ее и приносила к ногам своего господина. Она напоминала таким образом хорошо обученного сокола или ястреба, летящего под облака за цаплей, куропаткой или жаворонком, исполняя по приказанию охотника свою жестокую службу.

Все это приводило к раскрытию множества тайн.

Госпожа де Дюра нашла таким образом своего ребенка, похищенного у кормилицы; г-жа де Шантоне — английскую собачку величиной с кулак, за которую отдала бы всех детей на свете; а г-н де Водрёй — локон волос, за который отдал бы половину своего состояния.

Эти открытия были сделаны при помощи ясновидящих обоего пола после магнетических действий доктора Месмера.

Поэтому в доме знаменитого доктора люди искали разгадки всевозможных секретов, давая лицам, одаренным сверхъестественным талантом провидения, возможность показать свои способности. И г-жа де Ламотт рассчитывала, что, побывав на таком сеансе, она непременно встретит одного из тех редких чудесно одаренных субъектов, которые ей были нужны, и при посредстве его узнает, кто была обладательница этой бонбоньерки, составлявшей для графини предмет глубочайшего интереса.

Вот каковы были причины, заставлявшие ее спешить в зал, где собрались страждущие.

Зал этот — да не посетует на нас читатель — заслуживает отдельного описания, к которому мы немедленно и приступим.

Апартаменты состояли из двух главных залов.

Миновав переднюю и предъявив служителям свой пропуск, входивший попадал в комнату, куда благодаря герметически закрытым окнам не проникали ни свет и воздух днем, ни шум и воздух ночью.

Посредине этой гостиной под люстрой, свечи которой давали слабый, чуть-чуть мерцавший свет, помещался большой чан, закрытый крышкой.

Чан этот был далеко не изящной формы, без всяких украшений; его металлические бока не были ничем задрапированы.

Это сооружение и называлось чаном Месмера.

В чем была его сила? Это нетрудно объяснить.

Чан этот был почти доверху налит водой, насыщенной сернистыми газами, которые собирались под плотно закрытой крышкой и наполняли бутылки, укрепленные под ней же в определенном порядке горлышками вниз.

Таким образом происходило смешение таинственных потоков, влиянию которых больные обязаны были исцелением.

К крышке было припаяно железное кольцо с длинной веревкой, ее назначение станет понятно, если мы окинем взглядом больных.

Все те, кого мы только что видели входящими в особняк, сидели, бледные и слабые, в креслах, поставленных вокруг чана.

Мужчины и женщины вперемежку, равнодушные, серьезные или озабоченные ожидали результатов опыта.

Служитель, взяв один конец длинной веревки, привязанной к крышке чана, обвивал ею, как кольцом, больные части тела сидевших, так что все они, соединенные одной цепью, одновременно должны были ощущать действие электричества, содержащегося в чане.

Кроме того, чтобы никоим образом не прервать действия животворных токов, передаваемых каждому применительно к его организму, больной по указанию доктора внимательно следил за тем, чтобы касаться своего соседа локтем, плечом или ногой, и благодаря этому спасительный чан одновременно разливал по телу каждого из сидевших свою теплоту и живительную силу.

Надо сознаться, что зрелище этой лечебной церемонии было довольно любопытно, и нет ничего удивительного в том, что оно так живо интересовало парижан.

Двадцать или тридцать больных сидели вокруг этого чана; служитель, сохранявший такое же глубокое молчание, как и все присутствующие, обвивал их веревкой, как Лаокоона и его сыновей обвивали кольца змей. Затем этот служитель удалялся неслышной поступью, указав больным на железные прутья, которые, будучи местами вделаны в отверстия чана, должны были служить непосредственными проводниками целебного действия месмерических флюидов.

Как только начинался лечебный сеанс, в гостиной распространялось приятное и пронизывающее тепло; оно действовало расслабляюще на несколько натянутые нервы больных и постепенно поднималось от паркета к потолку; в то же время воздух насыщался тонкими ароматами, и от их благовонных испарений тяжелели головы и мешалось в мозгу у самых упрямых больных.

Больные постепенно отдавались сладкой неге, которая вызывалась этой атмосферой; тут неожиданно раздавались звуки приятной, проникновенной мелодии, исполняемой на невидимых инструментах невидимыми музыкантами, подобной тихому пламени и сливавшейся с благовониями и теплом.

Чистые, как зеркало вод, на берегах которых они родились, звуки этой музыки ударяли по нервам с неотразимой силой. Они представлялись одними из тех загадочных и непонятных звуков природы, которые удивляют и чаруют даже животных; они напоминали жалобы ветра под глубокими сводами пещер.

Вскоре к звукам губной гармоники присоединялись мелодичные голоса, так искусно подобранные, что составляли, казалось, цветник, из которого звуки сыпались на головы присутствующих, как дождь лепестков.

Мало-помалу появившееся в первую минуту на лицах выражение удивления сменялось чувством физического удовольствия. Все органы чувств больных испытывали нежную ласку. Душа размягчалась и выходила из своего уголка, куда ее заставляют прятаться болезни тела; она свободно и радостно наполняла собой весь организм, подчиняла себе материю и как бы преображалась.

Эта была минута, когда все больные брали в руки по железному пруту, прикрепленному к крышке чана, и прикладывали его кто к груди, кто к сердцу или голове — словом, к тому месту, где гнездилась болезнь.

Пусть читатель вообразит себе выражение блаженства, сменившее на всех лицах выражение страдания и тревоги; пусть он представит себе это эгоистичное забытье всепоглощающего наслаждения, это царящее среди присутствующих молчание, прерываемое вздохами, — и он будет иметь возможно точное представление о сцене, легкий набросок которой мы только что попытались сделать, находясь на расстоянии двух третей века от того дня, когда она разыгрывалась.

Теперь скажем несколько слов об актерах этого спектакля.

Прежде всего, они делились на две категории.

Одни — это больные, которые очень мало заботились о том, что называется людским уважением: оно свято почитается людьми среднего уровня, но всегда нарушается людьми, стоящими или очень высоко, или очень низко; итак, больные — главные актеры, они явились в эту гостиную исключительно для того, чтобы выздороветь, и всем сердцем стремились к этой цели.

Другие же — скептики или просто любопытные, не страдавшие никакой болезнью, — пришли в дом Месмера как в театр, то ли потому, что хотели разобраться в ощущении, которое дает близость к заколдованному чану, то ли просто желая в качестве зрителей изучить эту новую систему лечения; последние были поэтому исключительно заняты наблюдениями над больными и теми, кто подвергались лечению, будучи совершенно здоровыми.

К числу первых, ярых поклонников Месмера, которых связывала с его учением, может быть, признательность, принадлежала одна молодая женщина, хорошо сложенная, красивой наружности, одетая довольно эксцентрично; испытывая действие флюидов и часто прикасаясь железным прутом к голове и к верхней части живота, она начинала закатывать свои красивые глаза, как будто все в ней изнемогало, причем ее руки подергивались от нервной дрожи, указывавшей на проникновение магнетических флюидов.

Когда голова ее откидывалась на спинку кресла, присутствующие могли свободно разглядывать ее бледный лоб, конвульсивно сжатые губы и красивую шею, на которой выступали пятна от прилива и отлива крови.

Большинство присутствовавших, не отрывая глаз, с удивлением наблюдали за этой молодой женщиной. Однако два или три человека из их числа наклонялись друг к другу, тихо обменивались какими-то, по-видимому, неожиданными замечаниями, еще более усиливавшими любопытство, возбуждаемое лицезрением ее.

В числе этих любопытных находилась и г-жа де Ламотт; не боясь быть узнанной или мало беспокоясь об этом, она держала в руке атласную маску, которую надевала, чтобы пройти через толпу.

К тому же она стояла в таком месте, где ее почти никто не мог видеть.

Она стала у двери, прислонясь к пилястре и полуприкрытая драпировкой, так что, сама невидимая, могла видеть все.

Но из всего того, что было у нее перед глазами, ей показалось, вероятно, наиболее достойным внимания лицо молодой женщины, наэлектризованной месмерическими флюидами. Лицо это так поразило ее, что она простояла несколько минут не двигаясь, окаменев от страстной потребности смотреть и утвердиться в своей догадке.

— О, — шептала она, не спуская глаз с красивого лица больной, — нет никакого сомнения: это та самая дама-благотворительница, что приходила ко мне тогда вечером и стала единственной причиной участия, которое принял во мне монсеньер де Роган.

И вполне уверенная, что она не ошибается, желая воспользоваться случаем, дававшим ей то, чего ей не удавалось добиться в своих розысках, она подошла ближе.

Но в эту минуту молодая женщина, по телу которой пробегали судороги, закрыла глаза, сжала губы и слабо взмахнула руками, которые, кстати сказать, вовсе не напоминали те тонкие руки, с удлиненными пальцами, восковой белизны, какими г-жа де Ламотт любовалась у себя в квартире несколько дней тому назад.

Этот припадок был заразителен, он наэлектризовал большинство больных, головы которых были затуманены звуками и благовониями, и вызвал у всех нервное возбуждение. Вскоре мужчины и женщины, увлеченные примером их молодой компаньонки, начали шумно дышать, вздыхать, что-то бормотать, даже кричать и, делая порывистые движения руками, ногами и головой, свободно и без сопротивления впали в то состояние, которое доктор называл кризисом.

В эту минуту в зале появился какой-то человек, хотя никто не видел, как и когда он вошел.

Вышел ли он из чана, как Феб-Аполлон — из вод? Не был ли он рожден из сгустившихся благовонных, насыщенных звуками паров, носившихся по залу? Как бы то ни было, но он очутился там совершенно неожиданно, и его костюм лилового цвета, ласкавшего глаз своей свежестью, его красивое, бледное, умное и ясное лицо нисколько не нарушали представления о сверхъестественности его появления.

Он держал в руке длинную палочку, которую приложил, или, вернее, погрузил, в знаменитый чан.

Затем по его знаку двери растворились и двадцать сильных слуг вбежали в комнату, умелым, быстрым движением подхватили больных, уже начинавших терять равновесие на своих креслах, и менее чем за минуту перенесли их в соседний зал.

В ту минуту, когда происходила эта процедура, особенно интересная из-за пароксизма бурного экстаза у молодой припадочной, г-жа де Ламотт, подошедшая вместе с прочими любопытными к другому залу, куда перенесли больных, услышала возглас какого-то господина:

— Но это она, несомненно она!

Госпожа де Ламотт собиралась спросить его, о ком он говорит; но в это время в глубине первой комнаты показались под руку две дамы, сопровождаемые на некотором расстоянии каким-то человеком, сильно напоминавшим своим видом доверенного слугу, хотя он и был одет в платье горожанина.

Облик этих двух дам, особенно одной из них, так сильно поразил графиню, что она сделала шаг навстречу им.

В эту же минуту громкий крик из соседнего зала, сорвавшийся с уст припадочной, заставил всех броситься в ту сторону. Тогда тот самый господин, сказавший раньше «Это она!» и стоявший около г-жи де Ламотт, воскликнул глухо и таинственно:

— Да посмотрите же, господа, ведь это королева.

При этих словах Жанна вздрогнула.

— Королева! — воскликнуло несколько испуганных и удивленных голосов.

— Королева у Месмера!

— Королева в кризисе! — повторило несколько голосов.

— О, — произнес кто-то, — этого не может быть.

— Взгляните, — спокойно проговорил неизвестный, — вы узнаёте королеву? Да или нет?

— Действительно, — пробормотало большинство присутствующих, — сходство удивительное.

Госпожа де Ламотт снова надела маску, как все те дамы, которые собирались прямо от Месмера поехать на бал в Оперу. Поэтому она могла расспрашивать без всякого риска для себя.

— Сударь, — спросила она у господина, вызвавшего все это волнение, человека довольно дородного, с румяным, полным лицом и с удивительно острым взглядом сверкающих глаз, — вы, кажется, сказали, что королева здесь?

— О сударыня, в этом не может быть сомнений, — отвечал он графине.

— Где же она?

— Да вот эта молодая женщина, которую вы видите там лежащей на фиолетовых подушках и находящейся в таком сильном припадке, что она совершенно не владеет собой. Это и есть королева.

— Но почему вы полагаете, сударь, что это королева?

— Просто потому, сударыня, что эта женщина королева, — отвечал невозмутимый обвинитель и отошел от своей собеседницы, чтобы распространить эту новость среди присутствующих.

Жанна отвернулась от того почти отвратительного зрелища, которое теперь представляла собою припадочная. Но, сделав несколько шагов к двери, она очутилась лицом к лицу с двумя дамами, которые, ожидая, когда можно будет подойти ближе к бившимся в конвульсиях больным, с живым интересом рассматривали чан, железные прутья и крышку.

Как только взгляд Жанны остановился на лице старшей дамы, она, в свою очередь, вскрикнула.

— Что случилось? — осведомилась дама.

Жанна поспешно сорвала с себя маску.

— Узнаете ли вы меня? — спросила она.

Дама хотела было утвердительно кивнуть головой, но тотчас спохватилась.

— Нет, сударыня, — сказала она с некоторым смущением.

— Ну, а я узнаю вас и сейчас докажу вам это.

Обе дамы при этих словах с ужасом прижались друг к другу.

Жанна вынула из кармана коробочку с портретом.

— Вы это забыли у меня, — сказала она.

— Если бы даже это и было так, сударыня, — спросила старшая дама, — что означает ваше волнение?

— Я взволнована опасностью, которой здесь подвергается ваше величество.

— Объяснитесь.

— Прежде наденьте эту маску, ваше величество.

И она протянула свою полумаску королеве, которая колебалась, считая себя достаточно защищенной от взоров своим головным убором.

— Умоляю вас, нельзя терять ни минуты, — продолжала Жанна.

— Сделайте, сделайте это, мадам, — сказала шепотом вторая дама королеве.

Королева машинально надела маску.

— А теперь идемте, идемте, — продолжала Жанна и увлекла обеих женщин с такой поспешностью, что они через несколько секунд уже очутились у входных дверей.

— Но, однако… — начала королева, переводя дух.

— Ваше величество никто не видел?

— Кажется, никто.

— Тем лучше.

— Но объясните же наконец…

— Пусть ваше величество пока поверит на слово моей почтительной преданности: вы подвергались большой опасности.

— Да в чем же заключалась эта опасность?

— Я буду иметь честь все рассказать вашему величеству, если вы удостоите осчастливить меня аудиенцией. Но это длинная история, а ваше величество могут узнать, заметить.

Затем, видя, что королева проявляет признаки нетерпения, она добавила, обращаясь к принцессе де Ламбаль:

— Сударыня, умоляю вас, присоедините свои просьбы к моим, чтобы убедить ее величество уехать, немедленно уехать.

Принцесса сделала умоляющий жест.

— Ну, — сказала королева, — раз вы хотите этого… Вы просили у меня аудиенции? — спросила она, обращаясь к г-же де Ламотт.

— Я горю желанием иметь честь объяснить вашему величеству мое поведение.

— В таком случае привезите мне эту коробочку и спросите привратника Лорана; он будет предупрежден.

Затем королева обернулась по направлению к улице.

— Kommen Sie da, Weber![5] — крикнула она по-немецки.

Поспешно подкатила карета, и обе высокородные дамы сели в нее.

Госпожа де Ламотт осталась стоять у двери, пока не потеряла их из виду.

«О, я хорошо сделала, что так поступила, — сказала она про себя, — но что касается дальнейшего… надо об этом подумать».

XVIII

МАДЕМУАЗЕЛЬ ОЛИВА́

В это время господин, указавший присутствующим на мнимую королеву, подошел к одному из зрителей, жадно смотревших на происходящее, одетому в потертое платье, и хлопнул его по плечу:

— Какой прекрасный сюжет для статьи вам, журналисту!

— Как это? — спросил тот.

— Хотите знать вкратце ее содержание?

— Пожалуйста.

— Вот оно: «Об опасности родиться подданным страны, где королем управляет королева, которая любит кризисы».

Газетчик рассмеялся.

— А Бастилия? — спросил он.

— Полно! Разве не существует анаграмм, с помощью которых можно провести всех королевских цензоров? Позвольте вас спросить, может ли когда-нибудь цензор запретить вам рассказать историю принца Илу и принцессы Аттенаутны, властительницы Цанфрии? Что вы на это скажете?

— Да, это превосходная мысль! — воскликнул увлеченный его словами газетчик.

— И могу вас заверить, что статья, озаглавленная «Кризисы принцессы Аттенаутны у факира Ремсема», будет иметь большой успех в салонах.

— Я того же мнения.

— Так идите же и изложите нам все это, нисколько не стесняясь в выражениях.

Газетчик пожал руку неизвестному господину.

— Могу я вам послать несколько экземпляров? — спросил он. — Я сделаю это с большим удовольствием, если вы будете столь любезны назвать мне свое имя.

— Конечно. Мысль о статье приводит меня в восхищение, и в вашем исполнении заметка будет иметь успех, выиграет на все сто процентов. В скольких экземплярах вы обыкновенно печатаете ваши маленькие памфлеты?

— В двух тысячах.

— Окажите мне услугу.

— Охотно.

— Возьмите эти пятьдесят луидоров и прикажите выпустить в свет шесть тысяч экземпляров.

— Как, сударь? Вы меня совершенно облагодетельствовали! Позвольте мне, по крайней мере, узнать имя такого великодушного покровителя литературы.

— Я сообщу вам его, когда через неделю пришлю к вам за тысячью экземпляров по два ливра за каждый. Согласны?

— Я буду работать день и ночь, сударь.

— И смотрите, чтобы статейка вышла забавной.

— Весь Париж будет хохотать до слез, кроме одной особы.

— Которая будет плакать кровавыми слезами, не так ли?

— О сударь, вы очень остроумны!

— А вы слишком снисходительны. Кстати, пометьте, что напечатано в Лондоне.

— Конечно, как обыкновенно.

— Сударь, остаюсь вашим покорным слугой.

И дородный незнакомец простился с газетным писакой, который, со своими пятьюдесятью луидорами в кармане, тотчас же умчался с легкостью зловещей птицы.

Незнакомец остался один, или, вернее, без собеседников, и в продолжение еще некоторого времени рассматривал молодую женщину, лежавшую в зале кризисов; ее экстаз сменился состоянием полного бесчувствия и неподвижности, между тем как женская прислуга, приставленная к дамам, подвергавшимся таким припадкам, целомудренно приводила в надлежащее положение ее несколько нескромно приподнявшееся платье.

Он заметил тонкие и дышавшие чувственной негой черты красивой молодой женщины и благородную грацию ее позы во сне.

— Положительно, — сказал он, отходя, — сходство поразительное. Провидение, создав его, имело свои цели; оно заранее вынесло свой приговор той, на которую эта женщина так походит.

В ту самую минуту, как он мысленно делал это заключение, молодая женщина медленно приподнялась с подушек, опираясь на руку соседа, уже вышедшего из состояния экстаза, и принялась приводить в порядок свой значительно пострадавший туалет.

Она слегка покраснела, увидев, с каким вниманием на нее смотрят присутствующие, вежливо и кокетливо отвечала на серьезные и вместе с тем приветливые вопросы Месмера и затем, потянувшись своим красивым телом, как просыпающаяся кошка, направилась через все три гостиные к выходу, не пропуская на ходу ни одного из взглядов, бросаемых на нее присутствующими, среди которых одни были насмешливые, другие страстные, третьи недоумевающие.

Но особенно удивило ее и даже заставило улыбнуться то, что, проходя мимо одной группы, о чем-то шептавшейся в углу гостиной, она вместо игривых взглядов и смелых любезностей заметила отвешиваемые ей поклоны, настолько почтительные, что ни один придворный не смог бы более церемонно и строго приветствовать французскую королеву.

В действительности эта недоумевающая и почтительная группа была наспех собрана тем же неутомимым незнакомцем, который, спрятавшись сзади, говорил вполголоса:

— Как бы то ни было, господа, это все же французская королева; поклонимся ей, поклонимся ниже.

Маленькая особа, предмет такого почтения, миновала между тем не без некоторой тревоги последнюю прихожую и вышла во двор.

Там ее утомленные глаза стали искать фиакр или портшез; но она не нашла ни того ни другого. Постояв минуту в нерешительности, она уже поставила свою маленькую ножку на мостовую, как к ней приблизился высокий лакей.

— Ваша карета, сударыня! — сказал он.

— Но, — возразила молодая женщина, — у меня нет кареты.

— Вы изволили приехать в фиакре?

— Да.

— С улицы Дофины?

— Да.

— Я отвезу вас туда, сударыня.

— Хорошо, отвезите, — сказала молодая особа с совершенно непринужденным видом, испытав разве на одну минуту чувство некоторого беспокойства, которое неминуемо вызвало бы во всякой другой женщине такое неожиданное предложение.

Лакей сделал знак, и тотчас подкатила элегантная карета и приняла на свои подушки особу, стоявшую у двери. Затем лакей поднял подножку и крикнул кучеру:

— На улицу Дофины!

Лошади быстро помчались. Доехав до Нового моста, маленькая особа, которой пришелся очень по вкусу такой способ передвижения, как говорил Лафонтен, пожалела, что живет не у Ботанического сада.

Карета остановилась. Подножка опустилась, и тотчас же хорошо обученный лакей протянул руку за общим ключом, из тех, с помощью которых возвращались домой обитатели тридцати тысяч разделенных на квартиры парижских домов, где не было ни швейцара, ни привратника.

Лакей открыл дверь, чтобы избавить от этого труда ручки молодой особы; затем, как только она вступила в темный подъезд, он поклонился и закрыл за ней дверь.

Карета тронулась и вскоре исчезла.

— Вот поистине приятное приключение! — воскликнула молодая женщина. — Это очень любезно со стороны господина Месмера. О, как я устала! Он это, вероятно, предвидел… Он действительно замечательный врач.

С этими словами она поднялась на третий этаж и остановилась на площадке, куда выходили две двери.

На ее стук немедленно открыла какая-то старуха.

— Добрый вечер, матушка; ужин готов?

— Да, и даже стынет.

— А он здесь?

— Нет, его еще нет; а господин здесь.

— Какой господин?

— С которым вам нужно было переговорить сегодня вечером.

— Мне?

— Да, вам.

Этот разговор происходил в маленькой комнатке, заменявшей прихожую и отделявшей площадку лестницы от большой комнаты, выходившей окнами на улицу.

Через стеклянную дверь можно было различить внутренность освещенной лампой комнаты, имевшей если не вполне удовлетворительный, то, по крайней мере, сносный вид.

Старые занавески из желтой шелковой материи, истертые и местами побелевшие от времени, несколько стульев, крытых зеленым утрехтским бархатом, большая резная шифоньерка с двенадцатью ящиками и старая желтая софа — вот какова была роскошь убранства комнаты.

На камине стояли часы и по бокам их две синие японские вазы, заметно надтреснутые.

Молодая женщина открыла стеклянную дверь и подошла к софе, на которой удобно расположился господин довольно представительной наружности, скорее полный, чем худой; его красивая белая рука перебирала богатое кружевное жабо.

Вошедшая не была знакома с этим человеком, но наши читатели узнают его без труда. Это был тот самый господин, что собрал группу любопытных на пути мнимой королевы, тот самый, что заплатил за памфлет пятьдесят луидоров.

Молодая женщина не успела первая начать разговор. Загадочный посетитель сделал ей легкий полупоклон и заговорил, устремив на хозяйку квартиры оживленный и благосклонный взор:

— Я знаю, о чем вы хотите спросить меня; но вы скорее получите желаемый ответ, если позволите мне самому предложить вам несколько вопросов. Вы мадемуазель Олива́?

— Да, сударь.

— Прелестная женщина, очень нервная и очень увлеченная системой господина Месмера.

— Я только что от него.

— Прекрасно! Но, судя по тому, что можно прочесть в ваших прекрасных глазах, от этого вам не стало яснее, почему вы находите меня на вашей софе. А вы это-то и желали бы главным образом узнать?

— Вы угадали, совершенно верно, сударь.

— Сделайте одолжение, присядьте… Если вы будете стоять, то я буду вынужден также встать, и тогда нам не удастся спокойно беседовать.

— Вы можете похвалиться крайней своеобразностью своего поведения, сударь, — заметила молодая женщина, которую мы будем с этой минуты звать мадемуазель Олива́, так как она соблаговолила откликнуться на это имя.

— Мадемуазель, я вас только что видел у господина Месмера и нашел вас такой, какой и хотел увидеть.

— Сударь!

— О, не пугайтесь, мадемуазель: я не говорю вам, что нашел вас очаровательной… Нет, это походило бы на объяснение в любви, а оно не входит в мои намерения. Поэтому не отодвигайтесь от меня, прошу вас, или вы вынудите меня кричать во все горло.

— Но чего же вы хотите в таком случае? — наивно спросила Олива́.

— Я знаю, — продолжал незнакомец, — вы привыкли слышать от всех, что вы красивы… Я же думаю иначе и хочу предложить вам нечто иное.

— Сударь, ваш тон по отношению ко мне, право…

— Не волнуйтесь, прежде чем не выслушаете меня… Но не прячется ли здесь кто-нибудь?

— Здесь нет никого, сударь, но в конце концов…

— В таком случае, если здесь нет никого, то будем говорить свободно. Что бы вы сказали о небольшом союзе между нами?

— Союзе? Вы видите…

— Вы опять заблуждаетесь. Я говорю с вами не о связи, а о союзе. Я говорю с вами не о любви, а о делах.

— Каких же делах? — спросила Олива́ с любопытством, обнаруживавшим и полное изумление.

— Как вы проводите день?

— Но…

— Не бойтесь; я здесь не для того, чтобы осуждать вас. Расскажите мне все, чем вы занимаетесь.

— Я ничего не делаю или, по крайней мере, стараюсь делать как можно меньше.

— Вы ленивы.

— О!

— Прекрасно.

— А, вы находите это прекрасным?

— Конечно. Что мне за дело до того, что вы ленивы? Любите вы гулять?

— Очень.

— Посещать балы, театры?

— Чрезвычайно.

— Хорошую жизнь?

— Это в особенности.

— Если бы я дал вам двадцать пять луидоров в месяц, отказали бы вы мне?

— Сударь!

— Милая мадемуазель Олива́, у вас опять появились подозрения, а между тем между нами было условлено, что вы не будете возмущаться. Я сказал двадцать пять луидоров, но могу изменить эту цифру и на пятьдесят.

— Я предпочла бы пятьдесят луидоров двадцати пяти, но еще лучше пятидесяти луидоров в моих глазах право самой выбирать себе любовника.

— Черт возьми, да ведь я уже сказал вам, что вовсе не желаю быть вашим любовником. Так что оставьте остроумие в покое.

— В таком случае, черт возьми, что же вы мне прикажете делать, чтобы заработать ваши пятьдесят луидоров?

— Разве мы сказали пятьдесят?

— Да.

— Пусть будет пятьдесят. Вы меня станете принимать у себя, будете со мной как можно любезнее, будете опираться на мою руку, когда я пожелаю этого, и станете ждать меня там, где я вам скажу.

— Но у меня есть любовник, сударь.

— Так что ж из этого?

— Как что?

— Да… Прогоните его, черт подери!

— О, Босира не так-то легко прогнать.

— Не желаете ли, чтобы я вам помог в этом?

— Нет, я люблю его…

— О!

— Немного.

— Это совершенно лишнее.

— Но это так.

— Тогда пусть Босир остается.

— Вы очень сговорчивы, сударь.

— В надежде встретить такую же сговорчивость и с вашей стороны. Мои условия вам подходят?

— Подходят, если вы мне их назвали полностью.

— Послушайте, дорогая, я вам сказал все, что могу вам сказать в данную минуту.

— Честное слово?

— Честное слово! Но вы должны понять одну вещь…

— Какую?

— Что у меня может вдруг возникнуть необходимость, чтобы вы действительно стали моей любовницей…

— Ну вот видите! В этом никогда не будет необходимости, сударь.

— … но для видимости.

— Это другое дело, на это я согласна.

— Итак, решено?

— По рукам.

— Вот вам аванс за первый месяц.

Он протянул ей сверток с пятьюдесятью луидорами, даже не коснувшись кончиков ее пальцев. А так как Олива́ колебалась, то он сунул золото ей в карман платья, не задев даже слегка ее округлого и красивого бедра, которое, вероятно, не встретило бы такого пренебрежительного отношения со стороны тонких знатоков где-нибудь в Испании.

В ту самую минуту как золото скрылось в глубине ее кармана, два резких удара в наружную дверь заставили Олива́ стремительно броситься к окну.

— Милосердный Боже! — воскликнула она. — Спасайтесь скорее. Это он.

— Кто он?

— Босир, мой любовник… Пошевеливайтесь же, сударь.

— А, тем хуже, честное слово.

— Как тем хуже! Он вас разорвет на кусочки!

— Ба!

— Слышите, как он стучит? Он высадит двери.

— Пусть ему откроют. Дьявольщина! Почему в самом деле вы не дадите ему ключа?

И незнакомец расположился поудобнее на софе, мысленно говоря себе: «Мне нужно взглянуть на этого негодяя и оценить его».

Удары в дверь продолжались вперемежку со страшными ругательствами, поднимавшимися много выше третьего этажа.

— Идите, идите, откройте ему, матушка, — сказала взбешенная Олива́. — А вы, сударь, так и знайте, если с вами случится несчастье, тем хуже для вас самих.

— Да, вы совершенно правы: тем хуже для меня! — повторил невозмутимый незнакомец, не двигаясь с софы.

Олива́ между тем вышла на площадку и стала со страхом прислушиваться.

XIX

ГОСПОДИН БОСИР

Минуту спустя она бросилась навстречу какому-то мужчине, который, с разъяренным видом, вытянув обе руки вперед, с бледным лицом и в растерзанном костюме, ворвался в квартиру, извергая глухие ругательства.

— Босир, ну же, послушайте, Босир, — говорила она голосом не настолько испуганным, чтобы можно было упрекнуть ее в недостатке мужества.

— Пустите меня! — кричал вновь прибывший, грубо вырываясь из рук Олива́. — А! — продолжал он, все более повышая голос, — мне не открывали двери, потому что здесь мужчина!

Незнакомец, как мы знаем, продолжал сидеть на софе в спокойной и неподвижной позе, которую г-н Босир, вероятно, приписал его нерешительности или испугу.

Он подошел к незнакомцу вплотную, злобно скрежеща зубами.

— Я полагаю, что вы ответите мне, сударь? — сказал он.

— А что вы желаете, чтобы я отвечал вам, дорогой мой господин Босир? — спросил незнакомец в свою очередь.

— Что вы здесь делаете? И, прежде всего, кто вы такой?

— Я очень мирный человек, на которого вы смотрите так угрожающе. Я беседовал с этой дамой, имея самые добрые намерения.

— Да, конечно, — пробормотала Олива́, — самые добрые.

— Помолчите вы там! — проревел Босир.

— Ла-ла-ла, — произнес незнакомец, — не будьте так грубы с этой ни в чем не повинной дамой. И если вы не в духе…

— Да, я не в духе…

— Он, верно, проигрался, — сказала вполголоса Олива́.

— Я совершенно ограблен, смерть всем чертям! — прорычал Босир.

— И ничего не имели бы против того, чтобы самому слегка ограбить кого-нибудь? — заметил со смехом незнакомец. — Это вполне понятно, милейший господин Босир.

— Довольно глупых шуток! И сделайте мне удовольствие: убирайтесь отсюда.

— О господин Босир, будьте снисходительным!

— Смерть всем чертям преисподней! Вставайте и уходите или я разломаю диван и все, что на нем находится!

— Вы мне не сказали, мадемуазель, что господин Босир подвержен таким капризам. Черт возьми! Какая свирепость!

Босир, окончательно выведенный из себя, сделал величественный театральный жест и, вынимая свою шпагу, описал рукой круг диаметром, по меньшей мере, футов в десять.

— Вставайте же, — сказал он, — если не хотите, чтобы я вас пригвоздил к месту.

— Право, трудно быть более нелюбезным, — отвечал спокойно незнакомец, левой рукой вытаскивая из ножен маленькую шпагу, которая лежала за его спиной на софе.

Олива́ пронзительно вскрикнула.

— Ах, мадемуазель, мадемуазель, замолчите, — сказал по-прежнему спокойно незнакомец, уже державший шпагу в руке и даже не изменивший для этого своей позы, — замолчите, а не то случатся следующие две неприятности: во-первых, вы оглушите господина Босира и он налетит на шпагу; а во-вторых, сюда поднимется привлеченный вами патруль и отведет вас прямо в Сен-Лазар.

Тогда Олива́ прибегла вместо крика к необыкновенно выразительной пантомиме.

Это была любопытная картина. С одной стороны, г-н Босир, растерзанный, отяжелевший от вина, дрожавший от ярости, беспорядочно размахивал перед собой шпагой, безуспешно пытаясь поразить своего противника. С другой стороны, сидевший на софе невозмутимый его противник, который держал одну руку на колене, а другой, вооруженной шпагой, отражал удары Босира спокойными и проворными движениями, с таким зловещим смехом, что содрогнулся бы сам святой Георгий.

Шпага Босира при всем его желании не могла двигаться по прямой линии, так как ее все время отклоняли в сторону парады его противника.

Босир начинал уже уставать и задыхаться; но его гнев сменился теперь невольным страхом. Он наконец понял, что если эта пока еще снисходительная шпага вздумает вытянуться и сделать выпад, то ему, Босиру, настанет конец. Его охватила нерешительность, он перестал наступать, и удары его стали менее уверенными и почти нечувствительными для противника. Последний же, быстро став в третью позицию, выбил у него шпагу из рук и отбросил ее точно перышко.

Шпага пролетела по комнате, пробила окно и исчезла за ним.

Босир остался на месте, не зная, что ему делать.

— Э, господин Босир, — сказал незнакомец, — берегитесь… Если ваша шпага упадет острием вниз и в это время будет кто-нибудь проходить по мостовой — вот и покойник!

Босир, который после этих слов пришел в себя, побежал к двери и бросился с лестницы вниз, чтобы, если возможно, догнать свое оружие и предотвратить несчастный случай, который мог его поссорить с полицией.

В это время Олива́ схватила руку победителя и сказала ему:

— О сударь, вы очень храбры; но господин Босир коварен и, кроме того, вы меня поставите в очень неприятное положение, если останетесь здесь дольше. Когда вы уйдете, он меня, конечно, примется бить.

— В таком случае я остаюсь.

— Нет, нет, ради Бога; он меня бьет, я его также бью и всегда оказываюсь сильнее, потому что мне щадить незачем. Уходите же, прошу вас.

— Обратите внимание на одно обстоятельство, красавица моя: если я выйду отсюда, то встречусь с ним внизу или же на лестнице, где он меня будет подкарауливать; мы снова начнем драться, а на лестнице нельзя так удачно парировать удары, как на диване.

— Так что же?

— Либо я убью метра Босира, либо он убьет меня.

— Великий Боже! Это правда. Это был бы славный скандал в доме!

— А его желательно было бы избегнуть, поэтому я остаюсь.

— Ради самого Неба, уходите! Поднимитесь на следующий этаж и оставайтесь там, пока Босир не вернется. Считая, что вы все еще здесь, он не станет вас нигде искать. Как только он войдет сюда, вы услышите, как я запру дверь на два оборота ключа. Я таким образом посажу голубчика под замок и положу ключ себе в карман. Воспользуйтесь этой минутой и уходите, пока я, чтобы выиграть время, буду мужественно драться с Босиром.

— Вы прелестная девушка… До свидания.

— До свидания? Когда же?

— Сегодня ночью, если вы ничего не имеете против.

— Как, сегодня ночью?! В своем ли вы уме?

— Ну да, сегодня ночью. Разве сегодня нет бала в Опере?

— Да подумайте же о том, что теперь уже полночь!

— Я это знаю; это безразлично.

— Нужны домино.

— Босир отправится за ними, если вы сумеете его хорошенько отколотить.

— Вы правы, — со смехом подтвердила Олива́.

— Вот десять луидоров на костюмы, — сказал, в свою очередь засмеявшись, незнакомец.

— Прощайте, прощайте. Благодарю!

И с этими словами она вытеснила его на площадку.

— Он запер дверь внизу, — сказал незнакомец.

— Она закрывается изнутри только на засов. Прощайте, он идет.

— Ну, а если случайно он вас отколотит, как вы мне сообщите об этом?

— У вас, вероятно, есть лакеи? — спросила Олива́ после минутного размышления.

— Да, и я поставлю одного под вашими окнами.

— Прекрасно, и пусть он смотрит вверх, пока ему не упадет на нос записочка.

— Пусть так. Прощайте.

Незнакомец поднялся на верхний этаж, что было очень легко исполнить, так как на лестнице было темно, а Олива́, обратившись с громкой бранью к Босиру, заглушала шум шагов своего нового сообщника.

— Да придете ли вы наконец, бешеный! — кричала она Босиру, который поднимался по лестнице, предаваясь серьезным размышлениям о моральном и физическом превосходстве этого самозванца, так нагло вторгшегося в чужое жилище.

Дойдя до этажа, где его ждала Олива́, он вложил шпагу в ножны и мысленно стал готовить речь.

Олива́ взяла его за плечи, втолкнула в переднюю и заперла дверь на два оборота, как и обещала.

Незнакомец, спускаясь с лестницы, мог слышать шум завязавшейся битвы, в котором громко, как медь в оркестре, выделялся тот вид рукоприкладства, который вульгарно и звукоподражательно зовется оплеухами.

Они сопровождались криком и попреками. Голос Босира оглушал, а голос Олива́ заглушал его. Пусть нам простят эту плохую игру слов, которая, однако, точно передает смысл описанной сцены.

«Действительно, — подумал, удаляясь незнакомец, — никто бы не поверил, чтобы женщина, которую так напугал приход ее повелителя, могла проявить такую способность к сопротивлению».

Незнакомец не стал терять времени, ожидая окончания этой сцены.

«Начало так горячо, — размышлял он, — что развязка не может быть далека».

Он завернул за угол маленькой улицы Анжуйского Дофина, где его ожидала карета, въехавшая в эту уличку задом.

Незнакомец сказал несколько слов одному из своих людей, и тот немедленно занял позицию под окнами Олива́, притаившись в густой тени маленькой аркады у входа старинного дома.

Слуга мог видеть отсюда освещенные окна и судить по движению силуэтов о том, что происходило в комнатах.

В первые минуты быстро двигавшиеся взад и вперед, оба силуэта постепенно стали спокойнее, и наконец из двух остался только один.

XX

ЗОЛОТО

Вот что произошло за занавесками окна.

Сначала Босир удивился, увидев, что за ним запирают дверь на ключ; затем изумился тому, что мадемуазель Олива́ кричит так громко, и, наконец, еще более был поражен, когда, войдя в комнату, не нашел там своего страшного соперника.

Он стал искать его, грозил, кричал: если этот человек прячется, то, значит, боится его, а если он боится, то победа на стороне Босира.

Олива́ заставляла его прекратить эти поиски и отвечать на ее вопросы.

Босир, видя, что с ним грубо обращаются, в свою очередь повысил голос.

Олива́, уже не чувствовавшая себя виновной, так как доказательства исчезли — quia corpus delicti aberat, по выражению закона, — стала громко кричать; Босир, решив заставить ее замолчать, хотел закрыть ей рот рукой или, вернее, попытался показать, что хочет это сделать.

Но эта была его ошибка: Олива́ поняла по-своему этот примирительный жест Босира. Навстречу его руке, приближавшейся к ее лицу, она выставила свою руку, столь же ловкую и быструю, какой была недавно шпага незнакомца.

Эта рука внезапной квартой и терцией парировала движение противника и, размахнувшись, ударила Босира по щеке.

Босир ответил боковым ударом правой руки, который заставил опуститься обе руки Олива́ и скандальным образом вызвал яркую краску на ее левой щеке.

Вот это-то момент их беседы и уловил незнакомец, спускаясь с лестницы.

Объяснение, начатое таким образом, всегда влечет за собой скорую развязку; но тем не менее всякая развязка, — даже самая хорошая, — чтобы быть драматичной, требует долгих приготовлений.

Олива́ в ответ на пощечину Босира пустила в него тяжелым и опасным метательным снарядом — фаянсовым кувшином; Босир ответил ей на это при помощи мулине тростью, которая разбила на пути несколько чашек, сломала свечу и наконец опустилась на плечо молодой женщины.

Взбешенная, она прыгнула на Босира и схватила его за горло. Несчастному поневоле пришлось ухватиться за то, что ему попалось под руку на угрожавшей его жизни Олива́.

Он разорвал ее платье. Олива́, оскорбясь за себя и жалея платье, выпустила добычу; Босир не устоял на ногах и отлетел на самую середину комнаты. Естественно, он поднялся с пола еще более рассерженный.

Но так как сила неприятеля измеряется его способностью к самообороне и даже победитель уважает ее в противнике, то Босир, возымевший немалое почтение к Олива́, снова вернулся к словесной форме переговоров.

— Вы зловредное создание, — начал он, — вы разоряете меня.

— Нет, это вы меня разоряете, — ответила Олива́.

— О, я ее разоряю, когда у нее ничего нет!

— Скажите лучше, что у меня теперь больше ничего нет. Скажите, что это вы продали, проели, пропили и проиграли все, что у меня было.

— И вы смеете попрекать меня моей бедностью?

— А почему вы бедны? Это порок.

— Я сумею разом избавить вас от всех ваших пороков.

— Побоями?

И Олива́ потрясла в воздухе тяжелыми каминными щипцами, что вынудило Босира отступить назад.

— Вам не хватало только одного: взять себе любовников, — продолжал он.

— А как вы назовете тех негодниц, которые сидят около вас в притонах, где вы проводите дни и ночи?

— Я играю, чтобы иметь средства к жизни.

— И вы делаете это очень удачно: мы умираем с голоду. Прекрасное ремесло, нечего сказать!

— А вы, с вашим ремеслом, рыдаете, когда вам порвут платье, так как у вас нет денег, чтобы купить другое. Прекрасное ремесло, черт возьми!

— Получше вашего! — в бешенстве воскликнула Олива́. — И вот вам доказательство.

И она выхватила из кармана горсть золота, которую швырнула на пол.

Луидоры покатились со звоном и рассыпались в разные стороны: одни запрятались под мебель, другие продолжали катиться ребром до самых дверей, третьи, наконец, сразу, как бы обессилев, упали плашмя; изображенные на них лица сверкали золотыми блестками.

Когда Босир услышал этот металлический дождь, застучавший по дереву мебели и полу комнаты, он почувствовал нечто вроде головокружения; пожалуй, было бы вернее сказать, нечто вроде угрызений совести.

— Луидоры, двойные луидоры! — воскликнул он, остолбенев.

Олива́ держала в руке другую пригоршню монет. Она швырнула их в лицо и в протянутые руки Босира, совершенно ослепленного этим потоком золота.

— О-о! — воскликнул он. — Да она богата, эта Олива́!

— Вот что мне приносит мое ремесло, — цинично произнесла она, отталкивая резким ударом туфли золото, которым был усеян пол, и Босира, ставшего на колени, чтобы подобрать монеты.

— Шестнадцать, семнадцать, восемнадцать… — считал он, весь дрожа от радости.

— Негодяй! — произнесла Олива́.

— …девятнадцать… двадцать один, двадцать два…

— Трус!

— … двадцать три, двадцать четыре… двадцать шесть.

— Подлец!

Слышал ли Босир эти слова или покраснел сам по себе, но он поднялся с пола.

— Итак, — сказал он настолько серьезным тоном, что ничто не могло быть комичнее, — итак, мадемуазель, вы делали сбережения, лишая меня самого необходимого?

Олива́, смутившись, не нашлась, что ответить.

— Итак, — продолжал негодяй, — вы предоставляли мне ходить в изношенных чулках, в порыжевшей шляпе, в платье с вытертой и разорванной подкладкой, а сами берегли эти луидоры в своей шкатулке? Откуда у вас эти деньги? Они остались от распродажи моих вещей, когда я соединил свою злосчастную судьбу с вашей!

— Мошенник! — прошептала тихо Олива́.

И она бросила на него взгляд, исполненный презрения. Но Босир нисколько не смутился.

— Я прощаю вам, — сказал он, — не вашу жадность, но вашу бережливость.

— А вы только что хотели меня убить!

— Я был прав тогда, но был бы не прав теперь.

— Почему это, скажите на милость?

— Потому что теперь вы настоящая хозяйка, вы вносите свою долю в хозяйственные расходы.

— Я вам повторяю, что вы негодяй!

— Моя маленькая Олива́!

— И вы отдадите мне назад это золото!

— О, дорогая моя!

— Вы мне отдадите его, или я вас проколю насквозь вашей же шпагой.

— Олива́!

— Да или нет?

— Нет, Олива́; я никогда не соглашусь на то, чтобы ты проколола меня шпагой.

— Не двигайтесь же, или вы погибли. Деньги!

— Отдай мне их.

— А, подлец, а, низкое созданье! Вы выпрашиваете, вымаливаете у меня плоды моего дурного поведения! И он называет себя мужчиной! Я всегда их презирала, презирала всех, слышите? И того, кто дает, еще больше, чем того, кто получает.

— Тот, кто дает, — торжественно вставил Босир, — может давать и счастлив этим. Я тоже вам давал, Николь.

— Я не хочу, чтобы меня называли Николь.

— Простите, Олива́. Итак, я говорил, что я давал вам, когда мог.

— Необыкновенная щедрость! Серебряные серьги, шесть луидоров, два шелковых платья, три вышитых платка.

— Это много для солдата.

— Молчите… Эти серьги вы украли у кого-нибудь, чтобы подарить мне; луидоры вы взяли в долг без отдачи; шелковые платья…

— Олива́, Олива́!

— Отдайте мне мои деньги.

— Что ты желаешь взамен их?

— Вдвое больше.

— Хорошо, — серьезным тоном сказал негодяй. — Я иду играть на улицу Бюсси и принесу тебе не только вдвое, а впятеро больше.

И он сделал два шага к двери. Но Олива́ схватила его за полу поношенного кафтана.

— Ну, — сказал он, — вот кафтан и разорван.

— Тем лучше, вы достанете себе новый.

— Шесть луидоров, Олива́, шесть луидоров! К счастью, банкометы и игроки на улице Бюсси не очень строги насчет одежды.

Олива́ спокойно взялась за другую полу его платья и оторвала ее. Босир пришел в ярость.

— Тысяча дьяволов! — воскликнул он. — Ты наконец дождешься, что я тебя убью! Хорошенькое дело, эта негодяйка еще будет раздевать меня! Я не могу выйти из дому.

— Наоборот, вы сейчас же уйдете.

— Это было бы интересно: без кафтана?

— Наденьте зимний плащ.

— Он в дырах, весь залатан!

— Так не надевайте его, если не хотите, но вы должны уйти.

— Никогда.

Олива́ взяла оставшиеся у нее в кармане золото, приблизительно сорок луидоров, и стала подбрасывать их в руках.

Босир едва не потерял рассудка. Он снова стал на колени.

— Приказывай, — сказал он, — приказывай.

— Вы сейчас же и быстро отправитесь в лавку «Капуцин-волшебник» на улице Сены; там продают домино для маскарадов.

— Ну?

— Вы купите мне полный костюм, маску и чулки под цвет.

— Хорошо.

— Для себя возьмете черное домино, а для меня — белое атласное.

— Да.

— Я даю вам на это только двадцать минут.

— Мы пойдем на бал?

— Да, на бал.

— А затем ты меня поведешь ужинать на бульвар?

— Конечно, но с одним условием.

— Каким?

— Вы будете мне повиноваться.

— О, всегда и во всем!

— Ну так покажите ваше усердие.

— Бегу.

— Как, вы еще не ушли?

— А деньги на расход?..

— У вас есть двадцать пять луидоров.

— Как двадцать пять луидоров? Откуда вы это взяли?

— Да те, которые вы подобрали с полу.

— Олива́, Олива́, это нехорошо.

— Что вы хотите этим сказать?

— Олива́, вы мне их подарили.

— Я не говорю, что вы их не получите; но если бы я вам их дала сейчас, вы больше не вернулись бы. Ну, идите и возвращайтесь скорее.

— Она права, черт возьми! — сказал несколько сконфуженный мошенник. — Я действительно не хотел больше возвращаться.

— Через двадцать пять минут, слышите? — крикнула она.

— Повинуюсь.

В это-то время лакей, стоявший на своем наблюдательном посту под аркой, находившейся против окон, увидел, что один из силуэтов исчез.

Это удалился г-н Босир, который вышел из дому в платье с оторванными полами, но с дерзко раскачивавшейся шпагой; рубашка выбивалась у него из камзола, как было принято во времена Людовика XIII.

Пока этот бездельник шел к улице Сены, Олива́ поспешно набросала записочку с кратким отчетом о всем происшедшем:

«Мир подписан, раздел произведен, бал принят. В два часа мы будем в Опере. У меня будет белое домино, а на левом плече бант из голубых шелковых лент».

Олива́ обернула этой бумажкой обломок разбитого фаянсового кувшина, высунулась в окно и бросила записку на улицу.

Слуга бросился к ней и, подняв ее, убежал.

Между тем г-н Босир вернулся не более как через полчаса в сопровождении двух приказчиков, которые несли купленные за восемнадцать луидоров два очень изящных домино из магазина Капуцина-волшебника, искусного мастера, поставщика ее величества королевы и придворных дам.

XXI

ДОМИК

Мы оставили г-жу де Ламотт у двери особняка Месмера, когда она следила глазами за быстро удалявшейся каретой королевы. Как только очертания ее стали невидимы и стук колес умолк, Жанна, в свою очередь, сама села в свой наемный экипаж и вернулась к себе взять домино и другую маску, а заодно посмотреть, не произошло ли за это время у нее дома чего-нибудь нового.

Госпожа де Ламотт собиралась в эту столь удачную для нее ночь отдохнуть и отвлечься от всех волнений дня. Она, со свойственной ей храбростью, решила хоть немножко кутнуть, выражаясь вульгарно, и насладиться всей прелестью неожиданных приключений.

Однако на первых же шагах этого пути, столь соблазнительного для людей с пылким, но все время сдерживаемым воображением, она встретила препятствие.

У привратника ее ожидал посыльный в сером. Он состоял на службе у г-на принца де Рогана и принес от его высокопреосвященства записку следующего содержания:

«Госпожа графиня,

Вы, без сомнения, не забыли, что мы с Вами должны покончить с кое-какими делами. Быть может, у Вас короткая память, но я никогда не забываю того, что мне понравилось. Имею честь ждать Вас там, куда Вас доставит предъявитель этого письма, если вы ничего не будете иметь против».

Вместо подписи стоял пастырский крест.

Госпожа де Ламотт, которую вначале раздосадовала эта помеха, немного подумала и, со свойственной ей быстротой, приняла решение.

— Садитесь рядом с кучером, — сказала она посыльному, — или дайте ему адрес.

Серокафтанник сел на козлы, а г-жа де Ламотт — в карету.

Через десять минут графиня приехала в предместье Сент-Антуан, в один из тех недавно благоустроенных уголков, где высокие деревья, такие же старые, как и само предместье, закрывали красивый домик, выстроенный при Людовике XV в стиле шестнадцатого века. Однако внутри дом отличался несравненным комфортом века восемнадцатого.

— О! Домик для свиданий! — пробормотала графиня. — Вполне естественно для такого знатного вельможи принимать меня здесь, но это унизительно для меня, урожденной Валуа. Однако что делать…

В этих словах, выражавших не то раздражение, не то покорность судьбе, сосредоточилось все ее неутомимое честолюбие, все безумные желания, таившиеся в ее душе.

Но едва только она переступила порог особняка, как уже приняла определенное решение.

Ее вели из комнаты в комнату, и каждой из них она удивлялась все больше, пока не дошла до маленькой столовой, обставленной с необыкновенным вкусом.

Там сидел кардинал, ожидавший ее в одиночестве.

Его высокопреосвященство перелистывал какие-то брошюры, очень похожие на собрание памфлетов, которые тысячами обрушивались в то время на Францию, как дождь, стоило только ветру подуть из Англии или Голландии.

Увидев графиню, он встал.

— А, вот и вы! Благодарю, госпожа графиня, — обратился он к ней и подошел, чтобы поцеловать ей руку.

Но графиня отступила на шаг с презрительным и оскорбленным видом.

— Что такое? Что с вами, сударыня? — спросил кардинал.

— Вы не привыкли, не правда ли, монсеньер, к такому обращению со стороны женщин, которых ваше высокопреосвященство удостаивает чести быть приглашенными сюда?

— О, госпожа графиня…

— Мы в вашем домике для свиданий, не правда ли, монсеньер? — продолжала графиня, бросая вокруг себя презрительный взгляд.

— Но, сударыня…

— Я надеялась, монсеньер, что ваше высокопреосвященство соблаговолит вспомнить о моем происхождении. Я надеялась, ваше высокопреосвященство соблаговолит вспомнить и другое: хотя Бог осудил меня на бедность, он, по крайней мере, оставил мне гордость, приличествующую мне по моему происхождению.

— Ну-ну, графиня, я вас считал умной женщиной, — сказал кардинал.

— Вы, монсеньер, называете, по-видимому, умной любую женщину, равнодушную ко всему, которая смеется над всем и даже над позором… Но таких женщин, — извините меня, ваше высокопреосвященство, — я привыкла называть иначе.

— Нет, графиня, вы ошибаетесь; я называю умной любую женщину, которая умеет слушать, что ей говорят, и не высказывается раньше, чем выслушает своего собеседника.

— Я слушаю вас.

— Я желал бы поговорить с вами о серьезном деле.

— И вы для этого заставили меня прийти в столовую?

— Да… Или вы, может быть, предпочли бы, чтобы я вас принял в будуаре, графиня?

— В этом есть, действительно, некоторая разница.

— Я того же мнения, графиня.

— Итак, речь идет только об ужине с вами, монсеньер?

— Ни о чем больше.

— Тогда, ваше высокопреосвященство, будьте уверены, что я очень чувствительна к такой чести, как это мне и подобает.

— Вы смеетесь надо мной, графиня?

— Нет, я просто смеюсь.

— Смеетесь?

— Да. Вы предпочли бы, может быть, чтобы я сердилась? На вас, однако, трудно угодить, монсеньер.

— Нет, вы очаровательны, когда смеетесь, и я ничего так не желал бы, как видеть вас всегда смеющейся. Но вы не смеетесь в данную минуту. О нет, нет… Эти полуоткрытые губки, за которыми виднеются прелестные белые зубы, говорят скорее о гневе.

— Нисколько, монсеньер… Меня совершенно успокоила эта столовая.

— Очень рад.

— И я надеюсь, что вы здесь хорошо поужинаете.

— Я хорошо поужинаю? А вы?

— Я не голодна.

— Как, сударыня, вы отказываетесь угостить меня ужином?

— Я не понимаю вас.

— Вы меня прогоняете?

— Я не понимаю вас, монсеньер.

— Выслушайте меня, дорогая графиня.

— Слушаю.

— Если бы вы не были так разгневаны, то я сказал бы вам, что, как бы вы ни старались, вы не сделаетесь от этого менее очаровательной… но так как всякий комплимент подвергает меня риску быть изгнанным, то я молчу.

— Риску быть изгнанным? Право, монсеньер, прошу вас извинить меня, ваши слова становятся все более непонятными.

— А между тем все, что здесь происходит, совершенно ясно.

— Извините, монсеньер, но у меня голова идет кругом.

— Хорошо. Прошлый раз вы принимали меня у себя, по-видимому, в несколько тесном помещении; вы находили, что оно не вполне подходяще для особы с вашим именем и рангом. Это заставило меня сократить свой визит и, кроме того, вызвало ко мне некоторую холодность с вашей стороны… Тогда я подумал, что вернуть вас в вашу среду, в подобающие вам условия жизни — то же, что дать подышать птичке, которую ученый держит под колпаком, где нет воздуха.

— И что же? — с беспокойством спросила графиня, которая начинала понимать, в чем дело.

— Тогда, прелестная графиня, для того чтобы вы могли без стеснения принимать меня и чтобы я, с своей стороны, мог приезжать к вам без неприятной огласки для себя или для вас…

Кардинал при этом пристально посмотрел на графиню.

— И тогда? — спросила она.

— И тогда я подумал, что вы согласитесь принять от меня этот небольшой домик. Вы понимаете, графиня, что речь идет не о домике для свиданий.

— Принять? Вы дарите мне этот дом, монсеньер? — воскликнула графиня, сердце которой сильно забилось от гордости и алчности.

— Это пустяк, графиня, совершенный пустяк; но если бы я подарил вам что-нибудь более значительное, вы не приняли бы.

— О, я ничего не могу принять, монсеньер, — сказала графиня.

— О, что вы говорите, сударыня?

— Я говорю, что мне невозможно принять такой подарок.

— Невозможно? Но почему?

— Потому что невозможно, вот и все.

— Не произносите это слово, говоря со мной, графиня.

— Почему?

— Потому что, находясь около вас, я не хочу ему верить.

— Монсеньер!..

— Графиня, этот дом принадлежит вам: ключи лежат здесь на золоченом блюде. Я поступаю с вами как с победительницей. Или вы и в этом видите оскорбление?

— Нет, но…

— Ну, согласитесь.

— Монсеньер, я уже сказала вам.

— Как, сударыня! Вы пишете министрам, прося их выхлопотать вам пенсию; вы принимаете сто луидоров от двух незнакомых дам, вы!

— О монсеньер, это совершенно другое дело. Тот, кто принимает…

— Тот, кто принимает дар, сам оказывает услугу дающему, графиня, — с достоинством ответил принц. — Видите, я ждал вас в вашей столовой и даже не видел еще ни будуара, ни гостиных, ни других комнат… Но я предполагаю, что все это имеется в доме.

— О монсеньер, простите; вы вынуждаете меня признать, что на свете нет более деликатного человека, чем вы.

И графиня, долго сдерживавшая свои истинные чувства, покраснела от радости при мысли, что может назвать этот дом своим.

Потом, заметив, что она слишком увлеклась, графиня в ответ на движение принца сделала шаг назад и сказала:

— Монсеньер, прошу ваше высокопреосвященство угостить меня ужином.

Кардинал снял плащ, в котором сидел до этой минуты, пододвинул графине стул и, оставшись в светском платье, которое удивительно шло ему, стал угощать свою гостью.

Ужин был подан в одну минуту.

Когда лакеи были уже у двери столовой, Жанна снова надела на лицо маску.

— Надеть маску должен был бы скорее я, — сказал кардинал, — так как вы у себя дома, среди вашей прислуги. Это я здесь в гостях.

Жанна рассмеялась, но все же не сняла маску и, несмотря на переполнявшую ее сердце радость и изумление, воздала должное ужину.

Кардинал, как мы уже не раз упоминали, был человеком благородным и по-настоящему умным.

Долгое и привычное пребывание при самых просвещенных европейских дворах, управляемых королевами, привычка вращаться среди женщин, которые в то время усложняли, но часто и разрешали все политические вопросы, а также опытность дипломата, бывшая у него, так сказать, в крови и приумноженная личной практикой, — все эти свойства, столь редкие теперь и уже редкие тогда, — приучили принца скрывать чувства и мысли как от дипломатов, своих противников, так и от женщин, своих любовниц.

Его всегда изысканная любезность и светские манеры служили ему броней, под которой он скрывал свои истинные чувства.

Кардинал считал, что превосходит Жанну во всех отношениях. В этой полной претензий провинциалке, которая под напускной гордостью не смогла скрыть от него своей алчности, он видел для себя добычу легкую, но привлекательную благодаря красоте, уму и чему-то вызывающему, что очаровывает людей пресыщенных гораздо больше, чем неопытных. Может быть, на этот раз кардинал, более непроницаемый, нежели проницательный, и ошибался; но дело было в том, что красавица Жанна не внушала ему ни малейшего недоверия.

В этом и была причина гибели этого выдающегося человека.

Он стал не только менее сильным, чем был; он обратил себя в пигмея. Но между Марией Терезией и Жанной де Ламотт разница была слишком велика, чтобы один из Роганов, и к тому же человек такого закала, как кардинал, стал бороться с Жанной.

Однако когда эти противники все же вступили в борьбу между собой, Жанна, казавшаяся более слабым бойцом по сравнению с кардиналом, постаралась не дать ему заметить, как она сильна в действительности. Она продолжала разыгрывать роль провинциальной кокетки, притворялась ничтожной и легкомысленной женщиной для того, чтобы сохранить у соперника уверенность в своих силах и, как следствие, ослабить его атаки.

Кардинал, внимательно следивший за всеми ее движениями, которые Жанна не могла сдержать, решил, что она совершенно опьянена подарком, который он ей сделал. Она и была действительно опьянена, так как этот дар превосходил не только ее надежды, но и все мечты.

Кардинал упустил из виду только одно: даже он сам стоял недостаточно высоко, чтобы удовлетворить претензии и честолюбие такой женщины, как Жанна.

У нее же, впрочем, радостное опьянение быстро рассеялось под влиянием новых желаний, сразу вступивших на место прежних.

— Ну, — сказал кардинал, наливая графине кипрского вина в маленький хрустальный бокал с золотыми звездочками, — так как вы подписали договор со мной, не дуйтесь на меня больше, графиня.

— Дуться на вас, о нет!

— Вы меня будете иногда принимать здесь без особенного отвращения?

— Я никогда не буду настолько неблагодарной, чтобы забыть, что вы здесь у себя, монсеньер.

— У себя! Что за вздор!

— Нет, у себя, всецело у себя.

— Если вы будете спорить со мной, берегитесь!

— А что случится тогда?

— Я предложу вам другие условия.

— Тогда берегитесь в свою очередь.

— Чего?

— Всего.

— Так скажите.

— Я здесь у себя.

— И…

— И если я найду эти условия неразумными, то призову своих слуг.

Кардинал рассмеялся.

— Ну вот, видите? — сказала графиня.

— Ничего не вижу, — отвечал кардинал.

— Вы видите, что вы смеялись надо мной?

— Почему?

— Однако вы смеетесь!

— Но это мне сейчас кажется вполне уместным.

— Да, вполне уместным, так как вы прекрасно знаете, что если я позову слуг, то они не явятся, — сказала графиня.

— Нет, явятся, черт подери!

— Фи, монсеньер!

— Что я такое сделал?

— Вы помянули черта, монсеньер.

— Но здесь я не кардинал, графиня; я здесь у вас, так сказать, в роли ухаживателя.

И он снова рассмеялся.

«Право, — сказала себе графиня, — это несомненно превосходный человек».

— Кстати, — сказал кардинал, как будто бы у него только что неожиданно мелькнула другая мысль, — что вы рассказывали мне прошлый раз о двух дамах-благотворительницах, о двух немках?

— О дамах, у которых был тот портрет? — переспросила Жанна, которая после того, как увидела королеву, была готова отразить неожиданное нападение.

— Да, именно о дамах с портретом.

— Монсеньер, — сказала г-жа де Ламотт, устремив взор на кардинала, — вы знаете их так же хорошо, как и я, держу пари, что даже лучше.

— Я? О графиня, вы обижаете меня! Разве вы не выразили желания узнать, кто они?

— Конечно. Ведь, мне кажется, вполне естественно желать узнать имя своих благодетельниц.

— Ну, если бы я знал, кто они, вы бы также знали это.

— Господин кардинал, я вам говорю, что вы знаете этих дам.

— Нет.

— Повторите свое «нет» еще раз, и я назову вас лжецом.

— О! А я отомщу вам за оскорбление.

— Каким это образом?

— Поцеловав вас.

— Господин посланник при венском дворе! Большой друг императрицы Марии Терезии! Мне кажется, что вы, хотя сходство невелико, должны были узнать портрет вашей приятельницы.

— Так это действительно был портрет Марии Терезии, графиня?

— Продолжайте притворяться, что не знали этого, господин дипломат!

— Ну хорошо… Если бы я, положим, и узнал императрицу Марию Терезию, то что же бы это доказывало?

— То, что, узнав портрет Марии Терезии, вы должны были догадаться, кто те женщины, которым принадлежал портрет.

— Но как я могу догадаться об этом? — спросил с некоторым беспокойством кардинал.

— Да просто потому, что портрет матери — а это портрет матери, а не императрицы, заметьте, — довольно необычно увидеть в иных руках, кроме как…

— Договаривайте.

— … кроме как в руках дочери.

— Королева! — воскликнул Луи де Роган с такой искренней интонацией, что обманул Жанну. — Королева! Ее величество была у вас!

— Как, сударь, вы не догадались, что это была она?

— Боже мой, нет, — отвечал кардинал совершенно естественным тоном, — нет. В Венгрии портреты коронованных особ обыкновенно передаются из семьи в семью. Так, например, я, присутствующий здесь, не сын, не дочь и даже не родственник Марии Терезии, а между тем у меня есть ее портрет.

— Он при вас, монсеньер?

— Смотрите, — холодно отвечал кардинал.

И, вынув из кармана табакерку, он показал ее озадаченной Жанне.

— Итак, вы видите, — прибавил он, — что если этот портрет может быть у меня, не имеющего чести принадлежать к императорской семье, то его мог забыть у вас и кто-нибудь другой, не принадлежащий к австрийскому августейшему дому.

Жанна замолчала. Она имела все задатки дипломата, но ей не хватало практики.

— Итак, по вашему мнению, — продолжал принц Луи, — у вас была королева Мария Антуанетта?

— Да, королева с другой дамой.

— С госпожой де Полиньяк?

— Не знаю.

— С госпожой де Ламбаль?

— С красивой и очень серьезной молодой женщиной.

— Может быть, с мадемуазель де Таверне?

— Возможно; я ее не знаю.

— Но если ее величество посетила вас, то вы, значит, можете быть уверены в покровительстве королевы. Это для вас большой шаг к удаче.

— Я тоже так думаю, монсеньер.

— Ее величество, простите мой вопрос, была щедра к вам?

— Она мне дала, кажется, сто луидоров.

— О! Но ее величество не богата, особенно сейчас.

— Это лишь удваивает мою благодарность.

— И что же, она проявила к вам особый интерес?

— Да, и довольно живой!

— В таком случае все обстоит благополучно, — сказал прелат, забывая на время о покровительствуемой и задумавшись о покровительнице. — Вам, значит, остается добиться еще только одного.

— Чего именно?

— Проникнуть в Версаль.

Графиня улыбнулась.

— Не будем обманывать себя, графиня: в этом-то и заключается главная трудность.

Графиня снова улыбнулась, еще более многозначительно, чем в первый раз.

Кардинал также улыбнулся.

— Действительно, вам, провинциалкам, — начал он, — все кажется просто. Увидав Версаль с его открытыми воротами и с лестницами, по которым поднимаются люди, вы воображаете себе, что всякий, кто хочет, может отворить решетки этих ворот и подняться по этим лестницам. Видели ли вы, графиня, те чудовища из бронзы, мрамора или свинца, которые украшают парк и террасы Версаля?

— Да, монсеньер.

— Гиппогрифов, химер, горгон, вампиров и других зловредных созданий… Их там сотни. Теперь поймите же, что между государями и благодеяниями, исходящими от них, стоит в десять раз больше живых и злобных тварей, чем этих изваянных чудовищ, которые оберегают цветы сада от тех, кто хочет в него войти.

— Ваше высокопреосвященство, вероятно, не откажет мне в помощи, чтобы пройти сквозь ряды этих чудовищ, если они преградят мне дорогу.

— Я попробую, но мне это будет очень трудно. И прежде всего, если вы произнесете мое имя, если предъявите свой талисман, то после двух визитов он окажется для вас бесполезным.

— К счастью, — ответила графиня, — в этом отношении меня охраняет непосредственное покровительство королевы, и если я проникну в Версаль, то войду в него вооруженная хорошим ключом.

— Каким ключом, графиня?

— Господин кардинал, это мой секрет. Нет, я ошибаюсь: если бы это был мой секрет, я вам открыла бы его, так как не хочу ничего скрывать от моего милого покровителя.

— Вы говорите «если бы», графиня?

— Увы, да, монсеньер; это не мой секрет, и я его должна сохранить. Довольствуйтесь тем, что я скажу вам…

— Что именно?

— Что я завтра буду в Версале, меня там примут, и, могу надеяться, примут хорошо, монсеньер.

Кардинал взглянул на молодую женщину, уверенность и возбуждение которой казались ему прямым следствием ужина.

— Посмотрим, графиня, — смеясь, сказал он, — войдете ли вы туда.

— Ваше любопытство будет настолько велико, что вы прикажете следить за мной?

— Непременно.

— Я ничего не имею против.

— Итак, графиня, берегитесь… Теперь войти в Версаль для вас вопрос чести.

— В малые апартаменты — да, монсеньер.

— Уверяю вас, графиня, что вы для меня живая загадка.

— Одно из тех маленьких чудовищ, которых так много в версальском парке?

— Надеюсь, вы меня считаете человеком со вкусом, не так ли?

— Ну, конечно, монсеньер.

— Так посмотрите, я у ваших ног и целую вашу руку. А разве можно предположить, чтобы я прикоснулся своими губами к лапе с когтями и взял в руку чешуйчатый хвост рыбы?

— Прошу вас вспомнить, монсеньер, — сказала холодно Жанна, — что я не гризетка и не девица из Оперы. Это значит, что я принадлежу только себе, когда не принадлежу своему мужу, и, чувствуя себя равной любому мужчине в королевстве, я сама свободно выберу себе, когда пожелаю, того, кто сумеет мне понравиться. Итак, монсеньер, относитесь же ко мне с большим уважением: вы этим покажете, что уважаете и в себе и во мне благородство нашего происхождения.

Кардинал встал.

— Ну, — сказал он, — вы, значит, хотите, чтобы я полюбил вас серьезно?

— Я не говорю этого, господин кардинал. Но я хочу сама полюбить вас. И поверьте мне, когда это случится, если только это случится, вы без труда заметите, что я люблю вас. Я даже сама сообщу вам об этом, если вы ничего не заметите, так как я чувствую себя еще достаточно молодой и красивой, чтобы не бояться самой сделать первый шаг. Порядочный человек не оттолкнет меня.

— Графиня, — сказал кардинал, — уверяю вас, что если только это будет зависеть от меня, то вы полюбите меня.

— Увидим.

— Вы ведь уже чувствуете ко мне дружбу, не правда ли?

— Больше чем дружбу.

— Право? В таком случае мы уже на полдороге.

— Не будем мерить, сколько туазов пройдено, будем просто идти.

— Графиня, вы женщина, которую я боготворил бы…

И он вздохнул.

— Боготворили бы? — переспросила г-жа де Ламотт в изумлении. — Если бы…

— Если бы вы это позволили, — поспешил договорить кардинал.

— Я, может быть, и позволю вам это, монсеньер. Но только тогда, когда фортуна будет улыбаться мне уже достаточно долго, чтобы я избавила вас от необходимости столь поспешно преклонять передо мной колени и раньше времени целовать мне руку.

— То есть…

— Да, когда я не буду больше зависеть от ваших благодеяний, вы не станете подозревать, что я жду от ваших визитов каких-то выгод. Тогда ваши чувства ко мне станут более возвышенными. Я от этого только выгадаю, монсеньер. Да и вы ничего не потеряете.

Она снова встала, так как нарочно перед тем уселась, чтобы прочитать мораль с большей торжественностью.

— Этим, — ответил кардинал, — вы ставите меня в невыносимое положение.

— Как так?

— Вы запрещаете мне ухаживать за вами!

— Меньше всего на свете. Разве ухаживать за женщиной — значит непременно становиться перед нею на колени и целовать ей руки?

— Тогда прямо к делу, графиня. Каким же образом вы позволите мне ухаживать за вами?

— Так, чтобы это не противоречило моим вкусам и обязанностям.

— О, вы избрали две самые неопределенные области на свете.

— Вы напрасно прервали меня, монсеньер, так как я собирались добавить к сказанному еще и третью.

— Что же именно, великий Боже?

— И так, как подскажут мне мои прихоти.

— Я погиб.

— Вы отступаете?

Кардинал находился в эту минуту более во власти чар задорной соблазнительницы, нежели под влиянием своих тайных мыслей.

— Нет, — сказал он, — я не отступлю.

— Ни перед моими обязанностями?

— Ни перед вашими вкусами и прихотями.

— А доказательства?

— Говорите, чего вы желаете?

— Я хочу поехать сегодня вечером на бал в Оперу.

— Это ваше дело, графиня… Вы свободны как ветер, и я не вижу, что бы вам могло помешать отправиться на этот бал.

— Минуту. Вы узнали только половину моего желания… Другая половина заключается в том, чтобы и вы поехали со мною.

— Я! В Оперу! О, графиня!

И кардинал сделал быстрое движение, которое было бы совершенно естественно для обыкновенного смертного, но для Рогана, да еще в сане кардинала, должно было выражать крайнее удивление.

— Вот как вы стараетесь угодить мне? — спросила г-жа де Ламотт.

— Кардиналы не ездят на балы в Оперу, графиня; это так же невозможно для меня, как для вас пойти… в курительную.

— Кардиналы также и не танцуют, не правда ли?

— О нет!

— Ну, а как же я читала, что кардинал Ришелье танцевал сарабанду?

— Перед Анной Австрийской — да… — вырвалось у принца.

— Перед королевой, это правда, — повторила Жанна, глядя на него пристально. — Ну и вы, может быть, сделали бы это для королевы…

Принц, при всей своей ловкости и самообладании, не мог скрыть выступившей у него при этих словах краски на лице.

Сжалилась ли лукавая женщина над его смущением или сочла более удобным для себя не оставлять его долго в замешательстве, но она поспешила добавить:

— Как же мне, которой вы расточаете свои уверения, не быть оскорбленной, видя, что вы ставите меня ниже королевы, когда у вас просят только одного: поехать со мною скрытым от всех взоров под домино и маской. Оказав мне эту любезность, за которую я так буду вам признательна, вы помогли бы мне сделать громадный, измеряемый уже не вашими пресловутыми туазами шаг на том пути, о котором мы говорили.

Кардинал, довольный тем, что так дешево отделался, а в особенности обрадованный постоянными победами, которых хитрая Жанна позволяла ему как будто добиваться после каждой его ошибки, бросился к графине и пожал ей руку.

— Для вас, — сказал он, — я готов на все, даже на невозможное.

— Благодарю вас, монсеньер… Человек, который идет ради меня на такую жертву, — мой драгоценный друг. Я вас освобождаю от этой неприятной обязанности теперь, когда вы согласились на нее.

— Нет, нет, только тот может требовать себе вознаграждения, кто сделал свое дело. Графиня, я еду с вами, но в домино.

— Мы поедем по улице Сен-Дени, около Оперы; я в маске войду в магазин и куплю вам костюм, вы переоденетесь в карете.

— Графиня, а знаете, это будет очаровательный вечер!

— О монсеньер, ваша доброта ко мне так безгранична, что приводит меня в полное смущение. Но мне пришло в голову: может быть, в вашем доме, в особняке Роган, ваше сиятельство найдет домино, которое будет более в вашем вкусе, чем то, которое мы собираемся купить?

— Вот непростительное коварство, графиня! Если я еду на бал в Оперу, то верьте одному…

— Чему?

— Что я буду так же удивлен, увидев себя там, как и вы, когда ужинали вдвоем с другим мужчиной, а не с вашим мужем.

Жанна поняла, что на это нечего возразить, и только поблагодарила его.

К дверям домика подъехала карета без гербов на дверцах, приняла двух беглецов и крупной рысью понеслась к бульварам.

XXII

НЕСКОЛЬКО СЛОВ ОБ ОПЕРЕ

Опера, этот парижский храм развлечений, сгорела в июне 1781 года.

Двадцать человек погибло под развалинами. И так как это несчастье случалось во второй раз за восемнадцать лет, то постоянное место ее расположения — Пале-Рояль — стало казаться роковым для веселящихся парижан, и королевским ордонансом театр был перемещен в другой квартал, подальше от центра.

Для людей, живших по соседству с ней, театральное здание — целый город, полный холста и некрашеного дерева, картона и красок, — всегда служило источником беспокойства. Целая и невредимая, Опера воспламеняла сердца финансистов и аристократов, в ее залах смешивались люди различных званий и имущественного положения. Но загоревшаяся Опера могла уничтожить целый квартал, даже целый город. Для этого было достаточно одного порыва ветра.

Выбранное для новой Оперы место находилось у ворот Сен-Мартен. Король, озабоченный тем, что его добрый город Париж так долго останется без этого театра, стал грустен, как это бывало всякий раз, когда в город не подвозили зерно или когда цена на хлеб превышала семь су за четыре фунта.

Нужно было видеть, как были выбиты из колеи все старые аристократы, все молодые судейские, все офицеры и все финансисты, не знавшие теперь, на что употребить время после обеда; нужно было видеть, как блуждают по бульварам бесприютные божества — от танцора кордебалета до примадонны.

Чтобы утешить короля, а отчасти и королеву, их величествам представили архитектора г-на Ленуара, который обещал невиданные чудеса.

Этот милейший человек был полон новых планов; он предложил столь совершенную систему вентилируемых коридоров, что в случае пожара никому не грозила опасность задохнуться там от дыма. Он спроектировал восемь больших дверей, не считая пяти больших окон в первом этаже, которые находились так близко от земли, что даже самые трусливые могли выпрыгнуть из них прямо на бульвар, не боясь сломать себе шею.

Взамен дивного зала Моро и живописи Дюрамо г-н Ленуар предлагал здание с фасадом в девяносто шесть футов, выходившим на бульвар. Фасад этот должны были украшать восемь кариатид, опирающихся на столбы; три входные двери; между ними — восемь колонн, покоящихся на цоколе; а вдобавок — барельеф над капителями и балкон с тремя окнами, украшенными архивольтами.

Сцена должна была иметь тридцать шесть футов в ширину, зрительный зал — семьдесят два фута в длину и восемьдесят четыре фута в ширину от одной стены до другой.

Фойе должны были быть украшены зеркалами и отделаны с благородной простотой.

Во всю ширину зала, под оркестром, г-н Ленуар предусмотрел пространство в двенадцать футов для огромного резервуара и двух комплектов насосов, к которым должно было быть приставлено двадцать солдат французской гвардии.

Наконец, в довершение всего, для того чтобы выстроить зрительный зал, архитектор просил семьдесят пять дней и семьдесят пять ночей, и ни одного часа больше или меньше.

Последний пункт показался хвастовством, и над этим первое время очень смеялись. Но король произвел с г-ном Ленуаром расчеты и согласился на все его условия.

Архитектор принялся за работу и сдержал слово. Зал был окончен к назначенному сроку.

Но тогда публика, которая никогда ничем не бывает довольна, рассудила, что зал весь деревянный, а иначе и нельзя было выстроить его так быстро, и что, следовательно, пребывание в новом здании небезопасно. В этот театр, окончания которого все ждали с таким страстным нетерпением, что при постройке его следили чуть ли не за кладкой каждого бревна, — в здание, которое росло на глазах парижан, причем каждый заранее намечал себе в нем место, теперь, когда оно было окончено, никто не захотел войти. Самые отчаянные смельчаки и безумцы взяли билеты на первое представление оперы Пиччинни «Адель из Понтьё», но при этом написали и свои завещания.

Видя это, архитектор в отчаянии обратился к королю, который подал ему блестящий совет.

— Трусливые люди во Франции, — сказал его величество, — это те, кто платят. Они скорее готовы дать вам десять тысяч ливров ренты и задыхаться в переполненном зале, но не хотят рисковать задохнуться под обрушившимся потолком. Оставьте же их в покое и пригласите публику храбрую, но которой нечем платить. Королева подарила мне дофина: город ликует от восторга. Объявите, что для ознаменования радостного события — рождения моего сына — Опера откроет свои двери бесплатным представлением, и если две с половиной тысячи жителей, которые весят около трехсот тысяч фунтов, окажутся в ваших глазах недостаточным мерилом для испытания прочности постройки, то попросите всех этих молодцов немножко поплясать. Вы ведь знаете, господин Лоран, что вес увеличивается в пять раз при падении предмета с высоты четырех дюймов. Ваши две с половиной тысячи храбрецов представят собой нагрузку в полтора миллиона фунтов, если вы заставите их танцевать. Устройте им после спектакля бал.

— Ваше величество, благодарю вас, — сказал архитектор.

— Но сначала хорошенько подумайте: ведь вашему зданию это будет тяжеловато.

— Ваше величество, я ручаюсь за свою постройку и сам пойду на этот бал.

— А я, — ответил король, — обещаю вам приехать на второе представление.

Архитектор последовал совету. «Адель из Понтьё» была исполнена перед тремя тысячами простолюдинов, которые хлопали с еще большим воодушевлением, чем королевские особы.

Эти же люди охотно согласились потанцевать после спектакля и повеселились вволю. И вес их при этом увеличился в десять, а не в пять раз.

В зале ничто даже не шелохнулось.

Если и можно было опасаться несчастья, то на следующих представлениях, потому что трусливая знать стала переполнять этот зал до отказа. Туда — три года спустя после открытия Оперы — отправились на бал г-н кардинал де Роган и г-жа де Ламотт.

Вот те краткие предварительные объяснения, которые мы должны дать читателю. Теперь вернемся к героям нашего рассказа.

XXIII

БАЛ В ОПЕРЕ

Бал был в полном разгаре, когда кардинал Луи де Роган и г-жа де Ламотт прокрались незаметно в зал; по крайней мере, прелат старался проскользнуть как можно незаметнее в тысячную толпу домино и всевозможных масок.

Скоро толпа их окружила со всех сторон, и они потонули в ней, как на глазах гуляющих у берега реки исчезают в сильном водовороте маленькие волны, подхваченные и унесенные ее течением.

Два домино, насколько это было возможно в такой толкотне, старались, держась бок о бок, общими усилиями противостоять напору толпы, но, увидев, что это им не удается, решили отойти под ложу королевы, где толпа была не так густа и где стена могла служить опорой.

То были черное и белое домино: одно высокое, другое среднего роста; одно скрывало мужчину, другое — женщину. Он сильно размахивал руками, а она поворачивала голову то вправо, то влево.

Эти маски, по-видимому, были поглощены очень оживленным разговором. Прислушаемся к нему.

— Я вам говорю, Олива́, что вы ждете кого-то, — повторял мужчина. — Ваша голова вертится, как флюгер, во все стороны, но не по воле ветра, а вслед за каждым встречным.

— Ну и что из этого?

— Как что из этого?

— Да, что же удивительного в том, что моя голова вертится? Разве я здесь не для того, чтобы смотреть?

— Но вы не только вертите своей головой, вы кружите ее и другим.

— А для чего же ездят в Оперу, сударь?

— По тысяче причин.

— Да, но это мужчины. А женщины приходят сюда только с одной целью.

— С какой?

— С той, о которой вы только что говорили: вскружить как можно больше голов. Вы меня повезли на бал в Оперу, и вам остается только покориться.

— Мадемуазель Олива́!

— О, не повышайте голоса. Вы знаете, что я этого не боюсь; а главное, оставьте привычку называть меня по имени. Ничего не может быть неприличнее, как называть людей по имени на балу в Опере.

Черное домино сделало гневный жест, но его остановило внезапно появившееся голубое домино, довольно дородное, высокое и представительное на вид.

— Ла-ла, сударь, — сказало оно, — предоставьте же своей даме веселиться, как она того хочет. Какого черта! Середина Поста бывает не каждый день, и не каждый раз в середине Поста удается попасть на бал в Опере!

— Не вмешивайтесь не в свое дело, — грубо ответило черное домино.

— Сударь, — продолжало голубое домино, — запомните раз навсегда, что немножко вежливости никогда не портит дела.

— Я вас не знаю, — отвечало черное домино, — на кой же мне черт церемониться с вами?

— Вы меня не знаете, может быть, но…

— Но что?

— Но я знаю вас, господин де Босир.

Услышав свое имя, черное домино, так свободно произносившее имена других, сильно вздрогнуло, что было видно по заколыхавшимся складкам его шелкового капюшона.

— О, не бойтесь, господин де Босир, — продолжала маска, — я не тот, за кого вы меня принимаете.

— А за кого я вас принимаю, черт побери? Разве вы не довольствуетесь тем, что угадываете имена, и хотите еще угадывать и мысли?

— А почему бы и нет?

— Так угадайте-ка, о чем я думаю. Я никогда не видел волшебника, и мне, право, доставит удовольствие познакомиться хотя бы с одним.

— О нет! То, что вы от меня требуете, слишком просто, чтобы оправдать титул, который вы мне так легко даровали.

— Но скажите все же.

— Нет, придумайте что-нибудь еще.

— Мне довольно и этого. Угадывайте!

— Вы этого хотите?

— Да.

— Ну, хорошо! Вы приняли меня за агента господина де Крона.

— Господина де Крона?

— Черт возьми, вам ведь это имя хорошо известно. Да, господина де Крона, начальника полиции.

— Сударь…

— Потише, дорогой господин Босир; право, можно подумать, что вы хотите схватиться за шпагу.

— Конечно, я и ищу ее.

— Дьявольщина! Какая у вас воинственная натура! Успокойтесь, дорогой господин Босир, вы оставили ее дома, и хорошо сделали. Поговорим же о чем-нибудь другом. Позвольте мне предложить руку госпоже?

— Руку госпоже?

— Да, вашей даме. Ведь это, кажется, принято на балах в Опере или вы думаете, что я только что приехал из Ост-Индии?

— Конечно, это принято, но когда на это согласен кавалер дамы.

— Иногда, дорогой господин Босир, достаточно и согласия одной дамы.

— И надолго вы просите у меня ее руки?

— О, дорогой господин Босир, вы слишком любопытны: может быть, на десять минут, может быть, на час, а может быть, и на всю ночь.

— Полноте, сударь, вы, смеетесь надо мной.

— Отвечайте: да или нет, дорогой господин? Уступаете ли вы мне руку вашей дамы?

— Нет.

— Ну-ну, не прикидывайтесь таким злым.

— Это почему?

— Потому что вы и так в маске; бесполезно надевать на себя еще и другую.

— Послушайте, сударь…

— Ну вот, вы опять сердитесь, а между тем вы были так кротки еще недавно.

— Где это?

— На улице Дофины.

— На улице Дофины! — воскликнул Босир в недоумении.

Олива́ громко расхохоталась.

— Замолчите, сударыня! — сказал ей сквозь зубы человек в черном домино.

— Я ничего не понимаю из того, что вы говорите, — продолжал Босир, обращаясь к голубому домино. — Если вам угодно совать нос в мои дела, делайте это честно, сударь!

— Но, дорогой господин Босир, мне кажется, ничего не может быть честнее правды? Не так ли, мадемуазель Олива́?

— Как, — воскликнула она, — вы и меня знаете?

— Разве этот господин не назвал недавно ваше имя во всеуслышание?

— А правда, — сказал Босир, возвращаясь к разговору, — заключается в том…

— В том, что в ту минуту, как вы собирались убить эту бедную даму — а час тому назад вы собирались это сделать, — вас остановил звон двух десятков луидоров…

— Довольно, сударь.

— Хорошо; но уступите мне руку вашей дамы, если с вас довольно.

— О, я прекрасно вижу, — пробормотал Босир, — что эта дама и вы…

— Что эта дама и я?

— Вы сговорились.

— Клянусь вам, что нет.

— Можно ли сказать такое? — воскликнула Олива́.

— И к тому же… — начало голубое домино.

— Что к тому же?

— Если бы мы и сговорились, то только для вашей же пользы.

— Когда что-нибудь утверждают, это надо доказать, — дерзко заявил Босир.

— Охотно.

— Я очень желал бы знать…

— Я вам докажу, — продолжало голубое домино, — что ваше присутствие здесь настолько же вредно для вас, настолько ваше отсутствие было бы для вас выгодно.

— Для меня?

— Да, для вас.

— Каким же образом, скажите на милость?

— Вы ведь состоите в некоей академии, не так ли?

— Я?!

— Не сердитесь, дорогой господин де Босир, я говорю не о Французской академии.

— Академия, академия… — проворчал кавалер мадемуазель Олива́.

— Да, улица Железной Кружки, подвал. Не так ли, дорогой господин Босир?

— Тише!

— Ба!

— Тише, тише! Какой вы неприятный человек, сударь!

— Не нужно так говорить!

— Почему?

— Черт возьми! Да потому, что вы сами не верите тому, что говорите. Но вернемся к этой академии.

— Ну?

Незнакомец в голубом домино вынул из кармана великолепные часы, осыпанные бриллиантами, на которые тотчас же устремились пылавшие, как два угля, глаза Босира.

— Ну? — повторил он.

— Через четверть часа в вашей академии на улице Железной Кружки, дорогой господин де Босир, будут обсуждать маленький проект, который может принести два миллиона франков двенадцати действительным членам. А вы один из них, не правда ли, господин де Босир?

— И вы тоже, если только…

— Договаривайте.

— Если только вы не сыщик.

— Право, господин де Босир, я вас считал умным человеком, но с грустью вижу, что вы глупец. Если бы я служил в полиции, то уже двадцать раз мог бы вас задержать за дела менее почтенные, чем та двухмиллионная спекуляция, о которой будут говорить в академии через несколько минут.

Босир на минуту задумался.

— Черт меня возьми, если вы не правы! — сказал он, но тотчас же спохватился:

— А, сударь, так вы посылаете меня на улицу Железной Кружки!

— Да, я вас посылаю на улицу Железной Кружки.

— И я знаю зачем.

— Скажите.

— Чтобы меня там арестовали… Но я не так прост.

— Вы опять говорите глупости.

— Сударь!

— Конечно. Ведь если бы я мог сделать то, что вы говорите, если бы я к тому же смог узнать, что за козни собираются строить в вашей академии, стал бы я просить у вас разрешения побеседовать с госпожой? Ни в коем случае. Я бы немедленно приказал вас арестовать, и мы с этой дамой избавились бы от вас. А я, наоборот, действую исключительно мягкостью и убеждением, дорогой господин де Босир: это мой девиз.

— Послушайте, — воскликнул вдруг Босир, оставляя руку Олива́, — это вы сидели на софе этой дамы два часа тому назад? Ну, отвечайте!

— На какой софе? — спросило голубое домино, которое Олива́ слегка ущипнула за мизинец. — Что касается софы, мне известна только софа господина Кребийона-сына.

— Ну да мне это безразлично, — продолжал Босир, — ваши доводы хороши, вот все, что мне нужно. Я говорю — хороши, но можно было бы сказать — даже превосходны. Возьмите же руку моей дамы, и если вы хотите навлечь беду на честного человека, пусть будет вам стыдно!

Голубое домино громко рассмеялось, услышав эпитет «честного», которым так снисходительно наделил самого себя Босир.

— Спите спокойно, — сказал он ему, хлопнув его по плечу. — Посылая вас туда, я вам делаю подарок, по крайней мере, в сто тысяч ливров, так как, не пойди вы сегодня в академию, вас, согласно обычаю ваших товарищей, исключили бы из дележа, тогда как, отправившись туда…

— Ну так и быть, попытаю счастья, — пробормотал Босир и, сделав пируэт, раскланялся и исчез.

Голубое домино завладело рукой мадемуазель Олива́, оставшейся свободной после исчезновения Босира.

— Ну вот мы и вдвоем, — сказала Олива́. — Я не мешала вам интриговать этого бедного Босира сколько душе угодно, но предупреждаю вас, что меня труднее будет сбить с толку, так как я вас знаю. Если вы хотите продолжать в том же роде и со мной, то придумайте что-нибудь поинтереснее, а не то…

— Я не знаю ничего более интересного, чем ваша история, милая мадемуазель Николь, — сказало голубое домино, прижимая к себе полную ручку своей дамы, тихо вскрикнувшей, когда она услышала это имя, сказанное ей собеседником на ухо.

Правда, она тотчас же пришла в себя, как особа, которую нельзя застать врасплох.

— О Боже мой, что это за имя? — спросила она. — Николь? Речь идет обо мне? Не хотите ли вы, случайно, называть меня этим именем? Так вы потерпите кораблекрушение, едва выйдя из порта, вы налетите на первую же скалу. Меня зовут не Николь.

— Теперь, я знаю, да, теперь вас зовут Олива́. Имя Николь слишком отдавало провинцией. В вас — и это мне хорошо известно — две женщины: Олива́ и Николь. Мы в свое время поговорим об Олива́, но сначала побеседуем о Николь. Разве вы забыли то время, когда отзывались на это имя? Не верю. Милое дитя мое, раз вы молоденькой девушкой носили это имя, оно навсегда останется с вами — если не явно, то, по крайней мере, в глубине вашей души, — каково бы ни было другое, которое вы вынуждены были принять, чтобы забыть о прежнем. Бедная Олива́! Счастливая Николь!

В эту минуту целый поток масок нахлынул, как бурные волны, на наших собеседников, и Николь, или Олива́, принуждена была против воли еще теснее прижаться к своему кавалеру.

— Взгляните, — сказал он ей, — на эту пеструю толпу, на парочки под капюшонами, прижимающиеся друг к другу, чтобы жадно ловить слова любезности или любви. Посмотрите на эти группы людей, которые сходятся и расходятся, одни со смехом, другие с упреками. У всех у них, может быть, столько же имен, сколько и у вас, и я многих удивил бы, назвав их по именам, которые они сами помнят, но думают, что они забыты другими.

— Вы сказали: «Бедная Олива́»!

— Да.

— Вы, значит, не считаете меня счастливой?

— Трудно быть счастливой с таким мужчиной, как Босир.

Олива́ вздохнула.

— Я и несчастлива! — сказала она.

— Но вы все-таки любите его?

— В разумных пределах.

— Если вы его не любите, то бросьте его.

— Нет.

— Почему же?

— Потому что, как только я его брошу, сейчас же буду жалеть о нем.

— Будете жалеть?

— Боюсь, что да.

— А как же можно сожалеть о пьянице, игроке, о человеке, который вас бьет, о плуте, который достоин того, чтобы его когда-нибудь колесовали на Гревской площади?

— Вы, может быть, не поймете того, что я скажу вам.

— Ничего, скажите все-таки.

— Я буду сожалеть о том шуме, который он поднимает вокруг меня.

— Я должен был бы сам догадаться об этом. Вот что значит провести молодые годы с молчаливыми людьми.

— Вы знаете о моей юности?

— Прекрасно знаю.

— Неужели, милейший мой господин? — сказала Олива́ со смехом, недоверчиво покачав головой.

— Вы сомневаетесь?

— О, я не сомневаюсь, а убеждена, что вы ничего не знаете.

— Так поговорим о вашей молодости, мадемуазель Николь.

— Поговорим; но предупреждаю вас, что я не буду вам отвечать.

— О, в этом нет нужды.

— Ну, я слушаю.

— Хорошо. Я не буду говорить о вашем детстве, так как это время жизни не в счет, а прямо о юности с того момента, когда вы заметили, что Бог дал вам сердце, чтобы любить.

— Любить кого?

— Чтобы любить Жильбера.

При этих словах, при звуке этого имени по всему телу молодой женщины пробежала дрожь, и голубое домино почувствовало, как она трепещет.

— О, — сказала она, — откуда вы это знаете, великий Боже?

И она разом остановилась, с невыразимым волнением устремив через прорези маски свои глаза на голубое домино.

Но голубое домино хранило молчание.

Олива́, или, вернее, Николь, вздохнула.

— Ах, сударь, — сказала она, не стараясь более сдерживаться, — вы произнесли имя, которое пробуждает во мне так много воспоминаний. Вы, значит, знаете этого Жильбера?

— Да, раз я говорю вам о нем.

— Увы!

— Это был прелестный юноша, клянусь честью! Вы любили его?

— Он был красив… нет… не то… но я его находила красивым. Он был очень умен и равен мне по рождению. Но нет, вот тут я очень ошибаюсь. Если Жильбер захотел бы, ни одна женщина не была бы равной ему.

— Даже…

— Даже кто?

— Даже мадемуазель де Та…

— О, я знаю, что вы хотите сказать, — прервала его Николь, — вы, я вижу, прекрасно осведомлены, сударь. Да, он любил девушку более высокого происхождения, чем бедная Николь.

— Вы видите, что я остановился.

— Да, да, вы знаете ужасные тайны, сударь, — сказала, вздрогнув, Олива́, — а теперь…

И она взглянула на незнакомца, точно стараясь прочесть что-нибудь на его лице сквозь маску.

— Что с ним стало?

— Я думаю, вы сами могли бы это сказать скорее, чем кто-либо другой.

— Почему это, великий Боже?

— Потому что, если он последовал за вами из Таверне в Париж, то вы, в свою очередь, последовали за ним из Парижа в Трианон.

— Да, это правда, но прошло уже десять лет, и я говорю вам не о том времени. Я говорю о десяти годах, которые протекли с тех пор, как я убежала, а он исчез. Боже мой, за десять лет может столько случиться!

Голубое домино хранило молчание.

— Прошу вас, — настаивала Николь почти с мольбой в голосе, — скажите мне, что сталось с Жильбером? Вы молчите, вы отворачиваетесь. Может быть, эти воспоминания вас оскорбляют, печалят?

Голубое домино, однако, не отвернулось, а опустило голову, как будто бремя воспоминаний было слишком для него тяжелым.

— Когда Жильбер любил мадемуазель де Таверне… — начала Олива́.

— Потише произносите имена, — сказало голубое домино. — Разве вы не заметили, что я их не произношу вовсе?

— Он был так влюблен, — продолжала со вздохом Олива́, — что каждое дерево в Трианоне знало о его любви…

— Ну, а вы его больше не любили?

— Наоборот, любила сильнее, чем когда-либо; эта любовь и погубила меня. Я красива, горда и, когда захочу, умею быть дерзкой. Я скорее готова положить голову на плаху, чем допустить, чтобы про меня сказали, будто я покорно склоняю ее.

— У вас мужественное сердце, Николь.

— Да было когда-то… в то время, — сказала со вздохом молодая женщина.

— Этот разговор вас огорчает?

— Нет, наоборот, мне приятно мысленно вернуться в свою молодость. Жизнь наша напоминает реку: самая мутная начинается из чистого источника. Продолжайте же и не обращайте внимания на случайный вздох, вылетевший из моей груди.

— О, — сказало голубое домино, и его маска слегка дрогнула, как бы от появившейся на его губах улыбки, — о вас, Жильбере и еще об одном лице я знаю, бедное дитя мое, только то, что вы знаете сами.

— В таком случае, — воскликнула Олива́, — скажите мне, почему Жильбер исчез из Трианона? И если вы мне это скажете…

— …то вы убедитесь в чем-то? В таком случае я вам ничего не скажу, а вы будете убеждены в этом еще сильнее.

— Почему?

— Спросив меня, почему Жильбер покинул Трианон, вы совсем не хотели получить подтверждение чему-то. Нет, вы хотели услышать нечто, о чем вы не знаете, но узнать очень хотите.

— Правда.

Но вдруг Олива́ вздрогнула еще сильнее, чем прежде, и судорожно схватила руки господина в голубом домино.

— Боже мой, Боже мой! — воскликнула она.

— Что с вами?

Николь решилась, по-видимому, отогнать от себя мысль, так взволновавшую ее.

— Ничего.

— Нет, вы хотели у меня что-то спросить.

— Да, скажите мне совершенно откровенно, что стало с Жильбером?

— Разве вы не слышали, что он умер?

— Да, но…

— Ну да. Он умер.

— Умер? — с сомнением переспросила Николь и тотчас же продолжала, вздрогнув так же сильно, как минутой раньше. — Ради Бога, сударь, окажите мне одну услугу…

— Две, десять, сколько вам угодно, дорогая Николь.

— Я вас видела у себя два часа тому назад… Не правда ли, это были вы?

— Конечно.

— Два часа тому назад вы не старались прятать от меня свое лицо…

— Нисколько; я, напротив, старался, чтобы вы хорошенько разглядели меня.

— О, глупая я, глупая, ведь я не смотрела на вас! Глупая, безумная женщина! Настоящая женщина, как говорил Жильбер.

— Однако оставьте в покое ваши чудесные волосы. Пожалейте себя.

— Нет. Я хочу себя наказать за то, что смотрела на вас и не видела.

— Я вас не понимаю.

— Знаете ли, о чем я вас попрошу?

— Попросите.

— Снимите маску.

— Здесь? Это невозможно.

— О! Вы боитесь вовсе не того, что вас увидят другие. Там, за колонной, в тени галереи, вас не увидит никто, кроме меня.

— В таком случае что же удерживает меня?

— Вы боитесь, что я вас узнаю.

— Меня?

— И того, что я крикну: «Это вы, это Жильбер!»

— Вы и вправду сказали о себе: «Безумная, безумная женщина!»

— Снимите маску.

— Ну, так и быть, но при одном условии.

— Согласна на него заранее.

— Я хочу, чтобы и вы сняли свою маску…

— Я сниму ее. А если не сниму, то вы сорвете ее с меня.

Незнакомец не заставил дольше упрашивать себя: он прошел в темный уголок, указанный ему молодой женщиной, и там, сняв маску, остановился против Олива́, которая с минуту не сводила с его лица глаз.

— Увы, нет, — сказала она, топнув ногой и стискивая руки так крепко, что ногти вонзились в ладони. — Увы, вы не Жильбер.

— А кто же я?

— Что мне за дело, раз вы не он!

— А если бы это был Жильбер? — спросил незнакомец, снова надевая маску.

— Если бы это был Жильбер!.. — страстно воскликнула молодая женщина.

— Да.

— Если бы он мне сказал: «Николь, вспомните о Таверне-Мезон-Руж». О, тогда!..

— И тогда?

— Для меня больше бы не существовало бы Босира.

— Я вам ведь сказал, милое дитя, что Жильбер умер.

— Ну что же? Может быть, это и к лучшему, — сказала со вздохом Олива́.

— Да, Жильбер вас не полюбил бы, несмотря на всю вашу красоту.

— Вы хотите сказать, что Жильбер презирал меня?

— Нет, он скорее боялся вас.

— Возможно. Во мне была частица его души, а он себя знал так хорошо, что боялся меня.

— Значит, как вы сами это сказали, лучше, что он умер.

— К чему повторять мои слова? В ваших устах они меня оскорбляют. Почему же лучше, что он умер, скажите?

— Потому что теперь, дорогая Олива́, — вы видите, я оставляю в покое Николь, — потому что теперь, дорогая Олива́, перед вами будущее: счастливое, богатое, блестящее!

— Вы думаете?

— Да, если вы твердо решитесь на все, чтобы достичь того, что я обещаю вам.

— О, будьте покойны.

— Но не надо больше вздыхать, как вы вздохнули только что.

— Хорошо. Я взгрустнула о Жильбере, а так как на свете нет двух Жильберов и мой Жильбер умер, то я не буду больше грустить.

— Жильбер был молод, у него были все достоинства и недостатки молодости. А теперь…

— А теперь Жильбер так же молод, как и десять лет тому назад.

— Конечно, если он умер.

— Вы видите, он умер; такие, как он, не стареют, а умирают.

— О юность! — воскликнул незнакомец. — О мужество, о красота! Вечные семена любви, героизма и преданности! Тот, кто теряет вас, теряет поистине саму жизнь! Юность — это рай, небо, это все! То, что Бог дает нам потом, все это лишь жалкое вознаграждение за прошедшую юность! Чем щедрее он посылает свои дары людям, когда их молодость прошла, тем больше считает себя обязанным возместить им эту потерю. Но ничто — великий Боже! — не может заменить те сокровища, которые молодость расточала человеку.

— Жильбер думал то же самое, что вы так хорошо выразили словами, — сказала Олива́. — Но довольно об этом.

— Да, поговорим о вас.

— Будем говорить о чем вам угодно.

— Почему вы убежали с Босиром?

— Потому, что я хотела уйти из Трианона, и мне нужно было бежать с кем-нибудь. Я не могла долее оставаться в роли женщины, отвергнутой Жильбером, женщиной на крайний случай.

— Десять лет хранить верность только из-за гордости, — сказало голубое домино. — Как вы дорого заплатили за это суетное чувство!

Олива́ рассмеялась.

— Я знаю, над чем вы смеетесь, — сказал незнакомец серьезным тоном. — Вы смеетесь над тем, что человек, который имеет претензию все знать, обвиняет вас в том, что вы десять лет хранили верность, тогда как вы не подозревали за собою такого смешного качества. Боже мой, если говорить про верность физическую, бедная вы моя, то я знаю, что ее не было. Да, я знаю, что вы были в Португалии с Босиром, пробыли там два года и оттуда отправились в Индию, но уже без Босира, с капитаном фрегата, который прятал вас в своей каюте и потом забыл на суше в Чандернагоре, собираясь отплыть обратно в Европу. Я знаю, что вы имели два миллиона рупий на расходы в доме одного наваба, который держал вас за тремя решетками. Я знаю, что вы бежали от него, перелезши через эти решетки, для чего воспользовались как лестницей плечами одного невольника. Я знаю также, что вы вернулись во Францию, в Брест, богатой, так как унесли с собой два прекрасных жемчужных браслета, два бриллианта и три крупных рубина; что в гавани ваш злой гений, как только вы высадились на берег, сейчас же столкнул вас с Босиром, который чуть не лишился чувств, увидев вас, загорелую и исхудавшую, какой вы вернулись во Францию, бедная изгнанница!

— О! — воскликнула Николь, — но кто же вы, Боже мой? Откуда вы знаете все это?

— Я знаю, наконец, что Босир увез вас, уверив вас в своей любви, потом продал ваши драгоценности и довел вас до нищеты. Я знаю, что вы его любите или утверждаете это, по крайней мере, и так как любовь есть источник всех благ, то вы должны быть самой счастливой женщиной на свете!

Олива́ склонила голову, прижала руку ко лбу, и по ее пальцам скользнули две слезы, две жемчужины, быть может более ценные, чем жемчужины на ее браслетах, но которые, увы, никто бы не согласился купить у Босира.

— И эту женщину, столь гордую и счастливую, — сказала она, — вы купили сегодня вечером за пятьдесят луидоров.

— Я знаю, что это слишком ничтожная сумма, сударыня, — сказал незнакомец с такой изысканной вежливостью, с которой говорит порядочный человек даже с очень низко павшей куртизанкой.

— Напротив, она слишком велика для меня, сударь; и меня очень удивило, клянусь вам, что такую женщину, как я, могут еще оценить в пятьдесят луидоров.

— Вы стоите гораздо больше, и я докажу вам это. О, не отвечайте мне ничего, так как вы не понимаете меня… И к тому же… — добавил незнакомец, склоняясь к ней.

— К тому же?

— Я в эту минуту нуждаюсь в полном вашем внимании.

— В таком случае мне надо молчать.

— Нет, напротив, разговаривайте со мной.

— О чем?

— О чем хотите, Боже мой! Говорите какие-нибудь пустяки, это безразлично, лишь бы мы казались занятыми разговором.

— Хорошо; но вы очень странный человек.

— Дайте мне вашу руку, и пройдемся.

И они двинулись между группами людей по залу, причем она грациозно выпрямила свою тонкую талию, красиво подняла кверху свою головку, изящную даже под капюшоном, и слегка изогнула шею, гибкую даже в домино, производя всей своей фигурой впечатление на знатоков, с жадностью смотревших на каждое ее движение. В то время галантных волокит любой мужчина на балу в Опере следил взглядом за поступью женщины с таким же вниманием и интересом, как теперь некоторые любители следят за бегом породистой лошади.

Олива́ осмелилась было через несколько минут задать своему кавалеру какой-то вопрос, но он остановил ее.

— Молчите, — сказал незнакомец, — или говорите что хотите и сколько хотите, но не заставляйте меня отвечать. Только, разговаривая, измените голос, держите голову высоко и проводите веером по шее.

Она повиновалась.

В эту минуту наша парочка проходила мимо группы благоухавших духами мужчин. В центре ее стоял какой-то господин, очень элегантный, стройный и изящный, который говорил что-то своим трем собеседникам, по-видимому почтительно слушавшим его.

— Кто этот молодой человек? — спросила Олива́. — Что за прелестное жемчужно-серое домино!

— Это господин граф д’Артуа, — отвечал незнакомец, — но ради Бога, не разговаривайте больше.

Часть вторая

I

БАЛ В ОПЕРЕ

(Продолжение)

В ту минуту, как Олива́, пораженная громким именем, которое голубое домино назвало ей, повернулась, чтобы лучше рассмотреть графа д’Артуа, стараясь в то же время держаться как можно прямее, согласно несколько раз повторенному ее кавалером наставлению, два других домино, освободившись от пристававшей к ним болтливой и шумной группы масок, вышли из толпы и направились в проход за креслами партера, где не было скамеек.

Это место представляло собой нечто вроде пустынного островка, куда толпа выбрасывала время от времени отдельные парочки, оттесняя их от центра зала к его окружности.

— Прислонитесь к этой колонне, графиня, — тихо сказал чей-то голос, звук которого произвел, по-видимому, сильное впечатление на голубое домино.

Почти одновременно с этим высокое оранжевое домино, с решительной поступью и осанкой, выдававшими в нем скорее какого-нибудь слугу, чем галантного придворного, отделилось от толпы и, подойдя к голубому домино, шепнуло:

— Это он.

— Хорошо, — отвечало голубое домино и жестом разрешило ему удалиться.

— Ну, милый дружок, — продолжало голубое домино на ухо Олива́, — мы сейчас немножко позабавимся.

— Очень рада, потому что вы уже дважды огорчали меня: первый раз, отняв у меня Босира, который всегда заставлял меня смеяться, а второй раз, заговорив о Жильбере, который столько раз заставлял меня плакать.

— Я буду для вас и Жильбером и Босиром, — торжественно заявило голубое домино.

— О! — вздохнула Николь.

— Поймите меня: я не прошу вас полюбить меня, а прошу вас согласиться на ту жизнь, которую я создам вам. Я буду исполнять все ваши прихоти, лишь бы вы время от времени исполняли мои. И вот вам одна из них.

— В чем же она заключается?

— Это черное домино, которое вы видите, — один немец, мой приятель.

— А!

— Коварный друг, отказавшийся ехать со мной на бал под предлогом мигрени.

— И которому вы также сказали, что не поедете?

— Именно.

— С ним дама?

— Да.

— Кто она?

— Я не знаю. Вы не возражаете, если мы подойдем поближе? Я хочу, чтобы вас приняли за немку; поэтому не открывайте рта, а не то он отгадает по вашему произношению, что вы чистокровная парижанка.

— Прекрасно. И вы будете интриговать его?

— Будьте уверены. Начните же с того, что показывайте мне на него кончиком вашего веера.

— Так?

— Да, прекрасно, и говорите мне при этом что-нибудь на ухо.

Олива́ повиновалась с безропотностью и пониманием, приведшими ее спутника в восторг.

Черное домино, на которое она указывала, стояло к залу спиной, беседуя со своей дамой. Глаза последней сверкали из-под маски; она заметила жест Олива́.

— Смотрите, монсеньер, — тихо сказала она, — вот две маски, которых мы, по-видимому, интересуем.

— О, не бойтесь, графиня: нас невозможно узнать. Позвольте же мне, раз мы с вами на пути к гибели, позвольте мне еще раз повторить вам, что я не встречал женщины с более обворожительной талией, с более пламенным взглядом; позвольте мне сказать вам…

— Все, что говорится под маской?

— Нет, графиня, все, что говорится под…

— Не договаривайте, вы погубите свою душу… И к тому же нам грозит еще большая опасность — быть подслушанными нашими соглядатаями.

— Этими двумя соглядатаями! — воскликнул взволнованным голосом кардинал.

— Да, они решились наконец подойти к нам.

— Хорошенько измените свой голос, графиня, если нас заставят сказать что-нибудь.

— А вы, монсеньер, ваш.

Действительно, к ним подходили Олива́ и голубое домино. Последнее обратилось к кардиналу.

— Маска, — сказало оно и тотчас нагнулось к Олива́, которая утвердительно кивнула головой.

— Что тебе нужно? — спросил кардинал, изменив голос.

— Моя дама, — отвечало голубое домино, — поручила мне предложить тебе несколько вопросов.

— Так говори скорее, — сказал г-н де Роган.

— Ваши вопросы будут, должно быть, очень нескромными, — пропищала тоненьким голосом г-жа де Ламотт.

— Они будут настолько нескромны, что ты не услышишь их, любопытная, — продолжало голубое домино и снова нагнулось к уху Олива́, которая продолжала ту же игру.

Затем незнакомец обратился к кардиналу на безупречном немецком языке со следующим вопросом:

— Монсеньер, вы влюблены в вашу спутницу?

Кардинал вздрогнул.

— Вы, кажется, сказали «монсеньер»? — спросил он.

— Да, монсеньер.

— В таком случае вы ошибаетесь: я не тот, за кого вы меня принимаете.

— О нет, господин кардинал: не запирайтесь, это бесполезно. Если бы я лично и не знал вас, дама, кавалером которой я являюсь, поручает мне сказать вам, что она тоже узнала вас.

Он нагнулся к Олива́ и тихо сказал ей:

— Кивните утвердительно головой и повторяйте кивок каждый раз, как я пожму вашу руку.

Та сделала утвердительный жест.

— Вы удивляете меня, — начал совершенно сбитый с толку кардинал. — Кто же дама, которую вы сопровождаете?

— О монсеньер, я полагал, что вы уже узнали ее. Ведь она-то узнала вас. Правда, что ревность…

— Госпожа ревнует меня! — воскликнул кардинал.

— Этого мы не сказали, — отвечал незнакомец с некоторой надменностью в голосе.

— Что вам такое говорят? — с живостью спросила г-жа де Ламотт, которой очень не нравился этот диалог на немецком, непонятный для нее.

— Ничего, ничего.

Госпожа де Ламотт нетерпеливо топнула ногой.

— Сударыня, — обратился тогда к Олива́ кардинал, — скажите, прошу вас, одно только слово, и я обещаю вам узнать вас по этому одному слову.

Господин де Роган говорил по-немецки, Олива́ не поняла ни слова и нагнулась к голубому домино.

— Заклинаю вас, сударыня, — воскликнул незнакомец, — не говорите ничего!

Эта таинственность еще больше разожгла любопытство кардинала.

— Пожалуйста, — добавил он, — одно слово по-немецки! Ведь это не скомпрометирует вас.

Голубое домино, которое тем временем делало вид, что выслушивает приказания Олива́, тотчас же отвечало:

— Господин кардинал, вот подлинные слова моей дамы: «Тот, чья мысль не бодрствует неусыпно, чье воображение не заполнено ежечасно образом любимого существа, тот не любит, он не должен говорить о любви».

Кардинал был поражен смыслом этих слов. Он выразил всем своим существом высшую степень удивления, почтительности и восторженной преданности. Затем его руки сами собой опустились.

— Это невозможно, — пробормотал он по-французски.

— Что такое невозможно? — воскликнула г-жа де Ламотт, жадно заинтересовавшаяся единственными понятыми ей словами из всего разговора.

— Ничего, сударыня, ничего.

— Монсеньер, вы, право, заставляете меня играть очень жалкую роль, — сказала она обиженным тоном и отняла у кардинала свою руку.

Последний не только не удержал ее, но, казалось, даже не заметил ее жеста, так он был поглощен дамой-немкой.

— Сударыня, — сказал он ей, по-прежнему стоявшей прямо и неподвижно в своей атласной броне, — слова, сказанные мне вашим кавалером от вашего имени… это немецкие стихи, которые я прочел в одном доме, кажется знакомом вам?

Незнакомец пожал руку Олива́.

«Да», — подтвердила она кивком головы.

Кардинал вздрогнул.

— А дом этот, — нерешительно начал он, — не назывался ли Шёнбрунн?

«Да», — кивнула Олива́.

— Они были написаны на столике вишневого дерева золотой заостренной палочкой, написаны одной августейшей рукой?

«Да», — кивнула Олива́.

Кардинал замолчал. В его душе, казалось, все перевернулось. Он зашатался и протянул руку, чтобы найти точку опоры.

Госпожа де Ламотт наблюдала в двух шагах за этой странной сценой.

Рука кардинала легла на руку голубого домино.

— И вот их продолжение, — сказал он. — «Но тот, кто видит повсюду предмет своей любви, кто угадывает его присутствие в цветке, в благоухании, под непроницаемым покровом, — тот может молчать: его голос звучит у него в сердце, и для того, чтобы быть счастливым, ему достаточно быть услышанным другим сердцем».

— Э, да здесь говорят по-немецки! — воскликнул вдруг свежий, молодой голос в приблизившейся к кардиналу группе масок. — Посмотрим-ка, что там такое. Вы понимаете по-немецки, маршал?

— Нет, монсеньер.

— А вы, Шарни?

— Да, ваше высочество.

— Господин граф д’Артуа! — сказала Олива́, прижимаясь к голубому домино, так как четыре маски довольно бесцеремонно прижались к ней.

Тем временем в оркестре гремели фанфары, а пыль от паркета и пудра от причесок поднимались радужным облаком над сверкающими люстрами, золотившими этот туман, благоухающий амброй и розой.

Приближаясь, кто-то из четырех масок толкнул голубое домино.

— Осторожнее, господа! — повелительным тоном сказал незнакомец.

— Сударь, — отвечал принц, не снимая маски, — вы видите, что нас толкают. Извините нас, сударыни.

— Уедем, уедем, господин кардинал, — сказала тихо г-жа де Ламотт.

Но в эту минуту чья-то невидимая рука смяла и отбросила назад капюшон Олива́, шнурки маски развязались, она упала, и черты лица молодой женщины мелькнули на секунду в полумраке, образуемом тенью нависающего над партером яруса.

Голубое домино испустило крик притворного беспокойства; Олива́ — крик ужаса.

Три-четыре удивленных возгласа раздались в ответ.

Кардинал едва не лишился чувств. Если бы г-жа де Ламотт не поддержала его в эту минуту, то он упал бы на колени.

Волна масок, нахлынувшая на них, увлекла за собой графа д’Артуа и разлучила его с кардиналом и г-жой де Ламотт.

Голубое домино с быстротой молнии опустило капюшон Олива́ и подвязало маску, потом подошло к кардиналу и пожало ему руку.

— Вот непоправимое несчастье, сударь, — сказало оно при этом. — Вы видите, что честь этой дамы в ваших руках.

— О, сударь, сударь… — пробормотал принц Луи с поклоном.

Он провел по лбу, на котором выступили крупные капли пота, платком, дрожавшим у него руке.

— Уедем скорее, — сказало голубое домино Олива́.

И они исчезли.

«Теперь я знаю, что́ кардинал счел невозможным, — сказала себе г-жа де Ламотт; — он принял эту даму за королеву, и вот какое действие произвело на него это сходство. Хорошо… Это нелишне заметить».

— Вы ничего не имеете против того, чтобы уехать с бала, графиня? — спросил ослабевшим голосом г-н де Роган.

— Как вам будет угодно, монсеньер, — спокойно отвечала Жанна.

— Я не вижу здесь ничего интересного, а вы?

— О, я более тоже ничего не вижу.

И они с трудом стали прокладывать себе дорогу среди беседующих масок. Кардинал, который был высокого роста, смотрел во все стороны, отыскивая скрывшееся видение.

Но голубые, красные, желтые, зеленые и серые домино мелькали у него в глазах, окутанные светлым туманом, и цвета их сливались для него в одну сплошную радугу. На расстоянии для бедного сеньора все казалось голубым, но вблизи оказывалось иным.

В таком состоянии он сел в карету, ожидавшую его со спутницей.

Карета катилась уже целых пять минут, а прелат еще не сказал Жанне ни слова.

II

САПФО

Госпожа де Ламотт, которая сохраняла полное душевное равновесие, вывела прелата из его мечтательного состояния.

— Куда меня везет эта карета? — спросила она.

— Графиня, — воскликнул кардинал, — не бойтесь ничего… Вы поехали на бал из своего дома, и карета вас привезет туда же.

— К моему дому? В предместье?

— Да, графиня. К дому, слишком маленькому для того, чтобы вместить столько очарования!

И с этими словами принц схватил руку Жанны и согрел ее галантным поцелуем.

Карета между тем остановилась перед домиком, в котором должно было попробовать уместиться столько очарования.

Жанна легко выпрыгнула из экипажа, кардинал собирался последовать ее примеру.

— Не стоит, монсеньер, — тихо сказал ему этот демон в образе женщины.

— Как, графиня, вы считаете, что мне не стоит провести с вами несколько часов?

— Но ведь надо же спать, монсеньер, — заметила Жанна.

— Я надеюсь, что вы найдете у себя в доме несколько спален, графиня.

— Для себя — да, но для вас…

— А для меня нет?

— Нет еще, — сказала она таким милым и задорным тоном, что отказ ее был равносилен обещанию.

— В таком случае, прощайте, — отвечал кардинал, которого эта игра так сильно задела за живое, что он на минуту забыл о происшествии на балу.

— До свидания, монсеньер.

«Право, такой она мне больше нравится», — сказал себе кардинал, усевшись в карету.

Жанна одна вошла в свой новый дом.

Шестеро слуг, сон которых был прерван стуком молотка выездного лакея, выстроились в ряд в вестибюле.

Жанна оглядела их с тем видом спокойного превосходства, который не всякому богачу дает даже его богатство.

— А горничные? — спросила она.

— Две женщины ожидают госпожу в спальне, сударыня, — почтительно ответил один из лакеев, выступив вперед.

— Позовите их.

Слуга повиновался. Несколько минут спустя появились две женщины.

— Где вы спите обыкновенно? — спросила их Жанна.

— Но… мы еще не знаем, — отвечала старшая из них. — Мы будем спать, где госпоже будет угодно приказать.

— Ключи от помещений?

— Вот они, сударыня.

— Хорошо, сегодняшнюю ночь вы проведете вне дома.

Женщины с изумлением взглянули на свою хозяйку.

— Ведь у вас есть где переночевать?

— Конечно, сударыня, но теперь несколько поздно; однако если сударыне угодно быть одной…

— Эти господа проводят вас, — добавила графиня, отпуская жестом шестерых лакеев, которые были этим более довольны, чем горничные.

— А… когда мы должны вернуться? — робко спросил один из них.

— Завтра в полдень.

Шесть слуг и две горничные на мгновение переглянулись и затем, повинуясь повелительному взгляду Жанны, направились к двери.

Жанна проводила их и спросила, перед тем как запереть дверь:

— Остался ли в доме кто-нибудь еще?

— Бог мой! Нет, сударыня, никого. Но хозяйка остается одна, всеми покинутая. Это немыслимо. Нужно, чтобы хоть одна женщина охраняла вас, оставаясь в лакейской, в буфетной — словом, где-нибудь.

— Мне никого не нужно.

— Может вспыхнуть пожар, госпоже может сделаться дурно…

— Спокойной ночи, идите себе. А вот вам, чтобы было чем отметить вступление на службу ко мне, — добавила она, вынув кошелек.

Радостный шепот, выражавший благодарность прошедших строгую школу лакеев, был их единственным ответом, их, так сказать, последним словом. Все исчезли, поклонившись ей чуть не до земли.

Жанна прислушалась, стоя у двери: они говорили друг другу, расходясь, что судьба послала им необыкновенную хозяйку.

Когда гул голосов и шум шагов замолкли в отдалении, Жанна задвинула засов и воскликнула торжествующим голосом:

— Одна! Я здесь одна и у себя!

Она зажгла канделябр в три свечи и заперла — также на засов — массивную дверь передней.

Тогда началась немая и оригинальная сцена, которая живо заинтересовала бы одного из тех ночных соглядатаев, которых фантазия поэтов заставляет летать над городами и дворцами.

Жанна обозревала свои владения, она любовалась — комната за комнатой — всем домом, в котором всякая мелочь приобрела для нее огромное значение с той минуты, как эгоистическое чувство собственника сменило в ней любопытство постороннего посетителя.

Первый этаж с хорошо проконопаченными стенами и с деревянной отделкой заключал в себе ванную комнату, службы, столовые, три гостиные и два кабинета для приемов.

Обстановка этих обширных комнат не была так богата, как у Гимар, и не так нарядна, как у друзей г-на де Субиза, но дышала роскошью аристократического дома. Она была не нова, но дом понравился бы Жанне меньше, если бы был меблирован заново исключительно для нее.

Все эти старинные дорогие вещи, утратившие свою прелесть в глазах модниц: чудные шкафчики из резного черного дерева, люстры с хрустальными жирандолями, с золочеными разветвлениями в виде лилий и воткнутыми в их середину розовыми свечами; часы в готическом стиле тонкой чеканной работы и с эмалевыми украшениями; вышитые китайские ширмочки; огромные японские вазы, наполненные редкими цветами; стенная живопись Буше и Ватто — все это повергало новую владелицу в неизъяснимый восторг.

Вот на камине два вызолоченных тритона держат снопы коралловых ветвей с висящими на них вместо плодов самыми разнородными образчиками богатой фантазии тогдашнего ювелирного искусства. Дальше, на золоченом столике с белой мраморной столешницей, огромный селадоновый слон с сапфировыми подвесками в ушах несет башню с флаконами духов.

Книги для женского чтения в тисненных золотом переплетах и с цветными миниатюрами блестели на этажерках розового дерева с вызолоченными арабесками по уголкам. Мебель, целиком обитая тончайшими тканями с улицы Гобеленов — чудо искусства и терпения, стоившее при покупке на самой мануфактуре сто тысяч ливров, — занимала маленькую гостиную, серую с золотом, в которой каждое панно было расписано Верне или Грёзом. Рабочий кабинет был украшен лучшими портретами Шардена и наиболее выдающимися терракотовыми скульптурами Клодиона.

Все говорило не о той лихорадочной торопливости, с которой богатый выскочка спешит осуществить фантазии — свои собственные или своей любовницы, — но о долгом, длившемся столетия терпеливом труде собирателей, которые прибавляли к сокровищам отцов новые сокровища для своих детей.

Жанна сделала сначала общий обзор своих владений, пересчитала число комнат, а затем принялась внимательно разглядывать все вещи.

А так как домино и корсет мешали ей, то она вошла к себе в спальню, быстро разделась и накинула стеганый пеньюар.

Это было прелестное одеяние, которому наши матери, не очень щепетильные, когда нужно было именовать используемые ими вещи, дали такое название, что мы не решаемся написать его.

Полуобнаженная, слегка вздрагивая под атласом, складки которого ласкали ей грудь и стан своими мягкими прикосновениями, она стала смело подниматься по лестнице, сама освещая себе дорогу и уверенно ступая своими сильными и изящными ножками, красивые контуры которых виднелись из-под короткого платья.

Чувствуя себя совершенно свободной благодаря полному одиночеству и зная, что ей нечего опасаться ничьих нескромных взоров — будь то даже взоры лакея, — она носилась из комнаты в комнату, ничуть не заботясь, что гуляющие из двери в дверь сквозняки десять раз за десять минут приподнимали пеньюар, нескромно выставляя напоказ ее прелестное колено.

Когда же, собираясь открыть какой-нибудь шкаф, она поднимала руку и из-под распахнувшегося пеньюара можно было видеть до самой подмышки ее белое круглое плечо, окрашенное сверкающим отблеском огня в те золотистые тона, которые можно так часто встретить у Рубенса, тогда невидимые духи, спрятавшиеся за драпировками и притаившиеся за живописью простенков, справедливо могли торжествовать, завладев такой очаровательной гостьей, воображавшей, что она стала их хозяйкой.

Осмотрев все, обессилев и задохнувшись от долгой беготни, во время которой свечи ее канделябра сгорели на три четверти, Жанна вернулась в свою спальню, затянутую голубым атласом с вышитыми на нем крупными фантастическими цветами.

Она все видела, все сосчитала, все обласкала взглядом и прикосновением; ей осталось только восхищаться самой собой. Она поставила канделябр на столик севрского фарфора с золотой решеткой, и вдруг глаза ее остановились на мраморном Эндимионе — изящной, дышавшей чувственной негой статуэтке Бушардона, изображавшей юношу, опьяненного любовью и падающего на пьедестал из красновато-коричневого порфира.

Жанна плотно закрыла двери, опустила портьеры, задернула толстые занавеси и снова стала перед статуэткой, пожирая глазами этого красавца, возлюбленного Фебы, которая одарила его прощальным поцелуем перед тем, как возвратиться на небо.

Угли в камине горели красноватым пламенем и согревали комнату, где жило все, кроме наслаждения.

Но вот Жанна почувствовала, что ноги ее мало-помалу все глубже уходят в пушистый ковер, что они дрожат и подгибаются под ней; какая-то сладкая истома — но не усталость и не сонливость — стесняла ей грудь и смыкала веки, словно нежное прикосновение возлюбленного. Какой-то странный жар — но не от горевшего в камине огня — охватывал ее всю с головы до ног, и по жилам ее пробегал электрический ток, зажигая в ней жгучее желание того, что у животных называется чувственным наслаждением, а у людей — любовью.

Находясь во власти этих странных ощущений, Жанна вдруг увидела себя в трюмо, стоявшем позади Эндимиона. Ее пеньюар соскользнул с плеча на ковер, и тонкая батистовая рубашка, которую более тяжелый пеньюар увлек за собой в своем падении, спустилась до половины ее белых и округленных рук.

Два черных, томных глаза, горевших жаждой наслаждения, поразившей ее до глубины сердца, смотрели на Жанну из зеркала. Она нашла себя красивой, почувствовала молодой, полной страсти и решила, что из всего окружавшего ее, ничто, даже сама Феба, не было столь достойно любви, как она. Тогда она подошла к скульптуре, чтобы посмотреть, не оживет ли Эндимион и не бросит ли богиню для смертной.

Этот экстаз опьянил ее, она склонила голову себе на плечо, вся объятая каким-то новым для нее ощущением сладостного трепета, прикоснулась губами к своему телу, не отрывая взгляда от глаз, притягивающих ее к себе в зеркале; но глаза ее неожиданно затуманились, голова со вздохом опустилась на грудь, и Жанна, погруженная в глубокий сон, упала на кровать, занавеси которой тотчас же сомкнулись над ней.

Свеча, фитиль которой плавал в растопленном воске, в последний раз ярко вспыхнула и затем разом потухла, распространив в воздухе тонкую струю аромата.

III

АКАДЕМИЯ ГОСПОДИНА ДЕ БОСИРА

Босир в точности исполнил совет голубого домино и отправился в так называемую академию.

Достойный друг Олива́, привлеченный названной ему огромной цифрой в два миллиона, сильно тревожился, раздумывая о том, что его собратья как бы исключили его, так как даже не сообщили ему о таком выгодном проекте.

Он знал, что члены академии не отличаются особенной щепетильностью, и это представляло для него лишний повод торопиться: те, кто отсутствует — даже случайно, — всегда не правы, но они становятся еще больше не правы, когда другие намерены воспользоваться этим обстоятельством.

Босир заслужил между членами академии репутацию опасного человека. Это не было ни удивительно, ни трудно. Босир был прежде младшим офицером в кавалерии и носил мундир; он умел, гордо уперев одну руку в бок, положить другую на эфес шпаги. У него была привычка, услышав что-нибудь неприятное, надвигать себе шляпу на глаза. Все эти манеры казались весьма устрашающими для людей сомнительной храбрости, особенно если они имеют причины опасаться огласки при дуэли или любопытства правосудия.

Поэтому Босир рассчитывал отомстить за пренебрежение к нему, нагнав страху на своих товарищей по притону на улице Железной Кружки.

От ворот Сен-Мартен до церкви святого Сюльпиция путь неблизкий. Но Босир был богат: он прыгнул в фиакр и пообещал кучеру пятьдесят су, то есть ливр сверх положенного, так как в то время стоимость проезда в один конец ночью была приблизительно та же, что теперь днем.

Лошади бежали быстро, а Босир постарался принять грозный вид и за неимением как шляпы (ибо он был в домино), так и шпаги все же сумел придать своему лицу выражение настолько злобное, что легко мог напугать всякого запоздалого прохожего.

Его появление в академии произвело достаточно большой эффект.

Там в первой гостиной, красивой комнате, окрашенной в серый цвет, с люстрой и множеством карточных столов, находилось человек двадцать игроков, которые прихлебывали пиво и сиропы и вяло улыбались семи-восьми ужасающе накрашенным женщинам, заглядывавшим в карты.

На главном столе играли в фараон, ставки были мелкие, и оживление поэтому небольшое.

При появлении домино, которое высоко несло голову в капюшоне и горделиво выпячивало грудь под складками своего маскарадного платья, несколько женщин полушутливо, полукокетливо засмеялись. Господин Босир был красив, и эти дамы относились к нему благосклонно.

Он между тем подвигался вперед, будто ничего не слыша и не видя, и, оказавшись у самого стола, стал молча ждать повода проявить свое дурное расположение духа.

Один из играющих, пожилой человек с довольно добродушной физиономией, смахивающий на темного дельца, первый обратился к Босиру.

— Черт возьми, шевалье, — сказал этот достойный господин, — вы возвратились с бала с очень расстроенным лицом.

— Это правда, — подтвердили дамы.

— Дорогой шевалье, — спросил другой игрок, — может быть, домино поранило вам голову?

— Мне причиняет боль не домино, — отвечал грубо Босир.

— Ну-ну, — сказал банкомет, который только что сгреб дюжину луидоров, — господин шевалье де Босир изменил нам. Разве вы не видите, что он был на балу в Опере, нашел случай где-нибудь там поблизости поставить на карту и проиграл.

Это вызвало у кого смех, у кого участие; особенно сочувствовали женщины.

— Это неправда, что я изменил своим друзьям, — отвечал Босир, — я не способен на предательство, я! Изменять друзьям больше к лицу моим знакомым…

И, желая придать своим словам еще больший вес, он прибегнул к обычному своему жесту: хотел надвинуть шляпу на глаза. К несчастью, он только приплюснул у себя на голове кусок шелковой материи, отчего капюшон расширился, приняв уродливую форму, и эффект вместо угрожающего получился комический.

— Что вы хотите этим сказать, дорогой шевалье? — спросили двое или трое присутствующих.

— Я знаю, что хочу сказать, — отвечал Босир.

— Но этого нам недостаточно, — заметил веселый старик.

— Это вас не касается, господин финансист, — последовал неловкий ответ Босира.

Довольно выразительный взгляд банкомета показал Босиру, что его фраза неуместна. Действительно, здесь, в этой компании, не следовало делать разницу между теми, кто платит, и теми, кто кладет себе деньги в карман.

Босир понял это, но он уже разошелся: людям с напускной храбростью остановиться труднее, чем испытанным храбрецам.

— Я полагал, что у меня здесь есть друзья, — сказал он.

— Да… конечно, — ответило несколько голосов.

— Но я ошибся.

— Почему вы так считаете?

— А потому, что многие вещи делаются без меня.

Это заявление вызвало новый сигнал банкомета и новые протесты присутствующих компаньонов.

— Достаточно того, что мне это известно, — продолжал Босир, — и неверные друзья будут наказаны.

Он поискал эфес своей шпаги, но только хлопнул себя по карману, который был полон золота и издал предательский звук.

— Ого, — воскликнули две дамы, — господин де Босир, кажется, богат сегодня!

— Ну да, — с притворным добродушием сказал банкомет, — мне кажется, что если он и проигрался, то не совсем, и что если он проявил неверность по отношению к своим законным партнерам, то это поправимо. Ну, поставьте-ка что-нибудь, дорогой шевалье.

— Благодарю! — сухо отрезал Босир. — Раз всякий хранит то, что имеет, я тоже последую этому примеру.

— Что ты хочешь сказать этим, черт возьми? — шепнул ему на ухо один из играющих.

— Сейчас мы объяснимся.

— Играйте же, — сказал банкомет.

— Ну, один только луидор, — сказала одна из женщин, гладя Босира по плечу, чтобы быть как можно ближе к его карману.

— Я играю только на миллионы, — смело сказал Босир, — я положительно не понимаю, как можно играть на какие-то несчастные луидоры. Ну же, господа с улицы Железной Кружки, раз тут по секрету говорят о миллионах, так долой ставки в луидоры! Ставьте же миллионы, миллионеры!

Босир находился в эту минуту в таком взвинченном состоянии, когда человек переступает границу здравого смысла. Его побуждало к безумным выходкам возбуждение более опасное, чем опьянение от вина. Вдруг он получил сзади настолько сильный удар, что сразу замолчал.

Он обернулся и увидел около себя высокую фигуру с неподвижным, оливкового цвета лицом в шрамах, на котором горели, как два раскаленных угля, черные блестящие глаза.

На гневный жест Босира этот странный субъект ответил церемонным поклоном, сопровождая его долгим и пронзительным, как острие шпаги, взглядом.

— Португалец! — воскликнул Босир, пораженный таким поклоном со стороны человека, только что давшего ему хорошего тумака.

— Португалец! — повторили дамы, оставив Босира, чтобы увиваться вокруг иностранца.

Португалец действительно был любимцем этих дам, которым он под предлогом своего неумения изъясняться по-французски постоянно приносил разные лакомства, иногда завернутые в банковские билеты по пятьдесят и шестьдесят ливров.

Босир знал, что Португалец принадлежит к членам их общества. Он обычно проигрывал завсегдатаям притона. Он неизменно ставил до ста луидоров в неделю, и завсегдатаи столь же неизменно их у него выигрывали.

Португалец служил, таким образом, приманкой: пока он давал щипать свои сто золотых перьев, остальные его сотоварищи ощипывали простаков.

Поэтому члены общества считали Португальца полезным человеком, а постоянные посетители — приятным. Босир чувствовал к нему то безмолвное уважение, которое всегда сопутствует неведомому, даже если к этому уважению примешивается недоверие.

Вот почему Босир, получив от Португальца удар ногой, остановился, замолк и сел к столу.

Португалец принял участие в игре, положил перед собой двадцать луидоров и за двадцать ходов, на которые потребовалось четверть часа, был освобожден от своих денег шестью уже проигравшимися партнерами, забывшими в это время о своих луидорах, что они оставили в когтях банкомета и его сообщников.

Часы пробили три часа ночи, когда Босир допивал свой последний стакан пива.

В гостиную вошли два лакея, и банкомет опустил лежавшие перед ним деньги в потайной ящик в глубине стола: устав общества дышал таким доверием к своим членам, что фондами товарищества никогда не распоряжался кто-нибудь один из компаньонов.

Поэтому деньги в конце вечера опускались через маленькое отверстие в потайной ящик, устроенный в двойном дне стола, а в примечании к соответствующему параграфу устава было добавлено, что банкометы не должны носить длинных рукавов и иметь при себе деньги.

Это означало, что запрещалось прибирать себе в рукава штук двадцать луидоров и собрание оставляло за собой право обыскивать банкомета и отнимать у него то золото, которое он сумел бы переправить себе в карман.

Лакеи принесли членам кружка плащи, накидки и шпаги; счастливые игроки предложили дамам руку, а неудачливые водворились в портшезы, которые были еще в употреблении в этих мирных кварталах, и в карточной комнате наступила ночь.

Босир также сделал вид, что крепко закутывается в свое домино, как в саван, точно собираясь в последний путь, но не спустился на нижний этаж и, как только дверь захлопнулась, как только фиакры, портшезы и пешеходы исчезли из виду, вернулся в гостиную, так же как и двенадцать членов товарищества.

— Ну, теперь мы наконец объяснимся, — сказал Босир.

— Зажгите лампу и не говорите так громко, — отвечал ему Португалец на прекрасном французском языке, в свою очередь зажигая стоявшую на столе свечу.

Босир пробормотал несколько слов, на которые никто не обратил внимания. Португалец сел на место банкомета. Все проверили, хорошо ли закрыты ставни, занавеси и двери; затем молча расселись по местам, поставив локти на сукно стола и приготовившись жадно слушать.

— Я должен сделать одно сообщение, — начал Португалец, — к счастью, я подоспел вовремя, так как господин де Босир сегодня вечером был настолько болтлив и невоздержан на язык…

Босир хотел протестовать.

— Ну, тихо! — сказал Португалец. — Нечего говорить попусту. Вы сказали сегодня много слов более чем неосторожных. Вы проведали про мою идею — прекрасно. Вы человек умный и могли угадать ее. Но мне кажется, что самолюбие никогда не должно брать верх над выгодой.

— Я не понимаю вас, — отвечал Босир.

— Мы не понимаем, — повторило, как эхо, почтенное собрание.

— Именно так. Господин де Босир пожелал доказать, что он первый придумал это дело.

— Какое дело? — спросили заинтересованные слушатели.

— Дело о двух миллионах! — напыщенным тоном воскликнул Босир.

— О двух миллионах! — повторили все.

— Прежде всего, — поспешил заметить Португалец, — вы преувеличиваете… Дело не может быть настолько крупным, и я вам это сейчас докажу.

— Никто здесь не понимает, что вы хотите сказать! — добавил банкомет.

— Да, но мы тем не менее все обратились в слух, — добавил другой член шайки.

— Говорите первый, — сказал Босир.

— Охотно.

И Португалец налил себе большой стакан оршада и спокойно выпил его, ни на минуту не изменяя своим повадкам хладнокровного человека.

— Знайте, — начал он, — я говорю это не для господина де Босира, что ожерелье стоит не больше полутора миллионов ливров.

— А! Дело касается ожерелья, — сказал Босир.

— Да, разве не его вы имели в виду?

— Может быть, и его.

— Ну вот он теперь будет скрытничать, после того как был нескромен!

И Португалец пожал плечами.

— Я с сожалением вижу, что вы говорите тоном, который мне не нравится, — сказал Босир с задором петуха, рвущегося в бой.

— Постойте, постойте, — отвечал Португалец, по-прежнему сохраняя хладнокровие, точно он был из мрамора. — Вы потом сообщите нам то, что имеете сказать, а я буду говорить первым… Время не терпит, так как вам должно быть известно, что посол приезжает самое позднее через неделю.

«Дело запутывается, — мелькнуло в мозгу остальных членов, которые слушали с трепетным интересом. — Ожерелье, полтора миллиона ливров, какой-то посол… Что все это значит?»

— Вот все дело в двух словах, — продолжал Португалец. — Господа Бёмер и Боссанж предложили королеве бриллиантовое ожерелье в полтора миллиона ливров. Королева отказалась от него. Ювелиры не знают, что с ним делать, и прячут его. Они находятся в большом затруднении, так как, чтобы купить ожерелье, надо обладать королевским состоянием. Ну а я нашел августейшую особу, которая купит это ожерелье и извлечет его на свет из сундука господ Бёмера и Боссанжа.

— И это?.. — спросили члены общества.

— Это моя всемилостивейшая государыня королева Португальская.

И Португалец гордо приосанился.

— Мы понимаем теперь еще меньше, чем прежде, — заявило собрание.

«А я не понимаю решительно ничего», — подумал Босир.

— Объяснитесь определеннее, дорогой господин Мануэл, — сказал он. — Наши частные расхождения должны отступить перед общей выгодой. Вы отец этой идеи, я искренне признаю это. Я отказываюсь от всех отеческих прав на нее, но, ради Бога, говорите яснее.

— В добрый час, — сказал Мануэл, осушая второй стакан оршада. — Я сейчас объясню, в чем дело.

— Мы уже знаем, что существует ожерелье, стоящее полтора миллиона ливров, — заметил банкомет. — Это важный пункт.

— И что это ожерелье находится в сундуке господ Бёмера и Боссанжа, — продолжал Босир. — Вот второй пункт.

— Но дон Мануэл сказал, что ожерелье покупает ее величество королева Португальская. Вот что нас сбивает с толку.

— А между тем ничего не может быть яснее, — отвечал Португалец. — Надо только хорошенько вникнуть в мои слова. Место посла свободно и еще никем не занято. Новый посол господин да Суза приедет самое раннее через неделю.

— Хорошо! — сказал Босир.

— А за эту неделю кто может помешать послу, которому не терпится поскорее увидеть Париж, приехать и водвориться в посольстве?

Слушатели переглянулись, открыв от изумления рты.

— Да поймите же, — поспешно воскликнул Босир, — дон Мануэл хочет сказать, что может приехать настоящий посол, а может и фальшивый!

— Вот именно, — подхватил Португалец. — Если посол, который явится, пожелает приобрести ожерелье для ее величества королевы Португалии, разве он не имеет на это права?

— Черт возьми, конечно! — воскликнули слушатели.

— И тогда он вступит в переговоры с господами Бёмером и Боссанжем. Вот и все.

— Действительно, это так.

— Но только после переговоров надо платить, — заметил банкомет, который вел игру в фараон.

— Да, несомненно, — отвечал Португалец.

— Господа Бёмер и Боссанж не допустят, чтобы это ожерелье оказалось в руках посла, будь он даже настоящий Суза, не обеспечив себя солидными гарантиями.

— О, я уже подумал об одной гарантии, — заметил будущий посол.

— О какой же?

— Мы ведь сказали, что посольство пустует?

— Да.

— В нем остался один только правитель канцелярии, добродушный француз, который говорит по-португальски так же плохо, как и светские люди, и поэтому приходит в восторг, когда португальцы говорят с ним по-французски, ибо он тогда не страдает, не понимая их. А когда французы говорят с ним по-португальски, тогда он может блеснуть.

— Так что же? — спросил Босир.

— Так вот, господа, мы явимся к этому добряку под видом нового состава посольства.

— Под видом — это хорошо, — заметил Босир, — но грамоты значат больше.

— Будут и грамоты, — лаконично заметил дон Мануэл.

— Нельзя не признать, что дон Мануэл — неоценимый человек, — заметил Босир.

— Когда наше обличье и необходимые бумаги заставят канцеляриста поверить в подлинность явившегося персонала, мы поселимся в доме посольства.

— О, это уж чересчур! — прервал Босир.

— Это необходимо, — продолжал Португалец.

— Это очень просто, — поддержали его остальные.

— А этот канцелярист? — заметил Босир.

— Мы уже сказали, что он поверит.

— Ну а если он случайно выкажет наклонность стать менее доверчивым, то мы уволим его за десять минут до того, как у него возникнут сомнения. Я полагаю, что посол имеет право сменить своего чиновника?

— Очевидно.

— Итак, мы занимаем дом посольства, и нашим первым делом будет нанести визит господам Бёмеру и Боссанжу.

— Нет, нет, — с живостью перебил Босир, — вы, по-видимому, не знаете одного главного условия, которое я, бывавший при дворе, знаю хорошо. Оно заключается в том, что подобная операция не может быть проделана послом, прежде чем он предварительно не будет принят на торжественной аудиенции, а здесь-то, клянусь честью, и таится опасность. Знаменитый Риза-бей, который был принят Людовиком XIV в качестве посла шаха персидского и имел наглость предложить его христианнейшему величеству в дар бирюзы на тридцать франков, — этот Риза-бей, говорю я, был очень силен в персидском языке, и пусть черт возьмет меня, если во Франции нашлись бы ученые, способные показать ему, что он приехал не из Исфахана. А нас сейчас же узнают и скажут, что мы говорим по-португальски на чистом галльском наречии, и вместо того, чтобы принять наши верительные грамоты, нас отправят в Бастилию. Будем же осторожны.

— Ваша фантазия завлекает вас слишком далеко, дорогой коллега, — сказал Португалец. — Мы не станем подвергать себя всем этим опасностям и останемся в своем особняке.

— Тогда господин Бёмер не поверит, что мы португальцы и послы…

— Господин Бёмер поймет, что мы явились во Францию с единственной миссией: купить ожерелье. Посол был сменен, пока мы были в дороге, и нам был вручен простой приказ — ехать и заменить его. Этот приказ можно будет в случае надобности показать господину Боссанжу, раз мы его предъявим правителю канцелярии посольства… Только министрам короля надо будет стараться не показывать его, так как они очень любопытны и недоверчивы и стали бы надоедать нам по поводу множества различных деталей.

— О да, — воскликнуло сборище, — не будем вступать в сношения с министерством!

— А если господа Бёмер и Боссанж потребуют…

— Что? — спросил дон Мануэл.

— Задаток, — сказал Босир.

— Это усложнит дело, — заметил Португалец, поставленный в тупик.

— Вообще принято, — продолжал Босир, — чтобы посол приезжал с аккредитивами, если уж не с наличными деньгами.

— Это верно, — подтвердили остальные.

— Здесь дело может сорваться, — продолжал Босир.

— Вы будто нарочно изыскиваете разные поводы провалить дело, — заметил ледяным и язвительным тоном дон Мануэл, — но вовсе не ищете меры для его удачного завершения.

— Вот именно потому я и указываю на все затруднения, что хочу найти средство удачно обставить это дело, — отвечал Босир. — Постойте-ка, постойте, я что-то придумал.

Все головы повернулись к нему.

— В каждой канцелярии есть касса.

— Да, касса и кредит.

— Не будем говорить о кредите, — продолжал Босир, — так как будет очень дорого стоить получить его. Для этого нам потребовались бы лошади, экипажи, слуги, мебель — в общем, та обстановка, которая служит основанием для всякого кредита. Поговорим о кассе. Какое ваше мнение о кассе вашего посольства?

— Я всегда считал ее величество португальскую королеву превосходной государыней. Надо полагать, что она обо всем позаботилась.

— Мы увидим это; но допустим, что в кассе не окажется ничего.

— Это возможно, — заметили с улыбкой сообщники.

— И в таком случае никаких затруднений: мы тут же в качестве послов осведомимся у господ Бёмера и Боссанжа, кто их корреспондент в Лиссабоне, и подписываем на имя этого корреспондента скрепленный печатью вексель на требуемую сумму.

— А, это хорошо, — величественно заявил дон Мануэл, — будучи занят основной идеей, я не входил в детали.

— Которые все же продуманы превосходно, — заметил банкомет, проводя кончиком языка по губам.

— А теперь приступим к распределению ролей, — начал Босир. — Я думаю, что дон Мануэл будет послом.

— Да, конечно, — хором подхватили все.

— А господин де Босир моим секретарем и переводчиком, — продолжал дон Мануэл.

— Как так? — с некоторой тревогой спросил Босир.

— Я, господин да Суза, не должен знать ни слова по-французски… Я знаю этого сеньора, и если он и говорит что-нибудь, что бывает очень редко, то разве только по-португальски, на своем родном языке. Вы же, господин де Босир, наоборот, много путешествовали, хорошо знакомы с обычаями торговых сделок в Париже, недурно говорите по-португальски…

— Плохо, — вставил Босир.

— Но вполне достаточно для того, чтобы вас не сочли парижанином.

— Это правда… Но…

— И кроме того, — добавил дон Мануэл, устремляя свои черные глаза на Босира, — кто больше поработает, тому будет и большая часть из прибыли.

— Конечно, — подтвердили другие.

— Хорошо, значит, решено: я буду секретарем-переводчиком.

— Поговорим же сейчас же о том, как мы разделим добычу, — прервал банкомет.

— Очень просто, — отвечал дон Мануэл, — нас двенадцать?

— Двенадцать, — подтвердили сообщники, пересчитав друг друга.

— Значит, на двенадцать частей, — добавил дон Мануэл, — с той оговоркой, однако, что некоторые из нас получат полуторную долю… Я, например, в качестве отца этой идеи и посла, затем господин де Босир, так как он проведал о задуманном деле и заговорил о миллионах, придя сюда.

Босир утвердительно кивнул головой.

— И наконец, — продолжал Португалец, — полуторная доля тому, кто продаст бриллианты.

— О, — воскликнули в один голос сообщники, — нет, только половину доли!

— Почему же? — спросил с удивлением дон Мануэл. — Мне кажется, он многим рискует.

— Да, — сказал банкомет, — но плата за услуги, премия, комиссионные — все это составит хороший кусочек!

Все рассмеялись: эти достойные люди прекрасно понимали друг друга.

— Итак, все устроено, — сказал Босир, — а подробности завтра: уже поздно.

Он думал об Олива́, оставшейся на балу вдвоем с голубым домино, к которому, невзирая на легкость, с какой тот раздавал луидоры, любовник Николь не питал слепого доверия.

— Нет, нет, закончим сегодня, — возразили остальные. — Какие подробности еще остаются?

— Дорожный экипаж с гербом да Суза, — сказал Босир.

— Герб придется рисовать слишком долго, — заметил дон Мануэл, — а главное, пройдет слишком много времени, пока он будет сохнуть.

— Тогда придумаем что-нибудь другое! — воскликнул Босир. — Экипаж посла, скажем, сломался в дороге, и он был вынужден пересесть в карету своего секретаря.

— А у вас есть экипаж? — спросил Португалец.

— Я возьму первый попавшийся.

— А герб?

— Также первый попавшийся.

— О, это сильно упрощает дело. Когда много пыли и комков грязи на дверцах и задке экипажа, на том месте, где помещается герб, то наш правитель канцелярии только и заметит эту грязь и пыль.

— А остальной состав посольства? — спросил банкомет.

— Мы приедем вечером: это удобнее для начала… А вы приедете на следующий день, когда мы уже все подготовим.

— Прекрасно.

— Всякому послу, кроме секретаря, нужен камердинер, — заметил дон Мануэл, — обязанности которого будут весьма деликатными.

— Господин командор, — обратился банкомет к одному из пройдох, — вы возьмете на себя роль камердинера.

Командор поклонился.

— А средства на расходы? — сказал дон Мануэл. — Я без гроша.

— Что у нас в кассе? — спросили сообщники.

— Ваши ключи, господа, — ответил банкомет.

Каждый из членов общества вынул маленький ключ, открывавший один из двенадцати замков, на которые запирался потайной ящик знаменитого стола, так что ни один из членов этого почтенного общества не мог открыть кассу без согласия одиннадцати своих товарищей.

Приступили к проверке.

— Сто девяносто восемь луидоров, не считая резервного фонда, — сказал банкомет, за которым все следили, пока он считал.

— Дайте их господину де Босиру и мне. Это не слишком много, — потребовал дон Мануэл.

— Дайте нам две трети, а треть оставьте для прочего персонала посольства, — сказал Босир с великодушием, примирившим всех.

Таким образом дон Мануэл и Босир получили сто тридцать два луидора, а шестьдесят шесть пришлось на долю прочих.

После этого все разошлись по домам, назначив свидание на завтра. Босир поспешил свернуть свое домино и, сунув его под мышку, побежал на улицу Дофины, где надеялся вновь обрести мадемуазель Олива́ с ее давними достоинствами и благоприобретенными луидорами.

IV

ПОСОЛ

На следующий день к вечеру через заставу Анфер въехала дорожная карета, сильно запыленная и забрызганная грязью так, что герб на ней никто не мог рассмотреть.

Четверка коней так и стлалась по земле, как будто везла принца.

Карета остановилась перед довольно красивым особняком на улице Жюсьен.

У двери дома ожидали два человека: один был одет в парадное платье, указывавшее на то, что он приготовился к какой-то торжественной церемонии; на другом красовалось нечто вроде ливреи, составлявшей во все времена форменную одежду прислуги всевозможных парижских учреждений.

Иначе говоря, последний походил на швейцара в парадном одеянии.

Карета въехала в ворота, которые тотчас же закрылись перед носом нескольких любопытных.

Человек в парадном платье почтительно приблизился к дверце и слегка дрожащим голосом произнес приветствие по-португальски.

— Кто вы такой? — раздался в ответ чей-то отрывистый голос также на португальском языке, но только безупречно правильном.

— Недостойный правитель канцелярии, ваше превосходительство.

— Прекрасно! Но как вы дурно говорите на нашем языке, дорогой правитель! Ну, а где же здесь вход?

— Здесь, монсеньер, здесь.

— Жалкий прием, — произнес сеньор дон Мануэл, вылезая из кареты и опираясь при этом на своего камердинера и секретаря.

— Простите меня, пожалуйста, ваше превосходительство, — заговорил правитель канцелярии на том же плохом португальском, — курьер вашего превосходительства приехал в посольство только сегодня в два часа с известием о вашем прибытии. Меня тогда не было дома, монсеньер: я отлучался по делам посольства. Вернувшись, я нашел письмо вашего превосходительства и только и успел, что открыть апартаменты; их сейчас освещают.

— Хорошо, хорошо.

— Какое счастье для меня видеть высокую особу нашего нового посла.

— Тсс! Не будем это предавать огласке до получения новых депеш из Лиссабона. Прикажите провести меня в мою спальню: я падаю от усталости. Вы можете переговорить обо всем с моим секретарем, он передаст вам мои приказания.

Канцелярист почтительно склонился перед Босиром, который приветливо отвечал на его поклон и сказал ему любезным, но несколько ироничным тоном:

— Говорите по-французски, сударь. И мне и вам это будет удобнее и приятнее.

— Да, да, — пробормотал правитель, — мне это будет удобнее, так как я должен сознаться вам, господин секретарь, что мое произношение…

— Я это вижу, — с апломбом вставил Босир.

— Я воспользуюсь случаем, господин секретарь, так как вижу, что имею дело с любезным человеком, — торопливо и с жаром заговорил служащий, — итак, я воспользуюсь случаем, чтобы спросить вас: как вы полагаете, не будет ли господин да Суза недоволен мной за то, что я так коверкаю португальский язык?

— Нисколько, нисколько, если вы чисто говорите по-французски.

— Я! — радостно воскликнул секретарь. — Да ведь я парижанин, родившийся на улице Сент-Оноре!

— В таком случае все прекрасно, — сказал Босир. — Как вас зовут? Кажется, Дюкорно?

— Дюкорно, да, господин секретарь, фамилия довольно удачная, если угодно, так как имеет испанское окончание. Вы господин секретарь, знаете мое имя? Это очень лестно.

— Да, вы на хорошем счету, настолько на хорошем, что ваша прекрасная репутация избавила нас от необходимости привезти с собой правителя канцелярии из Лиссабона.

— Тысячу благодарностей, господин секретарь. Какое счастье для меня назначение господина да Суза!

— Кажется, господин посол звонит.

— Побежим.

И они действительно пустились бежать. Господин посол благодаря расторопности своего камердинера уже разделся и накинул на себя великолепный халат. Поспешно вытребованный цирюльник занялся его бритьем. Несколько картонок и дорожных несессеров, довольно богатых с виду, были разложены на столах и консолях.

В камине пылал яркий огонь.

— Войдите, войдите, господин правитель канцелярии, — сказал посол, только что устроившийся около огня в огромном мягком кресле.

— Господин посол рассердится, если я ему отвечу по-французски? — тихо сказал правитель канцелярии Босиру.

— Нет, нет, не бойтесь.

Дюкорно обратился к нему с приветствием по-французски.

— Да это очень удобно; вы прекрасно говорите по-французски, господин ду Корну.

«Он меня принимает за португальца», — подумал канцелярист, не помня себя от радости.

И он пожал руку Босиру.

— Ну, — сказал дон Мануэл, — а ужин будет?

— Конечно, ваше превосходительство. Пале-Рояль отсюда в двух шагах, и я знаю там прекрасного ресторатора, который доставит вам хороший ужин, ваше превосходительство.

— Действуйте так, как будто бы вы заказываете ужин для себя, господин ду Корну.

— Да, монсеньер… а я, со своей стороны, если ваше превосходительство разрешите, позволю себе предложить вам несколько бутылок такого доброго вина с вашей родины, какое ваше превосходительство может найти только в самом Порту.

— Э, так у нашего правителя канцелярии хороший винный погреб? — шутливо заметил Босир.

— Это моя единственная роскошь, — смиренно отвечал добряк, живые глаза, толстые округлые щеки и багровый нос которого только сейчас бросились в глаза Босиру и дону Мануэлу благодаря яркому освещению.

— Поступайте, как вам будет угодно, господин ду Корну, — сказал посол, — принесите нам ваше вино и приходите ужинать с нами.

— Такая честь…

— Оставим этикет… Я сегодня только приезжий и стану послом лишь с завтрашнего дня. А затем мы поговорим о делах.

— Но, монсеньер, позвольте мне позаботиться о своем туалете.

— Ваш туалет великолепен, — заметил Босир.

— Этот туалет для приема, а не для парада, — сказал Дюкорно.

— Оставайтесь в нем, господин правитель, и употребите на хлопоты об ужине то время, которое вы бы потратили на свой парадный туалет.

Дюкорно вышел от посла в восторге и пустился бежать, чтобы его превосходительство мог утолить свой голод десятью минутами раньше.

В это время три мошенника, запершись в спальне, осматривали обстановку и обсуждали программу своих действий.

— Что, он ночует в посольстве, этот канцелярист? — спросил дон Мануэл.

— Нет; у этого плута хороший винный погреб и, видно, есть где-нибудь хорошенькая любовница или гризетка. Он старый холостяк.

— А швейцар?

— От него нам надо будет освободиться.

— Я беру это на себя.

— А остальная прислуга?

— Все это нанятые люди, которых наши друзья заменят завтра.

— Как обстоит дело с кухней и со службами?

— Мертвая пустота! Прежний посол никогда не жил здесь. У него был свой дом в городе.

— Ну, а касса?

— Об этом надо будет спросить правителя канцелярии: это деликатный вопрос.

— Я беру это на себя, — заметил Босир, — мы с ним уже лучшие в мире друзья.

— Тсс! Вот он.

Действительно, Дюкорно вернулся, запыхавшись. Он предупредил ресторатора с улицы Добрых Ребят и захватил из своего кабинета шесть бутылок внушительного вида. Вся его сияющая физиономия выражала подлинное расположение, которым два солнца — натура и дипломатичность — окрашивают то, что киники называют «фасадом человека».

— Ваше превосходительство не сойдет в столовую? — спросил он.

— Нет, нет, мы поедим здесь, запросто, у огонька.

— Монсеньер, я в полном восторге. Вот вино.

— Это топаз чистой воды! — сказал Босир, рассматривая одну бутылку на свет.

— Садитесь, господин правитель, пока мой камердинер не накроет на стол.

Дюкорно сел.

— Когда получены были последние депеши? — спросил посол.

— Накануне отъезда вашего… отъезда предшественника вашего превосходительства.

— Хорошо. Дела посольства в хорошем состоянии?

— О да, монсеньер.

— Денежные дела не запутаны?

— Насколько мне известно, нет.

— Долгов нет? О, не стесняйтесь, говорите. Если бы они были, мы первым делом заплатим их. Мой предшественник такой достойный дворянин, что я охотно готов поручиться за его обязательства.

— Слава Богу, вам не надо будет делать этого, монсеньер. Кредит утвержден три недели тому назад, и на следующий день после отъезда бывшего посла мы получили сто тысяч ливров.

— Сто тысяч ливров! — воскликнули в один голос Босир и дон Мануэл вне себя от радости.

— Золотом, — добавил правитель канцелярии.

— Золотом! — повторили посол, секретарь и даже камердинер.

— Так что, — начал Босир, подавляя волнение, — касса содержит…

— … сто тысяч триста двадцать восемь ливров, господин секретарь.

— Это мало, — холодно сказал дон Мануэл, но, к счастью, ее величество предоставила в наше распоряжение известную сумму. Я вас предупреждал, дорогой мой, — прибавил он, обращаясь к Босиру, — что нам не хватит парижского фонда.

— Но ваше превосходительство приняли на этот случай меры предосторожности, — почтительно возразил Босир.

После столь важного сообщения канцеляриста ликование персонала посольства еще более возросло.

Хороший ужин, состоящий из лососины, огромных раков, дичи и кремов, в немалой степени увеличил веселое воодушевление португальских сеньоров.

Дюкорно, переставший церемониться, ел за десятерых испанских грандов, и показал своим начальникам, что парижанин с улицы Сент-Оноре расправляется с винами из Порту и Хереса так же, как с винами из Бри и Тоннера.

Господин Дюкорно продолжал благословлять Небо за то, что оно послало ему такого посла, который предпочитает французский язык португальскому, а португальские вина — французским. Он был на верху блаженства, которое дает мозгу удовлетворенный и признательный желудок, когда г-н да Суза предложил ему идти спать.

Дюкорно встал, пошатываясь, отвесил неуклюжий поклон, зацепив при этом ничуть не меньше предметов меблировки, чем ветка шиповника цепляет листьев в зарослях, и добрался до дверей, ведущих на улицу.

Но Босир и дон Мануэл не настолько оказали честь посольскому вину, чтобы немедленно погрузиться в сон.

К тому же камердинер должен был, в свою очередь, поужинать после господ, и эту операцию командор проделал со всей тщательностью, следуя примеру господина посла и его секретаря.

План завтрашних действий был составлен, и три сообщника, удостоверившись, что швейцар спит, предприняли прогулку по особняку с целью все обозреть.

V

ГОСПОДА БЁМЕР И БОССАНЖ

На следующий день благодаря рвению Дюкорно дом посольства вышел из своей летаргии. Столы, папки с бумагами, письменные принадлежности, праздничный вид всего здания, лошади, бившие копытами по мостовой двора, — все говорило о жизни там, где еще накануне все было объято спокойствием смерти.

По кварталу быстро разнесся слух, что важная особа, поверенный в делах, прибыл из Португалии этой ночью.

Этот слух, поддерживая вес наших трех мошенников, был для них вместе с тем источником всевозможных страхов.

Действительно, полиция г-на де Крона и г-на де Бретейля имела большие уши, которыми, без всякого сомнения, не преминула бы в подобном случае незамедлительно воспользоваться, и глаза Аргуса, которые она, конечно, не стала бы закрывать, когда дело касалось господ португальских дипломатов.

Но дон Мануэл заметил в разговоре с Босиром, что, действуя смело, можно помешать любопытству полиции обратиться в подозрения до истечения недели и помешать подозрениям обратиться в уверенность до истечения двух недель. Так что, следовательно, на протяжении десяти дней — если взять среднюю цифру — ничто не помешает действиям их сообщества, которое, чтобы достичь успеха, должно закончить все свои операции менее чем в шесть дней.

Заря только что занялась, когда два наемных экипажа доставили в особняк девять мошенников, которые должны были изображать персонал посольства.

Они очень быстро были устроены, или, вернее, расставлены Босиром. Одного поместили в кассу, другого в архив, а третий заменил швейцара, которого уволил сам Дюкорно под тем предлогом, что тот не знает португальского языка. Таким образом, особняк был занят этим гарнизоном, который должен был защищать посольство от всех непосвященных.

А полиция, по мнению господ, имеющих политические или иные секреты, должна принадлежать к числу наименее посвященных.

Около полудня дон Мануэл, мнимый Суза, завершив изысканный туалет, сел в тщательно вымытую карету, которую Босир нанял на месяц за пятьсот ливров, заплатив за две недели вперед.

Посол отправился в дом фирмы господ Бёмера и Боссанжа в сопровождении своего секретаря и камердинера.

Правитель канцелярии получил приказ отправлять от своего имени, как то делалось обыкновенно при отсутствии посла, все деловые бумаги, касающиеся паспортов, вознаграждений и пособий, но при этом никакие выдачи денег, уплаты по счетам не должны были производиться им без утверждения секретаря. Этим господам хотелось сохранить нетронутой сумму в сто тысяч ливров, которая представляла единственный солидный фонд всего предприятия.

Господину послу было сообщено, что придворные ювелиры живут на Школьной набережной, и около часа дня экипаж остановился у их дома.

Камердинер скромно постучал в дверь, которая была снабжена крепким замком и, точно тюремная, украшена толстыми гвоздями с большими шляпками.

Эти гвозди были искусно расположены таким образом, что образовывали более или менее красивые узоры; и вместе с тем опыт доказал, что ни бурав, ни пила, ни напильник не могли отколоть ни малейшего кусочка дерева, не сломавшись на этих гвоздях.

В ответ на стук открылось узорчатое окошечко и чей-то голос спросил камердинера, что ему нужно.

— Господин португальский посол желает поговорить с господами Бёмером и Боссанжем, — ответил камердинер.

Чье-то лицо поспешно мелькнуло в окне второго этажа, и затем раздались торопливые шаги по лестнице. Дверь открылась.

Дон Мануэл стал высаживаться из кареты, двигаясь с величавой неторопливостью.

Господин Босир вышел первым, чтобы предложить руку его превосходительству.

Человек, который торопливо шел навстречу двум португальцам, был г-н Бёмер собственной персоной. Услышав стук остановившейся кареты, он выглянул в окно, а когда до его слуха долетело слово «посол», поспешил вниз, чтобы не заставлять его превосходительство ждать.

Ювелир рассыпался в извинениях, пока дон Мануэл поднимался по лестнице.

Господин Босир заметил, что старая служанка, крепкая, коренастого сложения, задвигала засовы за ними и запирала замки, которыми в изобилии была снабжена входная дверь.

Когда Босир обратил на это внимание, преднамеренно подчеркнув свои слова, г-н Бёмер сказал ему:

— Прошу прошения, сударь, мы в нашей несчастной профессии подвергаемся таким опасностям, что некоторые меры предосторожности вошли у нас в обычай.

Дон Мануэл остался совершенно бесстрастным; Бёмер заметил это и повторил ему свою фразу, вызвавшую любезную улыбку у Босира. Однако посол по-прежнему ничего не выразил на своем лице.

— Извините, господин посол, — заговорил, несколько растерявшись, Бёмер.

— Его превосходительство не говорит по-французски, — сказал Босир, — и не может понять вас, сударь. Я передам ему ваши извинения, если только, — поспешил он добавить, — вы сами не говорите по-португальски.

— Нет, сударь, нет.

И Босир сказал несколько слов на ломаном португальском дону Мануэлу, который отвечал ему на том же языке.

— Его превосходительство господин граф да Суза, посол ее истинно верующего величества, милостиво принимает ваши извинения, сударь, и поручает меня спросить, находится ли еще в ваших руках прекрасное бриллиантовое ожерелье?

Бёмер поднял голову и окинул Босира проницательным взглядом.

Босир выдержал его, как подобает тонкому дипломату.

— Бриллиантовое ожерелье, — медленно повторил Бёмер, — прекрасное ожерелье?

— То самое, что вы предлагали французской королеве, — добавил Босир, — и о котором услышало ее истинно верующее величество.

— Вы, сударь, — сказал Бёмер, — состоите на службе при господине после?

— Я его личный секретарь, сударь.

Дон Мануэл между тем уселся с видом вельможи и разглядывал расписные простенки довольно красивой комнаты, выходившей окнами на набережную.

Светило яркое солнце, и первые тополя уже выбросили свои нежно-зеленые побеги над водами Сены, еще очень высокими и желтоватыми от недавно стаявшего снега.

Дон Мануэл перешел от осмотра живописи к обозрению пейзажа.

— Сударь, — сказал Босир, — мне кажется, что вы не слышали ни слова из того, что я говорил вам.

— Как так? — спросил Бёмер, несколько ошеломленный резким тоном говорившего.

— Да, и я вижу, что его превосходительство начинает терять терпение, господин ювелир.

— Простите, сударь, — сказал, покраснев, Бёмер, — но я не могу показывать ожерелье без участия моего компаньона господина Боссанжа.

— Ну что же, пригласите вашего компаньона.

Дон Мануэл между тем подошел и с ледяным, довольно величественным видом заговорил по-португальски с Босиром, который во время этой речи несколько раз почтительно склонял голову.

Затем посол повернулся спиной и снова подошел к окнам.

— Его превосходительство сказал мне, сударь, что вот уже десять минут, как он ждет, и что он не имеет привычки нигде ждать, даже у августейших особ.

Бёмер поклонился и дернул шнурок звонка.

Через минуту в комнату вошло новое лицо. Это был г-н Боссанж, компаньон.

Бёмер познакомил его с делом в двух словах. Боссанж окинул взглядом португальцев и затем попросил у Бёмера его ключ от денежного сундука.

«Сдается мне, эти почтенные господа, — подумал Босир, — принимают друг против друга такие же меры предосторожности, как и воры».

Десять минут спустя г-н Боссанж вернулся, неся футляр в левой руке; правую руку он держал под платьем, где Босир явственно рассмотрел очертания двух пистолетов.

— Мы, конечно можем делать вид, что ничего не замечаем, — произнес дон Мануэл важным тоном по-португальски, — но эти торговцы принимают нас скорее за мошенников, чем за послов.

Говоря это, он не спускал глаз с ювелира, чтобы уловить на их лицах малейший признак волнения, в случае если бы они понимали по-португальски.

Но он не увидел ничего, кроме того, что они показали ему: бриллиантовое ожерелье, такое великолепное, что блеск его слепил глаза.

Они с доверием передали этот футляр в руки дона Мануэла, однако тот внезапно разгневался.

— Скажите этим негодяям, сударь, — обратился он к своему секретарю, — что они злоупотребляют данным каждому торговцу правом быть глупым. Они мне показывают стразы, тогда как я у них спрашиваю бриллианты. Скажите им, что я пожалуюсь французскому министру и от имени моей королевы засажу в Бастилию дерзких, которые позволяют себе обманывать посла Португалии!

И с этими словами он резко швырнул футляр на прилавок.

Босиру незачем было переводить эти слова: пантомимы оказалось достаточно.

Бёмер и Боссанж рассыпались в извинениях, говоря, что во Франции обыкновенно показывают только копии украшений, сделанные из искусственных бриллиантов; этого достаточно, чтобы удовлетворить честных людей и не искушать воров.

Господин да Суза сделал энергичный жест и направился к двери на глазах встревоженных ювелиров.

— Его превосходительство поручает мне передать вам следующее, — сказал Босир, — он находит очень прискорбным тот факт, что люди, носящие звание ювелиров французской короны, не умеют отличить посла от негодяя. Его превосходительство возвращается к себе в посольство.

Господа Бёмер и Боссанж обменялись знаками и поклонились, рассыпаясь в новых заверениях своего почтения.

Но господин да Суза, едва не наступив им на ноги, величественно вышел.

Торговцы снова переглянулись в полной тревоге и принялись отвешивать поклоны чуть не до земли.

Босир гордо последовал за своим хозяином.

Старуха отомкнула дверь.

— В португальское посольство, на улицу Жюсьен! — крикнул Босир камердинеру.

— В португальское посольство, на улицу Жюсьен! — крикнул тот кучеру.

Бёмер слышал это из-за двери.

— Дело сорвалось! — проворчал камердинер.

— Дело выиграно, — сказал Босир, — через час эти господа будут у нас.

И карета помчалась точно запряженная восьмеркой лошадей.

VI

В ПОСОЛЬСТВЕ

Вернувшись в посольство, они нашли Дюкорно мирно обедающим в своей канцелярии.

Босир попросил его подняться в помещение посла и обратился к нему со следующей речью:

— Вы понимаете, дорогой правитель канцелярии, что такой человек, как господин да Суза, не совсем обычный посол.

— Я уже заметил это, — отвечал тот.

— Его превосходительство, — продолжал Босир, — желает занять видное место в Париже в кругу наиболее богатых и обладающих изысканным вкусом людей; этим я хочу сказать, что он не может поселиться в этом скверном доме на улице Жюсьен. Поэтому необходимо будет приискать для господина да Суза личную резиденцию.

— Это очень осложнит все дипломатические сношения, — заметил правитель, — нам придется постоянно бегать взад и вперед за его подписью.

— Его превосходительство даст вам карету, дорогой господин Дюкорно, — заметил Босир.

Дюкорно от радости едва не лишился чувств.

— Карету! Мне! — воскликнул он.

— Очень жаль, что пользование ею не входит в ваши привычки, — продолжал Босир, — мало-мальски уважающий себя и достойный правитель канцелярии посольства должен иметь свою карету. Но мы вернемся к этой мелочи в свое время. А теперь надо дать господину послу отчет в состоянии дипломатических дел. Где находится касса?

— Наверху, в самих апартаментах господина посла.

— Так далеко от вас?

— Это мера предосторожности: ворам труднее проникнуть на второй этаж, чем на первый.

— Ворам! — презрительно повторил Босир. — Из-за такой ничтожной суммы!

— Сто тысяч ливров! — воскликнул Дюкорно. — Черт возьми! Видно, что господин да Суза богат. Не во всех посольских кассах лежит по сто тысяч ливров.

— Давайте проверим, — продолжал Босир. — Я спешу вступить в свои обязанности.

— Сейчас же, сударь, сейчас же, — отвечал Дюкорно, покидая нижний этаж.

При проверке все сто тысяч ливров оказались налицо: одна половина была золотом, другая — серебром.

Дюкорно подал Босиру ключ, и тот некоторое время подержал его в руках, любуясь сложным трилистником и замысловатой гильошировкой.

При этом он искусно успел сделать с него восковой слепок и затем возвратил правителю.

— Господин Дюкорно, — сказал он ему, — лучше, чтобы этот ключ был в ваших руках, чем в моих. Пройдемте теперь к господину послу.

Они нашли дона Мануэла наедине с его национальным напитком — шоколадом. Он казался сильно занятым изучением какой-то бумаги, покрытой цифрами.

— Вам известен шифр прежней корреспонденции? — спросил он, заметив правителя канцелярии.

— Нет, ваше превосходительство.

— В таком случае я желаю, чтобы вы были отныне посвящены в это дело, вы меня таким образом избавите от множества разных скучных мелочей. Кстати, как касса? — спросил он Босира.

— В полной исправности, как и все, что находится в ведении господина Дюкорно, — отвечал тот.

— Сто тысяч ливров?

— Налицо, сударь.

— Хорошо. Садитесь, господин ду Корну, мне нужно получить от вас одну справку.

— Я весь к услугам вашего превосходительства, — отвечал правитель, сиявший от удовольствия.

— Государственное дело, господин ду Корну.

— О, я слушаю, монсеньер.

И достойный правитель канцелярии пододвинул свой стул ближе.

— И очень большой важности, — продолжал посол, — так что мне нужны ваши познания. Знаете ли вы в Париже сколько-нибудь честных ювелиров?

— Есть господа Бёмер и Боссанж, придворные ювелиры, — ответил Дюкорно.

— Вот именно к ним-то я и не хочу обращаться, — отвечал дон Мануэл, — я не желаю больше их видеть.

— Они имели несчастье вызвать неудовольствие вашего превосходительства?

— Глубочайшее, господин ду Корну, глубочайшее.

— О, если бы я мог позволить себе нескромность, если бы я мог осмелиться…

— Осмельтесь.

— Я спросил бы, чем могли эти господа, пользующиеся такой хорошей репутацией в своем ремесле…

— Это настоящие ростовщики, господин ду Корну, и из-за неблаговидных действий они потеряют миллион, а может быть, и два.

— О! — с жадным вниманием воскликнул Дюкорно.

— Я был послан ее истинно верующим величеством для переговоров о приобретении бриллиантового ожерелья.

— Да, да, знаменитого ожерелья, которое покойный король заказал для госпожи Дюбарри, знаю, знаю.

— Вы неоценимый человек, вы все знаете. Итак, я собирался приобрести это ожерелье, но раз дело приняло такой оборот, я не куплю его.

— Не позволите ли вы мне сделать некоторый демарш?

— Господин ду Корну!

— О монсеньер, я приступлю к делу дипломатично, очень дипломатично.

— Еще если бы вы знали этих людей…

— Боссанж — мой дальний родственник.

Дон Мануэл и Босир переглянулись. Наступило молчание. Оба «португальца» погрузились в размышления.

Вдруг один из лакеев открыл дверь и доложил:

— Господа Бёмер и Боссанж!

Дон Мануэл быстро встал.

— Выгоните вон этих людей! — воскликнул он гневным тоном.

Лакей собирался выполнить это приказание.

— Нет, выгоните их сами, господин секретарь, — продолжал посол.

— Ради самого Неба, — умоляюще заговорил Дюкорно, — позвольте мне исполнить приказание монсеньера… Я его несколько смягчу, если оно непременно должно быть исполнено.

— Делайте как хотите, — небрежно отвечал дон Мануэл.

Босир приблизился к нему в ту самую минуту, как Дюкорно поспешно вышел.

— Что же? Этому делу суждено сорваться? — спросил дон Мануэл.

— Нет, Дюкорно его поправит.

— Он только его запутает, несчастный! Мы разговаривали у ювелира по-португальски, и вы сказали, что я не понимаю ни слова по-французски. Дюкорно все испортит.

— Я побегу туда!

— Но, может быть, вам опасно показываться, Босир?

— Вы увидите, что нисколько… Предоставьте мне полную свободу.

— Ну, черт побери!

Босир вышел.

Дюкорно нашел внизу Бёмера и Боссанжа, обращение которых с той минуты, как они вошли в посольство, совершенно изменилось в смысле учтивости, по крайней мере, если не в смысле доверчивости.

Они очень мало рассчитывали встретить здесь знакомое лицо и несмело проскользнули в первые комнаты. Увидев Дюкорно, Боссанж радостно вскрикнул от изумления.

— Вы здесь! — воскликнул он и подошел к нему с распростертыми объятиями.

— А, вы очень любезны, — сказал Дюкорно, — признали меня здесь, мой богатый кузен. Потому ли это, что вы встречаете меня в посольстве?

— Правда, — отвечал Боссанж, — простите, что мы так отдалились друг от друга, но не сердитесь на меня и окажите мне услугу.

— Я для того и пришел.

— О, благодарю вас! Вы, значит, состоите при посольстве?

— Да.

— Расскажите мне…

— О чем?

— О самом посольстве.

— Я здесь правитель канцелярии.

— О, прекрасно! Мы хотим говорить с послом.

— Я пришел сюда от него.

— От него? Чтобы сказать нам…

— Что он просит вас как можно скорее уйти из его дома, господа.

Оба ювелира переглянулись, ошеломленные.

— Потому что, — продолжал с важностью Дюкорно, — вы, по-видимому, вели себя неловко и недостойно.

— Выслушайте же нас.

— Это бесполезно, — раздался неожиданно голос Босира, который показался на пороге комнаты с горделивым и холодным видом. — Господин Дюкорно, его превосходительство приказал нам удалить этих господ. Выпроводите же их.

— Господин секретарь…

— Повинуйтесь, — сказал презрительно Босир. — Прошу вас не медлить.

И он удалился.

Правитель взял своего родственника за правое плечо, а компаньона своего родственника — за левое и тихонько стал выталкивать их из комнаты.

— Вот ваше дело и не состоялось, — сказал он.

— Как эти иностранцы обидчивы, Боже мой! — пробормотал Бёмер, который сам был немец.

— Когда человек называется да Суза и имеет девятьсот тысяч ливров годового дохода, дорогой кузен, — сказал правитель канцелярии, — то он имеет право быть каким хочет.

— Ах, — вздохнул Боссанж, — я вам говорил, Бёмер, что вы слишком круты в делах.

— Э, — отвечал упрямый немец, — если мы не получим его денег, так и он ведь не получит нашего ожерелья.

Они были в это время уже недалеко от выхода.

Дюкорно рассмеялся.

— Знаете ли вы, что такое португалец? — сказал он им презрительно. — Знаете ли вы господа, что такое посол? Неужели вы думаете, что он буржуа вроде вас? Не знаете? Ну так я скажу вам. Один вельможа, фаворит одной царственной особы, господин Потемкин, покупал ежегодно к первому января корзину вишен для своей государыни и платил за нее сто тысяч экю, по тысяче ливров за каждую вишню. Это недурно, не правда ли? Так вот господин да Суза купит копи в Бразилии, чтобы найти в них бриллиант такой величины, как все ваши. Он истратит на это свои доходы за двадцать лет. Но что это значит для него? У него нет детей. Так-то.

Он уже закрывал за ними дверь, когда Боссанж вдруг спохватился.

— Поправьте это дело, — сказал он, — и вы получите…

— Здесь никого нельзя подкупить, — отвечал Дюкорно.

И закрыл дверь.

В тот же вечер посол получил следующее письмо:

«Монсеньер!

Лицо, ожидающее Ваших приказаний и желающее повергнуть к Вашим стопам глубочайшие извинения Ваших покорных слуг, находится у дверей Вашего посольства. По первому знаку Вашего Превосходительства лицо вручит одному из Ваших людей ожерелье, которое имело счастье привлечь Ваше внимание.

Удостойте принять, монсеньер, уверения в нашем глубоком уважении и проч. и проч.

Бёмер и Боссанж».

— Итак, — сказал дон Мануэл, прочтя это послание, — ожерелье наше!

— Нет, еще нет, — отвечал Босир, — оно будет наше, только когда мы его купим. Купим же его!

— Каким образом?

— Ваше превосходительство, как мы решили, не говорит по-французски… Прежде всего надо спровадить канцеляриста.

— Но как?

— Самым простым способом: надо возложить на него какое-нибудь важное дипломатическое поручение. Я беру это на себя.

— Напрасно, — сказал дон Мануэл, — он будет здесь служить нам гарантией.

— Он скажет, что вы говорите по-французски, как Боссанж и я.

— Не скажет… Я попрошу его об этом.

— Хорошо, пусть остается. Пусть введут человека с бриллиантами.

Этого человека ввели: им оказался сам Бёмер, который рассыпался в любезностях и нижайших извинениях.

Затем он подал бриллианты и сделал вид, что хочет их оставить для рассмотрения.

Но дон Мануэл задержал его.

— Довольно испытаний, — сказал Босир, — вы недоверчивый купец и, значит, должны быть честны. Садитесь и поговорим, раз господин посол прощает вас.

— Уф, как трудно продавать! — вздохнул Бёмер.

«И как трудно украсть!» — подумал Босир.

VII

ТОРГ

Итак, господин посол изъявил согласие внимательно осмотреть ожерелье.

Бёмер стал показывать в отдельности каждый из бриллиантов, указывая на их красоту.

— Господин посол ничего не имеет против всех камней в совокупности, — сказал Босир, которому дон Мануэл что-то сказал по-португальски, — в общем они удовлетворяют его. Но что касается отдельных бриллиантов, то дело обстоит несколько иначе… Его превосходительство насчитал десять камней слегка поцарапанных и с небольшими пятнышками.

— О! — произнес Бёмер.

— Его превосходительство, — прервал Босир, — знает толк в бриллиантах больше вас… Знатные португальцы играют в Бразилии с бриллиантами так же, как здешние дети со стеклышками.

Дон Мануэл, действительно, указал пальцем на несколько камней один за другим и обратил внимание на такие ничтожнейшие недостатки, которые подметил бы в бриллиантах не всякий знаток.

— Тем не менее, это ожерелье, в том виде, как оно есть, — сказал Бёмер, несколько удивленный, что нашел в знатной особе такого тонкого знатока ювелирного дела, — представляет единственное собрание самых лучших бриллиантов, какие только можно найти во всей Европе в настоящее время.

— Это правда, — подтвердил дон Мануэл, и по знаку его Босир продолжал:

— Итак, господин Бёмер, вот в чем дело. Ее величество королева Португалии услышала про это ожерелье и поручило его превосходительству начать переговоры о приобретении его после того, как он осмотрит бриллианты. Камни удовлетворили его превосходительство. За какую цену вы хотите продать это ожерелье?

— Миллион шестьсот тысяч ливров, — ответил Бёмер.

Босир повторил эту цифру своему послу.

— Эта цена выше настоящей на сто тысяч ливров, — заметил дон Мануэл.

— Монсеньер, — продолжал ювелир, — невозможно определить с точностью, что мы зарабатываем на такой дорогой вещи. Чтобы составить это замечательное украшение, потребовались такие долгие розыски и столь многочисленные поездки, что тот, кто знал бы все подробности так же, как я, пришел бы в ужас.

— Вы должны скинуть сто тысяч ливров, — повторил упрямый португалец.

— И если монсеньер говорит так, — вставил Босир, — то, значит, глубоко убежден в этом, так как его превосходительство никогда не торгуется.

Бёмер, по-видимому, начал колебаться. Никто так не успокаивает подозрительность продавцов, как покупатель, который торгуется.

— Я не могу, — начал он после минутной нерешительности, — согласиться на такую скидку, поскольку она приведет к разногласиям между мною и компаньоном относительно того, остаемся мы в убытке или в прибыли.

Дон Мануэл выслушал перевод Босира и встал.

Босир закрыл футляр и отдал его Бёмеру.

— Но я все-таки скажу об этом господину Боссанжу, — сказал последний, — ваше превосходительство согласны на это?

— Что вы хотите этим сказать? — спросил Босир.

— Я хочу сказать, что господин посол, по-видимому, предложил за это ожерелье миллион пятьсот тысяч ливров?

— Да.

— Его превосходительство не отказывается от этой цены?

— Его превосходительство никогда не отказывается от своих слов, — сказал горделиво, как истый португалец, Босир, — но его превосходительству всегда надоедает торговаться самому или видеть, как торгуются с ним.

— Господин секретарь, разве вы не понимаете, что я должен переговорить с моим компаньоном?

— Прекрасно понимаю, господин Бёмер.

— Отлично, — сказал по-португальски дон Мануэл, узнав, что сказал Бёмер, — но и мне необходимо ваше быстрое решение.

— Конечно, монсеньер, если мой компаньон согласится на скидку, я принимаю ее заранее.

— Хорошо.

— Следовательно, теперешняя цена будет миллион пятьсот тысяч ливров.

— Да.

— Теперь остается только, — сказал Бёмер, — кроме согласия господина Боссанжа…

— Естественно.

— … остается только определить способ уплаты.

— Вы не встретите в этом отношении никаких затруднений, — сказал Босир. — Как вы желаете, чтобы вам заплатили?

— Ну, — смеясь, заметил Бёмер, — наличными, если возможно.

— Что вы называете наличными? — холодно спросил Босир.

— О, я знаю, что никто не в состоянии выложить сразу полтора миллиона! — со вздохом сказал Бёмер.

— И к тому же вас самих это поставило бы в затруднение, господин Бёмер.

— Тем не менее, господин секретарь, я ни за что не соглашусь вести дело иначе, чем за наличные деньги.

— Вы совершенно правы.

И он обернулся к дону Мануэлу.

— Сколько ваше превосходительство даст господину Бёмеру наличными деньгами?

— Сто тысяч ливров, — сказал Португалец.

— Сто тысяч ливров, — повторил Босир Бёмеру, — при подписании купчей.

— А остальные? — спросил Бёмер.

— Вы получите остальную сумму в такой срок, какой нужен для пересылки чека монсеньера из Парижа в Лиссабон, если только вы не предпочтете подождать, пока из Лиссабона в Париж придет подтверждение.

— О, у нас есть корреспондент в Лиссабоне, — сказал Бёмер, — стоит только написать ему…

— Вот-вот, — смеясь, иронически вставил Босир, — напишите ему и спросите его, какова кредитоспособность господина да Суза и есть ли у ее величества королевы миллион четыреста тысяч ливров?

— Сударь… — сконфуженно пробормотал Бёмер.

— Согласны вы на это или предпочитаете другие условия?

— Те условия, которые господину секретарю угодно было мне предложить, мне кажутся подходящими. В какие сроки будут произведены платежи?

— В три срока, по пятьсот тысяч ливров, господин Бёмер. Это будет для вас предлогом совершить интересное путешествие.

— В Лиссабон?

— А почему бы нет? Получение в трехмесячный срок полутора миллионов, кажется, стоит того, чтобы из-за этого побеспокоиться?

— О, конечно, но…

— К тому же вы поедете за счет посольства, и я или господин правитель канцелярии будем сопровождать вас.

— Я повезу бриллианты?

— Конечно, если вы не предпочитаете послать отсюда чеки и отправить в Португалию бриллианты без вас.

— Я не знаю… Я… полагаю, что путешествие будет не лишним… и…

— Я такого же мнения, — сказал Босир. — Купчая будет подписана здесь. Вы получите сто тысяч ливров наличными, подпишете, что продажа состоялась, и отвезете бриллианты ее величеству. Кто ваш корреспондент?

— Братья Нуньес-Бальбоа.

Дон Мануэл поднял голову.

— Это и мои банкиры, — сказал он с улыбкой.

— Это и банкиры его превосходительства, — также с улыбкой повторил Босир.

Бёмер просиял, на челе его не осталось ни облачка, и он поклонился, как бы в знак признательности и своего намерения удалиться.

Но тотчас же какая-то внезапно мелькнувшая мысль заставила его вернуться.

— Что такое? — спросил встревоженный Босир.

— Значит, вы дали слово? — спросил Бёмер.

— Да.

— Кроме как…

— Кроме как в случае несогласия господина Боссанжа; мы ведь уже решили это.

— И кроме еще одного случая, — прибавил Бёмер.

— А!

— Это деликатный пункт, сударь, и надеюсь, что честь Португалии слишком высокое понятие, чтобы его превосходительство не понял меня.

— Что за подходы? К делу!

— Вот в чем оно заключается. Ожерелье это было предложено ее величеству французской королеве.

— Которая отказалась от него. Дальше?

— Мы не можем согласиться, чтобы это ожерелье навсегда ушло из пределов Франции, пока не предупредим об этом королеву… Уважение и даже лояльность требуют, чтобы мы отдали предпочтение ее величеству королеве.

— Это справедливо, — с достоинством сказал дон Мануэл. — Я желал бы слышать от португальского купца те слова, которые слышу от господина Бёмера.

— Я очень счастлив и горд одобрением, которым меня удостоил его превосходительство. Итак, торг состоится при двух условиях: одобрение сделки Боссанжем и главное — окончательный отказ ее величества французской королевы. Я прошу у вас для этого трехдневный срок.

— А с нашей стороны условия таковы, — сказал Босир, — сто тысяч ливров наличными и три чека по пятьсот тысяч ливров в ваши руки. Вы передадите шкатулку с бриллиантами господину правителю канцелярии посольства или мне — словом, тому, кто будет сопровождать вас в Лиссабон к господам братьям Нуньес-Бальбе. Полная уплата в течение трех месяцев. Путевых издержек у вас никаких.

— Да, монсеньер, да, сударь, — сказал Бёмер, откланиваясь.

— Подождите! — произнес по-португальски дон Мануэл.

— Что такое? — спросил, возвращаясь, в свою очередь встревоженный Бёмер.

— В качестве премии, — сказал посол, — перстень в тысячу пистолей моему секретарю или правителю канцелярии — словом, вашему спутнику, господин ювелир.

— Это совершенно справедливо, — пробормотал Бёмер, — я уже мысленно учел этот расход, монсеньер.

И дон Мануэл отпустил ювелира величественным жестом вельможи.

Сообщники остались одни.

— Потрудитесь объяснить мне, — обратился с некоторым раздражением дон Мануэл к Босиру, — что за чертова идея у вас явилась не требовать, чтобы он передал нам бриллианты здесь? Путешествие в Португалию! Уж не сошли ли вы с ума? Разве нельзя было вручить деньги этим ювелирам и взамен взять их ожерелье?

— Вы принимаете слишком всерьез вашу роль посла, — отвечал Босир. — Вы еще не совсем господин да Суза для господина Бёмера.

— Полноте! Разве он стал бы вести переговоры, будь у него какие-либо подозрения?

— Согласен. Он не стал бы вести переговоры, возможно. Но каждый человек, имеющий полтора миллиона ливров, считает себя выше всех королей и всех послов в мире. Любой человек, обменивающий полтора миллиона ливров на клочки бумаги, желает знать, стоят ли чего-нибудь эти бумажки.

— Значит, вы поедете в Португалию? Не зная португальского языка! Я вам говорю, что вы с ума сошли.

— Нисколько. Вы поедете сами.

— О нет! — воскликнул дон Мануэл. — У меня есть слишком веские причины не возвращаться в Португалию. Нет, нет!

— Я говорю вам, что Бёмер никогда не отдаст свои бриллианты в обмен на бумажки.

— Бумаги за подписью да Суза!

— Ну вот, я говорю ведь, что он считает себя да Суза! — воскликнул Босир, всплеснув руками.

— Я лучше готов примириться с тем, чтобы дело сорвалось, — повторил дон Мануэл.

— Ни за что на свете! Идите сюда, господин командор, — обратился Босир к камердинеру, показавшемуся на пороге комнаты. — Ведь вы знаете, в чем дело, не так ли?

— Да.

— Вы слышали, что я говорил?

— Конечно.

— Прекрасно. Полагаете ли вы, что я сделал глупость?

— Я полагаю, что вы сто тысяч раз правы.

— А почему?

— Вот почему. Господин Бёмер никогда не перестал бы наблюдать за посольством и самим послом.

— Так что же? — спросил дон Мануэл.

— А то, что, имея в руках деньги и бриллианты, господин Бёмер совершенно отбросит в сторону все подозрения. Он спокойно поедет в Португалию.

— Мы не поедем так далеко, господин посол, — сказал камердинер. — Не правда ли, шевалье де Босир?

— Вот умный малый! — заметил любовник Олива́.

— Ну, излагайте, излагайте ваш план, — довольно холодно сказал дон Мануэл.

— В пятидесяти льё от Парижа, — начал Босир, — этот умный малый с маской на лице покажет один или два пистолета нашему почтальону. Он отнимет у нас чеки, бриллианты, исполосует ударами господина Бёмера, и дело будет сделано.

— Я представлял себе это иначе, — возразил камердинер. — Я думал, что господин Бёмер и господин Боссанж сядут в Байонне на корабль, идущий в Португалию…

— Прекрасно.

— Господин Бёмер, как все немцы, любит море и станет прогуливаться по палубе. В сильную качку он пошатнется и упадет в море. Предполагается, что футляр упадет вместе с ним, вот и все. Почему бы океану не оставить в своих глубинах на полтора миллиона бриллиантов? Ведь он хранит там галионы Индий?

— Да, я понимаю, — произнес Португалец.

— Наконец-то, — сказал Босир.

— Но, — продолжал дон Мануэл, — беда в том, что за похищение бриллиантов сажают в Бастилию, а за то, что господина ювелира окунули в море, вешают.

— За кражу бриллиантов, действительно, арестуют, — сказал командор, — но в том, что этого человека утопили, нельзя будет никого заподозрить ни на одну минуту.

— Впрочем, мы еще подумаем об этом, когда придет время, — отвечал Босир. — А теперь вернемся к нашим ролям, господа. Пусть у нас в посольстве все идет, как у истинных португальцев, чтобы про нас могли сказать: «Если они и не были настоящими послами, то очень походили на них». Это все же лестно. Подождем три дня.

VIII

ДОМ ГАЗЕТЧИКА

На другой день после заключения португальцами сделки с Бёмером и, следовательно, на третий после бала в Опере, на котором мы заметили несколько главных лиц этой истории, произошло следующее.

На улице Монторгёй, в глубине обнесенного решеткой двора, возвышался узкий и длинный дом, защищенный от уличного шума ставнями, напоминавшими о провинции.

В нижнем его этаже, куда постороннему можно было проникнуть только после некоторых розысков и перебравшись через две или три зловонные лужи, помещалось нечто вроде лавки, полускрытой даже для тех, кто преодолел решетку и двор.

Это был дом пользовавшегося некоторой известностью журналиста, или, как тогда говорили, газетчика. Редактор жил на втором этаже, а нижний служил складом для номеров его газеты. Остальные два этажа занимали спокойные люди, которые соглашались платить, правда, довольно дешево, за неприятность быть несколько раз в году свидетелями бурных сцен, разыгрывавшихся между газетчиком, с одной стороны, и полицейскими либо оскорбленными частными лицами или актерами, которых он третировал, как илотов, — с другой.

В такие дни жильцы «дома с решеткой», как прозвали его в квартале, закрывали окна фасада, чтобы лучше слышать отчаянные крики газетчика, который обыкновенно спасался от преследований через другую дверь, выходившую на улицу Старых Августинцев прямо из его комнаты.

Потайная дверь открывалась и быстро захлопывалась, шум смолкал, человек, которому грозила опасность, исчезал, а атаковавшие его сталкивались лицом к лицу с четырьмя фузилёрами французской гвардии, за которыми обыкновенно поспешно бежала к посту у рынка старая служанка.

Среди нападавших встречались иногда до того разъяренные люди, что, не находя на ком выместить свой гнев, они набрасывались на старые газеты, сложенные на нижнем этаже, и разрывали, топтали или жгли (если, на несчастье, поблизости находили огонь) некоторое количество этих провинившихся печатных листов.

Но что значит клок газеты для мстителя, требовавшего кусок кожи газетчика?

Впрочем, если не считать подобных сцен, спокойствие «дома с решеткой» вошло в поговорку.

Господин Рето выходил обыкновенно по утрам и совершал прогулку по набережным, площадям и бульварам. Он схватывал на лету разные смешные сценки, типы порочных людей и наскоро делал заметки карандашом, а затем преподносил результат своих наблюдений читателям в очередном номере.

Газета выходила раз в неделю.

Это означало, что в продолжение четырех дней сьёр Рето охотился за материалом, затем печатал его в продолжение трех дней, а день выпуска номера проводил в праздности.

В тот день, о котором мы говорим, то есть через семьдесят два часа после бала в Опере, где так приятно провела время Олива́, имевшая своим кавалером голубое домино, газета вышла в свет.

Господин Рето, проснувшись в восемь часов, получил из рук своей старой служанки свежий номер, еще сырой и пахнувший серовато-красной краской.

Он поспешил прочесть весь номер с тем глубоким вниманием, с каким нежный отец изучает достоинства и недостатки своего любимого детища.

— Альдегонда, — обратился он к служанке, окончив чтение, — вот недурной номерок. Ты читала его?

— Нет пока, у меня еще суп не готов, — отвечала та.

— Я доволен эти номером, — сказал газетчик, вытягивая на своей тощей постели свои еще более тощие руки.

— Да, — отвечала Альдегонда, — но знаете, что о нем говорят в типографии?

— А что?

— Говорят, что на этот раз вам определенно не миновать Бастилии.

Рето сел на кровати и сказал старухе спокойным тоном:

— Альдегонда, Альдегонда, приготовь мне суп повкусней и не суйся в литературу.

— Всегда то же самое, — отвечала старуха, — смел, как вольный воробей.

— Я тебе за сегодняшний номер куплю серьги, — продолжал журналист, натягивая на себя простыню довольно сомнительной белизны. — Что, уже много экземпляров раскупили?

— Нет еще, и сережек мне не видать, если так будет продолжаться. Помните, какой хороший был номер, где вы отделали господина де Брольи? Еще и десяти часов не было, как мы уже продали сто номеров.

— И я три раза выскакивал на улицу Старых Августинцев, — заметил Рето. — Малейший шум бросал меня в жар… Эти военные так грубы!

— Из этого я заключаю, — упрямо стояла на своем Альдегонда, — что сегодняшний номер не может равняться с тем, в котором был пропечатан господин де Брольи.

— Пускай, — сказал Рето, — зато мне не придется так часто убегать, и я спокойно буду есть свой суп. А знаешь ли ты, почему, Альдегонда?

— Нет, сударь.

— Потому что, вместо того чтобы обрушиваться на человека, я обрушиваюсь на целое сословие и, вместо того чтобы нападать на военного, нападаю на королеву.

— На королеву! Слава Богу, — пробормотала старуха, — тогда вам нечего опасаться… Если вы нападаете на королеву, вас будут носить на руках, мы продадим много номеров и у меня будут серьги.

— Звонят, — сказал Рето, прячась под одеяло.

Старуха побежала в лавку, чтобы встретить посетителя.

Через минуту она вернулась сияющая, торжествующая.

— Тысячу экземпляров, — сказала она. — Разом тысячу! Вот так заказ!

— На чье имя? — с живостью спросил Рето.

— Не знаю.

— Надо узнать: беги скорее.

— О, время есть. Ведь это не безделица — сосчитать, перевязать и уложить тысячу номеров.

— Беги скорее, говорю тебе, и спроси лакея… Это лакей?

— Это посыльный, крючник, по выговору овернец.

— Все равно, спроси, куда он понесет газеты.

Альдегонда поспешно вышла; шаткие деревянные ступени заскрипели под ее тяжелыми шагами и вскоре снизу донесся ее пронзительный голос, допрашивавший посыльного. Тот отвечал, что отнесет номера на улицу Нёв-Сен-Жиль в Маре графу де Калиостро.

Газетчик подскочил от радости, чуть не продавив матрац. Он поспешил встать и сам принял участие в выдаче номеров, которая была поручена единственному рассыльному, представлявшему собой какую-то голодную тень, более прозрачную, чем даже печатный лист. Тысяча экземпляров была прицеплена к крючьям овернца; тот исчез за решеткой, согнувшись под своей ношей.

Сьёр Рето принял к сведению для будущего номера успех сегодняшнего и решил посвятить несколько строк великодушному вельможе, который пожелал взять тысячу экземпляров памфлета, претендовавшего быть политическим. Господин Рето, говорим мы, поздравлял себя с таким счастливым знакомством, когда во дворе снова раздался звонок.

— Еще тысячу экземпляров, — сказала Альдегонда, разохотившаяся после первой удачной продажи. — А, сударь, это и неудивительно: как только дело коснется Австриячки, так все дружно откликаются.

— Тише, тише, Альдегонда! Не говори так громко. «Австриячка» — это такое оскорбление, за которое я могу поплатиться Бастилией, которую ты мне пророчишь.

— А что такого, — недовольно сказала старуха, — ведь она же австриячка, разве нет?

— Это словечко, которое мы, журналисты, пустили в оборот, но им нельзя злоупотреблять.

Звонок повторился.

— Поди посмотри, Альдегонда. Я не думаю, чтобы это пришли покупать номера.

— А из чего вы это заключаете? — спросила старуха, сходя вниз.

— Сам не знаю, мне кажется, что я вижу у решетки какого-то человека с угрожающей физиономией.

Тем не менее Альдегонда пошла отворить.

А господин Рето стал смотреть с тревожным вниманием, которое совершенно понятно после нашего описания и газетчика, и его лаборатории.

Альдегонда увидела за калиткой какого-то просто одетого человека, который осведомился, у себя ли редактор газеты.

— А что вам нужно сказать ему? — с некоторым недоверием спросила служанка.

И чуть-чуть приоткрыла калитку, приготовившись захлопнуть ее при малейшем намеке на опасность.

Посетитель вместо ответа стал позвякивать у себя в кармане монетами.

Их металлический звон радостно отозвался в сердце старухи.

— Я пришел, — сказал незнакомец, — заплатить за тысячу экземпляров сегодняшней «Газеты», за которыми приходили от имени графа де Калиостро.

— А, в таком случае войдите.

Посетитель прошел в калитку и только собирался закрыть ее за собой, как ее удержал другой посетитель, молодой, высокий, красивый, сказавший первому:

— Извините, сударь.

И, не спрашивая больше никакого позволения, он проскользнул вслед за посыльным графа де Калиостро.

Альдегонда между тем, поглощенная полученными деньгами и очарованная звоном экю, побежала к хозяину.

— Ну, — сказала она, — все идет хорошо… Вот пятьсот ливров за тысячу экземпляров.

— Примем же их с подобающим достоинством, — сказал Рето, подражая игре Ларива в недавно поставленной пьесе.

И он завернулся в довольно красивый халат, который достался ему от щедрот, или, вернее, от испуга, г-жи Дюгазон, у которой, со времени ее истории с наездником Эстли, газетчик выманил значительное количество самых разных подарков.

В комнату вошел посланный от графа де Калиостро, положил на стол маленький мешочек с экю по шести ливров, отсчитал сто штук и разделил их на двенадцать кучек.

Рето принялся старательно пересчитывать деньги, оглядывая каждую монету, чтобы удостовериться, что между ними нет обрезанных.

Наконец, убедившись, что все в порядке, он поблагодарил, выдал расписку в получении и с любезной улыбкой отпустил посланца, лукаво осведомившись у него, как поживает г-н граф де Калиостро.

Человек с экю спокойно поблагодарил, посчитав вопрос вполне естественным в таких обстоятельствах, и собирался удалиться.

— Скажите господину графу, что я к его услугам, когда он только пожелает, и прибавьте, что он может быть спокоен: я умею хранить тайны.

— Этого вовсе не нужно, — отвечал посланец, — господин граф де Калиостро — человек свободных убеждений и не верит в магнетизм. Он хочет, чтобы господина Месмера подняли насмех, и желает для своего удовольствия, чтобы приключение у чана стало известным.

— Хорошо, — раздался чей-то голос на пороге комнаты, — мы постараемся, чтобы немного посмеялись и над расходами господина графа де Калиостро.

И тут же господин Рето увидел появившегося в комнате другого посетителя, показавшегося ему значительно более зловещим с виду, чем первый.

Это был, как мы уже сказали, молодой, с крепкими мускулами господин; но Рето совершенно не разделял нашего мнения относительно его приятной внешности.

Он нашел, что взгляд и осанка у молодого человека угрожающие.

Действительно, посетитель держал левую руку на рукоятке шпаги, а правой сжимал набалдашник палки.

— Чем могу служить вам, сударь? — спросил Рето с невольным трепетом, охватывавшим его во всех сколько-нибудь затруднительных случаях. А поскольку такие случаи были нередки в его жизни, то и дрожать ему приходилось часто.

— Господин Рето? — спросил незнакомец.

— Это я.

— Пишущий под псевдонимом де Вилет?

— Это я, сударь.

— Газетчик?

— Да.

— Автор этой статьи? — продолжал спрашивать холодным тоном незнакомец, вытаскивая из кармана совсем свежий номер сегодняшней газеты.

— Действительно, хотя и не я ее автор, напечатал я, — сказал Рето.

— Прекрасно… Это совершенно одно и то же, так как если у вас не хватило мужества написать эту статью, то хватило трусости напечатать ее. Я говорю — трусости, — повторил холодно незнакомец, — так как, будучи дворянином, желаю быть сдержанным в своих выражениях даже в этом притоне. Но вы не должны понимать буквально моих слов, так как они не вполне выражают мою мысль. Если бы я точно выразил ее, то сказал бы: «Тот, кто написал эту статью, — подлец! Тот, кто напечатал ее, — негодяй!»

— Сударь! — произнес Рето, сильно побледнев.

— А, да, это неприятная для вас история, правда, — продолжал молодой человек, все более распаляясь. — Но слушайте, господин писака: всему своя очередь. Несколько минут назад вы получили экю, а теперь получите палочные удары.

— О, — воскликнул Рето, — это мы еще увидим!

— А что мы такое увидим? — повторил отрывистым тоном, совершенно по-военному, молодой человек и с этими словами двинулся на противника.

Но тому не в первый раз приходилось попадать в подобные переделки; он хорошо знал каждый уголок своего дома, и ему стоило только повернуться, чтобы нащупать дверь, проскочить в нее, захлопнуть, воспользовавшись ею как щитом, и перейти в соседнюю комнату, откуда был выход к знаменитой и спасительной калитке на улицу Старых Августинцев.

Оказавшись там, он был уже в безопасности. Маленькую решетчатую калитку он открывал одним поворотом ключа — а ключ у него всегда был наготове — и затем пускался бежать со всех ног.

Но этот день был положительно несчастливым для бедного газетчика: в ту минуту, как он собирался взяться за ключ, он заметил сквозь решетку калитки другого человека, который, вероятно со страху, показался ему ростом с Геркулеса. Этот незнакомец, стоя на одном месте и имея очень грозный вид, казалось, поджидал его, как некогда дракон в садах Гесперид поджидал охотников за золотыми яблоками.

Рето очень желал бы вернуться назад, но молодой человек с палкой в руке, который первым предстал перед его глазами, высадив дверь ударом ноги, погнался за беглецом, и теперь ему стоило только протянуть руку, чтобы схватить журналиста, замершего при виде ожидавшего его второго противника, вооруженного шпагой и тростью.

Рето оказался между двух огней, или, вернее, между двух палок, в маленьком безлюдном дворике, глухом и темном, находившемся между задним фасадом дома газетчика и драгоценной решеткой, что вела на улицу Старых Августинцев, то есть к спасению и безопасности, если бы путь был свободен.

— Сударь, позвольте мне, пожалуйста, пройти, — сказал Рето молодому человеку, сторожившему у решетки.

— Сударь, — закричал преследовавший Рето молодой человек, — задержите этого негодяя!

— Будьте спокойны, господин де Шарни, он не пройдет, — отвечал ему молодой человек, стоявший у калитки.

— Господин де Таверне, вы! — воскликнул Шарни, так как это он первым явился к Рето с улицы Монторгёй, вслед за посыльным от Калиостро.

Оба они, прочтя утром газету, возымели одну и ту же мысль, так как в сердце их жило одно и то же чувство, и без всякого предварительного сговора они привели свою мысль в исполнение.

План их заключался в том, чтобы отправиться к журналисту, потребовать от него удовлетворения и поколотить его палкой, если он им не даст его.

Однако, увидев друг друга, каждый из них почувствовал недовольство, так как угадал соперника в человеке, который возмутился тем же, что и он.

Вот почему г-н де Шарни произнес эти четыре слова «Господин де Таверне, вы?» довольно неприветливым тоном.

— Я самый, — отвечал Филипп с такой же недовольной ноткой в голосе, делая шаг к газетчику, который умоляюще протягивал к нему руки сквозь решетку. — Но, кажется, я пришел слишком поздно. Ну что ж, я буду только зрителем на представлении, если, впрочем, вы не будете так добры открыть мне калитку.

— На представлении? — с ужасом повторил газетчик. — На представлении? Что вы такое говорите? Разве вы меня убьете, господа?

— О, это несколько сильное выражение — сказал Шарни. — Нет, сударь, мы вас не убьем, но сначала допросим, а там посмотрим. Вы мне позволите поступать с этим человеком по своему усмотрению, господин де Таверне?

— Конечно, сударь, — отвечал Филипп, — преимущества на вашей стороне, так как вы пришли первым.

— Ну, прислонитесь к стене и не двигайтесь, — сказал Шарни газетчику, жестом поблагодарив Таверне. — Итак, вы сознаетесь, милейший, что написали и напечатали направленную против королевы шуточную сказочку, как вы ее называете, появившуюся сегодня в вашей газете?

— Сударь, она направлена не против королевы.

— Этой лжи еще недоставало!

— Ах, какое у вас терпение, сударь! — воскликнул Филипп, бесновавшийся по ту сторону решетки.

— Будьте спокойны, — отвечал Шарни, — негодяй ничего не потеряет, подождав немного.

— Да, — пробормотал Филипп, — но ведь я тоже жду.

Однако Шарни ничего не ответил Таверне, а обратился к несчастному Рето.

— «Аттенаутна» — это то же имя, что и «Антуанетта», просто переставлены буквы… О, не лгите, сударь: это было бы пошло, низко, и я вместо того, чтобы бить или сразу убить вас, содрал бы с вас живого кожу. Отвечайте же определенно. Я вас спрашиваю: единственный ли вы автор этого памфлета?

— Я не доносчик, — отвечал, выпрямляясь, Рето.

— Прекрасно, это значит, что у вас есть соучастник: хотя бы тот человек, который велел купить у вас тысячу экземпляров этой грязи, — граф де Калиостро, как вы недавно называли его. Хорошо! Граф расплатится за себя, как вы за себя.

— Сударь, сударь, я вовсе не обвиняю его! — закричал газетчик, опасаясь, что на него обрушится еще и гнев Калиостро, не говоря уже о гневе Филиппа, который, бледный от бешенства, стоял по другую сторону решетки.

— Но, — продолжал Шарни, — так как вы попались мне первым, то и расплатитесь первым.

И он поднял палку.

— Если бы только у меня была шпага, сударь! — завопил журналист.

Шарни опустил свою трость.

— Господин Филипп, — сказал он, — одолжите, прошу вас, вашу шпагу этому негодяю.

— О нет, я не могу одолжить честную шпагу этому подлецу… Вот моя палка, если вам не довольно вашей. Я, по чести, не могу больше ничего сделать ни для вас, ни для него.

— Черт возьми, палку! — воскликнул вне себя Рето. — Да знаете ли вы, господа, что я дворянин?

— В таком случае одолжите вашу шпагу мне, — продолжал Шарни, бросая свою к ногам газетчика, — к моей я больше не прикоснусь.

И он бросил свою шпагу к ногам побледневшего Рето.

Филипп не мог более возражать. Он вынул из ножен свою шпагу и передал ее через решетку Шарни.

Шарни с поклоном взял ее.

— А, ты дворянин! — сказал он, поворачиваясь к Рето. — Ты дворянин и пишешь такие гадости о французской королеве! Ну же, подними эту шпагу и докажи, что ты дворянин.

Но Рето не двинулся с места. Можно было бы подумать, что он так же боялся шпаги, как и палки, в эту минуту уже занесенной у него над его головой.

— Проклятье! — воскликнул, выйдя из себя, Филипп. — Да откройте же мне эту решетку.

— Извините, сударь, — заметил Шарни, — но ведь вы сами согласились с тем, что этот человек принадлежит мне первому.

— Так кончайте же с ним скорее, так как я горю нетерпением начать в свою очередь.

— Я должен был испробовать все способы, прежде чем приступить к крайним мерам, — сказал Шарни, — так как я нахожу, что наносить палочные удары обходится почти так же дорого, как и получать их. Но поскольку этот господин явно предпочитает палочные удары ударам шпаги, то его желание будет исполнено.

И едва только он успел закончить свою речь, как крик Рето показал, что Шарни подтверждает слова действием. Пять или шесть увесистых ударов, каждый из которых сопровождался соответствующим его силе криком боли, последовали за первым.

Эти вопли привлекли внимание старой Альдегонды; но Шарни обратил на ее крики столь же мало внимания, как и на стоны ее хозяина.

В это время Филипп, подобно изгнанному из рая Адаму, грыз себе руки от ярости, напоминая медведя, который чует запах мяса из-за решетки своей клетки.

Наконец Шарни остановился, устав наносить удары, а Рето, устав получать их, упал на землю.

— Ну, — сказал Филипп, — вы закончили, сударь?

— Да, — отвечал Шарни.

— В таком случае отдайте мне мою шпагу, оказавшуюся вам ненужной, и откройте калитку, прошу вас.

— О сударь, сударь! — взмолился Рето, посчитав теперь человека, покончившего с ним счеты, своим защитником.

— Вы понимаете, что я не могу оставить этого господина за воротами, — сказал Шарни, — поэтому я открою ему.

— О, да это убийство! — воскликнул Рето. — Убейте меня лучше сейчас же ударом шпаги, и пусть на этом все кончится!

— Успокойтесь, сударь, — отвечал Шарни, — я думаю, что этот господин не тронет вас.

— И вы совершенно правы, — сказал с глубоким презрением Филипп, вошедший во двор. — Я и не думаю его трогать. Он получил хорошую порцию ударов, это прекрасно, а закон гласит: «Non bis in idem»[6]. Но ведь еще остались номера сегодняшнего издания, их необходимо уничтожить.

— А, прекрасно! — воскликнул Шарни. — Видите, два ума лучше, чем один. Я, может быть, и забыл бы об этом. Но каким образом вы очутились у этого входа, господин де Таверне?

— А вот каким, — отвечал Филипп. — Я расспросил в квартале о привычках этого негодяя и узнал, что он обыкновенно спасается бегством, когда ему угрожает палка. Тогда я справился, как он это умудряется делать, и подумал, что, войдя через потайную дверь, а не через обычный вход, и закрыв ее за собой, я захвачу лисицу в норе. Вам, как и мне, пришла мысль о возмездии, но, действуя поспешнее меня, вы получили сведения менее подробные, вошли в ту дверь, в которую входят все, и негодяй уже было ускользнул от вас, но, к счастью, вы нашли здесь меня.

— И я в восторге от этого! Пойдемте, господин де Таверне. Этот мошенник поведет нас в свою типографию.

— Но она не здесь! — воскликнул Рето.

— Ложь! — угрожающе сказал Шарни.

— Нет, — заговорил Филипп, — он прав, набор уже рассыпан. Здесь находится только готовый выпуск и, должно быть, полностью, кроме тысячи экземпляров, проданных господину де Калиостро.

— В таком случае негодяй разорвет все эти газеты при нас.

— Он сожжет их, это будет вернее.

Филипп одобрил этот способ получить удовлетворение и толкнул Рето по направлению к его лавке.

IX

КАК ДВА ДРУГА СТАНОВЯТСЯ ВРАГАМИ

Между тем Альдегонда, услышав крики своего хозяина и увидев, что дверь заперта, побежала за стражей.

Но, прежде чем она вернулась, Филипп и Шарни уже успели развести славный огонь первыми номерами газеты и затем побросать в него один за другим изорванные листы остальных экземпляров, которые тут же вспыхивали, как только пламя касалось их.

Молодые люди подвергали экзекуции последние газеты, когда вслед за Альдегондой на другом конце двора показались гвардейцы, а вместе с ними сотня мальчишек и столько же кумушек.

Первые удары ружейных прикладов раздавались по плитам ведущего от дверей коридора, когда загорелся последний экземпляр.

К счастью, Филипп и Шарни знали дорогу, которую Рето имел неосторожность показать им; они вошли в потайной ход, задвинули за собой засовы, миновали выходившую на улицу Старых Августинцев калитку, заперли ее на два оборота и бросили ключ в первую попавшуюся канаву.

В это время Рето, получивший свободу, звал на помощь и кричал, что его убивают, режут, а Альдегонда, видя на оконных стеклах отблеск горевшей бумаги, вопила: «Пожар!»

Фузилёры вошли в дом, когда молодые люди исчезли, а огонь потух; поэтому они не нашли нужным производить дальнейшие розыски, предоставили Рето класть себе на спину примочки с камфарным спиртом и возвратились в кордегардию.

Но толпа, отличавшаяся большим любопытством, чем стражи порядка, простояла на дворе г-на Рето до полудня, не теряя надежды на повторение утренней сцены.

Альдегонда в полном отчаянии поносила Марию Антуанетту, называя ее Австриячкой, и благословляла г-на де Калиостро, называя его покровителем литературы.

Когда молодые люди очутились на улице Старых Августинцев, Шарни обратился к своему спутнику.

— Сударь, — сказал он, — теперь, когда наша экзекуция окончена, могу ли я надеяться на счастье быть вам чем-нибудь полезным?

— Тысячу благодарностей, сударь, я только что хотел предложить вам тот же вопрос.

— Благодарю вас. Я приехал по личным делам, которые, вероятно, задержат меня в Париже некоторую часть дня.

— Меня также, сударь.

— Так позвольте же мне откланяться и поздравить себя с честью и счастьем, которое доставила мне встреча с вами.

— Позвольте и мне обратиться к вам с тем же приветствием и прибавить к этому мои пожелания, чтобы дело, из-за которого вы приехали, закончилось так, как вы того желаете.

И оба раскланялись с улыбкой и учтивостью, хотя нетрудно было заметить, что все эти вежливые слова, которыми они обменивались, были у них только на устах, а не в сердце.

Расставшись, они направились в противоположные стороны: Филипп пошел вверх к бульварам, а Шарни спустился к реке.

Они раза два или три оглядывались, пока не потеряли друг друга из виду окончательно. Тогда Шарни, спустившийся, как мы сказали, к реке, пошел по улице Борепер, затем по Лисьей улице, по улицам Большого Крикуна, Жан-Робер, Гравилье, Пастушки, Анжу, Перш, Кюльтюр-Сент-Катрин, Сент-Анастаз и Сен-Луи.

Затем он спустился вниз по улице Сен-Луи и направился к улице Нёв-Сен-Жиль.

Но по мере приближения к ней он все пристальнее вглядывался в подымающегося вверх по улице Сен-Луи молодого человека, показавшегося ему знакомым. Два или три раза он останавливался в нерешительности, но скоро сомневаться уже было невозможно: поднимавшийся в гору человек был Филипп.

Последний в свою очередь шел сначала по улицам Моконсей, Медвежьей, Гренье-Сен-Лазар, Мишель-ле-Конт, Вьей-Одриетт, Л’Ом-Арме, Розье, прошел мимо особняка Ламуаньон и наконец очутился на улице Сен-Луи на углу улицы Эгу-Сент-Катрин.

Оба молодых человека одновременно вступили на улицу Нёв-Сен-Жиль.

Они остановились и взглянули друг на друга так, что стало ясно: на этот раз они не желали скрывать друг от друга своих истинных чувств.

Снова возымели они одну и ту же мысль — потребовать объяснений у графа де Калиостро.

Очутившись у его дома, они уже не могли иметь никаких сомнений относительно планов каждого из них.

— Господин де Шарни, — начал Филипп, — я предоставил вам продавца, вы бы могли оставить мне покупателя. Я позволил вам нанести удары палкой, позвольте же мне нанести удар шпагой.

— Сударь, — отвечал Шарни, — вы оказали мне эту любезность, я полагаю, только потому, что я пришел первым, а не по какой-либо иной причине.

— Да, — продолжал Таверне, — но сюда я прихожу одновременно с вами и заранее заявляю вам, что не сделаю вам здесь никаких уступок.

— Да кто же вам сказал, что я их прошу? Я буду отстаивать свое право, вот и все.

— А в чем оно, по-вашему, заключается, господин де Шарни?

— Заставить господина де Калиостро сжечь тысячу экземпляров, купленных им у этого негодяя.

— Вспомните, сударь, что у меня первого явилась мысль сжечь это издание на улице Монторгёй.

— Хорошо, вы сожгли номера газеты на улице Монторгёй, а я заставлю разорвать их на улице Нёв-Сен-Жиль.

— Сударь, я в отчаянии, но мне придется вполне серьезно повторить вам, что я желаю первым иметь дело с графом де Калиостро.

— Все, что я могу сделать для вас, сударь, — это предложить довериться судьбе: я кину кверху луидор, и тот, кто выиграет, будет первым.

— Благодарю вас, сударь, мне обычно не везет, и, пожалуй, я буду иметь несчастье проиграть.

И Филипп сделал шаг вперед.

Шарни остановил его.

— Одно слово, сударь, — сказал он, — и я думаю, что мы придем к соглашению.

Филипп поспешно обернулся. В тоне Шарни ему послышалось что-то угрожающее, и это обрадовало его.

— А, — воскликнул он, — вот это хорошо!

— Почему бы нам не отправиться требовать удовлетворения от господина де Калиостро через Булонский лес? Это, я знаю, удлинило бы наш путь, но, по крайней мере, разрешило бы наши разногласия. Один из нас, вероятно, останется на дороге, а тот, кто вернется сюда, не должен будет никому отдавать отчета.

— Право, сударь, — подхватил Филипп, — вы угадали мою мысль. Да, действительно, это может нас примирить. Угодно ли вам сказать мне, где мы встретимся?

— Но если мое общество не слишком невыносимо для вас, сударь…

— Что вы!

— … то нам незачем расставаться. Я велел своей карете ждать меня на Королевской площади, а, как вам известно, это отсюда в двух шагах.

— И вы предлагаете мне место в ней?

— Конечно, с величайшим удовольствием.

Молодые люди, почувствовавшие себя соперниками с первого взгляда и ставшие врагами при первом же поводе к тому, направились быстрым шагом на Королевскую площадь. На углу улицы Па-де-ла-Мюль они увидели карету Шарни.

Последний, не давая себе труда идти дальше, махнул рукой выездному лакею. Карета подъехала. Шарни пригласил Филиппа сесть в нее, и карета поехала по направлению к Елисейским полям, но перед тем как сесть самому, Шарни написал два слова на листке записной книжки и велел своему слуге отнести это в его парижский дом.

У г-на де Шарни были великолепные лошади, и менее чем через полчаса они были в Булонском лесу.

Здесь Шарни остановил кучера у первого же подходящего места.

Погода стояла прекрасная; воздух был еще несколько прохладен, но в нем уже весьма сильно слышалось благоухание первых фиалок и молодых побегов бузины, растущей вдоль дорог и по опушке леса.

Под желтыми прошлогодними листьями уже гордо пробивались травы, украшенные колеблющимися султанами, и золотистые левкои, росшие вдоль старых стен, наклоняли свои ароматные цветы.

— Прекрасная погода для прогулки, не правда ли, господин де Таверне? — спросил Шарни.

— Да, прекрасная, сударь.

И оба вышли из кареты.

— Можете ехать, Дофен, — сказал Шарни кучеру.

— Послушайте, — начал Филипп, — не напрасно ли вы отсылаете карету? Она, очень вероятно, пригодилась бы одному из нас для возвращения домой.

— Прежде всего, сударь, надо держать все это в строжайшей тайне, — отвечал Шарни, — если же мы доверим ее лакею, то рискуем, что завтра же она станет темой для разговоров всего Парижа.

— Как вам угодно, сударь, но этот малый, который привез нас сюда, конечно, уже понял, в чем дело. Эта порода людей слишком хорошо знакома с нашими привычками, чтобы не заподозрить, что когда два дворянина велят везти себя в Булонский, или в Венсенский лес, или в Сатори, да еще с такой быстротой, с какой ехали мы, то тут речь идет не о простой прогулке. Итак, я повторяю, что ваш кучер уже все понял. Но допустим даже, что он ничего не знает. Он ведь увидит раненым, а может быть, и убитым либо меня, либо вас, и этого будет достаточно для того, чтобы он наконец прозрел, хотя и несколько поздно. Не лучше ли ему остаться тут, чтобы отвезти того, кто будет не в состоянии вернуться сам? Таким образом ни вам, ни мне не придется попасть в затруднительное положение, оставшись здесь в одиночестве.

— Вы правы, сударь, — отвечал Шарни и, обернувшись к кучеру, сказал ему: — Остановитесь, Дофен, и ждите здесь.

Дофен подозревал, что ему прикажут вернуться. Поэтому он ехал шагом и еще находился на таком расстоянии, что мог услышать голос хозяина.

Он остановился и, угадав, как предположил Филипп, что произойдет, устроился на козлах таким образом, чтобы иметь возможность видеть сквозь обнаженные еще деревья сцену, в которой, как он полагал, его хозяину предстояло стать одним из актеров.

Тем временем Филипп и Шарни постепенно углублялись все дальше в лес и минут через пять скрылись — или почти скрылись — в синеватой дали.

Филипп, шедший впереди, заметил сухое место, где на твердой земле ноги не скользили; оно представляло собой длинный четырехугольник, необыкновенно подходящий для той цели, что привела сюда молодых людей.

— Не знаю, согласны ли вы со мной, господин де Шарни, — сказал Филипп, — но мне кажется, что это очень хорошее местечко.

— Прелестное, сударь, — отвечал Шарни, сбрасывая с плеч одежду.

Филипп, в свою очередь, разделся, кинул на землю шляпу и обнажил шпагу.

— Сударь, — обратился к нему Шарни, не вынимая еще своей шпаги из ножен, — всякому другому я сказал бы: «Шевалье, одно слово если не извинения, то привета, — и мы друзья…» Но вам, смельчаку, вернувшемуся из Америки, то есть из страны, где сражаются так мужественно, я не могу…

— А я, — ответил Филипп, — сказал бы всякому другому: «Сударь, я, может быть, не прав по отношению к вам». Но вам, храброму моряку, еще недавно своим славным подвигом на войне вызвавшему восхищение всего двора, вам, господин де Шарни, я могу сказать только: «Господин граф, сделайте мне честь стать в оборонительную позицию».

Граф поклонился и, в свою очередь, обнажил шпагу.

— Сударь, — начал он, — мне кажется, что мы оба оставляем в стороне истинный повод нашей ссоры.

— Я вас не понимаю, граф, — отвечал Филипп.

— О, напротив, вы меня понимаете, сударь, вы меня прекрасно понимаете. И так как вы прибыли из страны, где не умеют лгать, то вы покраснели, заявив мне, что меня не понимаете.

— Защищайтесь же! — повторил Филипп.

Их шпаги скрестились.

При первых же выпадах Филипп убедился, что значительно превосходит своего противника. Но эта уверенность, вместо того чтобы воодушевить, по-видимому, совершенно охладила его.

Превосходство позволило Филиппу сохранить все свое хладнокровие, и в результате он вел свою игру так спокойно, как будто находился в фехтовальном зале и вместо шпаги держал в руках учебную рапиру.

Он ограничился тем, что парировал удары и, хотя поединок длился уже с минуту, сам не нанес ни одного.

— Вы меня щадите, сударь, — заметил ему Шарни. — Могу я узнать, на каком основании?

И, внезапно сделав быстрый финт, он попытался нанести Филиппу глубокий удар.

Но Филипп с еще большей быстротой скрестил свою шпагу с оружием противника и отразил нападение.

Хотя при этом параде он заставил шпагу Шарни отклониться от прямой линии, но сам не сделал ответного выпада.

Шарни снова нанес удар, который Филипп отбил простым парадом, вынудив графа приостановиться.

Тот был моложе и, главное, более горяч, ему было стыдно видеть спокойствие противника, когда у него самого кровь кипела. Поэтому он решил вывести его из равновесия.

— Я уже сказал вам, сударь, — начал он, — что мы с вами оставили в стороне настоящую причину нашей дуэли.

Филипп не ответил.

— Я могу назвать вам эту причину: вы искали со мной ссоры и начали ее из ревности.

Филипп сохранял молчание.

— Однако, — продолжал Шарни, который все больше горячился, видя хладнокровие Филиппа, — в чем же заключается ваша игра, господин де Таверне? Не хотите ли вы просто утомить меня? Это было бы расчетом, недостойным вас. Черт возьми! Убейте меня, если можете, но убейте, по крайней мере, пока я могу драться.

Филипп покачал головой.

— Да, сударь, — сказал он, — ваш упрек заслужен: я искал ссоры с вами и был не прав.

— Теперь это не имеет значения, господин де Таверне; у вас в руке шпага, пользуйтесь ею для чего-нибудь другого, не только парируйте. А если вы не хотите нападать на меня более энергично, то защищайтесь хотя бы слабее.

— Сударь, — повторил Филипп, — я еще раз имею честь сказать вам, что был не прав и раскаиваюсь в этом.

Но Шарни был слишком возбужден, чтобы оценить великодушие своего противника, и счел его слова оскорблением.

— А, я понимаю! — воскликнул он. — Вы хотите проявить ко мне великодушие! Не правда ли, шевалье? Сегодня вечером или завтра вы будете рассказывать каким-нибудь прелестным дамам, что заставили меня выйти с вами на поединок и затем даровали мне жизнь.

— Господин граф, — отвечал Филипп, — я, право, начинаю опасаться, что вы сходите с ума.

— Вы хотели убить господина де Калиостро, чтобы заслужить расположение королевы, не правда ли? И чтобы быть еще более уверенным в ее расположении, вы хотите убить и меня, выставив при этом на посмешище?

— Это уж чересчур! — воскликнул Филипп, нахмурив брови. — Ваши последние слова доказывают мне, что у вас не такое благородное сердце, как я полагал.

— Ну что ж, пронзите это сердце! — вскричал Шарни, открывая свою грудь как раз в ту минуту, когда Филипп сделал быстрый выпад и уколол его.

Шпага скользнула по ребрам и провела кровавую борозду под тонкой полотняной рубашкой Шарни.

— Наконец-то, — радостно воскликнул тот, — я ранен! Теперь, если я вас убью, моя роль будет отлично исполнена.

— Положительно, вы совсем лишились рассудка, — отвечал Филипп. — Вы не убьете меня, и на долю вашу выпадет роль самая заурядная… Вы будете ранены без всякого повода и всякой пользы для вас, так как никто не знает, из-за чего мы дрались.

Шарни между тем сделал такой быстрый прямой выпад, что на этот раз Филипп едва успел вовремя отразить его, но при этом сильным ударом выбил шпагу из рук противника и отбросил ее на десять шагов в сторону.

Затем он подбежал к ней и сломал ее на куски ударом каблука.

— Господин де Шарни, — сказал он, — вам не к чему было доказывать мне свою храбрость… Вы, значит, сильно ненавидите меня, раз проявили такое ожесточение в поединке со мной.

Шарни не отвечал, он заметно бледнел.

Филипп несколько секунд глядел на него, надеясь услышать от него подтверждение или отрицание своих слов.

— Итак, граф, — сказал он, — жребий брошен, мы враги.

Шарни зашатался. Филипп бросился к нему, чтобы поддержать, но граф отстранил его руку.

— Благодарю вас, — сказал он, — я надеюсь, что смогу дойти до моей кареты.

— Возьмите, по крайней мере, этот платок, чтобы остановить кровь.

— Охотно, — ответил граф, взяв платок.

— Обопритесь на мою руку, сударь; вы упадете при первом же встреченном на пути препятствии, так как едва стоите на ногах, и это доставит вам совершенно лишние страдания.

— Шпага, вероятно, рассекла только мускулы, — сказал Шарни. — Я ничего не ощущаю в груди.

— Тем лучше, сударь.

— И я надеюсь быть вскоре здоровым.

— Тем лучше, повторяю. Но если вы хотите скорейшего выздоровления, чтобы возобновить наш поединок, то предупреждаю вас, что вам трудно будет принудить меня к этому.

Шарни пытался отвечать, но слова замерли у него на устах; он пошатнулся, и Филипп едва успел поддержать его.

Затем он поднял графа, как ребенка, и понес к карете: Шарни был почти в бессознательном состоянии.

Впрочем, Дофен, увидев сквозь ветви деревьев со своего места, что произошло, сократил путь своему господину, двинувшись ему навстречу.

Шарни посадили в карету; он поблагодарил Филиппа кивком головы.

— Поезжайте шагом, кучер, — сказал Филипп.

— А вы, сударь? — пробормотал раненый.

— О, не беспокойтесь обо мне.

И он с поклоном захлопнул дверцу.

Карета медленно тронулась, а Филипп остался стоять на месте, глядя ей вслед. Скоро карета исчезла, завернув за угол аллеи, и тогда Филипп направился в Париж кратчайшим путем.

Затем, обернувшись в последний раз и увидев, что экипаж вместо того, чтобы возвращаться в Париж, повернул в сторону Версаля и скрылся за деревьями, Филипп с глубокой задумчивостью произнес четыре слова, вырвавшиеся у него из сердца:

— Она будет жалеть его!

X

ДОМ НА УЛИЦЕ НЁВ-СЕН-ЖИЛЬ

У дверей караульного помещения Филипп встретил наемную карету и вскочил в нее.

— На улицу Нёв-Сен-Жиль, — сказал он кучеру, — и поживее.

Человек, только что дравшийся и сохранивший вид победителя, крепко сложенный, с благородной внешностью, осанкой напоминавший военного, хотя и был одет в городское платье, — всего этого было более чем достаточно, чтобы поощрить славного малого, чей кнут если и не был, подобно трезубцу Нептуна, скипетром, означавшим власть над миром, то, во всяком случае, Филиппу казался скипетром весьма важным.

Автомедонт, нанятый за двадцать четыре су, пожирал пространство и вскоре доставил Филиппа на улицу Нёв-Сен-Жиль, к особняку графа де Калиостро.

Дом этот поражал крайней простотой своего внешнего вида и величавой грандиозностью линий, как и большинство строений, воздвигнутых в царствование Людовика XIV на смену мраморным и кирпичным безделушкам, возведенным при Людовике XIII в стиле эпохи Возрождения.

Поместительная карета, запряженная двумя прекрасными лошадьми, с мягкими рессорами, покачивалась на обширном парадном дворе.

Кучер дремал на козлах в своем подбитом лисьим мехом широком плаще; два лакея, из которых один был вооружен охотничьим ножом, молча расхаживали у подъезда.

Помимо этих лиц, нельзя было заметить никаких признаков того, что дом обитаем.

Кучер Филиппа, получив приказание въехать во двор (невзирая на свое скромное звание возницы фиакра), позвал привратника, который немедленно открыл массивные ворота.

Филипп соскочил на землю и побежал к подъезду, обратившись с вопросом сразу к обоим лакеям:

— Господин граф де Калиостро у себя?

— Господин граф собирается выехать, — отвечал один из лакеев.

— Тем больше оснований я имею спешить, — отвечал Филипп, — так как мне нужно поговорить с ним, пока он еще не выехал. Доложите о шевалье Филиппе де Таверне.

И он последовал за лакеем таким торопливым шагом, что оказался в гостиной в одно время с ним.

— Шевалье Филипп де Таверне! — повторил за лакеем мужественный и вместе мягкий голос. — Просите!

Филипп вошел, ощущая, как в нем рождается какое-то волнение, вызванное этим столь спокойным голосом.

— Извините меня, сударь, — сказал шевалье, обращаясь с поклоном к человеку высокого роста, необыкновенно крепкого сложения и с удивительно свежей и моложавой внешностью. Это был не кто иной, как тот, кого мы видели сначала за столом у маршала де Ришелье, затем у Месмера, в комнате мадемуазель Олива́ и, наконец, на балу в Опере.

— Извинить вас, сударь? За что же? — ответил он.

— За то, что я помешал вам выехать.

— Вы имели бы основание извиняться, если бы, наоборот, явились позже, шевалье.

— Почему это?

— Потому что я вас ждал.

Филипп сдвинул брови.

— Как? Вы меня ждали?

— Да, я был предупрежден о вашем посещении.

— Вы были предупреждены о моем посещении?

— Ну да, вот уже два часа. Ведь, не правда ли, вы собирались быть у меня час или два тому назад, когда происшествие, не зависящее от вашей воли, заставило отсрочить исполнение этого намерения?

Филипп сжал кулаки; он чувствовал, что этот человек начинает приобретать над ним какую-то необъяснимую власть.

А тот продолжал, не обращая ни малейшего внимания на нервные движения Филиппа:

— Садитесь же, господин де Таверне, прошу вас.

И он подвинул Филиппу стоявшее перед камином кресло.

— Это кресло было поставлено здесь для вас, — добавил он.

— Довольно шуток, господин граф, — отвечал Филипп голосом, который он силился сделать таким же спокойным, как у хозяина, но не мог сдержать в нем легкой дрожи.

— Я не шучу, сударь; я вас ждал, повторяю вам.

— В таком случае довольно шарлатанства, сударь. Если вы ясновидящий, то я явился сюда не для того, чтобы испытывать ваш пророческий дар. Если вы ясновидящий, тем лучше для вас, так как вам уже известно, что́ я хочу сказать вам, и вы можете заранее принять меры для самозащиты.

— Для самозащиты? — повторил граф с загадочной улыбкой. — От чего же мне надо защищаться? Прошу сказать мне.

— Угадайте, если вы прорицатель.

— Хорошо. Чтобы сделать вам приятное, я избавлю вас от труда объяснять мне мотив вашего посещения. Вы приехали искать со мной ссоры.

— В таком случае вы знаете также, из-за чего?

— Из-за королевы. Теперь речь за вами, сударь. Продолжайте, прошу вас.

И эти последние слова он произнес не любезным тоном хозяина, а сухим и холодным тоном врага.

— Вы правы, сударь, — сказал Филипп, — я предпочитаю такой тон.

— Что ж, все складывается наилучшим образом.

— Сударь, существует некий памфлет…

— Памфлетов много, сударь.

— Напечатанный неким газетчиком…

— И газетчиков много.

— Подождите, этот памфлет… Газетчиком мы займемся позже.

— Позвольте мне сказать вам, сударь, — прервал его с улыбкой Калиостро, — что вы уже занялись им.

— Прекрасно; итак, я говорил, что существует некий памфлет, направленный против королевы.

Калиостро кивнул головой.

— Вам известен этот памфлет?

— Да, сударь.

— Вы даже купили тысячу экземпляров его.

— Не отрицаю.

— Но эта тысяча экземпляров, к великому счастью, не попала в ваши руки.

— Что вас заставляет так думать? — спросил Калиостро.

— Я встретил посыльного, который уносил этот тюк, подкупил его и направил к себе, где его должен был встретить мой лакей, предупрежденный заранее.

— Почему вы не доводите своих дел до конца сами?

— Что вы хотите этим сказать?

— Я хочу сказать, что они тогда были бы лучше выполнены.

— Я не мог сам довести этого дела до конца, так как, пока мой лакей был занят спасением этой тысячи экземпляров от вашей необычной библиомании, я уничтожал остаток издания.

— Итак, вы уверены, что предназначавшаяся для меня тысяча экземпляров находится у вас?

— Уверен.

— Вы ошибаетесь, сударь.

— Как так? — спросил Таверне, у которого сжалось сердце. — Почему бы им не быть у меня?

— Потому что они здесь, — спокойно отвечал граф, прислонясь спиной к камину.

Филипп сделал угрожающий жест.

— А, — продолжал граф с флегматическим спокойствием, достойным Нестора, — вы думаете, что я, ясновидящий, как вы говорите, позволю так провести себя? Вы вообразили, что вам пришла отличная идея подкупить посыльного? Знайте же, что у меня есть управляющий, и у него тоже явилась идея. Я ему плачу за это, и он все угадал; ведь вполне естественно, что управляющий прорицателя и сам способен предвидеть. Так вот, он угадал, что вы придете к газетчику, встретите там посыльного, подкупите его; он последовал за ним, пригрозил, что заставит его возвратить золото, данное вами; человек этот испугался и, вместо того чтобы продолжать свой путь к вам, последовал за моим управляющим сюда. Вы сомневаетесь в этом?

— Сомневаюсь.

— Vide pedes, vide manus![7] — сказал Христос апостолу Фоме. А я скажу вам, господин де Таверне: взгляните в шкаф и ощупайте листы.

И с этими словами он открыл дубовый шкаф замечательной резьбы и показал побледневшему шевалье лежавшую в среднем отделении тысячу экземпляров газеты, еще пропитанных кислым запахом сырой бумаги.

Филипп подошел к графу. Последний не шелохнулся, хотя у шевалье был весьма угрожающий вид.

— Сударь, — сказал Филипп, — вы мне кажетесь храбрым человеком; я требую, чтобы вы дали мне удовлетворение со шпагой в руке.

— Удовлетворение за что?

— За оскорбление, нанесенное королеве, за оскорбление, соучастником которого вы являетесь, храня у себя хотя бы один экземпляр этого листка.

— Сударь, — отвечал, не меняя позы, Калиостро, — вы, право, ошибаетесь, и мне весьма это прискорбно. Я люблю всякие скандальные слухи и новости, живущие один день. Я собираю их, чтобы позднее припомнить тысячу разных мелочей, которые неминуемо забылись бы без этой предусмотрительности. Я купил газету; но из чего вы заключаете, что я оскорбил кого-нибудь, купив ее?

— Вы оскорбили меня!

— Вас?

— Да меня! Меня, сударь! Понимаете?

— Нет, не понимаю, клянусь честью.

— Я спрашиваю, почему вы проявили такую настойчивость в покупке этой мерзкой газеты?

— Я вам уже сказал, что страдаю манией составлять коллекции.

— Человек чести, сударь, не собирает гнусностей.

— Извините меня, сударь; я совершенно не согласен с определением, которое вы даете этой газете: это, может быть, памфлет, но не гнусность.

— Вы, по крайней мере, признаете, что это ложь?

— Вы снова ошибаетесь, сударь, ибо ее величество королева была у чана Месмера.

— Это неправда, сударь.

— Вы хотите сказать, что я солгал?

— Я не только хочу это сказать, но и говорю.

— Ну, в таком случае я вам отвечу в трех словах: я ее видел.

— Вы ее видели?

— Как вижу вас, сударь.

Филипп взглянул своему собеседнику прямо в глаза. Он пытался противопоставить свой открытый, благородный, чистый взгляд сверкающему взгляду Калиостро; но эта борьба утомила его, и он отвел глаза, воскликнув:

— И тем не менее я продолжаю утверждать, что вы лжете!

Калиостро пожал плечами, точно его оскорблял сумасшедший.

— Разве вы не слышите меня? — глухим голосом спросил Филипп.

— Напротив, сударь, я не пропустил ни одного вашего слова.

— Так разве вам не известно, чем отвечают на обвинение во лжи?

— Как же, сударь, — отвечал Калиостро, — во Франции даже существует поговорка, гласящая, что на это отвечают пощечиной.

— В таком случае меня удивляет одно…

— Что именно?

— Что ваша рука не поднялась к моей щеке, раз вы дворянин и знаете французскую поговорку.

— Но прежде чем сделать меня дворянином и научить французской поговорке, Бог сотворил меня человеком и приказал мне любить ближнего.

— Итак, сударь, вы отказываетесь дать мне удовлетворение со шпагой в руке?

— Я плачу́ лишь то, что должен.

— Значит, вы мне дадите удовлетворение другим путем?

— Каким?

— Я не поступлю с вами так, как не пристало обходиться дворянину с дворянином. Я всего лишь потребую, чтобы вы в моем присутствии сожгли все экземпляры, лежащие в этом шкафу.

— А я откажусь исполнить это.

— Подумайте хорошенько.

— Я подумал.

— Вы меня вынудите тогда применить к вам ту же меру, которую я использовал по отношению к газетчику.

— Ах да! К палочным ударам! — со смехом сказал Калиостро, по-прежнему неподвижный как статуя.

— Ни больше ни меньше… Ведь вы не позовете свою прислугу?

— Я? Что вы! К чему мне ее звать? Это ее не касается, я и сам справлюсь со своими делами. Я сильнее вас. Вы не верите? Клянусь вам. Поэтому подумайте в свою очередь. Вы подойдете ко мне с вашей тростью? Я вас возьму за горло и за пояс и отброшу на десять шагов; и так будет — слышите? — столько раз, сколько вы попытаетесь подойти.

— Прием английского лорда, он же прием грузчика? Ну что же, господин Геркулес, я согласен.

И, опьянев от бешенства, Филипп бросился на Калиостро, который тут же напряг руки, подобные стальным крюкам, схватил шевалье за горло и пояс и отбросил его, совершенно ошеломленного, на груду мягких подушек, лежавших на софе в углу гостиной.

Затем, проделав это чудо ловкости и силы, он встал в прежней позе у камина как ни в чем не бывало.

Филипп поднялся, весь бледный от ярости, но минута холодного размышления снова возвратила ему душевную силу.

Он выпрямился, поправил свое платье, манжеты и сказал мрачным тоном:

— Вашей силы вправду хватило бы на четверых, сударь; но ваша логика менее гибка, чем ваша рука. Поступив со мной таким образом, вы забыли, что, сраженный, униженный вами, став навсегда вашим врагом, я получил право сказать вам: «Возьмите шпагу, граф, или я убью вас».

Калиостро не двинулся с места.

— Обнажите шпагу, говорю я вам, или вы умрете, — продолжал Филипп.

— Вы еще не настолько близко от меня, сударь, чтобы я поступил с вами так, как в первый раз, — отвечал граф, — и я не допущу, чтобы вы ранили меня или убили, как беднягу Жильбера.

— Жильбера! — воскликнул, пошатнувшись, Филипп. — Какое имя вы произнесли!

— К счастью, у вас на этот раз не ружье, а шпага.

— Сударь, — воскликнул Филипп, — вы произнесли имя…

— Которое раздалось страшным эхом в вашей памяти, не правда ли?

— Сударь!..

— Имя, которое вы рассчитывали никогда более не услышать, ведь вы были одни с бедным мальчиком в той пещере на Азорских островах, когда убили его, не правда ли?

— О, — вскричал Филипп, — защищайтесь, защищайтесь!

— Если бы вы только знали, — сказал Калиостро, устремив глаза на Филиппа, — как мне легко было бы заставить вас выронить шпагу из руки.

— Своей шпагой?

— Да хотя бы и шпагой, если бы я пожелал.

— Так что же, пожалуйста!

— Я не стану подвергать себя случайностям: у меня есть более верное средство.

— Обнажите шпагу! Говорю в последний раз, или вы погибли! — воскликнул Филипп, бросившись на графа.

Калиостро, которому теперь грозило острие шпаги, находившееся не более чем в трех дюймах от его груди, вынул из кармана маленький флакончик, откупорил его и плеснул содержимое в лицо Филиппу.

Едва только жидкость коснулась шевалье, как тот зашатался, выронил шпагу, перевернулся на месте и, упав на колени, как будто ноги его разом ослабели и не могли держать его, полностью потерял сознание на несколько секунд.

Калиостро не дал ему упасть на пол, поднял, вложил его шпагу в ножны, посадил в кресло и стал ждать, пока он окончательно придет в себя.

— В ваши годы, шевалье, — сказал он ему затем, — стыдно совершать безумства; перестаньте глупить, как ребенок, и выслушайте меня.

Филипп выпрямился, оправился и пробормотал, подавив ужас, который начинал овладевать им:

— О сударь, сударь, и это вы называете оружием дворянина?

Калиостро пожал плечами.

— Вы все повторяете одно и то же, — сказал он. — Когда мы, люди благородного происхождения, открываем широко рот, чтобы произнести слово «дворянин», то думаем, что этим все сказано. Что вы называете оружием дворянина? Свою шпагу, которая сослужила вам такую плохую службу против меня? Свое ружье, которое сослужило вам такую хорошую службу против Жильбера? Что делает человека выше других, шевалье? Вы думаете, звонкое слово «дворянин»? Нет. Во-первых, рассудок, во-вторых, сила и, наконец, знание. И вот я испробовал все это на вас: своим рассудком я презрел ваши оскорбления, надеясь привести вас к тому, чтобы вы выслушали меня; своей силой я сломил вашу силу; наконец, своим знанием я разом лишил вас и физической и душевной силы. Теперь мне остается только доказать вам, что вы сделали двойную ошибку, явившись ко мне с угрозами на устах. Угодно ли вам оказать мне честь выслушать меня?

— Вы меня уничтожили, — отвечал Филипп, — я не могу сделать ни малейшего движения; вы подчинили себе мои мускулы, мои мысли и после этого просите меня слушать вас, когда я не могу иначе поступить?

Тогда Калиостро взял маленький золотой флакон, который держал стоявший на камине бронзовый Эскулап.

— Понюхайте это, шевалье, — сказал граф с мягким и полным величия выражением в голосе.

Филипп повиновался; туман, застилавший его мозг, рассеялся, и у него явилось такое ощущение, точно солнце, пронизав его череп своими лучами, осветило все его мысли.

— О, я оживаю! — сказал он.

— Вы чувствуете себя хорошо, то есть свободным и сильным?

— Да.

— И помните все, что было?

— О да!

— Итак, поскольку я имею дело с человеком благородного сердца, к тому же человеком умным, то эта вернувшаяся к вам память согласится признать мое полное превосходство в том, что произошло между нами.

— Нет, — отвечал Филипп, — потому что я действовал во имя священного принципа.

— И что же вы делали?

— Я защищал монархию.

— Вы? Вы защищали монархию?!

— Да, я.

— Вы, ездивший в Америку защищать республику! Боже мой, будьте же откровенны: или вы защищали там не республику, или защищаете здесь не монархию.

Филипп опустил глаза; в груди его поднимались сдавленные рыдания.

— Любите, — продолжал Калиостро, — любите презирающих вас, любите забывающих вас, любите обманывающих вас: великим сердцам свойственно быть обманутыми в своих лучших чувствах и привязанностях; такова заповедь Иисуса — платить добром за зло. Вы христианин, господин де Таверне?

— Сударь! — воскликнул Филипп, испуганный словами Калиостро и увидевший, что тот хорошо читает в его прошлом и настоящем. — Ни слова больше! Если я защищал не королевскую власть, то защищал королеву, то есть достойную уважения и невиновную женщину; достойную уважения, даже если бы она и утратила права на него, так как защищать слабых — закон Господа.

— Слабых! Королева, по вашему, слабое существо?! Женщина, перед которой склоняют головы и колени двадцать восемь миллионов мыслящих существ! Полноте…

— Сударь, на нее клевещут…

— Что вы об этом знаете?

— Я хочу так думать…

— Вы полагаете, что это ваше право?

— Конечно.

— Ну, а мое право верить совершенно противному.

— Вы действуете как злой гений!

— Кто вам это сказал? — воскликнул Калиостро, глаза которого внезапно сверкнули так, что, казалось, ослепили Филиппа. — Откуда у вас эта смелость думать, что вы правы, а я не прав? Откуда у вас дерзость предпочитать ваш принцип моему? Вы защищаете королевскую власть, хорошо. А если я защищаю человечество? Вы говорите: «Отдайте кесарю кесарево», а я говорю вам: «Отдайте Богу Богово». Республиканец из Америки! Кавалер ордена Цинцинната! Я призываю вас вспомнить о любви к людям, о любви к равенству. Вы попираете народы, чтобы целовать руку королев, а я попираю ногами королев, чтобы поднять хоть на одну ступень народы. Я не мешаю вам боготворить, не мешайте и мне трудиться. Я предоставлю вам дневной свет, солнце небес и королевских дворцов; оставьте мне мою тень и уединение. Вы понимаете мощь моих слов, не правда ли, как недавно поняли мощь моей личности? Вы говорили мне: «Умри ты, оскорбивший предмет моего преклонения». Я говорю вам: «Живи ты, борющийся против того, чему я поклоняюсь». И если я говорю вам это, то, значит, чувствую такую силу за собой и своим принципом, что ни вы, ни ваши единомышленники, сколько бы ни прилагали усилий, не замедлите моего движения ни на минуту.

— Сударь, вы приводите меня в содрогание, — сказал Филипп. — Я, может быть, первый в этой стране провижу, благодаря вам, пропасть, в которую стремится королевская власть.

— Будьте осторожны, если вы увидели эту пропасть.

— Говоря мне это, — отвечал Филипп, тронутый отеческим тоном Калиостро, — и открывая мне такую ужасную тайну, вы выказываете недостаток великодушия, так как хорошо знаете, что я брошусь в эту бездну раньше, чем увижу падение тех, кого защищаю.

— И все же я предостерег вас и, как наместник Тиберия, я умываю руки, господин де Таверне.

— Ну, а я, — воскликнул Филипп, подбегая с лихорадочным возбуждением к Калиостро, — я, слабый человек, сознающий ваше превосходство надо мной, употреблю против вас оружие слабых: я обращусь к вам со слезами на глазах и дрожащим голосом, простирая руки, буду просить вас даровать мне, хоть на этот раз по крайней мере, помилование для тех, кого вы преследуете. Я буду просить вас ради меня самого, слышите ли, меня, который не может, не знаю почему, видеть в вас врага; я растрогаю вас, сумею убедить, добьюсь того, что вы не оставите на моей совести мучительного раскаяния — знать, что я видел гибель бедной королевы и не смог предотвратить ее. Не правда ли, я добьюсь того, чтобы вы уничтожите этот памфлет, который заставит плакать женщину! Я добьюсь этого от вас, или, клянусь моей честью и той роковой любовью, которая известна вам, я этой самой шпагой, бессильной против вас, пронжу себе сердце у ваших ног.

— Ах, — прошептал Калиостро, смотря на Филиппа полными красноречивой скорби глазами, — отчего они не все таковы, как вы? Я был бы за них, и они не погибли бы!

— Сударь, сударь, прошу вас, отзовитесь на мою просьбу, — заклинал Филипп.

— Сосчитайте, — сказал Калиостро после некоторого молчания, — сосчитайте, вся ли тысяча экземпляров здесь, и сами сожгите их от первого до последнего.

Филипп почувствовал, что у него сердце готово разорваться от радости, он подбежал к шкафу, выхватил оттуда газеты, швырнул их в огонь и затем горячо пожал руку Калиостро.

— Прощайте, прощайте, сударь, — сказал он, — стократно благодарю вас за то, что вы сделали для меня.

И он вышел.

— Я должен был сделать это для брата в воздаяние за то, что вынесла сестра, — сказал Калиостро, глядя вслед уходившему Филиппу.

И вслед за этим крикнул:

— Лошадей!

XI

ГЛАВА СЕМЕЙСТВА ТАВЕРНЕ

Пока все это происходило на улице Нёв-Сен-Жиль, г-н де Таверне-отец прогуливался у себя в саду в сопровождении двух лакеев, кативших его кресло.

В Версале были тогда — а может быть, есть еще и теперь — старые особняки с французскими садами, которые благодаря рабскому подражанию вкусам и взглядам государей напоминали в миниатюре Версаль Ленотра и Мансара. Многие придворные, взяв, вероятно, пример с г-на де Лафельяда, устроили у себя в малом виде подземную оранжерею, пруд Швейцарцев и купальни Аполлона.

У них был также парадный двор и Трианоны, все это в масштабе один к двадцати: каждый бассейн был представлен всего лишь ведром воды.

С тех пор как его величество Людовик XV одобрил Трианоны, в версальском доме г-на де Таверне появились свои Трианоны, фруктовые сады и цветники. С тех пор как его величество Людовик XVI завел себе слесарные мастерские и токарные станки, г-н де Таверне устроил себе кузню и обзавелся плотницкими инструментами. С тех пор как Мария Антуанетта нарисовала план английских садов с искусственными реками, лужайками и хижинами, г-н де Таверне устроил в уголке сада маленький Трианон для кукол и речку для утят.

В ту минуту, когда мы застаем его, он грелся на солнце в единственной уцелевшей от великого века аллее, обсаженной липами с продолговатыми красными, как раскаленные полосы железа, жилками на листьях. Он прохаживался маленькими шажками, засунув руки в муфту, и через каждые пять минут лакеи подкатывали ему кресло, чтобы он мог отдохнуть от ходьбы.

Он наслаждался этим отдыхом, щурясь от яркого солнца, когда прибежавший из дома привратник громко крикнул:

— Господин шевалье!

— Мой сын! — воскликнул с горделивой радостью старик.

Затем, обернувшись, он заметил Филиппа, шедшего за привратником.

— Милый шевалье! — обратился он к сыну, жестом отослал лакеев и продолжал: — Иди сюда, Филипп, иди, ты пришел кстати. У меня голова полна разных счастливых идей. Э, какой у тебя вид! Ты сердишься?

— Я? Нет, сударь.

— Ты уже знаешь результаты происшествия?

— Какого происшествия?

Старик огляделся, чтобы увериться, что их не подслушивают.

— Вы можете говорить, сударь, никто не слушает, — сказал шевалье.

— Я говорю о происшествии на балу.

— Совсем ничего не понимаю.

— На балу в Опере.

Филипп покраснел. Лукавый старик заметил это.

— Неосторожный, — сказал он сыну, — ты поступаешь как плохие моряки: как только ветер становится попутным, они распускают паруса. Ну, сядем-ка здесь, на эту скамейку, и выслушай мою мораль: она может пригодиться тебе.

— Однако, сударь…

— Однако ты злоупотребляешь положением, идешь напролом. Ты, прежде такой застенчивый, деликатный и сдержанный, теперь ее компрометируешь.

Филипп встал.

— Да о ком угодно вам говорить, сударь?

— О ней, черт возьми, о ней!

— О ком о ней?

— А ты полагаешь, что мне неизвестна твоя шалость, ваша общая шалость на балу в Опере? Это было недурно.

— Сударь, уверяю вас…

— Ну, не сердись, если я тебе об этом говорю, так для твоей же пользы… Ты нисколько не остерегаешься и попадешься, черт подери! В этот раз тебя видели с ней на балу, другой раз увидят еще где-нибудь.

— Меня видели?

— Черт побери! Было на тебе голубое домино, да или нет?

Шевалье хотел было воскликнуть, что у него не было голубого домино, что все ошибаются, что он вовсе не был на балу и даже не знает, про какой бал говорит отец; но бывают люди, которым претит доказывать свою невиновность в щекотливых обстоятельствах. Энергично оправдывается только тот, кто знает, что его любят и что его оправдания рассеют заблуждение друга, который его в чем-то подозревает.

«Но к чему, — подумал Филипп, — объяснять все это отцу? К тому же я хочу все узнать».

И опустил голову, как человек, сознающий свою виновность.

— Ну, вот видишь, — торжествующе продолжал старик, — тебя узнали: я был в этом уверен. Действительно, господин де Ришелье — он тебя очень любит и был на этом балу, невзирая на свои восемьдесят четыре года, — терялся в догадках, кем могло быть голубое домино, с которым королева гуляла под руку, и не нашел, на ком остановить свои подозрения, кроме как на тебе. Ведь всех остальных он там узнал, а ты знаешь, что у маршала глаз зоркий.

— Я понимаю, что подозревают меня, — холодным тоном заметил Филипп, — но я гораздо больше удивлен, что узнали королеву.

— Да, действительно, очень трудно было узнать ее, раз она сняла маску! Это, знаешь ли, превосходит все, что можно вообразить себе! Такая смелость! Эта женщина, должно быть, без ума от тебя.

Филипп покраснел. Ему стало невыносимо поддерживать этот разговор.

— Если это не смелость, — продолжал Таверне, — то, может быть, только весьма неприятная случайность. Берегись, шевалье, есть много завистников, и опасных завистников. Быть фаворитом королевы, когда она-то и есть настоящий король, — положение, которому все завидуют.

И Таверне-отец не спеша понюхал табаку.

— Ты ведь простишь, что я читаю тебе мораль, шевалье, не правда ли? Прости мне это, дорогой мой. Я очень обязан тебе и желал бы помешать тому, чтобы от дуновения случайности — а она произошла — рухнуло здание, которое ты воздвигнул с такой легкостью.

Филипп поднялся весь в холодном поту, со сжатыми кулаками. Он собрался уйти, чтобы положить конец разговору, и испытывал уже то радостное облегчение, которое чувствуешь, раздавив змею; но его остановило мучительное любопытство, яростное желание узнать о своем несчастье — желание, которое вонзает жало в сердце, полное любви, и терзает его.

— Я ведь говорил тебе, что нам завидуют, — продолжал старик, — и это вполне понятно. Но мы еще не достигли той вершины, куда ты хочешь нас возвести. На тебе лежит славный долг — намного возвысить имя Таверне по сравнению с его нынешним скромным положением. Только будь осторожен, или мы ничего не достигнем, и твои намерения рухнут преждевременно. Это было бы, право, жаль: мы двигаемся вперед так удачно.

Филипп отвернулся, чтобы скрыть глубокое отвращение и величайшее презрение, придавшее в эту минуту такое выражение чертам его лица, которое удивило бы и, может быть, даже испугало бы старика.

— Через некоторое время, — сказал воодушевившийся старик, — ты попросишь себе видное назначение, а мне выхлопочешь королевское наместничество где-нибудь не слишком далеко от Парижа, затем ты добьешься пэрства для рода Таверне-Мезон-Руж и укажешь на меня при первом же пожаловании орденом. Ты можешь стать герцогом, пэром и генерал-лейтенантом. Если я еще буду жив через два года, ты мне устроишь…

— Довольно, довольно! — крикнул Филипп.

— О, если ты считаешь себя удовлетворенным, то я — нет. Перед тобой вся жизнь, а передо мной — едва несколько месяцев. И я хочу, чтобы эти оставшиеся месяцы вознаградили меня за мое печальное и серенькое прошлое. Впрочем, я не имею права жаловаться. Бог послал мне двоих детей. Это много для человека небогатого; но если моя дочь ничего не сделала для нашего рода, то ты вознаградишь нас за все. Ты зиждитель храма. Я вижу в тебе великого Таверне, героя… Ты мне внушаешь уважение, а это не пустяк, поверь. Это правда, что твоя тактика при дворе изумительна. О, я никогда не видел ничего более ловкого!

— Что вы имеете в виду? — спросил молодой человек, встревоженный одобрением этой змеи.

— Твой образ действий восхитителен. Ты не вызываешь зависти. Внешне ты оставляешь поле свободным для всех, но в действительности удерживаешь его за собой. Это несколько необычно, но во всяком случае говорит о твоей наблюдательности.

— Я не понимаю, — заметил Филипп, все более раздражаясь.

— Нечего скромничать. Это точь-в-точь тактика господина Потемкина, удивившего весь мир своим счастьем. Он понял, что Екатерина любит тешить свое тщеславие, меняя предметы своих увлечений, и что если ей предоставить свободу, то она будет порхать с цветка на цветок, возвращаясь неизменно к самому красивому и медоносному; если же гнаться за ней, то она совсем улетит и станет недосягаемой. Он принял решение. Именно он выставлял в лучшем свете перед императрицей новых фаворитов, которых она избирала; именно он, подчеркивая какое-то из их достоинств, умело скрывал до поры до времени их слабые стороны; именно он добивался того, что государыня уставала от очередного каприза вместо того, чтобы пресытиться достоинствами самого Потемкина. Подготавливая мимолетное правление этих фаворитов, которых в насмешку называют двенадцатью цезарями, Потемкин сделал свое собственное правление вечным и нерушимым.

— Но это непостижимая гнусность, — пробормотал несчастный Филипп, с изумлением глядя на отца.

Старик невозмутимо продолжал:

— Однако даже по системе Потемкина ты все же делаешь некоторую ошибку. Он никогда совсем не оставлял надзора, а ты слишком ослабил его. Правда, французская политика — не русская.

На эти слова, произнесенные с преувеличенной многозначительностью, перед которой стали бы в тупик самые умные дипломатические головы, Филипп, решив, что его отец бредит, промолчал и лишь довольно непочтительно пожал плечами.

— Да, да, — продолжал старик, — ты думаешь, что я не разгадал тебя? Сейчас увидишь.

— Говорите, сударь.

Таверне скрестил руки.

— Ты, может быть, станешь уверять меня, — начал он, — что усердно не подготавливаешь себе преемника?

— Преемника?

— Или станешь уверять, что тебе неизвестно, как мало постоянства в любовных чувствах королевы, когда она во власти нового увлечения, и что, предвидя такую перемену, ты не принимаешь мер, чтобы тебя не принесли в жертву и не отстранили, по обыкновению королевы: ведь она не может одновременно любить настоящее и тосковать о прошлом.

— Вы положительно говорите по-китайски, господин барон.

Старик рассмеялся тем пронзительным и зловещим смехом, который всегда заставлял Филиппа вздрагивать: ему казалось, что это голос злого гения.

— Ты станешь уверять меня, что твоя тактика заключается не в том, чтобы ладить с господином де Шарни?

— С Шарни?

— Да, со своим будущим преемником, с человеком, который, когда окажется у власти, может послать тебя в изгнание, как и ты теперь можешь изгнать господ Куаньи, Водрёя и других.

Вся кровь кинулась Филиппу в голову.

— Довольно! — снова крикнул он. — Довольно, сударь! Мне, право же, стыдно, что я так долго слушал вас! Тот, кто называет французскую королеву Мессалиной, — преступный клеветник.

— Хорошо! Прекрасно! — воскликнул старик. — Ты теперь так и должен говорить, это входит в твою роль; но уверяю тебя, что никто не может нас слышать.

— О Боже!

— А что касается Шарни, то, видишь, я понял твою игру. Как ни искусен твой план, но угадывать — это, знаешь, в крови у Таверне. Продолжай, Филипп, продолжай… Льсти, успокаивай, утешай Шарни, спокойно и без неприязни помогай ему превратиться из травы в цветок и будь уверен, что это дворянин, который позднее, в милости, отплатит тебе за то, что ты сделаешь для него.

И, сказав это, г-н де Таверне, гордый проявленной им проницательностью, сделал легкий и причудливый пируэт, будто юноша, причем юноша, обнаглевший от своего успеха.

Филипп схватил его за рукав и остановил, вне себя от бешенства.

— Вот как, — сказал он, — что ж, ваша логика поразительна!

— Я угадал, не правда ли, и ты на меня сердишься? Полно, ты простишь меня хотя бы ради внимания, которое я к тебе проявил. К тому же я люблю Шарни и очень рад, что ты так ведешь себя с ним.

— Ваш господин де Шарни сейчас настолько мой любимец, фаворит и нежный питомец, что я ему недавно всадил между ребрами целый фут вот этого клинка.

И Филипп показал отцу на свою шпагу.

— Что? — спросил Таверне, испуганный сверкающим взором сына и известием о его воинственной выходке. — Не хочешь ли ты сказать, что дрался с господином де Шарни?

— И проткнул его насквозь. Да.

— Великий Боже!

— Вот мой способ ублажать, смягчать и беречь моих преемников, — прибавил Филипп. — Теперь, когда вы узнали его, приложите свою теорию к моей практике.

И он в отчаянии повернулся, собираясь бежать. Старик уцепился за его руку.

— Филипп! Филипп! Скажи, что ты шутишь!

— Называйте это, если вам угодно, шуткой, но я сделал это.

Старик поднял глаза к небу, пробормотал несколько бессвязных слов и, оставив сына, побежал в переднюю.

— Скорее, скорее! — крикнул он. — Пусть верховой скачет узнать о здоровье господина де Шарни, который ранен, и пусть не забудет сказать, что он послан от меня.

— Предатель Филипп! — сказал он, возвращаясь. — Настоящий брат своей сестры! А я-то думал, что он исправился! О, в нашей семье была и есть лишь одна голова — моя!

XII

ЧЕТВЕРОСТИШИЕ ГРАФА ПРОВАНСКОГО

Пока все эти события происходили в Париже и Версале, король, к которому вернулось его обычное спокойствие с тех пор, как он узнал, что его флот одержал победу, а зима отступила, решал в кабинете, окруженный атласами, картами земных и небесных полушарий, разные задачи по механике и прочерчивал новые морские пути для кораблей Лаперуза.

Легкий стук в дверь вывел его из приятной задумчивости, в которой он находился после вкусного полдника.

Вслед за этим раздался чей-то голос:

— Можно войти, брат мой?

— Граф Прованский, непрошеный гость! — проворчал король, отодвигая астрономическую книгу, открытую на самых больших картах созвездий. — Войдите, — сказал он.

Толстый низенький человек с красным лицом и живыми глазами вошел в комнату походкой, слишком почтительной для брата и слишком развязной для придворного.

— Вы меня не ждали, брат мой? — сказал он.

— Нет, по правде сказать.

— Я мешаю вам?

— Нет. У вас есть что-нибудь интересное сообщить мне?

— Ходит такой странный, комичный слух…

— А, сплетня?

— Да, брат мой.

— Которая вас позабавила?

— Своей дикостью.

— Какая-нибудь злая выдумка обо мне?

— Бог мне свидетель, что я не смеялся бы, будь это так.

— Значит, о королеве?

— Государь, представьте себе, что мне говорили серьезно, да, да, совершенно серьезно… Нет, даю вам вперед сто, тысячу очков…

— Брат мой, с тех пор как мой наставник обратил мое внимание на такие ораторские вступления у госпожи Севинье как на образец жанра, я не нахожу в них ничего хорошего. К делу!

— Так вот, брат мой, — продолжал граф Прованский, несколько охлажденный такой резкой встречей, — говорят, что королева провела одну из прошлых ночей вне дворца. Ха-ха-ха!

И он сделал попытку рассмеяться.

— Это было бы очень грустно, будь это правда, — серьезным тоном сказал король.

— Но ведь это неправда, брат мой?

— Неправда.

— Значит, неправда также, что королеву видели ожидавшей у калитки Резервуаров?

— Неправда.

— В тот день, когда вы приказали закрыть ворота в одиннадцать часов, помните?

— Не помню.

— Так вот, вообразите себе, брат мой, что слух этот настаивает…

— Что значит слух? Где это? Кто это?

— Вот глубокое замечание, брат мой, очень глубокое. Действительно, что такое слух? Так вот это неуловимое, непонятное существо, называемое слухом, утверждает, что королеву видели в тот день под руку с графом д’Артуа в половине первого ночи.

— Где видели?

— Она шла по направлению к дому графа д’Артуа, к тому, что находится за конюшнями. Разве ваше величество ничего не слышали об этой чудовищной выдумке?

— Как же, брат мой, слышал, пришлось слышать.

— Как, государь?

— Да разве вы не сделали кое-чего, чтобы я услышал про эту выдумку?

— Я?

— Вы.

— А что же я такое сделал, государь?

— Написали четверостишие, которое было напечатано в «Меркурии».

— Четверостишие! — повторил граф, ставший краснее, чем был при входе в комнату.

— Ведь известно, что вы любимец муз.

— Но не настолько, чтобы…

— Сочинить четверостишие, кончающееся стихом:

Супругу доброму Елена не призналась.

— Я, государь?!

— Не отрицайте, вот автограф четверостишия. Это ваш почерк. О, я плохой знаток поэзии, но зато в почерках я эксперт.

— Государь, одно безумие влечет за собой другое.

— Граф Прованский, могу вас уверить, что безумие проявили вы один, и я удивляюсь, как мог философ совершить такое безумие; оставим этот эпитет вашему четверостишию.

— Ваше величество, вы суровы ко мне.

— Око за око, зуб за зуб, брат мой. Вместо того, чтобы сочинять свое четверостишие, вы могли бы осведомиться, где была королева, как то сделал я; и вместо четверостишия, направленного против нее, а следовательно, и против меня, вы сочинили бы какой-нибудь мадригал в честь вашей невестки. Вы возразите на это, что такая тема не располагает к вдохновению, но я предпочитаю плохие хвалебные стихи хорошей сатире. Это же сказал и Гораций, ваш любимый поэт.

— Государь, вы безжалостны…

— Если вы не были уверены в невиновности королевы, как уверен я, — продолжал с твердостью король, — то хорошо бы сделали, если бы перечитали своего Горация. Разве не он изрек эти прекрасные слова — простите, что я коверкаю латынь:

Rectius hoc est:

Hoc faciens vivam melius, sic dulcis amicis occurram.

Это значит: «Так оно лучше; именно так поступая, буду достойнее жить, стану приятен друзьям». Вы сделали бы более изящный перевод, брат мой; но, по-моему, смысл изречения именно таков.

И добрый король после этого урока, данного скорее по-отцовски, нежели по-братски, стал ждать, чтобы виновный начал свои оправдания.

Граф некоторое время обдумывал ответ; но у него был вид не столько человека, попавшего в затруднительное положение, сколько оратора, подыскивающего тонкий оборот речи.

— Государь, — начал он, — как ни сурово сделанное вашим величеством заключение, я имею средство оправдаться и надежду быть прощенным.

— Говорите, брат мой.

— Вы обвиняете меня в том, что я ошибся, не правда ли, а не в том, что у меня были дурные намерения?

— Согласен.

— Если это так, то ваше величество, понимая, что тот не человек, кто никогда не ошибается, можете признать, что я ошибся не без некоторого основания.

— Я не могу сомневаться в вашем уме, который считаю выдающимся, брат мой.

— В таком случае, государь, как мне не впасть в заблуждение, слыша все, что говорится кругом? Мы, принцы, постоянно дышим воздухом, насыщенным клеветой, мы сами пропитались им. Я не говорю, что я поверил этому, я говорю, что мне это передали.

— В добрый час, если это так, но…

— Четверостишие? О, поэты ведь странные существа, и, кроме того, не лучше ли было ответить на это мягкой критикой (что может служить предостережением), чем нахмурить брови? Грозные выражения в стихах не могут оскорблять, государь: это не то что памфлеты; недаром все собираются просить ваше величество запретить их. Памфлеты, вроде того, что я принес вам показать.

— Памфлет!

— Да, ваше величество, я убедительно прошу приказа, чтобы засадить в Бастилию презренного автора этой гнусности.

Король быстро поднялся с места.

— Посмотрим! — сказал он.

— Не знаю, должен ли я, государь…

— Конечно, должны, в таких случаях нельзя никого щадить. Памфлет с вами?

— Да, государь.

— Дайте!

Граф Прованский вынул из кармана экземпляр «Истории Аттенаутны», роковой оттиск, которому не помешали дойти до публики ни палка Шарни, ни шпага Филиппа, ни устроенный в доме Калиостро костер.

Король быстро пробежал номер, как человек, привыкший находить интересные места в книге или газете.

— Подлость! — воскликнул он. — Подлость!

— Вы видите, государь, уверяют, что сестра моя была у чана Месмера.

— Ну да, она была там!

— Была! — воскликнул граф Прованский.

— С моего разрешения.

— О, государь!

— И на основании того, что она была у Месмера, я не стану выводить заключение о ее неблагоразумии, так как я позволил ей поехать на Вандомскую площадь.

— Но ваше величество не позволяли королеве приближаться к чану для совершения опыта над своей особой…

Король топнул ногой. Граф произнес эти слова как раз в ту минуту, когда глаза Людовика XVI пробегали наиболее оскорбительное для Марии Антуанетты место, содержащее описание ее мнимого припадка, судорог, нескромного беспорядка в одежде — словом, всего, чем было отмечено пребывание мадемуазель Олива́ у Месмера.

— Этого не может быть, не может! — сказал король, побледнев. — Полиция должна знать, в чем тут дело.

Он позвонил.

— Мне нужен господин де Крон, — сказал он, — пусть пойдут за ним.

— Ваше величество, сегодня день его еженедельного доклада, и господин де Крон ожидает в Бычьем глазу.

— Пусть войдет.

— Позвольте мне, брат мой… — начал граф Прованский лицемерным тоном.

И сделал вид, будто собирается уходить.

— Останьтесь, — сказал ему Людовик XVI. — Если королева виновна — что ж, вы, как член семьи, можете знать это; если невиновна — то вы также должны узнать это, так как заподозрили ее.

Господин де Крон вошел.

Увидев графа Прованского в обществе короля, начальник полиции прежде всего засвидетельствовал свое глубочайшее почтение двум первым особам в государстве и затем обратился к королю:

— Доклад готов, ваше величество, — сказал он.

— Прежде всего, сударь, — обратился к нему Людовик XVI, — объясните мне, как мог быть напечатан в Париже такой позорный памфлет против королевы?

— «Аттенаутна»? — спросил господин де Крон.

— Да.

— Ваше величество, это дело рук газетчика по имени Рето.

— Вам известно его имя и вы не помешали публикации или не арестовали его после того, как памфлет был напечатан!

— Ваше величество, не было ничего легче этой меры; у меня даже в портфеле — я сейчас покажу вашему величеству — лежит готовый приказ о заключении его в тюрьму.

— В таком случае, отчего же он не был арестован?

Господин де Крон обернулся в сторону графа Прованского.

— Позвольте мне удалиться, ваше величество, — преднамеренно неторопливо начал последний.

— Нет, нет, — возразил король, — я вам велел остаться, так оставайтесь.

Граф поклонился.

— Говорите, господин де Крон, говорите откровенно и без утаек; говорите скорее и яснее.

— Вот в чем дело, — отвечал начальник полиции, — я не велел арестовать этого газетчика Рето потому, что предварительно мне необходимо переговорить с вашим величеством.

— Прошу вас, говорите.

— Может быть, ваше величество, лучше будет дать этому газетчику мешок с деньгами и отправить его искать виселицу в другом месте, где-нибудь подальше?

— Почему так?

— Потому, ваше величество, что когда эти негодяи пишут ложь, то публика, если ей докажут это, бывает очень довольна, видя, как виновных наказывают плетью, режут им уши и даже вешают. Но когда, на несчастье, они затронут истину…

— Истину?

Господин де Крон поклонился.

— Да, я знаю. Королева действительно была у Месмера. Это несчастье, как вы вполне справедливо сказали; но я ей позволил это.

— О ваше величество! — пробормотал г-н де Крон.

Эта растерянность почтительного подданного поразила короля еще более, чем подобное восклицание, вырвавшееся раньше из уст завистливого родственника.

— Но ведь королева, я полагаю, не погубила себя этим? — спросил он.

— Нет, ваше величество, но ее репутация пострадала.

— Господин де Крон, скажите, что вам сообщила ваша полиция?

— Ваше величество, многое, что, при всем почтении к вам и при всем благоговейном преклонении перед королевой, согласуется с некоторыми сведениями, помешенными в памфлете.

— Согласуется, говорите вы?

— И вот в чем: французская королева, в одежде обыкновенной женщины, в обществе того сомнительного люда, который привлекают магнетические фокусы Месмера, появляется одна…

— Одна! — воскликнул король.

— Да, ваше величество.

— Вы ошибаетесь, господин де Крон.

— Не думаю, ваше величество.

— Вы получили неверное донесение.

— Настолько точное, ваше величество, что я могу описать вам во всех подробностях костюм ее величества, весь ее внешний облик, каждый ее шаг, ее жесты, ее крики.

— Ее крики!

И король, побледнев, смял газетный лист.

— Даже вздохи ее были замечены моими агентами, — робко добавил г-н де Крон.

— Вздохи! Королева могла забыться до такой степени! Королева могла так легко отнестись к моей королевской чести, к своей чести женщины!

— Этого не может быть, — сказал граф Прованский, — это было бы более чем скандалом, а ее величество не способна на такой поступок.

Эта фраза заключала в себе скорее тяжкое обвинение, чем оправдание. Король почувствовал это; все существо его возмущалось.

— Сударь, — сказал он начальнику полиции, — вы настаиваете на том, что сказали?

— Увы, от первого до последнего слова, ваше величество.

— Я обязан, брат мой, — начал Людовик XVI, проводя платком по покрытому испариной лбу, — дать вам доказательство того, что я сказал ранее. Честь королевы — честь и всего моего дома. Я никогда не стану ею рисковать. Я позволил королеве поехать к Месмеру, но приказал ей взять с собой верную, безупречную, даже святую особу.

— Ах, — сказал г-н де Крон, — будь это так…

— Да, — заметил граф Прованский, — если бы такая женщина, как госпожа де Ламбаль, например…

— Вот именно, брат мой, я указал королеве на принцессу Ламбаль.

— К несчастью, государь, принцессу не взяли.

— Ну, — произнес, дрожа всем телом, король, — если таково было непослушание, то я должен строго взыскать за него и взыщу.

И глубокий вздох, отдавшийся мучительной болью у него в сердце, прервал его речь.

— Но, — понизив голос, продолжал он, — я все же сомневаюсь. Вы не разделяете моего сомнения, и это естественно: вы не король, не супруг, не друг той, которую обвиняют… А я желаю это сомнение разъяснить.

Он позвонил; явился дежурный офицер.

— Пусть узнают, госпожа принцесса де Ламбаль — у королевы или в своих апартаментах, — сказал король.

— Ваше величество, госпожа де Ламбаль прогуливается в Малом саду с ее величеством и другой дамой.

— Попросите госпожу принцессу прийти ко мне немедленно.

Офицер вышел.

— Прошу у вас еще десять минут, господа: я не могу до этого принять никакого решения.

И Людовик XVI, против своего обыкновения, нахмурил брови, бросив на двух свидетелей его глубокой скорби почти угрожающий взгляд.

Оба свидетеля хранили молчание. Господин де Крон был действительно опечален, а граф Прованский изобразил всем своим существом притворную скорбь, которая могла бы быть к лицу самому богу Мому.

Легкое шуршание шелка за дверью возвестило о приближении принцессы де Ламбаль.

XIII

ПРИНЦЕССА ДЕ ЛАМБАЛЬ

Принцесса де Ламбаль вошла, прекрасная и спокойная. Открытый лоб, гордо отброшенные к вискам непокорные локоны высокой прически; черные и тонкие брови, подобные двум черточкам сепии; голубые, прозрачные, широко открытые глаза с перламутровым отливом; прямой и правильный нос; выражение губ, одновременно целомудренное и полное неги, — вся эта красота, соединенная с несравненной красотой фигуры, очаровывала и внушала почтение.

Принцесса вносила с собой какое-то благоухание чистоты и прелести, свойственное неземному существу, напоминая этим Лавальер до возвеличения и после опалы.

Когда король увидел, что она входит, улыбающаяся и скромная, его сердце сжалось от боли.

«Увы, — подумал он, — то, что слетит с этих уст, будет бесповоротным приговором».

— Садитесь, принцесса, — сказал он ей с глубоким поклоном.

Граф Прованский подошел поцеловать ей руку.

Король молчал, собираясь с мыслями.

— Что угодно вашему величеству? — произнесла своим ангельским голосом принцесса.

— Сведений, принцесса, точных сведений, кузина.

— Я жду, ваше величество.

— В какой день вы ездили в обществе королевы в Париж? Вспомните хорошенько.

Господин де Крон и граф Прованский удивленно переглянулись.

— Понимаете, господа, — сказал им король, — вы не сомневаетесь, а я еще сомневаюсь, поэтому-то я и ставлю вопрос, как человек сомневающийся.

— В среду, государь, — ответила принцесса.

— Вы меня простите, — продолжал Людовик XVI, — но я желаю знать истину, кузина.

— Вы узнаете ее, предлагая вопросы, ваше величество, — просто отвечала г-жа де Ламбаль.

— Зачем вы ездили в Париж, кузина?

— Я ездила к господину Месмеру на Вандомскую площадь, ваше величество.

Оба свидетеля вздрогнули; король покраснел от волнения.

— Одна?

— Нет, государь, с ее величеством королевой.

— С королевой? Вы сказали, с королевой? — воскликнул Людовик XVI, жадно схватив ее руку.

— Да, ваше величество.

Граф Прованский и г-н де Крон приблизились, пораженные.

— Ваше величество разрешили это королеве, — продолжала г-жа де Ламбаль, — по крайней мере, так сказала мне ее величество.

— И ее величество сказала правду, кузина. Теперь… теперь я, кажется, могу свободно вздохнуть, так как госпожа де Ламбаль никогда не лжет.

— Никогда, ваше величество, — кротко подтвердила принцесса.

— О, никогда! — повторил г-н де Крон тоном самой почтительной уверенности. — Но в таком случае, ваше величество, позвольте мне…

— О да, позволяю, господин де Крон! Спрашивайте, допытывайтесь, я сажаю милую мою принцессу на скамью подсудимых и отдаю ее в ваши руки.

Госпожа де Ламбаль улыбнулась.

— Я готова, — сказала она, — но, ваше величество, пытки отменены.

— Да, я отменил их для других, — сказал с улыбкой король, — но их не отменили для меня.

— Ваше высочество, — сказал начальник полиции, — будьте так добры сообщить королю, что вы делали с ее величеством у господина Месмера и, прежде всего, как была одета ее величество?

— На ее величестве было жемчужно-серое платье из тафты, кисейная вышитая мантилья, горностаевая муфта, розовая бархатная шляпа с большими черными лентами.

Это были приметы, совершенно несходные с приметами Олива́.

Господин де Крон выказал живейшее удивление, а граф Прованский стал кусать губы.

Король радостно потер руки.

— И что сделала королева, войдя? — спросил он.

— Ваше величество, вы правы, употребив слово «войдя», так как мы только что успели войти…

— Вместе?

— Да, ваше величество, вместе… Итак, мы только успели войти в первую комнату, где никто не мог нас видеть, вследствие того что общее внимание было приковано к таинственным магнетическим опытам, как какая-то женщина приблизилась к ее величеству и предложила ей маску, умоляя не ходить дальше.

— И вы не пошли? — с живостью спросил граф Прованский.

— Нет, ваше высочество.

— И не переступали порога первой комнаты? — спросил г-н де Крон.

— Нет, сударь.

— И не оставляли руки королевы? — спросил король с остатком тревоги.

— Ни на секунду: рука ее величества все время опиралась на мою.

— Ну! — воскликнул король. — Что вы об этом думаете, господин де Крон? Брат мой, что вы скажете?

— Это удивительно, это сверхъестественно, — сказал месье с напускной веселостью, которая яснее всякого недоверия обнаруживала всю его досаду от услышанного.

— В этом нет ничего сверхъестественного, — поспешил ответить г-н де Крон, у которого вполне понятная радость короля вызывала некоторые угрызения совести, — все, что сказала ее высочество, не может быть ничем, кроме истины.

— Из этого вытекает?.. — спросил граф Прованский.

— Из этого вытекает, монсеньер, что мои агенты ошиблись.

— Вы говорите это серьезно? — спросил граф Прованский с нервной дрожью.

— Совершенно серьезно: мои агенты ошиблись. Ее величество ничего другого не делала, кроме только что сказанного принцессой де Ламбаль. Что касается газетчика, то, если я убежден в высшей степени правдивыми словами принцессы, так и этот негодяй, думаю, обязан поверить ей. Я сейчас же отдам приказ засадить его в тюрьму.

Госпожа де Ламбаль смотрела поочередно на всех присутствующих с полной безмятежностью невинности, желая получить разъяснение, но не выказывая ни любопытства, ни страха.

— Одну минуту, — сказал король, — одну минуту; всегда будет время повесить этого газетчика. Вы упоминали, принцесса, про женщину, остановившую королеву у входа в зал. Скажите нам, кто она такая?

— Королева, по-видимому, знает ее, государь. Я скажу даже, — так как никогда не лгу, — мне известно, что королева знает ее.

— Видите ли, кузина, я должен поговорить с этой женщиной, это необходимо. Ей известна вся истина, и только у нее ключ загадки.

— Это и мое мнение, — сказал г-н де Крон, к которому обернулся король.

— Пустые россказни… — пробормотал граф Прованский. — Эта женщина мне сильно напоминает богов трагедии, нужных для развязки. Кузина, — продолжал он громко, — королева вам созналась, что знает эту женщину?

— Ее величество не созналась, а сказала это мне, монсеньер.

— Да, да, простите.

— Мой брат хочет сказать, — вмешался король, — что если королеве эта женщина известна, то вы тоже знаете ее имя.

— Это госпожа ле Ламотт-Валуа.

— Эта интриганка! — с неудовольствием воскликнул король.

— Эта попрошайка! — сказал граф. — Черт возьми, ее будет нелегко допросить: она хитрая особа.

— Мы постараемся не уступить ей в хитрости, — сказал г-н де Крон. — К тому же всякие хитрости излишни после свидетельства принцессы де Ламбаль. И по первому же слову короля…

— Нет, нет, — уныло сказал король, — мне надоела видеть около королевы это дурное общество. Она так добра, что под предлогом своей нищеты к ней стекаются все сомнительные лица, принадлежащие к ничтожнейшим дворянским фамилиям королевства.

— Но госпожа де Ламотт действительно происходит из дома Валуа, — сказала г-жа де Ламбаль.

— Пусть она будет кем ей угодно, кузина, но я не хочу, чтобы ее нога была здесь. Я предпочитаю лучше отказаться от той безграничной радости, которую мне доставило бы полное оправдание королевы, — да, я предпочитаю отказаться от этой радости, чем видеть перед собой подобную особу.

— А между тем вы увидите ее! — воскликнула бледная от гнева и прекрасная в своем благородном негодовании королева, неожиданно появившаяся на пороге кабинета перед взором пораженного графа Прованского; он неуклюже поклонился, очутившись за створкой распахнувшейся в его сторону двери.

— Да, государь, — продолжала королева, — дело не в том, желаете вы или боитесь видеть эту особу; она свидетель, у которого ум моих обвинителей… — она взглянула на своего деверя, — … и прямота моих судей… — при этом она обернулась в сторону короля и г-на де Крона, — … наконец, ее собственная совесть, как бы ни была она извращена, должны извлечь истину. Я, обвиняемая, требую, чтобы выслушали эту женщину, и ее выслушают.

— Мадам, — с живостью сказал король, — вы понимаете, что мы не пошлем за госпожой де Ламотт, чтобы оказать ей честь дать свое показание за или против вас. Я не могу положить вашу честь на одни весы с правдивостью этой женщины.

— За госпожой де Ламотт не надо посылать, ваше величество, ибо она здесь.

— Здесь! — воскликнул король, резко оборачиваясь, точно наступил на змею. — Здесь!

— Государь, я, как вам известно, посетила эту несчастную женщину, носительницу славного имени. Это было в тот самый день, о котором так много рассказывают…

И она через плечо пристально взглянула на графа Прованского, который желал бы в ту минуту очутиться на сто футов под землей, но широкое и улыбающееся лицо его силилось выразить полное согласие со словами королевы.

— И что же? — спросил Людовик XVI.

— И в тот день я забыла у госпожи де Ламотт бонбоньерку с портретом. Она мне ее привезла сегодня; поэтому она приехала, и…

— Нет, нет… Я и без того убежден, — сказал король, — я готов удовлетвориться этим.

— Но я не удовлетворена, — подхватила королева, — я сейчас введу ее. К тому же откуда это отвращение? Что она сделала? Кто она такая? Если я не знаю этого, сообщите мне. Ну, господин де Крон, вы знаете все и вся, скажите…

— Я не знаю ничего, что говорило бы не в пользу этой дамы, — сказал начальник полиции.

— Правда?

— Совершенная правда. Она бедна, вот и все; еще, пожалуй, немножко честолюбива.

— Честолюбие — голос крови. Если вы ничего не имеете сказать против нее, кроме этого, то король может позволить ей дать свое показание.

— Не знаю, — отвечал Людовик XVI, — но я вообще подвержен предчувствиям, голосу инстинкта; я чувствую, что эта женщина принесет в мою жизнь несчастье, какую-то неприятность… Этого вполне достаточно.

— О государь, это суеверие! Позови ее, — сказала королева принцессе де Ламбаль.

Пять минут спустя Жанна — воплощение скромности и застенчивости в сочетании с изяществом манер и туалета — медленно вошла в кабинет короля.

Людовик XVI, антипатию которого к Жанне невозможно было сломить, повернулся к двери спиной. Поставив локти на письменный стол и опустив голову на руки, он казался посторонним зрителем между остальными присутствующими.

Граф Прованский впился в Жанну таким тягостным инквизиторским взглядом, что, будь скромность Жанны настоящей, эта женщина была бы парализована и ни одно слово не слетело бы с ее уст…

Но чтобы смутить Жанну, надо было нечто большее. Ни король, ни император со своими скипетрами, ни папа со своей тиарой, ни небесные силы, ни силы ада не могли бы взволновать эту железную натуру чувством страха или благоговения.

— Сударыня, — сказала ей королева, подводя ее к столу сзади короля, — потрудитесь, прошу вас, рассказать, что вы делали в день моего посещения господина Месмера; потрудитесь рассказать все подробно.

Жанна молчала.

— Не надо ни недомолвок, ни осторожных подходов. Одну только правду, точно и ясно, как вам подсказывает ваша память.

И королева села в кресло, чтобы не смущать свидетельницу взглядом.

Какая роль для Жанны! Для Жанны, которая, со свойственной ей проницательностью, угадала, что ее повелительница нуждается в ней; для Жанны, которая чувствовала, что Марию Антуанетту подозревают несправедливо и что можно опровергнуть обвинение, не уклоняясь от истины!

Всякая другая, сознавая это, непременно уступила бы приятной возможности засвидетельствовать невиновность королевы, приведя доказательств больше, чем даже нужно. Но Жанна, будучи натурой проницательной, тонкой и сильной, ограничилась голым изложением факта.

— Ваше величество, — начала она, — я отправилась к господину Месмеру из любопытства, как и все в Париже. Зрелище мне показалось несколько грубым. Я собиралась уже уходить, когда вдруг на пороге входной двери увидела ее величество, с которой имела честь встречаться два дня тому назад, не зная, кто она, но щедрость и великодушие ее величества открыли мне ее сан. Когда я увидела августейшие черты ее лица, которые никогда не изгладятся из моей памяти, мне показалось, что присутствие ее величества королевы было, быть может, не совсем удобно в таком месте, где выставлялось напоказ зрелище разных страданий и смехотворных исцелений. Я смиренно прошу прощения у ее величества за то, что осмелилась так свободно обсуждать ее способ действий, но мной руководило первое впечатление, женский инстинкт; я на коленях умоляю простить меня, если я нарушила этим почтение, которое должен возбуждать во мне всякий шаг ее величества.

Тут она остановилась, прикинувшись взволнованной, опустив голову и с неслыханным искусством изобразив удушье, предшествующее слезам.

Господин де Крон попался на эту удочку, а г-жа де Ламбаль почувствовала сердечное влечение к этой женщине, показавшейся одновременно такой деликатной, застенчивой, умной и доброй.

Граф Прованский был совершенно сбит с толку.

Королева поблагодарила Жанну взглядом, которого та просила или, скорее, исподтишка подстерегала.

— Ну, — сказала королева, — вы слышали, ваше величество?

Король не шелохнулся.

— Мне не нужно было свидетельства этой дамы, — сказал он.

— Мне велели говорить, — робко заметила Жанна, — и я обязана была повиноваться.

— Довольно! — резко сказал Людовик XVI. — Когда королева говорит что-нибудь, она не нуждается в свидетелях, чтобы проверить ее слова. Когда у королевы есть мое одобрение, ей ни от кого ничего не нужно, а мое одобрение у нее есть.

И, оканчивая эту фразу, которая совершенно уничтожила графа Прованского, он встал.

Королева не преминула присоединить к его словам презрительную улыбку. Король повернулся спиной к брату и подошел поцеловать руку у Марии Антуанетты и принцессы де Ламбаль.

Последнюю он отпустил, попросив у нее извинения за то, что напрасно побеспокоил ее.

Он не удостоил Жанну ни словом, ни взглядом, но так как ему неминуемо нужно было пройти перед ней, чтобы вернуться к своему креслу, и так как он боялся оскорбить королеву, выказав невежливое отношение к особе, которую она принимала, то он принудил себя слегка кивнуть Жанне, на что она отвечала неторопливым и глубоким реверансом, позволявшим оценить ее грациозность.

Госпожа де Ламбаль вышла из кабинета первой, за ней шла Жанна, которую королева пропустила перед собой, и, наконец, сама королева, обменявшаяся с королем почти нежным взглядом.

Через секунду в коридоре послышались голоса трех женщин, на ходу о чем-то тихо переговаривающихся между собой.

— Брат мой, — обратился тогда Людовик XVI к графу Прованскому, — я вас больше не задерживаю. Мне нужно закончить дела за истекшую неделю с господином начальником полиции. Благодарю вас за внимание, с которым вы отнеслись к доказательству полного, всецелого и неопровержимого оправдания вашей сестры. Нетрудно видеть, что вы ему радуетесь, так же как и я, а этим сказано немало. Ну, теперь приступим к делу, господин де Крон. Садитесь сюда, прошу вас.

Граф Прованский поклонился, сохраняя на губах улыбку, и вышел из кабинета, когда смолкли шаги трех дам и он мог считать себя вне риска получить насмешливый взгляд или услышать неприятное словечко.

XIV

У КОРОЛЕВЫ

Королева, выйдя из кабинета Людовика XVI, поняла, какой серьезной опасности она только что избежала.

Она сумела оценить, сколько деликатности и сдержанности вложила Жанна в свое неожиданное показание и с каким поистине замечательным тактом она после достигнутого ею успешного результата оставалась в тени.

Действительно, Жанна, благодаря какому-то небывало счастливому случаю сразу же посвященная в такие интимные тайны, за которыми самые ловкие придворные напрасно охотятся десятки лет, и имевшая отныне основание быть уверенной, что сыграла видную роль в этот важный для королевы день, не гордилась этим и не проявляла своего тщеславия разными мелкими внешними признаками, которые надменная подозрительность великих мира сего умеет угадывать на лицах тех, кто стоит ниже их.

Поэтому королева, вместо того чтобы согласиться на выраженную Жанной готовность откланяться и уйти, удержала ее любезной улыбкой.

— Право, это очень удачно случилось, графиня, — сказала она Жанне, — что вы помешали мне и принцессе де Ламбаль войти к Месмеру. Посмотрите, какая гнусность: меня видели у двери или в передней и, основываясь на этом, стали говорить, что я была в зале кризисов… Так, кажется, его называют?

— Да, зал кризисов, ваше величество.

— Но, — заметила принцесса де Ламбаль, — как могло случиться, что, хотя публика знала, где находится королева, агенты господина де Крона могли так ошибиться? На мой взгляд, в этом кроется какая-то тайна. Агенты начальника полиции уверяют, что королева действительно была в зале кризисов.

— Правда, — задумчиво произнесла королева. — Тут нет никакой предвзятости со стороны господина де Крона, он честный человек и любит меня; но агенты могли быть подкуплены, милая Ламбаль. У меня есть враги, как вы видите. Но этот слух должен основываться на чем-нибудь. Расскажите нам все подробно, графиня. Прежде всего гнусный памфлет рисует меня опьяненной, зачарованной, замагнетизированной до такой степени, что я будто бы забыла всякое женское достоинство. Что тут есть правдоподобного? Действительно ли в тот день там была какая-нибудь женщина?

Жанна покраснела. Перед ней опять встала та тайна, роковое влияние которой на судьбу королевы она могла пресечь одним словом.

Но, открывая эту тайну, Жанна теряла удобный случай быть полезной, даже незаменимой ее величеству. Это губило все ее планы на будущее; поэтому она не изменила и на этот раз своей осторожности.

— Ваше величество, — сказала она, — там действительно была одна женщина, которая привлекла всеобщее внимание своими судорогами и возбужденным состоянием. Но мне кажется…

— Вам кажется, — с живостью подхватила королева, — что это была какая-нибудь актриса или, как их называют, особа свободного поведения, но не французская королева, не правда ли?

— Да, конечно, ваше величество.

— Графиня, вы очень хорошо говорили перед королем, а теперь моя очередь поговорить о вас. В каком положении ваши дела? Когда вы надеетесь добиться признания ваших прав? Но, кажется, кто-то сюда идет, принцесса?

В комнату вошла г-жа де Мизери.

— Угодно ли вашему величеству принять мадемуазель де Таверне? — спросила первая дама покоев.

— Ее? Конечно. О, какая церемонная, никогда не отступит ни на шаг от этикета! Андре, Андре, идите же!

— Ваше величество слишком добры ко мне, — сказала та, грациозно приседая.

В это время она заметила Жанну, которая, узнав в ней вторую даму из немецкого благотворительного общества, призвала себе на помощь притворное замешательство и скромное выражение лица.

Принцесса де Ламбаль воспользовалась приходом Андре, чтобы вернуться в Со, к герцогу Пентьевру.

Андре села около Марии Антуанетты, устремив на г-жу де Ламотт свои спокойные испытывающие глаза.

— Ну, Андре, — начала королева, — вот та дама, у которой мы были в последний день холодов.

— Я узнала эту даму, — отвечала с поклоном Андре.

Жанна, уже преисполнившись гордости, поспешила взглянуть на девушку, отыскивая на ее лице какой-нибудь признак зависти, но прочла на нем только полнейшее равнодушие.

Наделенная теми же чувствами, что и королева, Андре, которая в счастье оказалась бы выше всех женщин добротой, умом и великодушием, окутывалась как броней непроницаемой скрытностью, которую весь двор принимал за гордое целомудрие Дианы-девственницы.

— Вам известно, — обратилась к ней королева, — что наговорили королю обо мне?

— Вероятно, все самое худшее, — отвечала Андре, — именно потому, что неспособны говорить ни о чем хорошем.

— Вот, — сказала Жанна с наигранной простотой, — самая прекрасная фраза, которую я когда-нибудь слышала. Я называю ее прекрасной потому, что она очень точно выражает ощущение, которое сопровождает меня всю жизнь и которое мой слабый ум никогда не сумел бы облечь в такую форму.

— Я вам это расскажу, Андре.

— О, я уже знаю, — отвечала последняя, — граф Прованский рассказывал об этом недавно, одна моя приятельница была при этом.

— Очень удобный способ, — гневно воскликнула королева, — распространять ложь, излагая чистую правду! Но оставим это. Мы с графиней обсуждали ее дела. Кто вам покровительствует, графиня?

— Вы, ваше величество, — смело сказала Жанна, — вы, позволив мне явиться сюда поцеловать вашу руку.

— У нее есть сердце, — сказала Мария Антуанетта Андре, — мне нравятся эти внезапные порывы чувства.

Андре ничего не отвечала.

— Ваше величество, — продолжала Жанна, — мало лиц дерзали оказывать мне покровительство, когда я была в неизвестности и в стесненных обстоятельствах; теперь же, после того, как меня увидели в Версале, все наперерыв будут оспаривать друг у друга право быть приятной королеве, то есть, я хочу сказать, особе, которую ее величество удостоило почтить взглядом.

— Как, — сказала, опускаясь в кресло, королева, — никто не оказался настолько храбрым или настолько испорченным, чтобы помочь вам ради вас самой?

— Мне покровительствовала сначала госпожа де Буленвилье, — отвечала Жанна, — храбрая женщина, а затем господин де Буленвилье, развращенный человек. Но со времени моего замужества никто, о, никто! — повторила она с притворным вздохом. — О, простите! Я забыла об одном благородном человеке, о щедром принце…

— О принце? Кто же он, графиня?

— Господин кардинал де Роган.

Королева сделала быстрое движение в сторону Жанны.

— Мой враг! — сказала она с улыбкой.

— Враг вашего величества? Он, кардинал? — воскликнула Жанна. — О, ваше величество!

— Вас, по-видимому, удивляет, графиня, что у королевы может быть враг? Как заметно, что вы никогда не жили при дворе!

— Но, ваше величество, кардинал боготворит вас, я так всегда думала, по крайней мере… И если я не ошибаюсь, его почтение к августейшей супруге короля равняется его преданности ей.

— Я верю вам, графиня, — отвечала Мария Антуанетта, давая волю своей обычной веселости, — я верю вам отчасти. Да, кардинал боготворит… — И с этими словами она обернулась к Андре де Таверне, громко смеясь. — Что ж, графиня, да, господин кардинал боготворит меня. И поэтому-то он мой враг.

Жанна де Ламотт постаралась изобразить на своем лице удивление провинциалки.

— Вам покровительствует господин принц-архиепископ Луи де Роган! — продолжала королева. — Расскажите-ка нам об этом, графиня.

— Это очень просто, ваше величество. Его высокопреосвященство самым великодушным и деликатным образом оказал мне помощь, выказав изобретательнейшую щедрость.

— Прекрасно. Принц Луи расточителен, в этом ему отказать нельзя. Как вы думаете, Андре, ведь господин кардинал может начать боготворить и эту хорошенькую графиню? Графиня, расскажите-ка нам об этом.

И Мария Антуанетта снова громко и весело рассмеялась, хотя мадемуазель де Таверне, по-прежнему серьезная, нисколько ее к тому не поощряла.

«Не может быть, чтобы это шумное веселье было искренним, — подумала Жанна. — Посмотрим».

— Ваше величество, — сказала она серьезным и проникновенным голосом, — имею честь уверить вас, что господин де Роган…

— Хорошо, хорошо, — прервала ее королева. — Раз вы так ревностно защищаете его… раз вы его друг…

— О, ваше величество, — пробормотала Жанна с выражением грациозной стыдливости и почтения.

— Хорошо, милая; хорошо, — продолжала королева с кроткой улыбкой. — Но спросите у него при случае, что он сделал с прядью волос, которую для него украл у меня один парикмахер, коему эта проделка обошлась дорого, так как я его прогнала.

— Ваше величество изумляет меня, — сказала Жанна. — Как! Господин де Роган мог это сделать?

— Да, из обожания, все из того же обожания… После того, как он пренебрегал мною в Вене; после того, как употребил и испробовал все средства, чтобы помешать готовящемуся браку между королем и мною, — он в один прекрасный день заметил, что я женщина и его королева, что он, великий дипломат, допустил глупейший промах, что ему придется постоянно ссориться со мной. Тогда этот милейший принц испугался за свое будущее. Он поступил как все люди его профессии, которые больше всего ласкают тех, кого больше всего боятся, и так как он знал меня юной, считал глупой и тщеславной, то прикинулся Селадоном. После вздохов и томных взглядов он принялся боготворить меня, по вашим словам. Он меня боготворит, не правда ли, Андре?

— Ваше величество! — произнесла та, опуская голову.

— Ну… Андре также не хочет высказаться откровенно, но я-то могу рискнуть. Надо же, чтобы королевский сан пригодился хоть на что-нибудь. Графиня, я знаю и вы знаете, что кардинал меня боготворит. Так и условимся; скажите ему, что я не сержусь на него за это.

Эти слова, дышавшие горькой иронией, произвели большое впечатление на испорченное сердце Жанны де Ламотт.

Будь она благородной, чистой и честной, она увидела бы в них только крайнее пренебрежение женщины с благородным сердцем, глубокое презрение возвышенной души ко всем низменным интригам, которые плетутся где-то у ее ног. Такие женщины, такие редкие ангельские души никогда не считают нужным защищать свою репутацию от ловушек, которые расставлены для них на земле. Они даже не желают знать о существовании той грязи, которая их пачкает, той липкой смолы, в которой они оставляют самые блестящие перья своих золотых крыльев.

Жанна, натура низкая и развращенная, увидела в проявлении гнева королевы по поводу поведения кардинала де Рогана лишь величайшую досаду. Она вспомнила слухи, ходившие при дворе — слухи скандального свойства, разбегавшиеся от Бычьего глаза во дворце до самого дна парижских предместий и находившие столько отголосков.

Кардинал, любивший в женщинах прежде всего их пол, говорил Людовику XV, который любил их на тот же манер, что дофина не может считаться вполне совершенной как женщина. Известны загадочные фразы Людовика XV на свадьбе внука и вопросы, заданные этим королем одному наивному послу.

Жанна, будучи совершенной женщиной, если такие существуют; Жанна, женщина с головы до ног; Жанна, гордившаяся своей внешностью вплоть до последнего волоска; Жанна, которая чувствовала потребность нравиться и побеждать, используя все свои преимущества, — не могла понять того, что женщина может придерживаться иных воззрений в этом деликатном вопросе.

«Ее величество досадует, — сказала она себе. — А если есть досада, то должно быть и нечто другое».

И, рассудив, что ударом кремня можно высечь огонь истины, она принялась защищать г-на де Рогана со всею силой ума и любопытства, которыми природа, как доброе мать, столь щедро ее наделила.

Королева молчала.

«Она слушает», — сказала себе Жанна.

Но графиня, введенная в заблуждение своей дурной натурой, даже не замечала, что королева слушает ее из великодушия, так как при дворе не принято говорить хорошее про тех лиц, о которых короли плохого мнения.

Это совершенно новое нарушение традиций, это отступление от обычаев двора радовало королеву и делало ее почти счастливой.

Мария Антуанетта видела сердце там, куда Бог вложил лишь высохшую и жаждущую влаги губку.

Королева поддерживала разговор все с той же благосклонной задушевностью. Жанна была как на иголках, ее поведение стало стесненным: она уже не видела возможности уйти, пока ее не отпустят, хотя только что у нее была отличная роль посторонней, которая просит разрешения удалиться. Но вдруг в соседней комнате раздался чей-то молодой, радостный, громкий голос.

— Граф д’Артуа! — сказала королева.

Андре тотчас же встала. Жанна собралась уйти, но принц так быстро вошел в комнату, где находилась королева, что выйти оказывалось теперь невозможным. Тем не менее г-жа де Ламотт проделала то, что на сцене называется ложным уходом.

Принц остановился, увидев эту красивую даму, и поклонился ей.

— Графиня де Ламотт, — сказала королева, представляя Жанну принцу.

— А! — произнес граф д’Артуа. — Надеюсь, что вы уходите не из-за меня, графиня?

Королева сделала знак Андре, и та удержала Жанну.

Этот знак следовало понимать так: «Я собиралась проявить щедрость к госпоже де Ламотт, но не успела; отложим это на некоторое время».

— Вы вернулись с волчьей охоты? — сказала королева, подавая своему деверю руку по английскому обычаю, входившему в моду.

— Да, сестра моя, и я очень удачно поохотился, так как убил семерых волков, а это очень много, — отвечал принц.

— Вы сами их убили?

— Я не совсем в этом уверен, — сказал он со смехом, — но, по крайней мере, мне так сказали. Кстати, сестра моя, вы знаете, что я заработал семьсот ливров?

— И каким образом?

— За голову каждого из этих ужасных зверей платят по сто ливров… Это дорого, но я охотно бы дал даже двести за голову газетчика. А вы, сестра моя?

— А, — сказала королева, — вы уже знаете эту историю?

— Граф Прованский рассказал мне ее.

— Уже третьему, — отвечала Мария Антуанетта. — Месье — рьяный, неутомимый рассказчик. Поведайте нам, в каком виде он вам это преподнес?

— В таком виде, что вы оказались белее горностая, белее Венеры-Афродиты. У нее есть еще и другое имя, которое оканчивается на «ена». Его вам могут назвать ученые. Мой брат граф Прованский, например.

— И все-таки он вам рассказал все происшествие?

— С газетчиком? Да, сестра моя. Но ваше величество вышли из него с честью. Можно даже сказать, сочинив один из тех каламбуров, какие господин де Бьевр изобретает ежедневно, — происшествие с чаном отмыто.

— Какая ужасная игра слов!

— Сестра моя, не будьте немилостивы к паладину, явившемуся предложить вам свое копье и руку. К счастью, вы ни в ком не нуждаетесь. Ах, милая сестра, вот что значит быть действительно счастливой!

— Вы называете это счастьем? Слышите, Андре?

Жанна рассмеялась. Видя, что граф не сводит с нее глаз, она расхрабрилась. Слова королевы были обращены к Андре, а отвечала на них Жанна.

— Конечно, счастьем, — повторил граф д’Артуа, — ведь легко могло случиться, дорогая сестра, во-первых, что госпожи де Ламбаль не было бы с вами.

— Разве я отправилась бы туда одна?

— А во-вторых, что госпожа де Ламотт могла не встретиться вам, чтобы помешать войти.

— А, вам известно, что графиня была там?

— Сестра моя, когда граф Прованский принимается что-нибудь рассказывать, то рассказывает все. Наконец, могло случиться, что госпожи де Ламотт не оказалось бы в Версале в нужный момент, чтобы выступить свидетельницей. Вы, вне всякого сомнения, скажете мне, что добродетель и невинность подобны фиалке, которую можно узнать и не видя ее; но из фиалок, когда их увидят, сестра моя, делают букеты и бросают их, насладившись ароматом. Вот моя мораль!

— Она великолепна!

— Какая есть… словом, я вам доказал, что счастье было за вас.

— Очень слабо доказали.

— Хотите лучших доказательств?

— Это было бы не лишним.

— Так вот, вы несправедливо обвиняете судьбу, — сказал граф, делая пируэт, чтобы опуститься на софу рядом с королевой, — так как вы счастливо избежали неприятностей от знаменитой поездки в кабриолете…

— Раз, — сказала королева, загибая один палец.

— От чана…

— Два, я веду счет. Ну дальше?

— И от эпизода на балу, — сказал он ей на ухо.

— На каком балу?

— На балу в Опере.

— Что вы сказали?

— Я сказал — на балу в Опере, сестра моя.

— Я вас не понимаю.

Граф рассмеялся.

— Как я глуп, говоря с вами о секрете!

— Секрете! В самом деле, брат мой, сразу видно, что вы говорите о маскараде: вы меня совершенно заинтриговали.

Слова «бал», «Опера» коснулись слуха Жанны. Она удвоила внимание.

— Тише! — сказал принц.

— Вовсе нет, вовсе нет! Объяснимся, — возразила королева. — Вы упоминали про эпизод в Опере; в чем было дело?

— Умоляю, сжальтесь, сестра моя.

— Я настаиваю, граф, на своем желании знать.

— А я, сестра моя, на своем желании молчать.

— Вы намерены быть со мною неучтивым?

— Никоим образом. Я сказал достаточно, чтобы вы могли понять меня, полагаю.

— Вы совсем ничего не сказали.

— О! Милая сестра, вот вы действительно интригуете меня… Ну же, по чистой совести?

— Честное слово, я не шучу.

— Вам угодно, чтобы я говорил?

— Немедленно.

— Не здесь, — продолжал он, указывая на Жанну и Андре.

— Здесь, здесь! Чем больше будет свидетелей при нашем объяснении, тем лучше.

— Остерегитесь, сестра моя!

— Я рискну.

— Вы не были на последнем балу в Опере?

— Я! — воскликнула королева. — Я! На балу в Опере!

— Тише, умоляю вас!

— Нет, напротив, об этом надо кричать, брат мой. Вы говорите, что я была на балу в Опере?

— Да, конечно, вы были там.

— Вы, может быть, меня видели? — с иронией, но все еще шутливо, спросила королева.

— Я вас видел.

— Меня! Меня?!

— Вас! Вас!

— Это невероятно.

— Тоже самое сказал я себе.

— Почему бы вам не добавить, что говорили со мной? Это было бы еще забавнее.

— Ей-Богу, я собирался заговорить с вами, но в эту минуту нас разделила нахлынувшая толпа масок.

— Вы с ума сошли!

— Я был уверен в том, что вы мне это скажете. Я не должен был давать к этому повод и теперь признаюсь в своей вине.

Королева резко встала и в волнении сделала несколько шагов по комнате.

Граф с удивлением глядел на нее.

Андре трепетала от опасений и беспокойства.

Жанна вонзила ногти в ладони, чтобы заставить себя сохранять наружное спокойствие.

Королева остановилась.

— Друг мой, — обратилась она к молодому принцу, — довольно шуток! У меня такой дурной характер, что, видите, я уже теряю терпение. Сознайтесь скорее, что вам просто захотелось позабавиться на мой счет, и я буду очень счастлива.

— Если вам угодно, я сознаюсь в этом, сестра моя.

— Будьте же серьезны, Шарль.

— Я серьезен, как рыба, сестра моя.

— Ради Бога, скажите мне, что вы сочинили всю эту сказку, правда?

Граф покосился в сторону двух дам.

— Да, сочинил, — сказал он, — соблаговолите извинить меня.

— Вы меня не поняли, брат мой, — с жаром повторила королева. — Берете ли вы в присутствии этих дам свои слова назад? Да или нет? Не лгите и не щадите меня.

Андре и Жанна скрылись за гобеленовой драпировкой.

— Ну, сестра, — тихо сказал принц, когда они удалились, — я сказал правду. Отчего вы не предупредили меня раньше?

— Вы меня видели на балу в Опере?

— Как вижу вас сейчас, и вы также меня видели.

Королева вскрикнула, позвала Жанну и Андре, сама пошла за ними и быстро вернулась из-за драпировки, ведя их обеих за руки.

— Сударыни, господин граф д’Артуа утверждает, — сказала она им, — что видел меня в Опере.

— О! — прошептала Андре.

— Теперь поздно отступать, — продолжала королева, — докажите, докажите.

— Извольте, — сказал граф. — Я был с маршалом де Ришелье, с господином де Калонном, с… клянусь честью, с целым обществом. Ваша маска упала…

— Моя маска!

— Я собирался сказать вам: «Это более чем смело, сестра моя» — но вы исчезли, вас увлек кавалер, с которым вы шли под руку.

— Кавалер! О Боже мой! Вы хотите меня с ума свести!

— В голубом домино, — добавил принц.

Королева провела рукой по лбу.

— В какой день это было? — спросила она.

— В субботу, накануне моего отъезда на охоту. Вы еще спали утром, когда я уехал, а то я тогда бы сказал вам то, что говорю сейчас.

— Боже мой, Боже мой! А в каком часу вы меня видели?

— Что-то около двух или трех часов ночи.

— Положительно, один из нас сошел с ума.

— Я вам повторяю, что это я… Я, может быть, ошибся… однако…

— Однако?

— Не расстраивайтесь так, ведь никто об этом не знает… Одну минуту я было думал, что вы с королем; но тот господин говорил по-немецки, а король знает только английский язык.

— По-немецки! Это был немец? О, у меня есть доказательство, брат мой. В субботу я была в постели в одиннадцать часов.

Граф поклонился с недоверчивой улыбкой.

Королева позвонила.

— Вам это скажет госпожа де Мизери, — сказала она.

Граф рассмеялся.

— Отчего бы вам не позвать также и Лорана, швейцарца-привратника калитки Резервуаров? Он также засвидетельствует это. Я сам отлил эту пушку, милая сестра, так не стреляйте из нее в меня.

— О! — с бешенством воскликнула королева. — Мне не верят.

— Я вам поверил бы, если бы не видел вас в таком гневе; да и нет возможности. Если я скажу «да», другие пришедшие сюда скажут «нет».

— Другие? Кто эти другие?

— Боже мой, те, что видели, как и я.

— А, это любопытно, в самом деле! Есть люди, которые видели меня! Покажите же их мне.

— Сейчас. Филипп де Таверне здесь?

— Мой брат! — воскликнула Андре.

— Он был там, мадемуазель, — продолжал принц. — Угодно ли вам, чтобы его расспросили, сестра моя?

— Я настоятельно требую этого.

— Боже мой, — прошептала Андре.

— Что такое? — обратилась к ней королева.

— Мой брат должен выступить свидетелем…

— Да, да. Я желаю этого.

Королева позвала лакея; за Филиппом сейчас же побежали в дом его отца, откуда он только что вышел после описанной нами сцены.

Филипп, оставшийся хозяином поля боя после своей дуэли с Шарни, Филипп, только что оказавший услугу королеве, весело шел в Версальский дворец.

Его встретили на пути туда, передали ему приказание королевы, и он поспешил.

Мария Антуанетта бросилась ему навстречу.

— Господин де Таверне, — сказала она, став прямо перед ним, — способны ли вы говорить правду?

— Да, ваше величество, и не способен лгать, — отвечал он.

— В таком случае говорите… говорите откровенно… Видели ли вы меня на этой неделе в каком-нибудь общественном месте?

— Да, ваше величество, — отвечал Филипп.

У всех присутствующих сердца бились так громко, что можно было слышать их удары.

— Где вы меня видели? — грозным голосом спросила королева.

Филипп молчал.

— Вам нечего щадить меня, сударь. Мой брат, находящийся здесь, говорит, что видел меня на балу в Опере. А вы, где вы меня видели?

— Как и монсеньер граф д’Артуа, на балу в Опере, ваше величество.

Королева, сраженная, упала на софу, но тотчас же вскочила, как раненая пантера.

— Это невозможно, — воскликнула она, — так как я не была там! Будьте осторожнее, господин де Таверне, я замечаю, что вы напускаете на себя важность пуританина. Это было уместно в Америке, с господином де Лафайетом, но здесь, в Версале, мы, французы, учтивые и простые люди.

— Ваше величество суровы к господину де Таверне, — сказала Андре, бледная от гнева и негодования. — Если он говорит, что видел, значит, он видел действительно.

— И вы, — воскликнула Мария Антуанетта, — вы тоже! Право, теперь недостает только того, чтобы и вы меня видели!.. Клянусь Богом, если у меня есть друзья, защищающие меня, то есть и враги, которые убивают меня! Но показания одного свидетеля еще недостаточно, господа.

— Вы заставляете меня вспомнить, — сказал граф д’Артуа, — что в ту минуту, как я увидел вас и решил, что голубое домино не король, я подумал, что это племянник господина де Сюфрена. Как зовут того храброго офицера, который отличился в этом деле с флагом? Вы так сердечно тогда его встретили, что я посчитал его вашим придворным кавалером.

Королева покраснела; Андре побледнела как смерть. Обе взглянули друг на друга, и каждая содрогнулась, поняв чувства другой.

Филипп мертвенно побледнел.

— Господин де Шарни? — прошептал он.

— Шарни, вот именно, — продолжал граф д’Артуа. — Не правда ли, господин Филипп, то голубое домино несколько напоминало фигурой господина де Шарни?

— Я не заметил, монсеньер, — задыхаясь, отвечал Филипп.

— Но, — продолжал граф д’Артуа, — я очень скоро увидел свою ошибку, так как внезапно заметил самого господина де Шарни. Он стоял около господина де Ришелье, напротив вас, сестра моя, в ту самую минуту, как ваша маска упала.

— И он видел меня? — воскликнула королева, забыв всякую осторожность.

— Если только он не слеп, — отвечал принц.

Королева сделала жест отчаяния и снова дернула за сонетку.

— Что вы делаете? — спросил принц.

— Я хочу также спросить господина де Шарни и испить чашу до дна.

— Я не думаю, чтобы господин де Шарни был в Версале, — пробормотал Филипп.

— Почему?

— Мне говорили, кажется… что он… нездоров.

— О! Дело достаточно важное, чтобы он пришел. Я также нездорова, но тем не менее готова идти хоть на край света, босая, чтобы доказать…

Сердце Филиппа разрывалось; он подошел к Андре, которая смотрела в окно, выходившее в цветник.

— Что там такое? — спросила королева, подходя к ней.

— Ничего, ничего… Говорили, что господин де Шарни болен, а между тем вот он.

— Он здесь? — воскликнул Филипп, тоже подбегая к окну.

— Да, это он.

Королева, забыв про этикет, сама с необычной силой распахнула окно и крикнула:

— Господин де Шарни!

Тот обернулся и, совершенно растерянный от удивления, направился к дворцу.

XV

АЛИБИ

Господин де Шарни вошел, немного бледный, но держась прямо и без видимых физических страданий.

При виде такого высокого общества он принял почтительную и церемонную осанку светского человека и солдата.

— Берегитесь, сестра моя, — тихо сказал граф д’Артуа королеве, — вы, на мой взгляд, допрашиваете слишком многих.

— Брат мой, я буду допрашивать весь свет, пока мне не удастся встретить человека, который сказал бы мне, что вы ошиблись.

Шарни между тем заметил Филиппа и любезно поклонился ему.

— Вы свой собственный палач, — тихо сказал Филипп своему противнику. — Выходить, будучи раненным! Вам, право, хочется умереть.

— Оцарапавшись о куст в Булонском лесу, не умирают, — отвечал Шарни, счастливый, что может отплатить своему врагу моральным уколом, который больнее, чем удар шпаги.

Королева приблизилась к ним и положила конец этому разговору, который был скорее репликами a parte[8], чем диалогом.

— Господин де Шарни, обратилась она к нему, — эти господа говорят, что вы были на балу в Опере?

— Да, ваше величество, — отвечал, поклонившись, Шарни.

— Скажите нам, что вы там видели?

— Ваше величество спрашивает, что я там видел или кого видел?

— Вот именно… кого вы видели? И без умолчаний, господин де Шарни, без учтивых недомолвок.

— Я должен все говорить, ваше величество?

Щеки королевы снова покрылись бледностью, уже десять раз сменившей за этот день лихорадочный румянец на ее лице.

— Я начну, следуя иерархии, как мне повелевает долг почтительности, — продолжал Шарни.

— Хорошо. Вы видели меня?

— Да, ваше величество, в ту минуту, как маска по какой-то несчастной случайности упала с вашего лица.

Мария Антуанетта нервно смяла в руках кружево шейного платка.

— Сударь, — сказала она голосом, в котором более тонкий наблюдатель подметил бы готовое вырваться рыдание, — поглядите на меня хорошенько: уверены ли вы в этом?

— Государыня, черты вашего величества запечатлены в сердцах всех ваших подданных. Увидеть ваше величество один раз — значит запомнить вас навсегда.

Филипп взглянул на Андре — Андре устремила свой глубокий взгляд на Филиппа. Эти две муки, эти две ревности заключили горестный союз.

— Сударь, — повторила королева, подходя к Шарни, — уверяю вас, что я не была на балу в Опере.

— О ваше величество, — воскликнул молодой человек, склоняясь почти до земли, — разве вы не имеете права бывать где вам угодно? Хотя бы спуститься в ад: раз нога вашего величества ступит туда, она освятит это место.

— Я не прошу вас оправдывать мой поступок, — отвечала королева, — я прошу вас поверить, что я не совершала его.

— Я поверю всему, чему ваше величество прикажет мне верить, — произнес Шарни, взволнованный до глубины души этой настойчивостью королевы, этим нежным смирением такой гордой женщины.

— Сестра моя, сестра моя, это уж слишком, — шепнул граф д’Артуа на ухо Марии Антуанетте.

Действительно, эта сцена привела в оцепенение всех присутствующих: одних потому, что они терзались любовью или оскорбленным самолюбием, а других потому, что вызывала волнение, всегда возбуждаемое видом обвиненной женщины, мужественно защищающейся от неопровержимых доказательств.

— Все этому верят! Все верят! — в гневном исступлении вскричала королева.

Сраженная, она упала в кресло, незаметно смахнув кончиком пальца слезу, которую ее гордость удержала на краешке века. И тут же резко поднялась.

— Сестра моя, — нежно сказал ей граф д’Артуа, — сестра моя, простите меня. Вы окружены преданными друзьями. Это секрет, который безмерно страшит вас, известен нам одним, и из наших сердец, где он погребен, вырвать его можно будет только вместе с нашей жизнью.

— Секрет! Секрет! — воскликнула королева. — Но я не хочу его!

— Сестра моя!

— Никаких секретов. Доказательства!

— Ваше величество, — сказала Андре, — сюда идут.

— Ваше величество, — с трудом выговорил Филипп, — это король.

— Король! — возгласил в передней придверник.

— Король! Тем лучше. Король — мой единственный друг, и он не счел бы меня виноватой, даже если бы ему казалось, что он видел меня на месте преступления. Добро пожаловать!

Король вошел. Его спокойный вид представлял резкий контраст с расстроенными и взволнованными лицами тех, кто окружал королеву.

— Государь! — воскликнула она. — Вы пришли как нельзя более кстати: на меня возводят новую клевету, новое оскорбление, которое должно быть опровергнуто.

— В чем дело? — спросил, подходя, Людовик XVI.

— Слух, сударь, гнусный слух, который может распространиться. Помогите мне; помогите мне, государь, так как на этот раз меня обвиняют уже не враги, а мои друзья.

— Ваши друзья?

— Вот эти господа: мой брат… извините, граф д’Артуа, господин де Таверне, господин де Шарни уверяют, что видели меня на балу в Опере.

— На балу в Опере! — воскликнул король, нахмурясь.

— Да, государь.

В комнате воцарилось тяжелое молчание.

Госпожа де Ламотт заметила мрачную озабоченность короля. Она видела смертельную бледность королевы; одним словом, одним-единственным словом она могла положить конец этой скорбной муке; она могла одним словом уничтожить все прежние обвинения и спасти королеву от будущих тревог.

Но сердце не подсказало ей этого, а личная выгода удержала ее. Она сказала себе, что все равно теперь поздно, так как она уже раз солгала в истории с чаном Месмера; отказавшись же теперь от своих слов, дав возможность уличить себя во лжи и показав королеве, что она ничего не сделала для того, чтобы снять с нее первое обвинение, новая фаворитка сразу погубит себя, в зародыше убьет выгоду своего будущего положения… Она смолчала.

Король повторил голосом, полным тревоги:

— На балу в Опере? Кто говорил об этом? Графу Прованскому это известно?

— Но это неправда! — воскликнула королева искренним тоном невиновного человека, доведенного до отчаяния. — Это неправда; граф д’Артуа ошибается, господин де Таверне ошибается. Вы ошибаетесь, господин де Шарни. Ведь ошибка возможна.

Все молча поклонились.

— Ну, — воскликнула королева, — пусть позовут моих людей, всех! Пусть их допросят. Этот бал был в субботу, не так ли?

— Да, сестра моя.

— Что я делала в субботу? Пусть мне это скажут, потому что, право, я схожу с ума, и если это будет так продолжаться, то я сама поверю, что была на этом гадком балу в Опере… Ведь если бы я действительно была на нем, господа, я бы сказала это.

Вдруг король подошел к ней с полными радости глазами, улыбаясь и простирая руки.

— Это было в субботу, — спросил он, — в субботу, не так ли, господа?

— Да, государь.

— В таком случае, — продолжал король, все более успокаиваясь и сияя все большей радостью, — об этом надо спросить ни у кого другого, как у нашей горничной Мари. Может быть, она вспомнит, в котором часу я вошел к вам в тот день; кажется, это было около одиннадцати часов вечера.

— Ах! — воскликнула королева вне себя от радости. — Да, это правда, государь.

Она бросилась в его объятия; потом, внезапно покраснев и сконфузившись от сознания, что все взоры устремлены на нее, спрятала свое лицо на груди короля, который нежно поцеловал ее чудесные волосы.

— Ну, — воскликнул граф д’Артуа, совершенно растерявшись от изумления и радости, — я куплю себе очки. Но видит Бог, я даже за миллион не уступил бы права быть очевидцем этой сцены; не правда ли, господа?

Филипп прислонился к стене, бледный как смерть. Шарни, холодный и бесстрастный, отер со лба пот.

— Вот поэтому-то, господа, — сказал король, счастливый оттого, что может подчеркнуть произведенное его словами впечатление, — вот поэтому-то королева никоим образом не могла быть в эту ночь на балу в Опере. Думайте, впрочем, как вам угодно; королеве, я уверен, достаточно того, что ей верю я.

— Пусть граф Прованский думает, что хочет, — сказал граф д’Артуа, — но я могу ручаться, что его жена не сможет доказать таким же образом его алиби в тот день, когда его будут обвинять, что он провел ночь вне дома.

— Брат мой!

— Государь, целую ваши руки.

— Шарль, я иду с вами, — сказал король, поцеловав королеву.

Филипп не тронулся с места.

— Господин де Таверне, — сурово сказала ему королева, — разве вы не сопровождаете графа д’Артуа?

Филипп быстро выпрямился. Вся кровь бросилась ему в виски и прилила к глазам. Он чуть не лишился чувств. Он едва имел силу поклониться, взглянуть на Андре, бросить страшный взгляд на Шарни и сдержаться, чтобы его лицо не выдало безумного страдания.

Он вышел.

Королева оставила возле себя Андре и г-на де Шарни.

Мы не могли до сих пор описать состояния Андре, поставленной между братом и королевой, между дружбой и ревностью, потому, что нам тогда пришлось бы замедлить ход этой драматической сцены, которую король своим появлением привел к счастливому концу.

Однако ничто не заслуживало нашего внимания больше, чем эти страдания молодой девушки: она чувствовала, что Филипп отдал бы жизнь, чтобы помешать королеве остаться вдвоем с Шарни, и признавалась сама себе, что ее сердце разбилось бы, если, последовав за Филиппом, чтобы утешить его, как она должна была бы сделать, ей пришлось бы оставить Шарни свободно общаться с г-жой де Ламотт и королевой, то есть еще более свободно, чем если бы он оставался с королевой наедине. Она угадывала это по скромному и вместе с тем фамильярному виду Жанны.

Как объяснить себе ее чувства?

Была ли это любовь? «О, любовь, — сказала бы себе Андре, — не зарождается, не растет с такой быстротой в холодной атмосфере придворных чувств. Любовь, этот редкий цветок, охотнее распускается в великодушных, чистых, нетронутых сердцах. Он не пускает корней в сердце, оскверненном воспоминаниями, на почве, обледеневшей от слез, годами скоплявшихся в ней». Нет, то, что мадемуазель де Таверне чувствовала к г-ну де Шарни, была не любовь. Она усиленно прогоняла такую мысль, так как поклялась себе, что никогда никого не полюбит на этом свете.

Но тогда почему же она так страдала, когда Шарни сказал королеве несколько почтительных и дышавших преданностью слов? Несомненно, этому виной была ревность.

Да, Андре признавалась себе, что она ревнует и завидует, но не той любви, которую мужчина мог чувствовать к другой женщине, а не к ней; завидует женщине, которая могла внушить, принять и позволить эту любовь.

Она с грустью видела, как сменялись перед ней все прекрасные влюбленные нового двора — эти мужественные, полные страсти люди, которые совершенно не понимали ее и удалялись, воздав ей дань почтительного поклонения: одни потому, что ее холодность не была придуманной, не была порождением некой философии, другие потому, что эта холодность представляла странный контраст с той легкомысленной атмосферой прошлого, из которой, казалось бы, возникла Андре.

И, кроме того, мужчины, ищут ли они только наслаждений или мечтают о любви, остерегаются холодности двадцатипятилетней женщины, которая красива, богата, любима королевой и между тем, застывшая, молчаливая и бледная, совершает в уединении свой путь по той дороге, где высшую радость и высшее счастье доставляет возможность наделать как можно больше шуму.

В том, чтобы быть живой загадкой, нет ничего привлекательного. Андре отлично это заметила: она видела, как глаза людей мало-помалу перестали обращать внимание на ее красоту, а их умы начинали не доверять ее уму или отрицать его. Она увидела даже нечто большее: это отчуждение вошло в привычку у прежних знакомых и сделалось инстинктивным у новых. Подойти и заговорить с мадемуазель де Таверне считалось теперь так же необычным, как подойти в версальском парке к Латоне или Диане, окруженным холодным поясом черной воды. Поклонившись мадемуазель де Таверне, каждый, сделав пируэт, шел улыбаться другой женщине, считая, что исполнил свой долг.

Все эти оттенки не ускользали от зорких глаз молодой девушки. Она, чье сердце испытало все горести, не узнав ни одной радости; она, чувствующая, что годы идут, ведя за собой череду бесцветной скуки и черных воспоминаний, про себя чаще взывала к тому, кто карает, чем к тому, кто прощает, и в мучительной бессоннице, рисуя себе наслаждения, щедро предоставляемые счастливым любовникам Версаля, вздыхала со смертельной горечью:

— А я! Боже мой! А я!

Когда она встретилась с Шарни в тот морозный вечер, она увидела, что глаза молодого человека с любопытством останавливались на ней, мало-помалу окутывая ее сетью симпатии, столь непохожей на странную сдержанность, которую проявляли по отношению к ней все придворные. Для этого мужчины она была женщиной. Он разбудил в ней молодость, оживил умершее, вызвал румянец на мраморе Дианы и Латоны.

Вот почему мадемуазель де Таверне сразу ощутила привязанность к тому, кто возродил ее, сумел сделать так, что она почувствовала в себе жизненную силу. Вот почему для нее было счастьем смотреть на этого молодого человека, для которого она не была загадкой. Вот почему для нее было несчастьем думать, что другая женщина с минуты на минуту обрубит крылья ее лазурной иллюзии, отнимет у нее мечту, только что вылетевшую из золотых ворот.

Надеемся, нам простят это долгое объяснение причины, по которой Андре не покинула вслед за Филиппом кабинет королевы, хотя она страдала от нанесенного ему оскорбления, хотя брат был для нее идолом, предметом религиозного почитания, чуть ли не обожания.

Мадемуазель де Таверне, не хотевшая, чтобы королева осталась наедине с Шарни, не намеревалась участвовать в разговоре после удаления брата.

Она села у камина, почти спиной к группе, которую составляли сидящая королева, склонившийся в полупоклоне Шарни и г-жа де Ламотт, стоявшая в амбразуре окна, где искала убежище ее притворная скромность, а вернее — искало удобный наблюдательный пункт ее любопытство.

Королева несколько минут молчала: она не знала, как возобновить разговор после только что происшедшего весьма деликатного объяснения.

У Шарни был страдальческий вид, и это, пожалуй, нравилось королеве.

Наконец Мария Антуанетта прервала молчание, отвечая одновременно на собственную мысль и на мысли присутствующих.

— Вот доказательство, — внезапно сказала она, — что у нас немало врагов. Кто бы мог подумать, что такие низости могут иметь место при французском дворе, сударь! Кто бы мог это подумать!

Шарни не ответил.

— Какое счастье, — продолжала королева, — жить на ваших кораблях под открытым небом, в открытом море! Нам, горожанам, рассказывают про гнев и ярость волн. Ах, сударь, сударь, взгляните на себя! Разве волны океана, самые неистовые волны не бросали в вас пену своего гнева? Разве их грозный натиск никогда не сбивал вас с ног на мостике судна? А между тем посмотрите на себя: вы здоровы, молоды, осыпаны почестями.

— Ваше величество!

— Разве англичане, — продолжала, постепенно воодушевляясь, королева, — не посылали на вас в неистовстве огонь и картечь, опасные для жизни; не так ли? Но что вам до того? Вы невредимы, вы сильны; эта ярость врагов, которых вы победили, привела к тому, что вас поздравил и обласкал король, народ знает ваше имя и любит вас.

— Что же из этого, ваше величество? — пробормотал Шарни, с беспокойством следивший за лихорадочным возбуждением Марии Антуанетты.

— Что я хочу этим сказать? — переспросила она. — А вот что: да будут благословенны враги, посылающие против нас огонь, железо, кипящие пеной волны; да будут благословенны враги, грозящие нам только смертью!

— Боже мой, ваше величество, — отвечал Шарни, — для вас не существует врагов, они для вас то же, что змея для орла… Все, что пресмыкается внизу, будучи приковано к земле, не может мешать тем, кто парит в облаках.

— Сударь, — с живостью возразила королева, — вы, я знаю, вышли целым и невредимым из сражений, вышли целым и невредимым из бурь; вы вышли из них победителем, любимым… Те же, чье доброе имя какой-нибудь враг — а враги есть — пачкает слизью своей клеветы, нисколько не рискуют жизнью, это верно, но стареют после каждой бури; они привыкают склонять голову, опасаясь натолкнуться, как пришлось мне сегодня, на двойное оскорбление: со стороны друзей и врагов, сплотившихся для нападения. К тому же, если бы вы знали, сударь, как тяжело, когда тебя ненавидят!

Андре с тревогой ждала ответа молодого человека; она трепетала, ожидая услышать то сердечное утешение, которого, казалось, просила королева.

Но Шарни вместо ответа отер лоб платком и в поисках опоры облокотился о спинку кресла, сильно побледнев.

— Может быть, здесь слишком жарко? — сказала, глядя на него, королева.

Госпожа де Ламотт открыла окно своей маленькой ручкой, дернув задвижку с такой силой, которая была бы впору руке крепкого мужчины. Шарни с наслаждением вдохнул воздух.

— Господин де Шарни привык к морским ветрам; он будет задыхаться в версальских будуарах.

— Нет, ваше величество, — отвечал Шарни, — это вовсе не от того… Но я сегодня дежурный с двух часов, и если только вы не прикажете мне оставаться здесь…

— Нет, нет, сударь, — отвечала королева, — мы знаем, что такое приказ, не правда ли, Андре?

Затем она обернулась к Шарни.

— Вы свободны, сударь, — сказала она ему несколько обиженным тоном.

И жестом отпустила молодого человека.

Шарни торопливо поклонился и исчез за портьерой.

Через несколько секунд в передней послышалось сначала что-то вроде стона, а затем какой-то шум, как будто туда торопливо сбежалось несколько человек.

Королева была около двери — то ли случайно, то ли потому, что ей хотелось проследить взглядом за Шарни, поспешный уход которого показался ей странным.

Она приподняла портьеру, тихо вскрикнула и, казалась, готова была броситься в переднюю.

Но Андре, не терявшая ее из виду, очутилась между ней и дверью.

— О, ваше величество! — сказала она.

Королева устремила на Андре пристальный взгляд, который та твердо выдержала.

Госпожа де Ламотт вытянула шею.

Между королевой и Андре был небольшой просвет, и через него Жанна увидела, что г-н де Шарни лежит без чувств; его приводили в себя слуги и гвардейцы.

Королева, заметив движение г-жи де Ламотт, поспешно закрыла дверь.

Но было слишком поздно: г-жа де Ламотт все видела.

Мария Антуанетта, нахмурясь, задумчиво вернулась и села в кресло; она была погружена в мрачную озабоченность, которая обыкновенно является на смену сильному волнению. Казалось, она забыла о том, что вокруг нее есть живые существа.

Андре со своей стороны, хотя и осталась стоять у стены, казалась не менее рассеянной, чем королева.

Наступило минутное молчание.

— Это все же странно, — заговорила королева, и звук ее голоса заставил вздрогнуть от неожиданности и удивления Андре и Жанну, — господин де Шарни, мне кажется, еще сомневается…

— В чем, ваше величество? — спросила Андре.

— В том, что я была во дворце в ночь бала.

— О, ваше величество!

— Не правда ли, графиня, — сказала королева, — не правда ли, я права и господин де Шарни все еще сомневается?

— Несмотря на слова короля! О, это невозможно, ваше величество, — продолжала Андре.

— Ведь можно подумать, что король из самолюбия пришел ко мне на выручку. Он не верит, нет, он не верит! Это легко заметить.

Андре закусила губы.

— Мой брат не так недоверчив, как господин де Шарни, — сказала она, — он казался совершенно убежденным.

— О, это было бы дурно, — продолжала королева, не слушая слов Андре. — В таком случае, у этого молодого человека не такая прямая, чистосердечная натура, как мне показалось. Но в конце концов, — воскликнула королева, гневно хлопнув в ладоши, — если он видел, то с чего бы он стал верить? Господин граф д’Артуа тоже видел; господин Филипп тоже видел, во всяком случае так он говорит; все видели, и нужно было слово короля, чтобы они поверили мне, или скорее сделали вид, что поверили. О, за всем этим что-то скрывается, и я должна выяснить, что именно, так как никто не думает об этом. Не правда ли, Андре, я должна поискать и найти причину всего этого?

— Ваше величество правы, — отвечала Андре, — и я уверена, что госпожа де Ламотт одного мнения со мной и также полагает, что ваше величество должны искать, пока не найдете. Не правда ли, сударыня?

Госпожа де Ламотт, захваченная врасплох, вздрогнула и не отвечала.

— Итак, говорят, что меня видели у Месмера, — продолжала королева.

— Ваше величество были там, — поспешно вставила с улыбкой г-жа де Ламотт.

— Пусть так, — отвечала королева, — но я вовсе не делала того, о чем говорится в памфлете. Затем меня видели в Опере, а там я вовсе не была.

Она задумалась, затем вдруг с живостью воскликнула:

— А, я напала на истину!

— Истину? — пробормотала графиня.

— О, тем лучше! — сказала Андре.

— Пусть позовут господина де Крона, — с радостным видом обратилась королева к вошедшей г-же де Мизери.

XVI

ГОСПОДИН ДЕ КРОН

Господин де Крон, человек весьма учтивый, оказался в величайшем замешательстве после объяснения между королем и королевой.

Ведь немалая трудность — досконально знать все секреты женщины, особенно если эта женщина королева и на тебя возложена миссия блюсти интересы короны и заботиться о репутации высоких особ.

Начальник полиции чувствовал, что ему придется вынести гнев женщины и негодование королевы; но он мужественно прикрылся долгом службы, а его всем известная вежливость должна была служить ему панцирем для смягчения первых ударов.

Он спокойно вошел с улыбкой на губах.

Но королева не улыбалась.

— Ну, господин де Крон, — сказала она, — теперь наш черед объясниться с вами.

— Я всецело к услугам вашего величества.

— Вы должны знать причину того, что происходит со мною, начальник полиции!

Господин де Крон огляделся с несколько озадаченным видом.

— Не беспокойтесь, — продолжала королева, — вы прекрасно знаете обеих дам. Вы ведь знаете всех.

— Приблизительно, — отвечал начальник полиции. — Я знаю людей, знаю последствия, но не знаю причины того, о чем говорит ваше величество.

— В таком случае я буду иметь неудовольствие сообщить вам ее, — отвечала королева, рассерженная его спокойствием. — Я, конечно, могла бы поделиться с вами моим секретом один на один или тихонько, как принято поступать в таких случаях. Но я решилась раз навсегда действовать при ярком свете и во весь голос. Так вот, я приписываю эти последствия, как вы их называете, — последствия, на которые я приношу жалобу, — неблаговидному поведению какой-то особы, похожей на меня и выставляющей себя напоказ всюду, где вы, сударь, или ваши агенты будто бы видели меня.

— Сходство! — воскликнул г-н де Крон; слишком поглощенный тем, чтобы выдержать атаку королевы, он не заметил мимолетного смущения Жанны и восклицания, вырвавшегося у Андре.

— Разве вы находите это предположение невозможным? Вы предпочитаете думать, что я ошибаюсь или обманываю вас?

— Ваше величество, я этого не говорил… Но каково бы ни было сходство между какой угодно женщиной и вашим величеством, различие настолько велико, что ни один опытный глаз не сможет ошибиться.

— Сможет, сударь; ведь уже ошибаются.

— И я привела бы вашему величеству пример такого сходства, — вставила Андре.

— А!

— Когда мы жили в Таверне-Мезон-Руж с отцом, у нас в услужении была одна девушка, которая по странной игре случая…

— Походила на меня?

— О, ваше величество, до такой степени, что ее можно было принять за вас.

— И что же сталось с этой девушкой?

— Мы еще не знали тогда великодушия, благородства и возвышенности вашего ума; мой отец испугался, что это сходство вызовет недовольство королевы, и когда мы были в Трианоне, то прятали эту девушку от глаз всего двора.

— Видите, господин де Крон? А, вас это заинтересовало!

— Очень, ваше величество.

— Продолжайте, милая Андре.

— Этой девушке, ваше величество, которая была очень беспокойного и честолюбивого характера, наскучило сидеть взаперти; она, несомненно, завела дурное знакомство, и однажды вечером, перед тем как ложиться спать, я, к своему удивлению, напрасно ждала ее. Ее стали искать, но безуспешно. Она исчезла.

— И что же, мой двойник что-нибудь украл у вас?

— Нет, ваше величество, у меня не было ничего ценного.

Жанна слушала этот разговор с вниманием, которое легко понять.

— Так вам это не было известно, господин де Крон? — спросила королева.

— Нет, ваше величество.

— Итак, существует женщина, поразительно похожая на меня, и вы этого не знаете? Факт такой важности имеет место в королевстве, производит в нем серьезные смуты, и вы не знаете этого первым? Сознайтесь же, сударь, что полиция организована очень дурно.

— Уверяю вас, ваше величество, что нет. Пусть в глазах простонародья должность начальника полиции представляется чем-то вроде должности Господа Бога; но вашему величеству, восседающей много выше меня на этом земном Олимпе, хорошо известно, что королевские чиновники только люди. Я не повелеваю событиями; между ними бывают порой такие загадочные, что их едва может постичь ум человеческий.

— Сударь, когда человек облечен всей возможной властью, чтобы читать даже мысли людей, когда он через своих агентов оплачивает шпионов, когда через шпионов он может увидеть все, вплоть до движений, которые я делаю перед своим зеркалом, то если этот человек не управляет событиями…

— Ваше величество, когда вы провели ночь не в своих апартаментах, я это знал. Хорошо устроена моя полиция, не так ли? В тот день ваше величество ездили к этой даме, на улицу Сен-Клод, в Маре. Но это меня не касается. Когда вы появились у чана Месмера с госпожой де Ламбаль, — а вы туда ездили, я знаю, — то мои агенты видели вас: значит, моя полиция хорошо устроена. Когда вы ездили в Оперу…

Королева с живостью подняла голову.

— Позвольте мне досказать, ваше величество. Я говорю «вы», как то говорил и господин граф д’Артуа. Если деверь ошибается, когда дело идет о наружности его невестки, то тем легче ошибиться моему агенту, получающему жалкое экю в день. Агенту показалось, что он видел вас; он и сказал это. Значит, и на этот раз моя полиция была хороша! Можете ли вы сказать, ваше величество, что мои агенты плохо проследили дело газетчика Рето, которого так славно вздул господин де Шарни?

— Господин де Шарни! — воскликнули в один голос Андре и королева.

— Это случилось совсем недавно, ваше величество, и палочные удары еще не зажили на плечах газетчика. Такого рода приключения были триумфом для господина де Сартина, моего предшественника, когда он остроумно рассказывал о них покойному королю или фаворитке.

— Господин де Шарни имел дело с этим негодяем?

— Я это узнал только через мою полицию, на которую возводят столько обвинений, ваше величество, и вы согласитесь, что этой полиции необходима была некоторая сообразительность, чтобы разведать о дуэли, состоявшейся после этого происшествия.

— Дуэль господина де Шарни! Господин де Шарни дрался! — воскликнула королева.

— С газетчиком? — в волнении спросила Андре.

— О нет, газетчик был так избит, что не смог бы нанести господину де Шарни тот удар шпагой, от которого он потерял сознание в передней вашего величества.

— Ранен! Он ранен! — воскликнула королева. — Ранен! Но когда, как? Вы ошибаетесь, господин де Крон.

— Ах, ваше величество, вы достаточно часто упрекаете меня в этом, чтобы позволить мне не ошибаться хотя бы на этот раз.

— Но ведь он только что был здесь.

— Я это знаю.

— Но я же, — вставила Андре, — заметила, что он страдает.

И она произнесла эти слова таким тоном, в котором королева тотчас же почувствовала враждебность и поспешно обернулась к ней.

Взгляд королевы был похож на ответный удар, который Андре стойко выдержала.

— Что вы говорите? — спросила Мария Антуанетта. — Вы заметили, что господин де Шарни страдает, и не сказали мне этого!

Андре не отвечала. Жанна решила прийти на помощь любимице королевы, которую нужно было расположить к себе.

— Мне также, — вставила она, — показалось, что господин де Шарни с трудом стоял, когда ваше величество оказывали ему честь говорить с ним.

— Да, с трудом, — подтвердила гордая Андре, даже взглядом не поблагодарив графиню.

Господин де Крон, вызванный для допроса, вволю наслаждался наблюдениями над тремя женщинами, из которых ни одна, кроме Жанны, не подумала о том, что рядом с ней стоит начальник полиции.

— А с кем и из-за чего дрался господин де Шарни, сударь? — спросила наконец королева.

Тем временем Андре удалось вернуть себе выдержку.

— С дворянином, который… Но, Боже мой, это теперь совсем неважно… Оба противника в настоящее время находятся в прекрасных отношениях, так как только что разговаривали между собой в присутствии вашего величества.

— При мне… здесь?!

— Именно здесь. Победитель первым вышел отсюда минут пятнадцать тому назад.

— Господин де Таверне! — воскликнула королева, гневно сверкнув глазами.

— Мой брат! — прошептала Андре, упрекая себя, что в своем эгоизме не поняла всего еще раньше.

— Кажется, господин де Шарни дрался именно с господином Филиппом де Таверне, — заметил г-н де Крон.

Королева с силой хлопнула в ладоши, что означало у нее крайнюю вспышку гнева.

— Это неприлично… неприлично… — сказала она. — Как? Переносить в Версаль американские нравы! О нет, я не примирюсь с этим!

Андре опустила голову, г-н де Крон тоже.

— Значит, оттого, что человек рыскал где-то там с господином Лафайетом и Уашентоном, — королева подчеркнуто произнесла эту фамилию на французский манер, — мой двор превратят в арену турниров шестнадцатого столетия! Нет, еще раз нет! Андре, вы должны были знать, что ваш брат дрался.

— Я это только что узнала, ваше величество, — отвечала она.

— А из-за чего он дрался?

— Мы могли бы это спросить у господина де Шарни, который дрался с ним, — отвечала Андре, бледная и со сверкающими глазами.

— Я спрашиваю не о том, что сделал господин де Шарни, — надменно сказала королева, — а о том, что сделал господин Филипп де Таверне.

— Если мой брат дрался на дуэли, — сказала Андре, медленно роняя одно слово за другим, — то, конечно, исполняя свой долг по отношению к вашему величеству.

— Хотите ли вы этим сказать, что господин де Шарни дрался, нарушая этим свой долг по отношению ко мне, мадемуазель де Таверне?

— Я имею честь заметить вашему величеству, — отвечала Андре тем же тоном, — что говорю королеве только о моем брате, а не о ком-либо другом.

Мария Антуанетта постаралась сохранить спокойный вид, для чего ей потребовалась вся сила воли, на какую она была способна.

Она встала, прошлась по комнате, сделала вид, что смотрится в зеркало, взяла с лакированной этажерки книгу, пробежала семь-восемь строчек и бросила ее.

— Благодарю вас, господин де Крон, — сказала она начальнику полиции, — вы убедили меня. Меня несколько взволновали и спутали все эти донесения, все эти предположения. Да, ваша полиция очень хороша, сударь; но прошу вас, подумайте про это сходство, о котором я вам говорила, хорошо, сударь? Прощайте.

Она с обворожительной грацией протянула ему руку, и он удалился, вдвойне осчастливленный и вдесятеро лучше, чем прежде, осведомленный о положении дел.

Андре поняла смысл слова «прощайте» и сделала глубокий, торжественный реверанс.

Королева небрежно, но не проявляя видимого раздражения, простилась с ней.

Жанна низко склонилась перед королевой, как верующий перед алтарем, собираясь удалиться в свою очередь.

Вошла г-жа де Мизери.

— Ваше величество, — сказала она королеве, — вы назначили аудиенцию господам Бёмеру и Боссанжу?

— Ах да, правда, милая моя Мизери, правда. Пусть они войдут. Останьтесь, госпожа де Ламотт. Мне хочется, чтобы король вполне помирился с вами.

Произнося эти слова, королева следила в зеркале за выражением лица Андре, медленно направлявшейся к двери просторного кабинета.

Ей хотелось, может быть, возбудить в девушке ревность, оказывая такую милость графине, впервые оказавшейся при дворе.

Но Андре исчезла за портьерой, не моргнув, не дрогнув.

— Сталь! Сталь! — воскликнула со вздохом королева. — Да, эти Таверне точно выкованы из стали, но вместе с тем и из золота. А, господа ювелиры, здравствуйте. Что вы мне принесли новенького? Вы ведь знаете, что у меня нет денег.

XVII

ИСКУСИТЕЛЬНИЦА

Госпожа де Ламотт вновь заняла свой пост; она держалась в сторонке как женщина скромная, но напрягла внимание как женщина, которой позволили остаться и слушать.

Господа Бёмер и Боссанж явились на аудиенцию в парадных платьях. Они вошли, отвешивая на ходу низкие поклоны, пока не приблизились к креслу Марии Антуанетты.

— Ювелиры, — прервала молчание королева, — являются только затем, чтобы говорить о драгоценностях. Но вы попадаете в неудачное время.

Заговорил г-н Бёмер: оратором в товариществе был он.

— Мадам, — сказал он, — мы явились вовсе не для того, чтобы предлагать товары вашему величеству: мы опасались быть неделикатными.

— О, — воскликнула королева, уже раскаиваясь, что проявила слишком большое мужество, — ведь посмотреть на драгоценности еще не значит купить их.

— Конечно, ваше величество, — отвечал Бёмер, стараясь уловить ее мысль. — Но мы явились сюда исполнить долг, и это придало нам смелости.

— Долг… — повторила с удивлением королева.

— Речь идет опять о том прекрасном бриллиантовом ожерелье, которое ваше величество не удостоили взять.

— А, об ожерелье… Опять мы к нему возвращаемся! — воскликнула со смехом королева.

Но Бёмер остался серьезным.

— Оно действительно великолепно, господин Бёмер, — продолжала королева.

— Настолько великолепно, — робко заметил Боссанж, — что только ваше величество достойны носить его.

— Меня утешает одно, — сказала Мария Антуанетта с легким вздохом, не укрывшимся от г-жи де Ламотт, — что оно стоило… полтора миллиона, не правда ли, господин Бёмер?

— Да, ваше величество.

— И что в наше прекрасное время, — продолжала королева, — когда сердца народов охладели, как и Божье солнце, нет ни одного государя, который мог бы купить бриллиантовое ожерелье ценой в полтора миллиона ливров.

— Полтора миллиона ливров! — как верное эхо повторила г-жа де Ламотт.

— Поэтому, господа, того, что я не могла и не должна была купить, не получит никто… Вы мне ответите, что все камни его в отдельности очень хороши. Это правда; но я не стану завидовать никому из-за двух-трех бриллиантов, я могла бы позавидовать из-за шестидесяти.

Королева потирала руки с некоторым удовольствием, к которому примешивалось желание немного подразнить господ Бёмера и Боссанжа.

— Именно в этом ваше величество заблуждается, — сказал Бёмер, — и нас привел сюда долг, обязывающий сообщить вашему величеству, что ожерелье продано.

— Продано! — воскликнула, оборачиваясь, королева.

— Продано! — повторила г-жа де Ламотт, которой быстрое движение ее покровительницы внушило некоторое сомнение в искренности самоотречения королевы.

— Кому же? — спросила королева.

— Ваше величество, это государственная тайна.

— Государственная тайна? Ну, нам остается только посмеяться над ней, — весело воскликнула Мария Антуанетта. — Часто то, о чем не говорят, — это то, о чем нечего сказать, не правда, Бёмер?

— Ваше величество…

— О, государственными тайнами нас не удивишь. Берегитесь, Бёмер, если вы не поведаете мне своей тайны, то я заставлю какого-нибудь агента господина де Крона похитить ее у вас.

И она принялась смеяться от души, откровенно выразив свое мнение относительно мнимой тайны, не позволяющей Бёмеру и Боссанжу открыть имя покупателей ожерелья.

— С вашим величеством, — важно сказал Бёмер, — мы не смеем поступать как с обыкновенными клиентами. Мы явились сказать вашему величеству, что ожерелье продано, потому что оно действительно продано; и мы принуждены утаить имя покупателя, потому что покупка в самом деле совершена секретно при посредстве прибывшего инкогнито посла.

Услышав слово «посол», королева снова разразилась смехом.

— Восхитительнее всего в Бёмере то, — сказала она, повернувшись к г-же де Ламотт, — что он сам способен поверить тому, что сейчас сказал мне. Ну, Бёмер, назовите мне хотя бы страну, откуда явился этот посол? Нет, это уж слишком, — смеясь, продолжала она, — скажите мне первую букву ее названия, больше мне ничего не надо.

И она продолжала неудержимо хохотать.

— Это господин посол Португалии, — сказал Бёмер, понизив голос словно для того, чтобы спасти этот секрет, по крайней мере, от ушей г-жи де Ламотт.

При этом точном и определенном указании королева сразу перестала смеяться.

— Португальский посол! — повторила она. — Но у нас нет здесь такого, Бёмер.

— Он специально приехал, ваше величество.

— К вам… инкогнито?

— Да, ваше величество.

— Кто же?

— Господин да Суза.

Королева молчала, покачивая головой; через несколько мгновений она сказала, по-видимому приняв решение:

— Ну что же, тем лучше для ее величества португальской королевы; бриллианты очень хороши. Не будем больше говорить об этом.

— Напротив, если ваше величество соблаговолит позволить мне говорить… Позволит нам… — поправился Бёмер, взглянув на своего компаньона.

Боссанж поклонился.

— Вы не видели эти бриллианты, графиня? — воскликнула королева, взглянув на Жанну.

— Нет, ваше величество.

— Великолепные бриллианты!.. Жаль, что эти господа не принесли их.

— Вот они, — поспешно произнес Боссанж.

И он вынул из недр шляпы, которую держал под мышкой, маленький плоский футляр, в котором лежало ожерелье.

— Посмотрите, посмотрите, графиня… Вы женщина, вас это развлечет, — сказала королева.

И она немного отодвинулась от севрского столика, на который Бёмер положил камни так искусно, что дневной свет, падая на них, заиграл на их гранях еще ярче.

Жанна вскрикнула от восхищения. И действительно, ничто не могло быть великолепнее: перед ней сверкали как бы огненные языки, то зеленые, то красные, то подобные самому свету. Бёмер слегка покачивал футляр, заставляя струиться самые прекрасные из этих текучих огней.

— Бесподобно! Бесподобно! — воскликнула Жанна, вся во власти исступленного восторга.

— Полтора миллиона ливров, которые могут поместиться на ладони, — произнесла королева с напускным философским спокойствием, какое г-н Руссо из Женевы проявил бы в подобных обстоятельствах.

Но Жанна увидела в этом пренебрежении нечто другое, так как не теряла надежды убедить королеву.

— Господин ювелир был прав, — сказала она, вдоволь налюбовавшись бриллиантами, — на свете есть только одна королева, достойная носить это ожерелье: это ваше величество.

— И тем не менее мое величество не будет его носить, — ответила Мария Антуанетта.

— Мы не могли позволить ему уйти из Франции, ваше величество, не повергнув к вашим стопам наше глубокое сожаление. Это драгоценность, которую знает теперь вся Европа и которую все оспаривают друг у друга. Наша национальная гордость смирится с тем, что после отказа от него французской королевы им украсит себя та или иная государыня, только в том случае, если мы получим от вас, ваше величество, вторичный, окончательный, бесповоротный отказ.

— Я уже раз произнесла этот отказ, и он был предан гласности, — отвечала королева. — Меня слишком превозносили за это, чтобы я могла раскаиваться в своем поступке.

— Ваше величество, — сказал Бёмер, — если народ нашел прекрасным, что вы предпочли корабль ожерелью, дворянство — а ведь это также французы — ничего не нашло бы удивительного в том, что французская королева купила и ожерелье и корабль.

— Не будем больше говорить об этом, — сказала Мария Антуанетта, бросая последний взгляд на футляр.

Жанна вздохнула, чтобы поддержать вздох королевы.

— А, вы вздыхаете, графиня. Но будь вы на моем месте, вы поступили бы как я.

— Не знаю, — прошептала Жанна.

— Вы довольно налюбовались? — поспешно спросила королева.

— Я любовалась бы вечно, ваше величество.

— Не мешайте этой любопытной, господа: она восхищается. Ведь это ничего не отнимает у бриллиантов, которые, к несчастью, стоят по-прежнему полтора миллиона ливров.

Эти слова подсказали графине, что представился удобный случай.

Королева жалеет, значит, ей хотелось купить ожерелье. А если ей хотелось этого, значит, хочется и теперь, так как желание ее не было осуществлено. Такова была, вероятно, логика Жанны, так как она добавила:

— Полтора миллиона ливров, ваше величество, которые на вашей шее заставили бы умереть от зависти каждую женщину, будь она Клеопатрой или Венерой.

И, выхватив из футляра великолепное ожерелье, она так ловко, так искусно застегнула его на атласной нежной шее Марии Антуанетты, что последняя мгновенно оказалась охваченной фосфорическим пламенем, отливавшим всеми цветами.

— О, ваше величество, как вы великолепны! — воскликнула Жанна.

Мария Антуанетта поспешно подошла к зеркалу: она была ослепительна.

Ее тонкая, гибкая, как у Джейн Грей, шея, эта нежная, изящная, как стебель лилии, шея, которой, как и цветку у Вергилия, было предназначено пасть под ножом, грациозно поднималась, обрамленная золотистыми завитыми локонами, над светящимся потоком бриллиантов.

Жанна осмелилась приоткрыть плечи королевы, так что последние ряды ожерелья легли на перламутр груди. Королева была лучезарна, женщина была великолепна. Влюбленные или подданные — все поверглись бы перед ней в прах.

Мария Антуанетта, забывшись, с минуту любовалась собой. Но тотчас же, охваченная испугом, хотела сорвать ожерелье с своих плеч.

— Довольно, — сказала она, — довольно!

— Оно коснулось вашего величества, — воскликнул Бёмер, — и теперь не может более принадлежать никому другому.

— Это невозможно, — решительно сказала королева. — Господа, я немного поиграла с этими бриллиантами, но продолжать игру было бы уже ошибкой.

— У вашего величества есть время, чтобы свыкнуться с этой мыслью, — вкрадчиво заметил Бёмер, — мы вернемся завтра.

— Платить позже — все равно платить. И затем, к чему это делать с отсрочкой? Вы, наверное, торопитесь. Вам, без сомнения, другие заплатят на более выгодных условиях.

— Да, ваше величество, наличными, — ответил торговец, снова становясь торговцем.

— Уберите, уберите! — воскликнула королева. — Спрячьте в футляр бриллианты. Скорее, скорее!

— Ваше величество, может быть, забывает, что такая драгоценность — деньги и что через сто лет это ожерелье будет стоить то же, что и теперь.

— Дайте мне полтора миллиона ливров, графиня, — натянуто улыбаясь, сказала королева, — тогда мы посмотрим.

— Если бы я их имела, о!..

Жанна замолчала. Длинные фразы всегда стоят меньше удачной недомолвки.

Тщетно Бёмер и Боссанж целых четверть часа упаковывали и запирали свои бриллианты: королева не шелохнулась.

По ее напускному спокойствию и молчанию видно было, что впечатление было сильным и она выдерживает мучительную борьбу.

По своему обыкновению, королева, как всегда в минуты досады, протянула руку к книге и перелистала несколько страниц, не читая.

Ювелиры откланялись со словами:

— Ваше величество отказывается?

— Да… и да, — вздохнула королева, причем на этот раз во всеуслышание.

Ювелиры вышли.

Жанна заметила, что Мария Антуанетта нервно постукивает ногой по бархатной подушке, оставляя на ней вдавленный след.

«Она страдает!» — подумала графиня, не двигаясь с места.

Королева внезапно встала, прошлась по комнате и остановилась перед Жанной, взгляд которой притягивал ее.

— Графиня, — отрывистым тоном сказала она, — король, по-видимому, не придет. Наша маленькая просьба откладывается до следующей аудиенции.

Жанна почтительно поклонилась и стала пятиться к двери.

— Но я подумаю о вас, — милостиво добавила королева.

Жанна прижалась губами к ее руке, будто вручая королеве свое сердце, и вышла, оставив Марию Антуанетту во власти досады и смятения.

«Досада от своего бессилия, смятение от желания! — сказала себе Жанна. — И это королева! О нет, она женщина!»

И графиня удалилась.

XVIII

ЧЕСТОЛЮБИЕ, ЧТО ХОЧЕТ ПРОСЛЫТЬ ЛЮБОВЬЮ

Жанна также была женщиной, хотя не была королевой.

Вследствие этого обстоятельства, сев в карету, она сразу стала сравнивать прекрасный Версальский дворец, его богатую, пышную обстановку со своим пятым этажом на улице Сен-Клод, а великолепных лакеев — со своей старой служанкой.

Но почти тотчас же убогая мансарда и старуха-служанка скрылись в тени минувшего, подобно одному из тех видений, что исчезают, словно никогда не существовали; и Жанна увидела свой маленький домик в Сент-Антуанском предместье, такой изысканный, изящный, такой комфортабельный, как сказали бы в наше время, с лакеями хоть не в таких расшитых ливреях, как у версальских слуг, но столь же почтительными и исполнительными.

Этот дом и эти лакеи были ее Версалем; она была там королевой не меньше, чем Мария Антуанетта, и ее желания (при единственном условии — уметь ограничивать их рамками пусть не необходимого, а разумного), исполнялись так же хорошо и быстро, как если бы она держала скипетр.

Жанна вернулась к себе поэтому с сияющим лицом и улыбкой на устах. Было еще довольно рано; она взяла бумагу, перо и чернила, написала несколько строк, вложила листок в тонкий надушенный конверт, надписала адрес и позвонила.

Еще последняя волна звука не успела замереть, как дверь открылась и на пороге показался лакей, молча ожидая приказаний.

— Я была права, — прошептала Жанна, — самой королеве не служат лучше. Это письмо монсеньеру кардиналу де Рогану, — сказала она, протягивая руку.

Лакей подошел, взял письмо и вышел, не проронив ни слова, с тем безмолвным повиновением, какое подобает слуге в хорошем доме.

Графиня погрузилась в глубокую задумчивость, которая не явилась только что, а была продолжением ее размышлений во время пути.

Не прошло и пяти минут, как в дверь легко постучали.

— Войдите, — сказала госпожа де Ламотт.

На пороге появился тот же лакей.

— Ну что? — спросила г-жа де Ламотт с легким нетерпеливым жестом, видя, что ее приказание не исполнено.

— В ту минуту как я выходил из дому, чтобы исполнить приказание госпожи графини, — сказал лакей, — монсеньер подъехал к воротам. Я сказал, что шел к нему. Он взял письмо графини, прочел его и вышел из кареты, сказав: «Хорошо; доложите обо мне!»

— А затем?

— Монсеньер здесь, он ожидает, когда госпоже угодно будет принять его.

Легкая улыбка мелькнула на губах графини. Она помедлила с ответом.

— Попросите войти, — сказала она через несколько секунд с явным удовлетворением.

Для чего ей были нужны эти несколько секунд? Для того, чтобы заставить князя Церкви ждать в передней, или для того, чтобы обдумать до конца свой план?

Принц показался на пороге.

Итак, вернувшись к себе, послав за кардиналом, почувствовав такую сильную радость при известии, что кардинал приехал к ней, Жанна действовала по заранее обдуманному плану?

Да, ибо прихоть королевы, подобная одному из тех блуждающих огоньков, которые озаряют целую долину во время мрачных событий, эта прихоть королевы и прежде всего женщины, обнажила перед взорами интриганки-графини все тайные изгибы души Марии Антуанетты — души, слишком гордой к тому же, чтобы принимать большие предосторожности из опасения быть разгаданной.

Из Версаля в Париж путь долгий, и когда его совершаешь в обществе демона алчности, то у него хватит времени на то, чтобы нашептать вам на ухо самые смелые расчеты.

Жанну совершенно опьянила эта цифра в полтора миллиона ливров, расцветшая в бриллиантах, покоившихся на белом атласе футляра господ Бёмера и Боссанжа.

Полтора миллиона ливров! Разве это не княжеское богатство, особенно для бедной нищенки, которая всего месяц тому назад протягивала руку к великим мира сего за подаянием?

Конечно, Жанну де Валуа с улицы Сен-Клод от Жанны де Валуа Сент-Антуанского предместья отделяло большее расстояние, чем Жанну де Валуа Сент-Антуанского предместья от Жанны де Валуа, обладательницы ожерелья.

Следовательно, она прошла уже больше половины пути, ведущего к богатству.

И это богатство, которого так страстно желала Жанна, было не иллюзией наподобие слова в контракте или владения землей: это вещи, конечно, первостепенные, но чтобы ощутить их, требуется дополнительное усилие умственных способностей или зрения.

Нет, это ожерелье было совсем не то, что контракт или земля: это ожерелье было зримым богатством. Поэтому-то оно неотступно стояло перед ней, сверкая огнями и чаруя ее. Если королева желала его, то Жанне де Валуа позволительно было помечтать о нем; если королева смогла отказаться от него, то г-жа де Ламотт могла ограничить свое честолюбие им одним.

Поэтому тысяча бессвязных мыслей, тех причудливых призраков с туманными контурами, которые, по словам Аристофана, уподобляются людям в минуты страстей, тысяча желаний, тысяча нестерпимых мук, рожденных стремлением владеть, терзали Жанну во время этой дороги из Версаля в Париж подобно волкам, лисицам и крылатым змеям.

Кардинал, который должен был привести эти мечты в исполнение, прервал их, ответив своим неожиданным появлением на желание г-жи де Ламотт видеть его.

У него также были свои мечты и свое честолюбие, которое он таил под маской предупредительности, под видом любви.

— А, милая Жанна, — сказал он, — вот и вы. Вы, право, стали мне так необходимы, что для меня весь день был омрачен мыслью, что вы далеко от меня. Вернулись ли вы, по крайней мере, совершенно здоровой из Версаля?

— Как видите, монсеньер.

— И довольной?

— В восторге.

— Значит, королева приняла вас?

— Как только я приехала, меня провели к ней.

— Вам повезло. Бьюсь об заклад, судя по вашему торжествующему виду, что королева говорила с вами.

— Я провела около трех часов в кабинете ее величества.

Кардинал вздрогнул и едва удержался, чтобы не повторить вслед за Жанной с таким пафосом, как она: «Около трех часов!»

— Вы положительно волшебница, — сказал он, — и никто не может устоять против вас.

— О, вы преувеличиваете, принц.

— Нет, нисколько. Так вы говорите, что провели три часа с королевой?

Жанна утвердительно кивнула головой.

— Три часа! — с улыбкой повторил кардинал. — Сколько всего может сказать за три часа умная женщина, как вы!

— О, ручаюсь вам, монсеньер, что не потеряла времени даром.

— Держу пари, — отважился спросить кардинал, — что за эти три часа вы ни одной минуты не думали обо мне?

— Неблагодарный!

— Неужели! — воскликнул кардинал.

— Я не только думала о вас, но сделала еще больше.

— Что же именно?

— Я говорила о вас.

— Говорили обо мне? Кому же? — спросил прелат с бьющимся сердцем. В голосе его, несмотря на все его самообладание, послышалось волнение.

— Кому же, как не королеве!

И, произнося столь драгоценные для кардинала слова, Жанна было настолько умна, что не смотрела на него, точно ее мало заботил эффект, который должны были они вызвать.

Господин де Роган весь затрепетал.

— А! — сказал он. — Ну же, дорогая графиня, расскажите мне об этом. Право, я интересуюсь всем, что происходит с вами, и не хочу, чтобы вы опускали даже малейшую подробность.

Жанна улыбнулась: она так же хорошо знала, что́ интересует кардинала, как и он сам.

Но так как она заранее приготовила в уме подробнейший рассказ и сама приступила бы к нему, если даже кардинал не просил бы ее об этом, то начала не торопясь, растягивая каждое слово; она рассказала все о свидании и разговоре, доказывая каждым своим словом, что по одной из тех счастливых случайностей, которые создают придворную карьеру, она попала в Версаль при таких исключительных обстоятельствах, когда посторонняя особа обращается за один день в почти необходимую приятельницу. Действительно, в один день Жанна де Ламотт оказалась посвященной во все горести королевы, во все бессилие королевского сана.

Господин де Роган, казалось, запоминал во всем рассказе только то, что королева говорила по адресу Жанны.

А Жанна исключительно упирала на то, что королева сказала по адресу г-на де Рогана.

Рассказ только что был окончен, когда вошел все тот же лакей и доложил, что ужин подан.

Жанна взглядом пригласила кардинала; тот знаком принял приглашение.

Он предложил руку хозяйке дома, весьма быстро освоившейся со своим положением, и провел Жанну в столовую.

Когда ужин был завершен, когда прелат медленными глотками отведал надежду и любовь из двадцать раз возобновляемых и двадцать раз прерываемых рассказов обольстительницы, он понял, что ему придется поневоле считаться с этой женщиной, державшей теперь в своих руках сердца сильных мира сего.

Он с изумлением, похожим на испуг, заметил, что, вместо того чтобы держаться с самомнением особы, в ком нуждаются и перед кем заискивают, Жанна сама шла навстречу желаниям своего собеседника с обходительностью, весьма отличной от облика гордой львицы, в котором она явилась на последнем ужине на том же месте и в том же доме.

На этот раз Жанна играла роль хозяйки как женщина, не только вполне владеющая собой, но и имеющая власть над другими. Никакого замешательства во взгляде, никакой сдержанности в голосе. Разве не вращалась она целый день в обществе цвета французской знати, которая могла преподать ей высшую школу аристократизма; разве королева, не имевшая себе равных, не звала ее «милая графиня»?

Кардинал, сам человек выдающийся, подчинился ее превосходству, даже не пытаясь сопротивляться.

— Графиня, — сказал он, взяв ее руку, — в вас две женщины.

— Как так? — спросила графиня.

— Вчерашняя и сегодняшняя.

— И какую же предпочитает ваше высокопреосвященство?

— Не знаю. Но сегодняшняя — это Армида, Цирцея, женщина, которой нельзя сопротивляться.

— И которой вы, монсеньер, надеюсь, не будете пытаться сопротивляться, хоть вы и принц?

Принц, соскользнув со стула, упал к ногам г-жи де Ламотт.

— Вы просите милостыни? — спросила она.

— И жду, чтобы вы подали мне ее.

— Сегодня день щедрот, — ответила Жанна, — графиня де Валуа заняла подобающее ей положение в обществе, она стала придворной дамой; в скором времени она будет считаться одной из самых благородных женщин в Версале. Поэтому она может разжать руку и протянуть ее кому ей заблагорассудится.

— Хотя бы и принцу? — спросил г-н де Роган.

— Хотя бы и кардиналу, — отвечала Жанна.

Кардинал запечатлел долгий и страстный поцелуй на ее хорошенькой капризной ручке и затем встал, чтобы найти ответ на свой немой вопрос во взгляде и улыбке графини. Пройдя в переднюю, он сказал два слова своему скороходу.

Через две минуты послышался стук отъезжавшей кареты.

Графиня подняла голову.

— Клянусь честью, графиня, — сказал кардинал, — я сжег свои корабли.

— И в этом нет большой заслуги, — отвечала графиня, — так как вы в гавани.

XIX

ГЛАВА, В КОТОРОЙ ИЗ-ПОД МАСОК НАЧИНАЮТ ПОЯВЛЯТЬСЯ ЛИЦА

Продолжительные беседы составляют счастливую привилегию людей, которым нечего сказать друг другу. После счастья молчать или выражать желание междометием, бесспорно, самое большое счастье — долго разговаривать без слов.

Через два часа после того, как карета была отослана, кардинал и графиня дошли именно до той точки, о которой мы говорим. Графиня уступила, кардинал победил; однако кардинал был рабом, а триумфатором была графиня.

Двое мужчин обманывают друг друга, обмениваясь рукопожатием. Мужчина и женщина обманывают друг друга, обмениваясь поцелуем.

Но в данном случае обман произошел только потому, что обе стороны желали быть обманутыми.

Каждый имел свою цель. Чтобы достичь ее, необходимо было сближение. Таким образом каждый достигал своей цели.

Поэтому кардинал даже не трудился скрывать своего нетерпения. Он ограничился маленькой уловкой, чтобы снова перевести разговор на Версаль и на почести, ожидавшие там новую любимицу королевы.

— Она щедра, — сказал он, — и ни за чем не постоит для тех, кого любит. У нее есть редкое умение давать немного многим и давать много немногим друзьям.

— Вы, значит, считаете ее богатой? — спросила г-жа Ламотт.

— Она умеет изыскивать себе средства одним словом, жестом, улыбкой. Никогда ни один министр, кроме разве одного Тюрго, не имел мужества отказать королеве в том, что она просила.

— Ну, а я, — сказала г-жа де Ламотт, — вижу, что она менее богата, чем вы думаете, эта бедная королева, или, вернее, бедная женщина!

— Почему так?

— Разве человек может называться богатым, если ему приходится подвергать себя лишениям?

— Лишениям! Расскажите, в чем дело, милая Жанна.

— О Боже мой, я вам передам только то, что видела, ни больше ни меньше.

— Говорите, я вас слушаю.

— Вообразите себе два ужасных мучения, которые пришлось вынести этой несчастной королеве.

— Два мучения? Какие же?

— Знаете ли вы, что такое женское желание, милый принц?

— Нет, не знаю, но очень хотел бы, чтобы вы обучили меня, графиня.

— Так вот, у королевы есть одно желание, которое она не может удовлетворить.

— Желание кого-то?

— Нет, чего-то.

— Какое же?

— Бриллиантовое ожерелье.

— Подождите-ка, я знаю. Не хотите ли вы сказать о бриллиантах Бёмера и Боссанжа?

— Вот именно.

— О, это старая история, графиня.

— Стара она или нова, но скажите, разве не приводит королеву в настоящее отчаяние невозможность владеть тем, что едва не досталось простой фаворитке? Проживи Людовик XV еще две недели, и Жанна Вобернье получила бы то, чего не может иметь Мария Антуанетта.

— Вот в этом вы ошибаетесь, милая графиня: королева имела уже пять или шесть случаев получить эти бриллианты и всякий раз отказывалась от них.

— О!

— Я же говорю вам, что король предлагал ей бриллианты и она отказалась принять их из рук самого короля.

И кардинал рассказал ей историю про корабль.

Жанна с жадностью выслушала ее.

— Ну и что же из этого? — спросила она, когда кардинал кончил.

— Как что из этого?

— Ну да, что это доказывает?

— Что она не пожелала ожерелья, так мне кажется.

Жанна пожала плечами.

— Вы знаете женщин, вы знаете двор, вы знаете королей и даете провести себя таким образом?

— Но я просто свидетельствую отказ.

— Мой дорогой принц, это свидетельство только одного: королеве надо было произнести блестящее, приносящее популярность слово, и она сделала это.

— Прекрасно, — сказал кардинал, — вот как вы верите в королевские добродетели! Ах, скептик! Да апостол Фома был верующим по сравнению с вами!

— Пускай я буду скептиком или верующей, но я хочу убедить вас в одном.

— В чем же именно?

— Что королева едва успела отказаться от ожерелья, как ее охватило безумное желание иметь его.

— Вы все это выдумываете, милая моя; прежде всего знайте одно: при всех недостатках у королевы есть неоценимое достоинство.

— Какое же?

— Она бескорыстна! Она не любит ни золота, ни серебра, ни драгоценных камней. Она ценит минералы по их достоинствам; для нее цветок у корсажа равноценен бриллиантам в ушах.

— Не спорю. Но только в данном случае я утверждаю, что королеве хочется надеть себе на шею несколько бриллиантов.

— О! Докажите, графиня.

— Нет ничего легче: только что я видела это ожерелье.

— Вы?

— Да, и не только видела, но и прикасалась к нему.

— Где?

— Все там же, в Версале.

— В Версале?

— Да, его привозили туда ювелиры, пытаясь в последний раз соблазнить королеву.

— И оно красиво?

— Оно удивительно.

— И вы, как истинная женщина, понимаете, что о нем можно мечтать?

— Я понимаю, что оно может отнять сон и аппетит.

— Увы, почему я не могу подарить королю корабль?

— Корабль?

— Да, тогда он подарил бы мне ожерелье, а получи я его, вы могли бы спать и есть спокойно.

— Вы смеетесь?

— Нет, клянусь вам.

— В таком случае я сейчас скажу вам одну вещь, которая вас очень удивит.

— Скажите.

— Я не хотела бы иметь это ожерелье!

— Тем лучше, графиня, так как я не мог бы подарить вам его.

— Увы, ни вы, ни кто-нибудь другой; это сознает королева, потому-то и желает его.

— Но я повторяю вам, что король предлагал ей его.

Жанна сделала быстрый жест, как бы говоря, что ей надоело это слушать.

— А я, — сказала она, — говорю вам, что женщины особенно ценят такие подарки от тех, кто не заставляет принимать их.

Кардинал внимательнее поглядел на Жанну.

— Я вас не совсем понимаю, — сказал он.

— Тем лучше; прекратим разговор. И прежде всего что вам за дело до этого ожерелья, раз мы не можем его иметь?

— О, будь я королем, а вы королевой, я бы заставил вас принять его!

— Ну вот, не будучи королем, заставьте королеву взять его, и вы увидите, так ли она рассердится на это насилие, как вы думаете!

Кардинал снова посмотрел на Жанну.

— Право, — сказал он, — вы уверены, что не ошибаетесь и что у королевы есть это желание?

— Страстное. Послушайте, милый принц, не говорили ли вы мне — или от кого-то я это слышала, — что вы были бы не прочь стать министром?

— Очень возможно, что я говорил это, графиня.

— В таком случае побьемся об заклад, милый принц…

— Относительно чего?

— Что королева сделает министром того человека, который сумеет повести дело так, чтобы это ожерелье через неделю лежало на ее туалетном столе.

— О, графиня!

— Я знаю, что говорю. Или вы предпочитаете, чтобы я думала про себя?

— О нет, конечно.

— К тому же то, что я говорю, не касается вас. Вполне понятно, что вы не бросите полтора миллиона на удовлетворение прихоти королевы; это значило бы, право, слишком дорого заплатить за портфель, который вы получите даром и на который имеете право. Примите же все сказанное мною за пустую болтовню. Я как попугай: меня ослепил солнечный свет, вот я все и твержу, что мне жарко. Ах, монсеньер, какое это тяжелое испытание для скромной провинциалки пользоваться целый день высочайшей милостью! Надо быть орлом, как вы, чтобы, не опуская глаз, смотреть на это ослепительное солнце.

Кардинал погрузился в раздумье.

— Ну вот, — сказала Жанна, — вы теперь плохо обо мне думаете и находите меня такой жалкой и вульгарной, что даже не удостаиваете говорить со мной.

— Это почему?

— Мое суждение о королеве основано на личном взгляде.

— Графиня!

— Что вы хотите? Мне показалось, что она желает иметь бриллианты, потому что она вздохнула, увидев их… А показалось мне это потому, что, будь я на ее месте, я желала бы иметь их. Простите мне эту слабость.

— Вы очаровательная женщина, графиня… Вы по какому-то странному совпадению одарены слабостью сердца, как вы признались, и вместе с тем силой ума; в иные минуты вы так мало напоминаете женщину, что это страшит меня. В другие же минуты вы бываете так очаровательны, что я благословляю Небо и вас.

И галантный кардинал заключил эту любезность поцелуем.

— Ну перестанем говорить об этом, — сказал он.

«Хорошо, — прошептала про себя Жанна, — но, кажется рыба клюнула».

Сказав только что: «Перестанем говорить об этом» — кардинал между тем первый вернулся к этой же теме.

— Так вы думаете, что Бёмер сделал новую попытку? — спросил он.

— Вместе с Боссанжем, — невинным голосом подтвердила г-жа де Ламотт.

— Боссанжем? Погодите-ка, — сказал кардинал, точно что-то соображая, — кажется, Боссанж — его компаньон?

— Да, такой высокий, худой.

— Вот-вот.

— И живет он…

— Где-то на набережной Железного Лома или на Школьной набережной, право, не знаю… Во всяком случае в окрестностях Нового моста.

— Нового моста, да, вы правы… Я прочла их имена над дверью одного дома, проезжая мимо в карете.

«Ну-ну, — сказала себе Жанна, — рыба клюет все сильнее и сильнее».

Жанна не ошибалась: крючок был проглочен весьма глубоко.

На другой день, выйдя из маленького домика в Сент-Антуанском предместье, кардинал приказал вести себя прямо к Бёмеру. Он рассчитывал остаться неузнанным, но Бёмер и Боссанж были придворными ювелирами и поэтому при первых же произнесенных им словах стали величать его монсеньером.

— Ну да, я монсеньер, — сказал кардинал, — но если вы меня узнали, то примите, по крайней мере, предосторожности, чтобы другие не узнали меня.

— Монсеньер может быть спокоен. Мы ожидаем ваших приказаний, монсеньер.

— Я приехал к вам затем, чтобы купить бриллиантовое ожерелье, которые вы показывали королеве.

— Мы поистине в отчаянии, монсеньер, но вы опоздали.

— Как так?

— Оно продано.

— Этого не может быть, так как еще вчера вы его снова предлагали ее величеству.

— Которая снова отказалась от него, монсеньер, и поэтому прежняя сделка остается в силе.

— А с кем была заключена сделка? — спросил кардинал.

— Это секрет, монсеньер.

— Слишком много секретов, господин Бёмер.

И кардинал встал.

— Но, монсеньер…

— Я полагал, сударь, — продолжал кардинал, — что ювелир французского двора должен быть довольным, продав эти чудесные камни во Франции. Вы предпочитаете Португалию… Как вам угодно, господин Бёмер.

— Монсеньеру все известно! — воскликнул ювелир.

— Что же вы видите в этом удивительного?

— Но если монсеньеру все известно, значит, он узнал это не иначе как от самой королевы!

— А если бы и так? — спросил г-н де Роган, не оспаривая предположения, льстившего его самолюбию.

— О, это многое меняет, монсеньер.

— Объяснитесь, я не понимаю.

— Монсеньер позволит говорить совершенно свободно?

— Говорите.

— Так вот: королева хочет иметь наше ожерелье.

— Вы думаете?

— Мы уверены в этом.

— А в таком случае почему она не покупает его?

— Потому что она отказалась принять его от короля, а изменить свое решение, за которое ее величество слышала столько похвал, значило бы проявить каприз.

— Королева выше всяких толков.

— Да, когда дело идет о народе или о придворных. Но когда дело касается мнения короля…

— Король, как вам известно, собирался подарить королеве это ожерелье.

— Конечно; но он поспешил выразить королеве свою благодарность, когда она отказалась от него.

— Так что же вы заключаете из всего этого, господин Бёмер?

— Что королева желала бы иметь ожерелье, но так, чтобы казалось, что не она покупала его.

— Ну, вы ошибаетесь, — отвечал кардинал. — Дело вовсе не в этом.

— Очень жаль, монсеньер, потому что это единственная уважительная причина для нас нарушить слово, данное господину послу Португалии.

Кардинал задумался.

Как бы ни была искусна игра дипломатов, дипломатия купцов всегда ее превосходит… Прежде всего потому, что дипломат почти всегда торгуется о ценностях, которыми не обладает; купец же держит, сжимает в когтях желанную вещь, и купить ее у него, даже дорого, — почти то же, что ограбить его.

— Сударь, — сказал кардинал де Роган, видя, что находится во власти этого человека, — предполагайте, если хотите, что королеве желательно иметь это ожерелье.

— Это меняет все дело, монсеньер. Я могу нарушить все заключенные сделки, раз дело идет о том, чтобы отдать предпочтение королеве.

— За сколько вы продаете это ожерелье?

— За полтора миллиона ливров.

— Как должна быть произведена уплата?

— Португалец должен был уплатить мне задаток, а я отвез бы сам ожерелье в Лиссабон, чтобы получить остальную сумму.

— Такой способ уплаты у нас не практикуется, господин Бёмер, но задаток вы получите; конечно, в разумных пределах.

— Сто тысяч ливров.

— Их можно найти. А остальное?

— Ваше высокопреосвященство хотели бы отсрочки? — сказал Бёмер. — При поручительстве вашего высокопреосвященства это возможно. Но ведь отсрочка влечет за собой убыток, потому что, заметьте, монсеньер, при такой крупной операции цифры растут совершенно произвольно. Проценты на полтора миллиона ливров, считая по пяти на сто, составляют семьдесят пять тысяч ливров, а пять процентов равносильны разорению для нас, купцов. Десять процентов — вот самое меньшее, на что можно согласиться.

— Значит, по вашим подсчетам, это составило бы полтораста тысяч?

— Да, монсеньер.

— Договоримся, что вы продаете это ожерелье за миллион шестьсот тысяч ливров, господин Бёмер, и разделим уплату остальных полутора миллионов ливров на три взноса в годичный срок. Согласны?

— Монсеньер, мы теряем на такой сделке пятьдесят тысяч ливров.

— Не думаю, сударь. Если бы вам предстояло завтра получить полтора миллиона ливров, вы оказались бы в затруднительном положении: ювелир не покупает земель такой стоимости.

— Нас двое, монсеньер: мой компаньон и я.

— Согласен; но все равно вам будет гораздо удобнее получать по пятьсот тысяч ливров каждую треть года, то есть по двести пятьдесят тысяч ливров на каждого.

— Монсеньер забывает, что бриллианты не принадлежат нам. О, если бы они были наши, то мы были бы достаточно богаты для того, чтобы не беспокоиться ни о платежах, ни о размещении поступающих средств.

— А кому же они принадлежат?

— Чуть ли не десяти кредиторам: мы покупали эти камни по отдельности. За один мы должны в Гамбурге, за другой в Неаполе; за один в Буэнос-Айросе, за два в Москве. Наши кредиторы ждут продажи ожерелья, чтобы получить свои деньги. Только прибыль, которую мы получим, будет нашей собственностью. Но увы, монсеньер, с тех пор как это несчастное ожерелье находится в продаже, то есть вот уже два года, мы потеряли двести тысяч ливров в виде процентов. Судите же, в выигрыше ли мы?

Кардинал де Роган прервал Бёмера.

— Кстати, — сказал он, — ведь я еще не видел ожерелья.

— Правда, монсеньер, вот оно.

И Бёмер со всеми осторожностями показал драгоценное украшение.

— Великолепно! — воскликнул кардинал, с любовью дотрагиваясь до застежки, которая прикасалась к шее королевы.

Когда, наконец, его пальцы насытились поисками симпатических токов, которые могли остаться на камнях ожерелья, он сказал:

— Итак, сделка заключена?

— Да, монсеньер, и я сейчас же отправляюсь в посольство, чтобы взять назад свое слово.

— Я не знал, что в Париже сейчас находится португальский посол.

— Да, монсеньер; господин да Суза сейчас здесь: он приехал инкогнито.

— Для переговоров об этом деле, — сказал кардинал, смеясь.

— Да, монсеньер.

— О, бедный Суза! Я его хорошо знаю. Бедный Суза!

И кардинал снова расхохотался.

Господин Бёмер почел долгом присоединиться к веселью своего клиента.

И, глядя на футляр с ожерельем, они долго потешались над португальцем.

Господин де Роган собрался уезжать. Бёмер остановил его:

— Монсеньер, угодно ли вам будет сообщить мне, как мы будем производить расчет?

— Да очень просто.

— Через управляющего монсеньера?

— Нет, нет; никого, кроме меня. Вы будете вести дело только со мной.

— А когда?

— Завтра же.

— И сто тысяч ливров?..

— Я привезу их сюда завтра.

— Хорошо, монсеньер. А векселя?

— Я подпишу их здесь завтра.

— Прекрасно, монсеньер.

— И так как вы любите секреты, господин Бёмер, то хорошенько запомните, что в ваших руках находится один из важнейших.

— Монсеньер, я понимаю это и буду достоин вашего доверия, так же как и доверия ее величества королевы, — тонко добавил тот.

Господин де Роган покраснел и вышел, смущенный, но счастливый, как всякий человек, который разоряется под влиянием сильной страсти.

На другой день г-н Бёмер с важным видом отправился в португальское посольство.

В ту минуту как он собирался постучать в дверь, г-н де Босир, первый секретарь, принимал счета от г-на Дюкорно, правителя канцелярии, а дон Мануэл да Суза, посол, объяснял новый план действий своему сообщнику, камердинеру.

С тех пор как Бёмер посетил в последний раз улицу Жюсьен, здесь многое преобразилось.

Весь персонал, высадившийся, как мы видели, из двух почтовых карет, разместился в соответствии со степенью нужности каждого и теми функциями, которые предстояло ему выполнять в доме нового посла.

Надо сказать, что сообщники, поделив между собой роли, прекрасно ими разыгрываемые, собираясь вскоре их сменить, могли сами охранять свои интересы, что всегда придает бодрость духа, даже когда приходится исполнять самые тяжелые обязанности.

Господин Дюкорно, очарованный сообразительностью всех этих слуг, одновременно восхищался тем, что новый посол был так мало заражен национальными предрассудками, что набрал весь штат исключительно из французов, начиная с первого секретаря и кончая камердинером.

Вот почему, проверяя счета с г-ном де Босиром, он затеял разговор, восхваляя за это главу посольства.

— Видите ли, фамилия да Суза, — сказал Босир, — не принадлежит к тем закоснелым португальцам, которые придерживаются образа жизни четырнадцатого столетия: таких вы много встретите в наших провинциях. Да Суза — дворяне-путешественники с миллионным состоянием; они, если бы пожелали, могли бы стать где-нибудь королями.

— Но у них не появляется такого желания, — тонко заметил г-н Дюкорно.

— К чему им это, господин правитель канцелярии? Разве, обладая известным числом миллионов и знатным именем, они не равны королям?

— О, какое у вас философское мировоззрение, господин секретарь, — сказал с удивлением Дюкорно. — Я никак не ожидал услышать эти максимы равенства из уст дипломата.

— Мы составляем среди дипломатов исключение, — ответил Босир, досадуя на себя за вырвавшееся у него несвоевременное замечание. — Не будучи вольтерьянцами или армянами на манер Руссо, мы знакомы все-таки с философией и знаем о естественных теориях неравенства сословий и способностей людей.

— А знаете, — с жаром воскликнул правитель канцелярии, — все-таки счастье, что Португалия — небольшое государство!

— Почему это?

— А потому, что, имея таких лиц во главе правления, она очень скоро стала бы великой, сударь.

— О, вы льстите нам, дорогой правитель канцелярии. Нет, мы занимаемся философской политикой. Это красиво выглядит, но малоприменимо. Однако довольно об этом. Итак, вы говорите, что в кассе сто восемь тысяч ливров?

— Да, господин секретарь, сто восемь тысяч ливров.

— И никаких долгов?

— Ни денье.

— Вот образцовый порядок! Позвольте мне ведомость выдачи денег, пожалуйста.

— Вот она. А когда представление ко двору, господин секретарь? Должен вам сказать, что в квартале это стало предметом любопытства, бесконечных толков и, я бы сказал, чуть не беспокойства.

— А!

— Да, время от времени вокруг посольства прохаживаются люди, которые очень хотели бы, конечно, чтобы двери у нас были стеклянными.

— Люди?.. — спросил Босир. — Местные жители?

— И другие. Так как миссия у господина посла секретная, то вы понимаете, что полиция, наверное, сразу займется выяснением ее целей.

— Я тоже думал об этом, — сказал Босир, достаточно встревоженный.

— Посмотрите, господин секретарь, — сказал Дюкорно, подводя Босира к решетчатому окну, выходившему на срезанный угол одного из флигелей дома. — Посмотрите; видите ли вы на улице этого человека в грязном коричневом балахоне?

— Вижу.

— Как он смотрит сюда, а?

— Действительно. Кто это, как вы полагаете?

— Откуда мне знать… Может быть, шпион господина де Крона.

— Возможно.

— Между нами, господин секретарь, господин де Крон далеко уступает в способностях господину де Сартину. Вы знавали господина де Сартина?

— Нет, сударь, нет!

— О, тот десять раз уже разгадал бы вашу тайну. Правда, вы принимаете предосторожности.

В эту минуту раздался звонок.

— Господин посол зовет меня, — поспешно сказал Босир, которого этот разговор начинал несколько беспокоить.

И с силой распахнув дверь, он толкнул обеими ее створками двух сообщников, которые — один с пером за ухом, другой с половой щеткой в руке, ибо один был третьестепенным писцом, а другой лакеем, — находили разговор слишком продолжительным, чтобы не принять в нем участия, хотя бы подслушивая его.

Босир понял, что его подозревают, и обещал себе удвоить бдительность.

Он поднялся к послу, обменявшись втихомолку рукопожатием со своими приятелями и сообщниками.

XX

ГЛАВА, В КОТОРОЙ ГОСПОДИН ДЮКОРНО ПЕРЕСТАЕТ ПОНИМАТЬ, ЧТО ПРОИСХОДИТ ВОКРУГ

Дон Мануэл да Суза был менее желт, чем обыкновенно, то есть был более красен. Он только что имел с господином командором-камердинером неприятное объяснение.

Это объяснение еще не кончилось.

Когда Босир вошел, оба петуха продолжали вырывать друг у друга последние перья.

— В чем дело? — спросил секретарь, принимая позу третейского судьи и обменявшись взглядом с послом, своим естественным союзником.

— Вы знаете, — начал камердинер, — что сегодня придет господин Бёмер, чтобы покончить дело с ожерельем?

— Знаю.

— И что ему надо отсчитать сто тысяч ливров?

— Знаю и это.

— Эти сто тысяч ливров составляют собственность нашего товарищества, не так ли?

— Кто же в этом сомневается?

— Видите! Господин де Босир согласен со мной! — обратился командор к дону Мануэлу.

— Подождите, подождите! — сказал Португалец, жестом призывая его к терпению.

— Я согласен с вами лишь в том, что эти сто тысяч ливров принадлежат членам товарищества, — сказал Босир.

— Вот и все, мне больше ничего и не надо. В таком случае касса, в которой они лежат, не должна стоять в единственном помещении посольства, которое примыкает к спальне посла.

— Почему это? — спросил Босир.

— И господин посол, — продолжал командор, — должен дать каждому из нас ключ от этой кассы.

— Нет, этого не будет, — сказал Португалец.

— Почему?

— Да, почему? — переспросил Босир.

— Мне не доверяют, — сказал Португалец, поглаживая свой подбородок, — почему же и мне не быть недоверчивым по отношению к другим? Мне кажется, что если меня могут обвинять в намерении обокрасть товарищество, то и я могу подозревать товарищество в том же. Мы все друг друга стоим.

— Согласен, — сказал камердинер, — но именно потому наши права равны.

— Ну, любезнейший, если вы желали устанавливать здесь равенство, то вам надо было условиться, чтобы мы все по очереди играли роль посла. Это, возможно, выглядело бы менее правдоподобно в глазах публики, но зато все члены товарищества были бы спокойны. Вот и все, не так ли?

— И прежде всего, — вмешался Босир, — вы, господин командор, действуете не по-товарищески… Разве сеньор дон Мануэл не пользуется неоспоримым преимуществом как придумавший это дело?

— Да, — сказал посол, — и это преимущество разделяет со мной господин де Босир.

— О! — ответил командор, — пока дело не завершено, никто не придает значения никаким преимуществам.

— Согласен, но продолжают придавать значение способу действий, — сказал Босир.

— Я пришел заявить это требование не только от себя, — пробормотал несколько пристыженный командор, — все наши товарищи думают так же, как я.

— И они ошибаются, — ответил Португалец.

— Они ошибаются, — подтвердил Босир.

Командор поднял голову.

— Я сам, кажется, ошибся, спросив мнения господина де Босира, — с досадой заметил он. — Секретарь не мог не быть заодно с послом.

— Господин командор, — сказал Босир с удивительным спокойствием, — вы негодяй, которому я обрезал бы уши, если бы они у вас еще были, но их вам и так уже много раз обрезали.

— Что? — выпрямляясь, спросил командор.

— Здесь, в кабинете господина посла, нас не потревожат и мы можем покончить это дело с глазу на глаз. Итак, вы меня только что оскорбили, сказав, что я решил действовать заодно с доном Мануэлом.

— И оскорбили также меня, — холодно вставил Португалец, приходя на помощь Босиру.

— И за это придется ответить, господин командор.

— О, я не хвастун, как вы! — воскликнул тот.

— Я это вижу, — ответил Босир, — и поэтому вздую вас, командор.

— На помощь! — закричал командор, схваченный возлюбленным мадемуазель Олива́ и чуть не задушенный Португальцем.

Но в ту минуту как оба первых лица собирались мстить за себя, звонок внизу возвестил о прибытии посетителя.

— Оставим его, — сказал дон Мануэл.

— И пусть он исполняет свои обязанности, — продолжал Босир.

— Товарищи узнают об этом! — воскликнул командор, приводя себя в порядок.

— О! Говорите, говорите им что угодно: мы знаем, что им ответить.

— Господин Бёмер! — крикнул снизу швейцар.

— Ну вот и развязка всего дела, дорогой командор, — сказал Босир, давая своему противнику легкий подзатыльник.

— Нам не придется больше ссориться из-за этих ста тысяч ливров, так как они сейчас исчезнут вместе с господином Бёмером. Ну, ступайте служить, господин камердинер!

Командор с ворчанием вышел из комнаты и принял обычный скромный вид, собираясь ввести к послу придворного ювелира.

Пользуясь его отсутствием, Босир и Португалец обменялись взглядом, еще более многозначительным, чем первый.

Бёмер вошел в сопровождении Боссанжа. Оба выглядели смиренными и озадаченными, что не могло ускользнуть от зорких посольских наблюдателей.

Пока ювелиры усаживались по приглашению Босира, последний продолжал свои наблюдения и старался поймать взгляд дона Мануэла, чтобы обменяться впечатлениями.

Дон Мануэл сохранял официальное, полное достоинства выражение лица.

Бёмер, как человек решительный, первым начал трудный разговор.

Он объяснил, что политические причины величайшей важности не позволяют ему продолжить начатые переговоры.

Дон Мануэл вскрикнул.

Босир произнес: «Гм!»

Бёмер все более путался в словах.

Дон Мануэл велел ему передать, что сделка заключена и деньги для уплаты уже приготовлены.

Бёмер стоял на своем.

Посол, также через посредство Босира, ответил, что его правительство осведомлено или вот-вот будет осведомлено о заключенной сделке, что нарушение договора почти равносильно оскорблению ее величества португальской королевы.

Господин Бёмер заметил, что он взвесил все последствия этих соображений, но никак не может вернуться к своим прежним намерениям.

Босир, все еще не решаясь примириться с разрывом сделки, объявил Бёмеру прямо, что отказываться от слова недостойно честного купца, человека слова.

Тогда заговорил Боссанж, вступившись за оклеветанное в его лице и в лице его компаньона торговое сословие. Но он не выказал большого красноречия.

Босир заставил его замолчать единственной фразой:

— Вам набавили цену?

Ювелиры, которые были не очень сильны в политике и имели очень высокое мнение о дипломатии вообще и о португальских дипломатах в частности, покраснели, думая, что их мысли разгаданы.

Босир увидел, что удар его попал в цель, и так как для него очень важно было покончить с этим делом, которое сулило ему целое состояние, то он сделал вид, что совещается по-португальски с послом.

— Господа, — сказал он затем ювелирам, — вам предложили большую прибыль: это вполне естественно; это доказывает, что бриллианты очень ценны. Ну что же? Ее величество португальская королева не желает покупать их дешево в ущерб честным негоциантам. Угодно вам получить еще пятьдесят тысяч ливров?

Бёмер отрицательно покачал головой.

— Сто тысяч? Полтораста тысяч ливров? — продолжал Босир, решив, что может без всякой опасности для себя предложить еще хоть миллион, чтобы получить свою долю от полутора миллионов.

Ошеломленные ювелиры смутились на минуту, затем, посоветовавшись, сказали Босиру:

— Нет, господин секретарь, не трудитесь нас искушать… Сделка расторгнута, и воля, более могущественная, чем наша, заставляет нас продать ожерелье в этой стране. Вы, конечно, понимаете… Извините: это не мы отказываемся, и не сетуйте на нас за это. Препятствие исходит от лица более высокопоставленного, чем вы и мы.

Босир и дон Мануэл не нашли что возразить на это, Напротив, они даже сказали ювелирам какую-то любезность и постарались принять равнодушный вид.

Но этот разговор настолько поглотил их внимание, что они не заметили в передней командора-камердинера, который подслушивал у дверей.

Сей достойный сообщник был, однако, так неловок, что, наклонившись к двери, поскользнулся и упал, с шумом ударившись о филенку.

Босир бросился в переднюю и нашел бедного слугу в сильном испуге.

— Что ты тут делаешь, несчастный? — крикнул Босир.

— Я нес утреннюю почту, сударь, — ответил командор.

— Хорошо! — сказал Босир. — Иди.

И, взяв депеши, отослал командора.

Эти депеши составляли канцелярскую переписку посольства; это были письма из Португалии или Испании, в большинстве случаев совершенно незначительные, составлявшие предмет ежедневных трудов г-на Дюкорно; но, проходя через руки Босира или дона Мануэла, прежде чем попасть в канцелярию, они успевали снабдить обоих первых лиц полезными сведениями о делах посольства.

Услышав слово «депеши», ювелиры встали с облегчением, как люди, которые получили позволение удалиться после тягостной аудиенции.

Ювелиров отпустили, и камердинер получил приказание проводить их до двора.

Едва они сошли с лестницы, как дон Мануэл и Босир быстро обменялись взглядом из числа тех, что предшествуют быстрым действиям, и подошли друг к другу.

— Ну, — сказал дон Мануэл, — дело сорвалось.

— Окончательно, — подтвердил Босир.

— Из ста тысяч ливров — очень скромной добычи — каждому из нас приходится по восемь тысяч четыреста ливров.

— Игра не стоит свеч, — ответил Босир.

— Не правда ли? Между тем как здесь, в кассе… — и он показал на кассу, составляющую предмет столь сильных вожделений командора, — здесь, в кассе, сто восемь тысяч ливров.

— По пятьдесят четыре тысячи на каждого.

— На том и решим, — ответил дон Мануэл. — Разделим их пополам.

— Хорошо, но командор не отстанет от нас ни на минуту теперь, когда он знает, что дело не удалось.

— Я найду способ, — сказал многозначительно дон Мануэл.

— А я уже нашел его, — сказал Босир.

— Какой?

— Вот какой. Командор сейчас вернется?

— Да.

— И будет требовать доли для себя и товарищей?

— Да.

— И нам придется рассчитываться со всеми?

— Да.

— Позовем командора как будто бы для того, чтобы сообщить ему один секрет, и предоставьте остальное мне.

— Кажется, я догадываюсь, — сказал дон Мануэл. — Подите к нему навстречу.

— Я только что собирался попросить вас об этом.

Ни тот ни другой не хотел оставлять «друга» наедине с кассой. Доверие — редкая драгоценность.

Дон Мануэл ответил, что его положение посла не позволяет ему этого.

— Вы для него не посол, — заметил Босир. — Но все равно.

— Вы идете?

— Нет, я позову его из окна.

Действительно, Босир окликнул господина командора из окна; тот собирался уже вступить в разговор со швейцаром.

Командор, услышав зов, поднялся наверх.

Он нашел обоих первых лиц в комнате, смежной с той, где находилась касса.

Босир обратился к нему с улыбкой.

— Давайте биться об заклад, — сказал он, — что я знаю, о чем вы разговаривали со швейцаром.

— Я?

— Да. Вы ему рассказали, что дело с Бёмером сорвалось.

— Честное слово, нет.

— Вы лжете.

— Клянусь вам, нет.

— Тем лучше, так как если бы вы это сказали, то сделали бы весьма большую глупость и потеряли бы весьма кругленькую сумму.

— Как так? — с удивлением спросил командор. — Какую сумму?

— Вы, конечно, понимаете, что разговор с Бёмером известен только нам троим.

— Правда.

— И что поэтому мы трое имеем в своем распоряжении сто восемь тысяч ливров, поскольку все думают, что Бёмер и Боссанж унесли эту сумму.

— Черт возьми! — вне себя от радости воскликнул командор. — Это правда!

— Тридцать три тысячи триста тридцать три франка шесть су на каждого, — сказал дон Мануэл.

— Больше! Больше! — воскликнул командор. — Еще остается восемь тысяч ливров.

— Правда, — сказал Босир. — Вы согласны?

— Согласен ли я? — воскликнул, потирая руки, камердинер. — Еще бы! Вот что значит рассуждать дельно.

— Это значит рассуждать как негодяй! — крикнул громовым голосом Босир. — Ведь я вам говорил, что вы мошенник! Ну, дон Мануэл, вы такой сильный, возьмите-ка этого негодяя и выдадим его с головой нашим компаньонам.

— Пощадите! Пощадите! — завопил несчастный. — Я хотел пошутить!

— Нечего, нечего, — продолжал Босир, — спрячьте его в темную комнату в ожидании дальнейшего суда!

— Пощадите! — опять закричал командор.

— Осторожнее, — сказал Босир дону Мануэлу, который сдавил несчастного командора. — Берегитесь, как бы не услышал господин Дюкорно!

— Если вы меня не выпустите, — кричал командор, — я вас всех выдам!

— А я тебя задушу! — гневным голосом воскликнул дон Мануэл, толкая камердинера к расположенной рядом гардеробной. — Ушлите господина Дюкорно, — сказал он на ухо Босиру.

Тот не заставил повторять. Он поспешно прошел в комнату, смежную с комнатой посла, между тем как последний запирал командора в глухую темницу.

Прошла минута, Босир не возвращался.

У дона Мануэла мелькнула в голове мысль: он был один, касса в десяти шагах; открыть ее, взять из нее сто восемь тысяч ливров кредитными билетами, выскочить из окна и удрать через сад с добычей — на это всякому умелому вору требовалось всего десять минут.

Дон Мануэл рассчитал, что Босир потеряет не менее пяти минут на то, чтобы услать Дюкорно и вернуться.

Он бросился к двери комнаты, где стояла касса. Дверь эта оказалась запертой на ключ. Дон Мануэл был силен и ловок: он мог бы отпереть городские ворота ключиком от часов.

«Босир не доверяет мне, — подумал он, — потому что у меня одного есть ключ. Он запер дверь, и он совершенно неправ».

Дон Мануэл взломал замок двери острием шпаги, вошел в комнату и испустил страшный крик. Касса была похожа на широко разинутый беззубый рот. В ее зияющих недрах не было ничего!

Босир, запасшись вторым ключом, вошел через другую дверь и похитил все деньги.

Дон Мануэл как сумасшедший побежал в швейцарскую. Швейцар спокойно напевал что-то.

Босир опередил дона Мануэла на пять минут.

Когда Португалец своими криками и сетованиями оповестил весь дом о случившемся и, чтобы опереться на чье-то свидетельство, выпустил на свободу командора, то встретил только недоверие и озлобленность.

Его обвинили в том, что он подстроил все это вместе с Босиром, который убежал первый, унося половину суммы с собой.

Не было больше масок, не было больше тайн, и почтенный г-н Дюкорно перестал понимать людей, с которыми оказался связан. Он едва не лишился чувств, увидев, что эти дипломаты собираются повесить в каретном сарае дона Мануэла, совершенно беззащитного в их руках!

— Повесить господина да Суза? — кричал правитель канцелярии. — Но это же оскорбление величества. Берегитесь!

Было решено бросить его в подвал: он кричал слишком громко.

В эту минуту три торжественных удара в ворота заставили компаньонов задрожать.

Мгновенно воцарилось молчание.

Три удара повторились.

Затем резкий голос крикнул по-португальски:

— Именем господина посла Португалии отворите!

— Посол! — ужаснулись мошенники и в панике рассеялись по всему дому; через несколько минут они обратились в беспорядочное бегство кто через сады, кто через соседние стены, кто по крышам.

Настоящий посол, действительно только что прибывший в Париж, смог проникнуть к себе лишь при помощи вооруженных полицейских, которые выломали дверь в присутствии огромной толпы, привлеченной любопытным зрелищем.

Затем полицейские обшарили все вокруг и арестовали г-на Дюкорно; его препроводили в Шатле, где ему пришлось ночевать.

Так закончилось приключение с самозваным португальским посольством.

XXI

ИЛЛЮЗИИ И ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТЬ

Если бы посольский швейцар побежал за Босиром, как ему приказывал дон Мануэл, то, надо сознаться, ему предстояла бы нелегкая работа.

Босир, выбравшись из вертепа, сразу пустился галопом по улице Кокийер и из нее по улице Сент-Оноре.

Опасаясь погони, он запутывал следы, бежал галсами по улицам, которые без всякого порядка и смысла опоясывают парижский Хлебный рынок. По прошествии нескольких минут он мог быть почти уверен, что никому не удалось проследить за ним, как и в том, что его силы истощены и что большего расстояния не пробежала бы и хорошая лошадь для охоты.

На улице Виарм, огибавшей рынок, Босир сел на мешок зерна и сделал вид, что с величайшим интересом разглядывает колонну Медичи, которую Башомон купил, чтобы спасти от молотка разрушителей, и подарил ратуше.

Но на самом деле г-н де Босир не смотрел ни на колонну г-на Филибера Делорма, ни на солнечные часы, которыми украсил ее г-н Пенгре. Он с трудом извлекал из глубины легких, точно из ослабевших кузнечных мехов, резкое и хриплое дыхание.

В течение нескольких мгновений ему не удавалось набрать воздуха, который надо было вытолкнуть из гортани, чтобы справиться с удушьем.

Когда ему это удалось, он так глубоко вздохнул, что его

непременно бы услышали обитатели улицы Виарм, не будь они так поглощены продажей и взвешиванием зерна.

«О, — подумал Босир, — наконец-то моя мечта осуществилась и я богат!»

Он снова вздохнул.

«Теперь я могу стать вполне почтенным человеком; мне уже кажется, что я толстею».

И в самом деле, он если и не растолстел, то напыжился.

«Я сделаю из Олива́, — продолжал он свой мысленный монолог, — такую же почтенную женщину, как я сам. Она красива, вкусы ее бесхитростны».

(Бедный Босир!)

«Ей не будет ненавистна уединенная жизнь в провинции, на красивой ферме, которую мы будем называть нашей землей, вблизи маленького городка, где легко можем сойти за важных господ.

Николь добра, у нее только два недостатка: леность и тщеславие».

(Только два недостатка! Бедный Босир! Два смертных греха!)

«И удовлетворив эти две ее слабости, я, Босир, человек сомнительной репутации, сделаю из нее идеальную жену для себя».

Он не стал продолжать; дыхание его успокоилось.

Он отер лоб, убедился, что сто тысяч ливров по-прежнему у него в кармане, и, отдохнув больше телом, чем духом, вновь принялся раздумывать.

На улице Виарм его не станут искать, но вообще искать будут. Господа из посольства не такие люди, чтобы с легким сердцем отнестись к потере своей доли в добыче.

Они разобьются на несколько шаек и прежде всего обследуют дом похитителя.

Тут главная загвоздка. В этом доме жила Олива́. Ей расскажут обо всем, может быть, дурно обойдутся с нею. Как знать? Они способны довести свою жестокость до того, чтобы захватить ее в качестве заложницы.

Почему бы этим негодяям не знать, что мадемуазель Олива́ — возлюбленная Босира, а зная это, не спекулировать на его страсти?

Босир едва не сошел с ума, оказавшись на краю этих двух смертельных опасностей.

Но любовь одержала над ним верх.

Он не мог допустить, чтобы кто-нибудь прикоснулся к предмету его страсти, и как стрела пустился к дому на улице Дофины.

Впрочем, Босир безгранично доверял быстроте своего бега: его враги, как бы они ни были проворны, не могли опередить его.

К тому же он вскочил в фиакр и, показав кучеру экю в шесть ливров, сказал:

— К Новому мосту.

Лошади не бежали, а летели.

Уже вечерело.

Босир велел подвезти себя на площадку моста, за статуей Генриха IV. В те времена туда подъезжали в экипажах. Это было место свиданий — достаточно банальное, но обычное.

Осторожно высунув голову из-за занавески, он стал всматриваться в улицу Дофины.

Босир до известной степени приноровился к полицейским: он потратил десять лет, учась их распознавать, чтобы в нужное время и в нужном месте ускользать от них.

На спуске с моста, около улицы Дофины, он увидел двух людей, стоявших на некотором расстоянии друг от друга и вытягивающих шеи по направлению к этой улице, точно приглядываясь к чему-то.

Это были сыщики. Увидеть их на Новом мосту не было редкостью; пословица того времени гласила: «Кто хочет в любую минуту увидеть прелата, женщину легкого поведения и белую лошадь, тому стоит только пройти по Новому мосту».

А белые лошади, священнические сутаны и женщины легкого поведения всегда были предметом особого внимания со стороны господ полицейских.

Босир был смущен и раздосадован; он весь сгорбился и, хромая на обе ноги, чтобы изменить свою походку, пробрался через толпу на улицу Дофины.

На ней не было заметно ничего тревожного. Он уже видел издали дом, в окнах которого так часто показывалась его звезда, красавица Олива́.

Окна были закрыты: без сомнения, она отдыхала на софе, читала какую-нибудь глупую книгу или грызла какое-нибудь лакомство.

Вдруг Босиру почудилось, что в проходе, прямо перед домом, мелькнул стеганый камзол полицейского стражника.

Мало того, другой солдат показался в окне его маленькой гостиной.

У Босира выступил пот на лбу — холодный пот, вредный для здоровья. Но отступать было поздно: надо было пойти к дому.

Босир собрался с духом и, проходя мимо, посмотрел на дом.

Какая картина представилась ему!

Весь проход был забит солдатами парижской полицейской стражи, и среди них находился сам комиссар из Шатле, весь в черном.

Эти люди, как сразу заметил Босир, имели смущенный, растерянный и разочарованный вид. Не у всех есть привычка читать на лицах полицейских; но когда такая привычка есть, как она была у Босира, то одного взгляда достаточно, чтобы догадаться, что у этих господ дело сорвалось.

Босир сказал себе, что г-н де Крон, несомненно предупрежденный — неважно как и кем, — хотел захватить Босира, а нашел одну Олива́. Inde irae[9].

Конечно, они были разочарованы. При обычных обстоятельствах, не имея в кармане ста тысяч ливров, Босир бросился бы в середину альгвасилов и крикнул, как Нис: «Вот я! Вот я, тот, кто сделал все это!»

Но мысль, что эти люди получат его сто тысяч ливров и всю свою жизнь будут потешаться над ним, мысль, что смелая и ловкая проделка его, Босира, послужит на пользу одним только агентам начальника полиции, — эта мысль восторжествовала над всеми его, скажем так, сомнениями и заглушила огорчения любовника.

«Логика такова, — сказал он себе: — я дам схватить себя… Дам захватить сто тысяч ливров. И не помогу Олива́… Я буду разорен… Докажу ей, что люблю ее как безумный… И заслужу, чтобы она сказала мне: «Вы дурак; надо было меньше меня любить и спасти меня». Решительно, надо дать тягу и припрятать в безопасное место деньги, источник всего: свободы, счастья и философии».

С этими словами Босир прижал банковские билеты к сердцу и пустился бежать к Люксембургскому саду: он за этот час руководствовался только своим инстинктом, и так как ему сто раз приходилось ходить за Олива́ в этот сад, то ноги и понесли его туда.

Но для человека, столь упорного в логике, это было не очень разумно.

Действительно, полицейские, которым известны привычки воров, как Босиру были известны привычки полицейских, естественно должны были пойти на розыски Босира в Люксембургский сад.

Но Небо или дьявол решили, чтобы г-ну де Крону не удалось поймать Босира на этот раз.

Едва возлюбленный Николь завернул за угол улицы Сен-Жермен-де-Пре, как чуть не попал под великолепную карету, мчавшуюся к улице Дофины.

Босир едва успел благодаря проворству парижанина, недоступному остальным европейцам, избежать удара дышлом. Правда, ему не удалось избегнуть ругательств кучера и удара кнутом; но обладатель ста тысяч ливров не останавливался из-за пустяков вроде подобного дела чести, особенно когда за ним по пятам гонятся компаньоны с улицы Железной Кружки и полицейская стража города Парижа.

Итак, Босир бросился в сторону, но в эту минуту увидел в карете Олива́ и весьма красивого господина, занятых оживленным разговором.

Он слегка вскрикнул, что лишь еще более разгорячило лошадей. Он охотно побежал бы за каретой, но она ехала к улице Дофины, к той единственной парижской улице, на которой Босиру в эту минуту никак не хотелось оказаться.

И кроме того, если даже ему почудилось, что именно Олива́ сидела в карете, — это все-таки была иллюзия, галлюцинация, нелепость, ведь в глазах у него мутилось и двоилось.

А потом надо было взять в соображение, что Олива́ не могла быть в этой карете, поскольку полицейская стража арестовала ее дома, на улице Дофины.

Несчастный Босир, затравленный нравственно и физически, бросился по улице Фоссе-Месье-ле-Пренс в Люксембург, прошел весь уже опустевший квартал и, миновав заставу, нашел себе убежище в маленькой комнатушке, хозяйка которой выказывала ему всяческое уважение.

Он устроился на ночлег в этом чулане, спрятал банковские билеты под плитой пола, поставил на эту плиту ножку кровати и улегся весь в поту, отчаянно ругаясь; правда, его богохульства перемежались благодарностями Меркурию, а приступы лихорадочного отвращения ко всему — вливаниями подслащенного вина с корицей, напитка вполне пригодного, чтобы избавиться от испарины и вселить в сердце уверенность.

Он был уверен, что полиции уже не найти его. Он был уверен, что никто у него не отнимет его денег.

Он был уверен, что Николь, даже если ее арестовали, не виновна ни в каком преступлении и что прошло время беспричинных вечных заточений.

Он был уверен, наконец, что эти сто тысяч ливров послужат ему даже на то, чтобы освободить из тюрьмы Олива́, свою неразлучную спутницу, если ее оставят там.

Оставались его сообщники из посольства; с ними труднее было свести счеты.

Но Босир придумал искусный ход. Он оставит их всех во Франции, а сам, как только мадемуазель Олива́ будет свободна, уедет в Швейцарию, страну свободную и нравственную.

Но ничто из того, о чем размышлял Босир, попивая горячее вино, не сбылось по его предвидениям: так было предначертано.

Человек почти всегда ошибается, воображая, что видит что-то, когда в действительности этого не видит. И он еще более ошибается, воображая, что не видел чего-то, когда на самом деле видел.

Мы сейчас поясним читателю это рассуждение.

XXII

ГЛАВА, В КОТОРОЙ МАДЕМУАЗЕЛЬ ОЛИВА́ НАЧИНАЕТ СПРАШИВАТЬ СЕБЯ, ЧТО ЖЕ С НЕЙ ХОТЯТ СДЕЛАТЬ

Если бы г-н де Босир доверился своим глазам, которые прекрасно видели, вместо того чтобы напрягать ум, который был у него затуманен, то он уберег бы себя от многих огорчений и разочарований.

Действительно, он видел в карете Олива́, а рядом с нею человека, которого не узнал, взглянув на него мельком, но которого, без сомнения, узнал бы, если бы взглянул на него вторично. Олива́, совершив, по своему обыкновению, утреннюю прогулку в Люксембургском саду, не вернулась в два часа к обеду, потому что ее встретил, заговорил с ней и стал задавать вопросы загадочный друг, с которым она познакомилась в день бала в Опере.

Действительно, в ту минуту, когда она, улыбаясь, расплачивалась с хозяином кофейни, где была постоянной клиенткой, к ней подошел появившийся из боковой аллеи Калиостро и взял ее под руку.

Она слегка вскрикнула.

— Куда вы идете? — спросил он.

— К себе, на улицу Дофины.

— Это будет очень на руку людям, ожидающим вас там, — ответил незнакомец.

— Людям… ожидающим меня?.. Что это значит? Меня никто не ждет.

— О нет! Вас ждет дюжина посетителей.

— Дюжина посетителей! — со смехом воскликнула Олива́. — Почему тогда уж не целый полк?

— Да если бы было возможно послать на улицу Дофины целый полк, он был бы там.

— Вы удивляете меня!

— Я удивлю вас еще больше, если позволю вам пойти на улицу Дофины.

— Почему это?

— Потому что вас там арестуют, милая моя.

— Арестуют?! Меня?

— Обязательно. Те двенадцать человек, что ждут вас, — стрелки, посланные господином де Кроном.

Олива́ вздрогнула: некоторые люди всегда боятся некоторых вещей.

Но она тотчас же овладела собой, более или менее старательно проверив свою совесть.

— Я ничего не сделала, — сказала она. — За что же меня могут арестовать?

— За что арестовывают женщин? За интриги, за пустяки.

— У меня нет интриг.

— Но, может быть, были?

— О, этого я не отрицаю.

— Ну, словом, эти господа, безусловно, не правы, собираясь вас арестовывать, но они хотят это сделать… Это несомненно. Так как же? Мы все-таки пойдем на улицу Дофины?

Олива́ остановилась, бледная и взволнованная.

— Вы играете со мной, как кот с бедной мышью, — сказала она. — Послушайте, если вы что-нибудь знаете, скажите мне. Не замешан ли тут Босир?

И она умоляюще взглянула на Калиостро.

— Весьма возможно. Я подозреваю, что его совесть далеко не так чиста, как ваша.

— Бедный малый!..

— Жалейте о нем, но если он попался, то не следуйте его примеру и не позволяйте, чтобы захватили и вас.

— Но что у вас за интерес покровительствовать мне? Что у вас за интерес заниматься мной? Право, — вызывающе продолжала она, — неестественно, чтобы такой человек, как вы…

— Не договаривайте, вы скажете глупость, а минуты дороги, так как агенты господина де Крона, видя, что вы не возвращаетесь, способны прийти за вами сюда.

— Сюда! Они знают, что я здесь?!

— Какая, подумаешь, трудная задача — узнать это! Ведь знаю же я! Итак, продолжаю. Если я интересуюсь вашей особой и желаю вам добра, то остальное вас не касается. Скорее, пойдемте на улицу Анфер. Моя карета ожидает вас там. А, вы еще колеблетесь?

— Да.

— Ну, в таком случае мы совершим довольно неосторожный поступок, но это, надеюсь, окончательно убедит вас. Мы проедем мимо вашего дома в моей карете, и когда вы увидите этих господ — не настолько близко, конечно, чтобы попасться им в руки, но настолько, чтобы судить об их планах, — то оцените по заслугам мои добрые намерения.

С этими словами он повел Олива́ к воротам, выходившим на улицу Анфер. Карета подъехала, Калиостро и Олива́ сели в нее и направились на улицу Дофины, к тому месту, где их увидел Босир.

Конечно, закричи он в этот миг, последуй за каретой, Олива́ сделала бы все возможное, чтобы приблизиться к нему, спасти его, если за ним гонятся, или спастись вместе с ним, если он свободен.

Но Калиостро заметил этого несчастного и отвлек внимание Олива́, показав ей толпу, которая из любопытства собралась вокруг наряда полиции.

Как только Олива́ различила полицейских, вторгшихся в ее дом, она бросилась на грудь своему покровителю в порыве отчаяния, которое растрогало бы всякого другого, но не этого железного человека.

Он удовольствовался тем, что пожал руку молодой женщины и опустил штору, чтобы спрятать свою спутницу от любопытных.

— Спасите меня! Спасите меня! — повторяла между тем бедная Олива́.

— Обещаю вам это, — сказал он.

— Но если вы говорите, что полиция все знает, то она всюду найдет меня.

— Нет, нет; в том месте, куда я вас спрячу, вас никто не найдет… Если они пришли арестовывать вас в вашем доме, то ко мне они не придут.

— О, — с ужасом воскликнула она, — к вам?.. Мы едем к вам?

— Вы с ума сошли! — ответил он. — Можно подумать, вы забыли, о чем мы с вами условились. Я не любовник ваш, красавица моя, и не хочу им быть.

— Значит, вы предлагаете мне тюрьму?

— Если вы предпочитаете больницу, то вы свободны в своем выборе.

— Ну, — испуганно сказала она, — я отдаюсь в ваши руки. Делайте со мной что хотите.

Калиостро отвез ее на улицу Нёв-Сен-Жиль, в дом, где, как мы видели, он принимал Филиппа де Таверне.

Здесь он устроил ее далеко от прислуги и чьих-либо взоров, в маленьком помещении на третьем этаже.

— Нужно, чтобы вы были более счастливой, чем будете здесь.

— Счастливой! Разве это возможно? — со стесненным сердцем спросила она. — Быть счастливой без свободы, без прогулки! Здесь так все уныло. Даже сада нет. Я умру здесь от тоски.

И она бросила кругом рассеянный взгляд, полный отчаяния.

— Вы правы, — сказал он, — я не хочу, чтобы вы терпели в чем-нибудь лишения… Вам здесь будет плохо, и к тому же мои люди в конце концов увидят вас и будут стеснять.

— Или продадут меня, — добавила она.

— Что касается этого, то не бойтесь… Моя прислуга продает только то, что я у нее покупаю, милое дитя мое. Но чтобы вы полностью обрели желанный покой, я постараюсь найти вам другое помещение.

Олива́, по-видимому, немного утешилась этим обещаниям. К тому же обстановка новой квартиры понравилась ей. Она была удобна, здесь были занимательные книги.

— Я вовсе не хочу уморить вас, милое дитя, — сказал Олива́ ее покровитель, уходя. — Если вы пожелаете видеть меня, позвоните, и я явлюсь сейчас же, если буду у себя, или тотчас же по возвращении, если меня не будет дома.

Он поцеловал ей руку и собрался выйти.

— Ах, — воскликнула она, — главное, доставьте мне скорее известия о Босире!

— Это прежде всего, — ответил граф и запер ее в комнате.

«Поселить ее в доме на улице Сен-Клод будет святотатством, — сказал он себе в раздумье, спускаясь с лестницы. — Но надо, чтобы ее никто не видел, а там ее никто не увидит. Если же, наоборот, мне будет необходимо, чтобы одно лицо увидело ее, то оно может увидеть ее только в этом доме на улице Сен-Клод. Принесем еще и эту жертву. Потушим последнюю искру факела, ярко горевшего в былые дни».

Граф надел широкий плащ, взял в секретере ключи, выбрал из них несколько, на которые взглянул растроганно, и вышел из своего дома, направляясь один пешком по улице Сен-Луи-дю-Маре.

XXIII

ПУСТЫННЫЙ ДОМ

Господин де Калиостро в одиночестве дошел до старинного дома на улице Сен-Клод, который, вероятно, не совсем забыт нашими читателями. Когда он остановился перед его воротами, уже стемнело и на бульваре виднелось всего несколько прохожих.

Цокот лошадиных копыт на улице Сен-Луи, громкий стук старых железных петель захлопнувшегося окна — вот и все звуки, раздававшиеся в этом мирном квартале в тот час, о котором мы говорим.

Собака лаяла, или, скорее, выла, в тесном дворике монастыря, и порыв прохладного ветра доносил до улицы Сен-Клод заунывный бой часов на церкви святого Павла, отбивавших три четверти.

Было без четверти девять.

Граф, как мы сказали, подошел к воротам дома, вынул из-под плаща толстый ключ и вставил его в замочную скважину, разминая скопившийся в ней за многие годы сор, нанесенный ветром.

Сухая соломинка, занесенная в стрельчатое отверстие скважины; маленькое семечко, летевшее на юг, чтобы превратиться в желтый левкой или мальву, и заточенное однажды в это темное вместилище; осколок камня, долетевший с соседней стройки; мошкара, в течение десяти лет размещавшаяся в этом железном приюте и в конце концов заполнившая своими тельцами его глубину, — все это скрипело и перемалывалось в пыль под давлением ключа.

Когда ключ завершил свое движение в замке, оставалось только открыть ворота.

Но время сделало свое дело. Дерево разбухло, ржавчина въелась в петли. Во всех промежутках между плитами выросла трава, и ее влажные испарения покрыли зеленью низ ворот; щели повсюду были словно проконопачены какой-то замазкой, наподобие той, из которой ласточки строят гнезда, и мощные заросли древесных грибов, этих наземных кораллов, скрывали доски под своей многолетней плотью.

Калиостро почувствовал, что ворота не уступают. Он надавил на них сначала кулаком, потом всей рукой, наконец, плечом, и проломил эту баррикаду, которая поддалась с недовольным треском.

Когда ворота раскрылись, перед взором Калиостро предстал печальный двор, заросший мхом, как заброшенное кладбище.

Он закрыл за собой ворота, и его шаги отпечатались на упрямом густом пырее, захватившем поверхность самих плит.

Никто не видел, как он вошел сюда, и никто не видел его за этими высокими стенами. Он мог остановиться на минуту и понемногу вернуться в свою прошлую жизнь, как он вернулся в этот дом.

Его жизнь была теперь пуста и безотрадна, а дом разрушен и необитаем.

Крыльцо, имевшее прежде двенадцать ступенек, сохранило в целости только три из них.

Остальные, подрытые работой дождевых вод, корней постенниц и захватчиков-маков, вначале расшатались, а затем откатились далеко от своих опор. Падая, плиты раскололись, а трава покрыла их обломки и гордо, точно знамена опустошения, распустила над ними свои султаны.

Калиостро взошел на крыльцо, качавшееся у него под ногами, и с помощью второго ключа проник в огромную переднюю.

Там только решился он зажечь фонарь, который предусмотрительно захватил с собой; но когда он, соблюдая все предосторожности, зажег свечу, зловещее дыхание дома сразу потушило ее. Веяние смерти мощно боролось против жизни: тьма убивала свет.

Калиостро снова зажег фонарь и продолжал свой путь.

В столовой поставцы почти потеряли свою первоначальную форму и едва удерживались на скользких плитах пола. Все двери в доме были открыты, давая возможность мыслям и взору свободно охватывать зловещую вереницу комнат, куда они уже впустили смерть.

Граф почувствовал, как по телу его пробежала дрожь: в конце гостиной, там, где некогда начиналась лестница, послышался какой-то шум.

Этот шум, прежде говоривший о присутствии дорогого для него существа, пробуждал во всех чувствах хозяина этого дома жизнь, надежду, счастье. Этот шум, ничего не означавший теперь, напоминал ему обо всем, что было в прошлом.

Калиостро, нахмурив брови, сдерживая дыхание, с похолодевшими руками, направился к статуе Гарпократа, около которой находилась пружина потайной двери — таинственного, неуловимого звена, соединяющего два дома: один — видимый для всех, другой — тайный.

Пружина действовала без труда, хотя источенная червями деревянная обшивка, поворачиваясь, дрожала. И едва граф поставил ногу на потайную лестницу, как снова послышался тот же странный шум. Калиостро вытянул вперед руку с фонарем, желая понять причину, и увидел большого ужа, медленно ползшего вниз по лестнице, хлеща хвостом по гулким ступеням.

Рептилия спокойно устремила на Калиостро свой черный глаз, затем спокойно скользнула в ближайшую дыру обшивки и исчезла.

Без сомнения, то был дух опустевшего дома.

Граф пошел дальше.

Всюду в этом подъеме вслед за ним шло воспоминание, или, вернее, шла тень минувшего; и всякий раз как свет обрисовывал на стене движущийся силуэт, граф вздрагивал, и ему казалось, что это не его тень, а кто-то посторонний, вставший из гроба, тоже намерен посетить это таинственное жилище.

Так, погруженный в раздумье, он дошел до чугунной доски камина, который служил проходом из оружейной комнаты Бальзамо в благовонное убежище Лоренцы Феличиани.

Стены были голы, комнаты пусты. Все так же зиял очаг, где покоилась огромная груда пепла, среди которого мерцало несколько крошечных золотых и серебряных слитков.

Этот тонкий пепел, белый и душистый, был тем, что осталось от обстановки Лоренцы — обстановки, которую Бальзамо сжег до последней частицы. То были шкафы с черепаховой отделкой, клавесин и ларец из розового дерева; дивная кровать, испещренная украшениями из севрского фарфора, от которого осталась слюдистая пыль, похожая на мельчайший мраморный порошок; то были чеканные и резные металлические украшения, расплавившиеся на сильном огне закрытой печи; то были занавески и обои из шелковой парчи; то были шкатулки из алоэ и сандалового дерева, чей резкий запах, вылетавший из труб во время пожара, наполнил благоуханием всю ту часть Парижа, над которой проносился дым, так что в течение двух дней прохожие поднимали головы, чтобы вдохнуть эти необычные ароматы, смешавшиеся с нашим парижским воздухом, и приказчик с Рынка или гризетка из квартала Сент-Оноре жили опьяненные этими неистовыми и пламенными атомами, которые бриз разносит по склонам Ливана и долинам Сирии.

Эти ароматы, говорим мы, еще хранила покинутая и холодная комната. Калиостро нагнулся, взял щепотку пепла и долго, с какой-то дикой страстью вдыхал его.

— Если бы я мог, — прошептал он, — так же впитать то, что осталось от души, когда-то общавшейся с тем, что стало этой золой!

Затем он окинул взором железные решетки, унылый двор соседнего дома и осмотрел с лестницы разрушительные следы пожара, уничтожившего верхний этаж этого потайного помещения.

Зловещее и прекрасное зрелище! Комната Альтотаса исчезла: от стены осталось только семь или восемь зубцов, которые во время пожара лизали огненные, всепожирающие языки, оставляя свой черный след.

Для всякого, кому даже не была известна грустная история Бальзамо и Лоренцы, невозможно было не пожалеть об этом разрушении. Все в этом доме дышало павшим величием, минувшим блеском, потерянным счастьем.

Калиостро между тем погрузился в свои думы. Этот человек сошел с высот своей философии, чтобы на миг возродить в себе ту частицу мягкой человечности, что зовется сердечными чувствами, чуждыми рассудочности.

Но, вызвав из уединения сладостные тени и отдав дань Небу, он решил на этом покончить счеты с человеческой слабостью. Вдруг взор его остановился на каком-то предмете, блеснувшем среди всего этого горестного разгрома.

Он нагнулся и увидел в щели паркета наполовину погребенную в пыли маленькую серебряную стрелку, которая, казалось, только что выпала из волос женщины.

Это была одна из тех итальянских шпилек, которыми тогдашние дамы любили закалывать локоны прически, становившейся слишком тяжелой от пудры.

Философ, ученый, пророк, презиравший человечество и хотевший, чтобы само Небо считалось с ним; человек, сумевший побороть столько душевных мук в себе и исторгший столько капель крови из сердец других, — Калиостро, атеист, шарлатан, насмешливый скептик, поднял эту шпильку, поднес ее к губам и, уверенный, что никто не может видеть его, позволил слезе появиться на глазах.

— Лоренца! — прошептал он.

И больше ничего. В этом человеке было что-то демоническое.

Он искал борьбы, и в ней было для него счастье.

Пылко поцеловав эту священную реликвию, он открыл окно, просунул руку через решетку и бросил хрупкий кусочек металла за ограду соседнего монастыря — на ветки, в воздух, в пыль, неведомо куда.

Он хотел этим наказать себя за то, что дал волю сердцу.

«Прощай! — сказал он крохотному предмету, терявшемуся, может быть, навсегда. — Прощай воспоминание, посланное мне для того, чтобы растрогать меня и, несомненно, ослабить мои силы. Отныне я буду думать только о земном.

Да, этот дом будет осквернен. Что я говорю? Он уже осквернен! Я открыл эти двери, внес свет в эти стены, увидел внутренность гробницы, разрыл пепел смерти.

Поэтому дом осквернен! Пусть же он будет осквернен до конца и для какой-нибудь благой цели!

Другая женщина пройдет по этому двору, ступит ногой на лестницу, быть может, станет петь под этими сводами, где еще звучит последний вздох Лоренцы!

Пусть будет так. Но все эти святотатства совершатся ради одной цели — послужить моему делу. Если Бог здесь теряет, то Сатана только выигрывает».

Он поставил фонарь на лестницу.

— Эта лестничная клетка будет снесена, — сказал он. — Точно так же и все это внутреннее помещение. Тайна рассеется, дом останется скрытым убежищем, но перестанет быть святилищем.

Он наскоро набросал на листке записной книжки несколько слов:

«Господину Ленуару, моему архитектору.

Расчистить двор и вестибюли; поправить каретные сараи и конюшни; сломать внутренний павильон; снизить дом до трех этажей. Срок: неделя».

— Теперь, — сказал он, — посмотрим, хорошо ли видно отсюда окно милейшей графини.

И он подошел к окну на третьем этаже.

Отсюда глаз охватывал все фасады на противоположной стороне улицы Сен-Клод, возвышающиеся над воротами.

Напротив, не дальше как в шестидесяти футах, виднелось жилище Жанны де Ламотт.

— Это неизбежно: обе женщины увидят друг друга, — сказал Калиостро. — Прекрасно.

Он взял фонарь и спустился с лестницы.

Через час с небольшим он вернулся к себе и послал план работ архитектору.

Остается сказать, что на следующий день дом наполнился пятьюдесятью рабочими, молотки, пилы и кирки застучали повсюду; трава, сложенная в большую кучу, дымилась в углу двора; вечером, возвращаясь домой, прохожий, верный привычке к ежедневным наблюдениям, увидел, что большая крыса висит во дворе, повешенная за лапку под кружалом, а вокруг нее собрались каменщики и подручные, потешающиеся над седыми усами и почтенной полнотой своей жертвы.

Эта молчаливая обитательница дома сначала была заживо замурована в своей норе упавшей каменной плитой. Когда же плита была поднята лебедкой, то полумертвую крысу вытащили за хвост и отдали на потеху молодым овернцам — подручным каменщиков. От стыда или от удушья, но крыса тут же закончила свое существование.

А прохожий произнес над ней следующее надгробное слово:

— Вот кто был счастлив в течение десятилетия!

Sic transit gloria mundi[10].

Дом через неделю был восстановлен так, как приказал Калиостро архитектору.

XXIV

ЖАННА В РОЛИ ПОКРОВИТЕЛЬНИЦЫ

Кардинал де Роган получил через два дня после посещения Бёмера записку следующего содержания:

«Его высокопреосвященство господин кардинал де Роган, без сомнения, знает, где он будет ужинать сегодня вечером».

— От прелестной графини, — сказал он, понюхав листок. — Я поеду к ней.

Вот для чего г-жа де Ламотт попросила об этой встрече.

Из пяти лакеев, нанятых к ней на службу его высокопреосвященством, она выделила одного — черноволосого, кареглазого и, судя по цвету лица, сангвиника с изрядной примесью желчи. По мнению наблюдательницы, налицо были все признаки активной, смышленой и упорной натуры.

Она позвала его к себе и в какие-нибудь четверть часа вытянула из его послушания и его проницательности все, что хотела.

Этот человек проследил за кардиналом и донес Жанне, что видел, как его высокопреосвященство дважды за два дня ездил к господам Бёмеру и Боссанжу.

Теперь Жанна знала достаточно. Такой человек, как г-н де Роган, не станет торговаться; такие ловкие купцы, как Бёмер, не упустят покупателя. Ожерелье, должно быть, уже продано.

Продано Бёмером. Куплено г-ном де Роганом! А тот ни звуком не обмолвился о том своей поверенной, своей любовнице!

Это было серьезным знаком. Жанна наморщила лоб, закусила свои тонкие губы и написала кардиналу уже известную записку.

Господин де Роган приехал вечером. Но перед этим он отправил корзинку с токайским вином и разными гастрономическими редкостями, точно ехал на ужин к Гимар или к мадемуазель Данжевиль.

Эта деталь не ускользнула от Жанны, как и ничто не ускользало от нее; она нарочно не велела подавать к столу ничего из присланного кардиналом. Оставшись с ним наедине, она начала разговор в довольно нежном тоне.

— По правде говоря, меня очень огорчает одно, монсеньер, — сказала она.

— О, что именно, графиня? — спросил г-н де Роган с выражением подчеркнутой досады, которое не всегда служит признаком досады действительной.

— Вот в чем причина моей досады, монсеньер: я вижу… нет, речь не о том, что вы больше не любите меня, вы меня никогда не любили…

— Графиня, что вы говорите?!

— Не оправдывайтесь, монсеньер, это было бы потерянным временем.

— Для меня, — любезно подсказал кардинал.

— Нет, для меня, — резко возразила г-жа де Ламотт. — Да к тому же…

— О графиня… — начал кардинал.

— Не приходите в отчаяние, монсеньер: мне это совершенно безразлично.

— Люблю я вас или нет?

— Да.

— А почему же вам это безразлично?

— Да потому, что я вас не люблю.

— Знаете, графиня, то, что я имею честь слышать от вас, не очень любезно.

— Действительно, надо сознаться, что мы начинаем разговор не с нежностей. Это факт — признаем его.

— Какой факт?

— Что я вас никогда не любила, монсеньер, как и вы меня.

— О, что касается меня, то вы не должны говорить этого! — воскликнул принц почти искренним тоном. — Я к вам питал большую привязанность, графиня. Не мерьте меня той же меркой, как себя.

— Послушайте, монсеньер, будем уважать друг друга настолько, чтобы говорить правду.

— А в чем заключается эта правда?

— В том, что между нами есть связь, которая гораздо прочнее любви.

— Какая же именно?

— Выгода.

— Выгода?! Фи, графиня!

— Монсеньер, я вам скажу то же, что крестьянин-нормандец говорил своему сыну о виселице: «Если ты сам чувствуешь к ней отвращение, не отбивай охоту в других». Фи! Выгода! Как вы скоры на суждение, монсеньер.

— Ну, хорошо, послушайте, графиня: предположим, что мы оба имеем какой-нибудь расчет. Каким же образом я могу служить вашим интересам, а вы моим?

— Сначала и прежде всего, монсеньер, мне хочется упрекнуть вас.

— Упрекните, графиня.

— Вы выказали по отношению ко мне недостаток доверия и, следовательно, уважения.

— Я? Когда же это, помилуйте?

— Когда? Вы не станете отрицать, что, ловко выпытав от меня все подробности, которые мне смертельно хотелось сообщить вам…

— Подробности? О чем же, графиня?

— О желании некой высокопоставленной особы иметь одну вещь, и теперь у вас есть возможность удовлетворить это желание, не сказав мне ни слова.

— Выпытать подробности, угадать желание какой-то дамы иметь какую-то вещь, удовлетворить его! Графиня, вы положительно загадка, сфинкс. Я видел голову и шею женщины, но не видел еще львиных когтей. Вы, по-видимому, собираетесь теперь показать мне их? Ну что же, пусть будет так.

— О нет, я вам не буду ничего показывать, монсеньер, так как вы вовсе не желаете что-либо видеть. Я просто разъясняю вам загадку: подробности касались всего того, что произошло в Версале, некая дама — это королева, а удовлетворение ее желания — это покупка вами вчера у Бёмера и Боссанжа знаменитого ожерелья.

— Графиня! — прошептал кардинал, вздрогнув и побледнев.

Жанна устремила на него свой самый светлый взгляд.

— Ну что вы смотрите на меня так испуганно? Разве вы вчера не покончили дело с ювелирами на Школьной набережной?

Роганы не лгут, даже женщинам. Кардинал промолчал.

И так как он готов был покраснеть, а обиду такого рода мужчина никогда не прощает женщине, вызвавшей ее, то Жанна поспешила взять кардинала за руку.

— Простите меня, принц, — сказала она, — мне хотелось поскорее высказать вам, что вы ошибались на мой счет. Вы меня считали глупой и злой?

— О графиня…

— Но…

— Ни слова больше; позвольте теперь говорить мне. Может быть, мне удастся убедить вас, так как я сейчас ясно вижу, с кем имею дело. Я ожидал встретить в вас красивую, умную женщину, очаровательную любовницу, но нашел нечто лучшее. Слушайте.

Жанна подвинулась к кардиналу, оставив свою руку в его руке.

— Вы согласились быть моей, не любя меня. Вы сами сказали мне это, — продолжал г-н де Роган.

— И снова повторяю вам то же самое, — сказала г-жа де Ламотт.

— Значит, у вас была цель?

— Конечно.

— Какая же, графиня?

— Нужно, чтобы я объяснила вам ее?

— Нет, я сам близок к истине. Вы хотите устроить мое счастье. Не ясно ли, что, в случае удачи, моей первой заботой было бы устроить и вашу будущность? Верно это? Я не ошибся?

— Вы не ошиблись, монсеньер, и моя цель именно такова. Поверьте только одному, и без лишних слов: идя к этой цели, мне не пришлось испытать антипатии или отвращения — путь был приятен.

— Вы очаровательная женщина, графиня, и говорить с вами о делах — одно удовольствие. Итак, я сказал, что вы угадали верно. Вы знаете, что мое сердце полно почтительной привязанности к кому-то?

— Я это увидела на балу в Опере, принц.

— Эта привязанность всегда будет неразделенной. О, Боже меня сохрани думать иначе!

— Э, — возразила графиня, — женщина не всегда остается королевой, и, насколько я знаю, вы вполне стоите кардинала Мазарини.

— Это был к тому же очень красивый мужчина, — со смехом сказал г-н де Роган.

— И прекрасный первый министр, — добавила совершенно спокойно Жанна.

— Графиня, в вашем присутствии можно даже не думать, а не то что высказывать свою мысль вслух. Вы думаете и говорите за своих друзей. Да, я хочу стать первым министром. Все меня побуждает к этому: и мое происхождение, и знание дел, и известное расположение ко мне иностранных дворов, и значительная симпатия французского народа.

— Словом, все, — сказала Жанна, — кроме одного.

— Кроме отвращения одного лица, хотите вы сказать.

— Да, королевы; и это отвращение — главное препятствие. Все, что любит королева, в конце концов полюбит и король; что она ненавидит, того и он не терпит.

— А меня она ненавидит?

— О!

— Будем откровенны. Я не думаю, чтобы нам следовало останавливаться на прекрасном пути — говорить только правду.

— Ну, монсеньер, королева вас не любит.

— В таком случае я погиб! Никакое ожерелье тут не поможет.

— Вот в этом вы можете ошибиться, принц.

— Ожерелье куплено!

— По крайней мере, королева увидит, что если она не любит вас, то вы любите ее.

— О, графиня!

— Мы же условились, монсеньер, называть вещи своими именами.

— Хорошо. Так вы говорите, что не отчаиваетесь видеть меня когда-нибудь первым министром?

— Я уверена, что вы им будете.

— Я никогда не простил бы себе, если бы не спросил вас в свою очередь, к чему стремится ваше честолюбие.

— Я вам скажу это, принц, когда вы будете в состоянии удовлетворить его.

— Разумно. Я жду вас в тот же день.

— Благодарю. А теперь давайте ужинать.

Кардинал взял руку Жанны и пожал ее так, как графиня того горячо желала несколько дней тому назад. Но теперь было слишком поздно.

Она отняла руку.

— Что это значит, графиня?

— Давайте ужинать, монсеньер, я уже сказала вам.

— Но я уже не голоден.

— Тогда будем беседовать.

— Но мне больше нечего сказать вам.

— Ну так расстанемся.

— Вот что вы называете нашим союзом? Вы меня прогоняете?

— Чтобы действительно принадлежать друг другу, монсеньер, — ответила Жанна, — будем вполне принадлежать сами себе.

— Вы правы, графиня; простите, что я опять ошибся в вас. О, клянусь вам, что это будет в последний раз.

Он почтительно поцеловал ее руку и не заметил насмешливой, дьявольской улыбки графини, когда говорил, что в последний раз ошибся в ней.

Жанна встала и проводила принца до передней. Там он остановился и тихо спросил ее:

— А продолжение, графиня?

— Оно будет очень простое.

— Что мне делать?

— Ничего. Подождите меня.

— А вы поедете?

— В Версаль.

— Когда?

— Завтра.

— И я получу ответ?

— Немедленно.

— Ну, моя покровительница, я полагаюсь на вас.

— Предоставьте мне действовать.

Она вернулась с этими словами к себе и легла в постель, рассеянно устремив взор на красавца Эндимиона, ожидавшего Диану.

«Положительно, свобода лучше», — прошептала она.

XXV

ЖАННА В РОЛИ ПОКРОВИТЕЛЬСТВУЕМОЙ

Владея такой тайной и имея перед собой такое блестящее будущее, Жанна чувствовала в себе достаточно силы, чтобы перевернуть мир.

Она дала себе двухнедельный срок, чтобы затем полностью вкусить сочную гроздь, которую фортуна повесила у нее над головой.

Являться ко двору уже не в качестве просительницы или бедной нищенки, которую приютила г-жа де Буленвилье, а носительницей имени Валуа, обладательницей ста тысяч ливров годового дохода, женой герцога и пэра; называться фавориткой королевы; в эти полные интриг и бурь дни править государством, управляя королем через Марию Антуанетту, — вот вкратце панорама, развертывавшаяся перед неиссякаемым воображением графини де Ламотт.

Едва наступил день, она помчалась в Версаль. У нее не было приглашения на аудиенцию; но она стала так верить в свою удачу, что уже не сомневалась: этикет смирится перед ее желанием.

И она не ошиблась.

Все дворцовые служители, столь сильно озабоченные, как бы лучше угодить вкусам повелителей, уже заметили удовольствие, которое доставляло Марии Антуанетте общество красивой графини.

Этого было достаточно, чтобы по приезде ее один умный и желавший выдвинуться привратник встал на пути королевы, возвращающейся из часовни, и как бы невзначай громко сказал дежурному придворному:

— Сударь, как быть с госпожой графиней де Ламотт-Валуа, у которой нет приглашения на аудиенцию?

Королева тихо разговаривала с г-жой де Ламбаль. Имя Жанны, столь ловко названное этим человеком, заставило ее прервать разговор.

Она обернулась.

— Кто-то сказал, что здесь госпожа де Ламотт-Валуа? — спросила она.

— Кажется, что так, ваше величество, — ответил придворный.

— Кто это сказал?

— Вот этот привратник, ваше величество.

Привратник почтительно поклонился.

— Я приму госпожу де Ламотт-Валуа, — сказала королева, продолжая свой путь. — Вы ее проведете в ванную, — прибавила она, удаляясь.

Королева ушла.

Жанна, которой привратник откровенно рассказал, как он просто все устроил, тотчас же взялась за кошелек, но привратник остановил ее с улыбкой:

— Госпожа графиня, пусть этот долг останется за вами; вы вскоре сможете возвратить мне его с большими процентами.

Жанна спрятала деньги в карман.

— Вы правы, друг мой, благодарю вас.

«Почему бы, — сказала она себе, — не оказать покровительство привратнику, который оказал покровительство мне? Ведь делаю я то же самое для кардинала».

Вскоре Жанна оказалась перед лицом своей королевы.

Мария Антуанетта была серьезна и, по-видимому, не в особенно хорошем расположении духа, может быть, именно потому, что оказывала графине слишком большую милость этим непредвиденным приемом.

«Вот в чем суть, — подумала подруга г-на де Рогана, — королева воображает, что я буду опять просить милостыню. Но не успею я сказать двух десятков слов, как она или перестанет хмуриться, или велит меня прогнать».

— Сударыня, — начала королева, — я еще не имела случая поговорить с королем.

— О ваше величество, вы и так были слишком добры ко мне, и я не жду ничего более. Я пришла…

— Зачем? — спросила королева, умевшая улавливать переход от одной мысли к другой. — Вы не просили у меня аудиенции. Вероятно, что-то срочное… для вас?

— Срочное… да, но дело не во мне.

— Значит, во мне. Ну, говорите, графиня.

И королева повела Жанну в ванную, где ждали ее прислужницы.

Графиня, видя, сколь велико окружение королевы, не начинала разговор.

Сев в ванну, королева отпустила своих приближенных.

— Ваше величество, — сказала Жанна, — видите ли, я в большом затруднении.

— Почему? Ведь я только что вам сказала…

— Вашему величеству известно — я, кажется, говорила вам, — с какой сердечной добротой помогает мне господин кардинал де Роган?

Королева нахмурила брови.

— Я ничего не знаю об этом, — сказала она.

— Я полагала…

— Все равно… Говорите.

— Ваше величество, третьего дня его высокопреосвященство оказал мне честь своим посещением.

— А!

— Он приехал по поводу одного благотворительного учреждения, председательницей которого состою я.

— Прекрасно, графиня, прекрасно. Я также дам… на ваше доброе дело.

— Ваше величество ошибаетесь. Я имела уже счастье сказать вам, что ничего не прошу. Господин кардинал, по своему обыкновению, стал говорить мне про доброту королевы, про ее неисчерпаемое милосердие.

— И просил, чтобы я покровительствовала тем, кому он покровительствует?

— Прежде всего, ваше величество.

— Я это сделаю, но не для господина кардинала, а для несчастных, которым я всегда готова помочь, от чьего бы имени они ко мне ни явились. Однако скажите его высокопреосвященству, что я очень стеснена в средствах.

— Я это сказала ему, ваше величество, и в этом-то, увы, кроется причина затруднения, о котором я докладывала вашему величеству.

— А!

— Я рассказала господину кардиналу, каким пламенным состраданием наполняется сердце вашего величества при известии о чьем-либо несчастье, с каким великодушием королева постоянно опустошает свой кошелек, сама не имея избытка в деньгах.

— Прекрасно, прекрасно…

— «Вот вам пример, монсеньер, — сказала я ему. — Ее величество становится рабой своей собственной доброты. Она жертвует собой ради бедных. Добро, которое она творит, обращается для нее лично во зло». При этом я указала на себя.

— Как так, графиня? — спросила королева, внимательно слушавшая Жанну то ли потому, что та сумела угадать слабую струнку королевы, то ли потому, что Мария Антуанетта, с ее недюжинным умом, поняла: под этим длинным предисловием и под этими подготовительными фразами таится нечто весьма для нее интересное.

— Я ему сообщила, ваше величество, что несколько дней назад вы дали мне значительную денежную сумму и что подобные вещи вашему величеству случалось делать, по крайней мере, тысячу раз за эти два года. Будь королева менее отзывчива, менее великодушна, сказала я, у нее было бы в шкатулке два миллиона, и тогда никакие соображения не могли бы помешать ей приобрести то великолепное ожерелье, от которого она отказалась так благородно, так мужественно, но — позвольте мне заметить, ваше величество, — так неоправданно.

Королева покраснела и снова взглянула на Жанну. Несомненно, эти заключительные слова были самыми важными из сказанного. Не было ли в них какой-нибудь западни? Или это была только лесть? Бесспорно, если вопрос ставится так, то уже в нем самом неизбежна опасность для любой королевы. Но ее величество прочла на лице Жанны столько кротости, чистосердечной доброжелательности, безупречной правдивости, что невозможно было заподозрить вероломство или лесть.

А так как душа самой королевы была полна истинного великодушия — в великодушии всегда заключается сила, а с силой же нераздельна и истина, — то Мария Антуанетта не могла удержать вздоха.

— Да, — сказала она, — ожерелье великолепно, то есть было великолепно, хочу сказать, и я очень рада, что женщина с изящным вкусом хвалит меня за то, что я отказалась от этой драгоценности.

— Если бы вы знали, ваше величество, — воскликнула Жанна, найдя случай вставить нужное слово, — как, в конце концов, нетрудно разгадать чувства людей, когда сам чувствуешь расположение к тем, кого эти люди любят!

— Что вы хотите сказать?

— Я хочу сказать, ваше величество, что, узнав о вашем самоотверженном отказе от ожерелья, господин де Роган — я это видела — побледнел.

— Побледнел?

— Его глаза сразу наполнились слезами. Не знаю, ваше величество, действительно ли господин де Роган такой красивый мужчина и образованный вельможа, как говорят многие, но я знаю, что выражение его лица, озаренного в тот миг сиянием его души, залитого слезами, что были вызваны вашим великодушным бескорыстием, — да что я говорю! — вашей высокой самоотверженностью, никогда не изгладится в моей памяти.

Королева на минуту остановила воду, бежавшую из клюва золоченого лебедя, украшавшего ее мраморную ванну.

— Ну, графиня, — сказала она, — если господин де Роган показался вам таким прекрасным и совершенным, как вы только что сказали, то я советую не показывать ему этого. Это светский прелат, пастырь, который вербует овец в свое стадо столько же для себя самого, сколько во имя Господа.

— О ваше величество…

— А что? Разве я клевещу на него? Разве не такова его репутация? И не гордится ли он ею? Разве вы не видели, как, совершая богослужение в торжественные дни, он поднимает над головой свои руки, действительно очень красивые, чтобы они казались еще белее? Не видели, как набожные дамы устремляют на его руки со сверкающим пастырским перстнем свои глаза, которые горят при этом еще ярче, чем бриллиант на руке кардинала?

Жанна опустила голову.

— Победы кардинала, — запальчиво продолжала королева, — многочисленны. Некоторые вызвали настоящий скандал. Это прелат-волокита, какие были во времена Фронды. Пусть его хвалит за это кто хочет, но я этого не сделаю.

— Ну, ваше величество, — заметила Жанна, ободренная этим дружеским тоном, а также состоянием чисто физического удовольствия, в котором находилась ее собеседница, — не знаю, думал ли господин кардинал о своих прихожанках в то время, как с таким пылом говорил мне о добродетелях королевы; знаю только, что его красивые руки, вместо того чтобы быть поднятыми над головой, были прижаты к сердцу.

Королева покачала головой и принужденно рассмеялась.

«Вот так-так! — подумала Жанна. — Не обстоит ли дело лучше, чем мы полагали? Не станет ли досада нашей помощницей? Тогда нам будет совсем просто».

Королева снова приняла равнодушный, полный достоинства вид.

— Продолжайте, — сказала она.

— Ваше величество своей холодностью сковывает мне язык; эта скромность, заставляющая вас отвергать даже похвалу…

— Кардинала? О да!

— Но почему же ваше величество?

— Потому, что она мне кажется подозрительной, графиня.

— Я не смею, — ответила Жанна тоном глубочайшего почтения, — защищать того, кто имел несчастье впасть в немилость вашего величества. Кардинал, ни на минуту не сомневаюсь, очень виновен, если не угодил королеве.

— Господин де Роган не угодил мне? Он меня просто оскорбил. Но я королева и христианка и, следовательно, вдвойне обязана забывать обиды.

Королева произнесла эти слова с величественной добротой, свойственной ей одной.

Жанна промолчала.

— Вы ничего больше не имеете сказать мне?

— Я могу разбудить подозрение ее величества, подвергнуться немилости и неодобрению, если выскажу мнение, несогласное с вашим.

— Ваше мнение о кардинале противоположно моему?

— Совершенно, ваше величество.

— Вы не говорили бы этого, если бы однажды узнали, как враждебно поступал по отношению ко мне принц Луи.

— Я знаю только то, что видела — его поступки, которыми он желал служить вашему величеству.

— Любезности?

Жанна молча поклонилась.

— Учтивости, пожелания, комплименты? — продолжала королева.

Жанна промолчала.

— Вы чувствуете горячую дружбу к господину де Рогану, графиня; я не буду больше нападать на него при вас.

— Ваше величество, — сказала Жанна, — мне было приятнее видеть ваш гнев, чем эти насмешки. Чувства господина кардинала к вашему величеству полны такой почтительности, что он, я уверена, умер бы, если бы видел, что королева смеется над ним.

— О, значит, он очень переменился.

— Ваше величество недавно соблаговолили сами сказать мне, что уже десять лет господин де Роган страстно…

— Я шутила, графиня, — строго перебила ее королева.

Жанна, принужденная замолчать, решилась, как показалось королеве, отказаться от дальнейшей борьбы. Но Мария Антуанетта глубоко ошибалась. Для таких женщин, как Жанна, с натурой тигра и змеи, момент, когда они отступают, лишь прелюдия к нападению: сосредоточенная неподвижность предшествует броску.

— Вы говорили об этих бриллиантах, — неосторожно сказала королева. — Сознайтесь, что вы думали о них?

— Днем и ночью, ваше величество, — подхватила Жанна с радостью полководца, который замечает роковую ошибку неприятеля. — Они так прекрасны и так пойдут вашему величеству!

— Как?

— Да, да, вашему величеству.

— Но они проданы!

— Да, проданы.

— Португальскому послу?

Жанна слегка покачала головой.

— Нет? — радостно спросила королева.

— Нет, ваше величество.

— Кому же?

— Их купил господин де Роган.

Королева сделала порывистое движение, но тотчас же сдержалась.

— А! — сказала она.

— Ваше величество, — сказала Жанна с жаром и увлечением, — поступок господина де Рогана прекрасен. Это великодушный, добросердечный порыв. Кардиналом руководило благородное побуждение. Душа, подобная вашей, не может не сочувствовать всему доброму и великодушному. Как только господин де Роган узнал — от меня, сознаюсь, — о временном финансовом затруднении вашего величества, он воскликнул: «Как! Французская королева отказывает себе в том, от чего не решилась бы отказаться жена генерального откупщика? Как! Королеве, чего доброго, в один прекрасный день придется увидеть госпожу Неккер, украшенную этими бриллиантами?»

Господин де Роган еще не знал, что их хочет купить португальский посол. Я сообщила ему это. Его негодование еще больше возросло.

«Дело, — сказал он, — уже не в том, чтобы доставить удовольствие королеве: дело в королевском достоинстве… Я знаю дух тщеславия и суетности, царящий при иностранных дворах; там станут смеяться над французской королевой, у которой уже нет денег для удовлетворения вполне законного желания. И я потерплю, чтобы насмехались над французской королевой? Нет, никогда!»

И он поспешно вышел. Час спустя я узнала, что он купил бриллианты.

— За полтора миллиона ливров?

— За миллион шестьсот тысяч ливров.

— Зачем же он купил их?

— Им руководила та мысль, что если они не могут принадлежать вашему величеству, то, по крайней мере, никогда не будут собственностью никакой другой женщины.

— И вы уверены, что господин де Роган купил их не для того, чтобы преподнести их какой-нибудь своей любовнице?

— Я уверена, что он скорее уничтожит эти камни, но не допустит, чтобы они блестели на шее какой-нибудь другой женщины, кроме королевы.

Мария Антуанетта задумалась, и на ее благородном лице можно было безошибочно прочесть все, что творилось в ее душе.

— То, что сделал господин де Роган, прекрасно, — сказала она. — Это благородный поступок, доказывающий деликатность и преданность.

Жанна жадно впитывала эти слова.

— Поблагодарите от меня господина де Рогана, — продолжала королева.

— О да, ваше величество!

— И прибавьте, что я получила доказательство его дружбы, и я, как порядочная женщина, — если выразиться словами Екатерины, — принимаю его дружбу и считаю себя обязанной отплатить за нее. Поэтому я принимаю не подарок господина де Рогана…

— А что же?

— Его ссуду. Господин де Роган, чтобы доставить мне Удовольствие, пожелал ссудить меня деньгами или служить

мне своим кредитом. Я рассчитаюсь с ним. Бёмер, кажется, спрашивал известную сумму наличными?

— Да, ваше величество.

— Сколько? Двести тысяч ливров?

— Двести пятьдесят тысяч ливров.

— Это содержание, которое дает мне король, за три месяца. Мне сегодня прислали его — правда, раньше срока, я знаю, — но так или иначе прислали.

Королева поспешно позвала своих прислужниц, которые одели ее, окутав предварительно нагретым тонким батистом.

Оставшись в своей комнате наедине с Жанной, королева сказала ей:

— Откройте этот ящик, прошу вас.

— Первый?

— Нет, второй. Видите там бумажник?

— Вот он, ваше величество.

— В нем двести пятьдесят тысяч ливров. Пересчитайте их.

Жанна повиновалась.

— Отвезите их кардиналу. Еще раз поблагодарите его. Скажите ему, что я постараюсь устроить свои дела так, чтобы платить ему по столько же каждый месяц. Мы также определим размер процентов. Таким образом, у меня будет ожерелье, которое мне так нравилось, и если мне придется стеснить себя немного, чтобы расплатиться за него, то, по крайней мере, я не стесню короля.

Она с минуту молчала, точно что-то обдумывая.

— И кроме того, я получу ту выгоду, что буду знать, — продолжала она, — что у меня есть деликатный друг, оказавший мне услугу.

Она снова остановилась.

— И приятельница, которая угадала мое желание, — закончила она, подавая Жанне руку, которую та бросилась целовать.

Затем, когда Жанна собралась уходить, королева после некоторого колебания сказала совсем тихо, как будто боялась собственных слов:

— Графиня, передайте господину де Рогану, что он будет желанным гостем в Версале и что я хочу выразить ему свою благодарность.

Жанна выбежала из апартаментов королевы не просто опьянев, но обезумев от восторга и удовлетворенной гордости.

Она прижала к груди банковские билеты, как гриф — похищенную добычу.

XXVI

БУМАЖНИК КОРОЛЕВЫ

Никто не ощутил размеров — в прямом и переносном смысле — богатства, которое увозила Жанна де Валуа, в большей степени, чем лошади, увозившие ее из Версаля.

Никогда кони, стремящиеся завоевать приз, не летели таким карьером, как эти бедные клячи, запряженные в наемную карету.

Подгоняемый графиней, кучер заставил их поверить, что они легконогие скакуны с полей Элиды и должны выиграть своему возничему два таланта золотом, а себе — тройную порцию очищенного ячменя.

Кардинал еще не выходил из дому, когда к нему явилась г-жа де Ламотт — прямо в его особняк, полный прислуги.

Она велела доложить о себе более церемонно, чем сделала это у королевы.

— Вы из Версаля? — спросил он.

— Да, монсеньер.

Он посмотрел на нее, но она была непроницаема.

Она видела его трепет, его грусть и тревогу, но ничто не возбудило в ней жалости.

— Ну что? — спросил он.

— Скажите, чего вы желали, монсеньер? Говорите прямо, чтобы мне не пришлось слишком упрекать себя.

— А, графиня, вы это говорите с таким выражением!..

— Наводящим грусть, неправда ли?

— Убийственным.

— Вы хотели, чтобы я видела королеву?

— Да.

— Я ее видела… Вы хотели, чтобы она мне позволила говорить о вас, хотя много раз выказывала свое неприязненное отношение к вам и свое неудовольствие при одном вашем имени?

— Я вижу, что если хотел этого прежде, то нужно отказаться теперь от надежды видеть исполнение этого желания.

— Нет, королева говорила со мной о вас.

— Вернее, вы были так добры, что говорили обо мне?

— Да, это правда.

— И ее величество слушала вас?

— Это требует пояснений.

— Не говорите мне больше ни слова, графиня, я вижу, с каким отвращением ее величество…

— Нет, я не заметила особенного отвращения… Я осмелилась заговорить об ожерелье.

— Вы сказали, что у меня явилась мысль…

— Купить его для нее? Да.

— Графиня, это чудесно! И она выслушала вас?

— Конечно.

— Вы ей сказали, что я ей предлагаю эти бриллианты?

— Она наотрез отказалась от них.

— Я погиб.

— Отказалась принять в подарок. Но в долг…

— В долг? Вы сумели облечь мое предложение в такую деликатную форму?

— Настолько деликатную, что она согласилась.

— Я даю взаймы королеве, я? Возможно ли это, графиня?

— Это лучше подарка, не правда ли?

— В тысячу раз лучше.

— Я так и думала. Во всяком случае, ее величество выразила согласие.

Кардинал встал и снова сел. Наконец он подошел к Жанне и взял ее руки в свои.

— Не обманывайте меня, — сказал он, — подумайте, ведь вы одним словом можете сделать меня самым несчастным из людей.

— С глубокими чувствами не играют, монсеньер, это возможно только, если человек смешон… А человек вашего положения и ваших достоинств никогда не может возбуждать смех.

— Действительно. Значит, то, что вы мне говорите…

— Истинная правда.

— У меня есть с королевой общая тайна?

— Тайна… и губительная.

Кардинал вновь подбежал к Жанне и нежно пожал ей руку.

— Мне нравится это рукопожатие, — сказала графиня, — точно мужчина пожимает руку мужчине.

— Нет, это счастливый человек — своему ангелу-хранителю.

— Монсеньер, не надо ничего преувеличивать.

— О, моя радость, моя признательность… никогда…

— Вы преувеличиваете и то и другое. Ссудить королеве полтора миллиона — ведь вам это-то и нужно было?

Кардинал вздрогнул.

— Бекингем попросил бы чего-нибудь другого у Анны Австрийской, монсеньер, когда рассыпал жемчуг по паркету королевской комнаты.

— Того, что имел Бекингем, графиня, я не смею желать даже во сне.

— Вы объяснитесь по этому поводу с самой королевой, монсеньер, так как она приказала мне передать вам, что с удовольствием увидит вас в Версале.

Это было неосторожно: она не успела еще договорить, как кардинал побледнел, словно юноша от первого любовного поцелуя.

Неверными движениями, точно пьяный, он нащупал стоявшее рядом кресло и сел в него.

«А! — подумала Жанна. — Дело еще серьезнее, чем я думала. Я мечтала о герцогском и пэрском достоинстве, о ста тысячах ливров дохода. Теперь я могу рассчитывать на княжеский титул и на полмиллиона дохода. Ведь господином де Роганом руководит не честолюбие и не алчность, а истинная любовь!»

Кардинал быстро пришел в себя. Радость — болезнь непродолжительная… Будучи человеком трезвого ума, он решил заговорить с Жанной о делах, чтобы заставить ее забыть, что он только что говорил о любви.

Она не мешала ему.

— Друг мой, — начал он, сжимая Жанну в объятиях, — что же намерена делать королева с тем займом, который вы ей предложили сделать?

— Вы спрашиваете меня об этом потому, что у королевы, как принято думать, нет денег?

— Вот именно.

— Она собирается расплачиваться с вами так же, как расплачивалась бы с Бёмером, с той только разницей, что, купи она ожерелье у Бёмера, это знал бы весь Париж, а такое было бы немыслимо после ее известной фразы о корабле; если короля это заставит только надуться, то вся Франция скорчит гримасу. Королева хочет иметь бриллианты и платить за них по частям. Вы даете ей возможность сделать это; вы для нее умеющий хранить тайну кассир, обладающий личной кредитоспособностью, которая может оказаться полезной в случае финансового затруднения у нее, — вот и все. Она счастлива и будет платить вам — не требуйте большего.

— Она будет платить! Каким образом?

— Королева, как женщина, все понимает и знает, что у вас есть долги, монсеньер; кроме того, она горда. Это ведь не какая-нибудь подруга сердца, которая охотно принимает подарки… Когда я ей сказала, что вы ссудили ей двести пятьдесят тысяч ливров…

— Вы это сказали ей?

— Почему бы нет?

— Потому что вы сразу ставите ее перед невозможностью вести со мной дело.

— Напротив, этим я дала ей способ и основание согласиться на ваши условия. «Ничего даром» — вот девиз королевы.

— Господи!

Жанна спокойно опустила руку в карман и вынула бумажник ее величества.

— Что это? — спросил кардинал.

— Бумажник, где лежат банковские билеты на двести пятьдесят тысяч ливров, которые королева с глубокой признательностью поручила передать вам.

— Неужели?

— Вся сумма здесь полностью. Я сама пересчитала деньги.

— Как будто в этом дело!

— Что вы так разглядываете?

— Я смотрю на этот бумажник, которого раньше не видел у вас.

— Он вам нравится? А между тем он ни красив, ни роскошен.

— Он мне нравится, сам не знаю почему.

— У вас хороший вкус.

— Вы смеетесь надо мной? Почему это вы заговорили про мой хороший вкус?

— Он несомненно хорош, ибо совпадает со вкусом королевы.

— Этот бумажник…

— Принадлежал королеве, монсеньер…

— Вы им очень дорожите?

— Очень.

Господин де Роган вздохнул.

— Это понятно, — сказал он.

— Но если это вам доставит удовольствие… — произнесла графиня с улыбкой, которая свела бы с ума святого.

— Вы не можете в этом сомневаться, графиня; но я не хочу лишать вас его.

— Возьмите.

— Графиня! — в порыве радости воскликнул кардинал. — Вы самая драгоценная подруга, самая умная, самая…

— Да, да…

— И мы соединены…

— На жизнь и на смерть! Так всегда говорят. Нет, у меня только одна заслуга.

— Какая же?

— Что я занялась вашими делами довольно счастливо и с большим рвением.

— Если бы у вас было только это счастье, друг мой, я мог бы сказать, что в рвении почти не уступаю вам, так как, пока вы, дорогая моя, ездили в Версаль, я также трудился для вас.

Жанна с удивлением взглянула на кардинала.

— О, пустяк, — продолжал он. — Ко мне приходил один человек, мой банкир, и предложил мне акции какого-то предприятия не то по осушению, не то по использованию болот.

— А!

— Дело прибыльное; я согласился.

— И хорошо сделали.

— О, вы сейчас увидите, что всегда занимаете первое место в моих мыслях.

— Хотя бы и второе — и то больше, чем я заслуживаю. Так в чем же дело?

— Мой банкир дал мне двести акций, четвертую часть их — последние акции — я взял на ваше имя.

— О, монсеньер!

— Погодите. Через два часа он вернулся. Одно то, что удалось разместить эти акции за один день, повысило их курс вдвое и принесло мне сто тысяч ливров.

— Прекрасная спекуляция!

— Вот ваша часть, дорогая графиня, то есть я хотел сказать — дорогой друг.

И из пачки билетов в двести пятьдесят тысяч ливров, данных королевой, он положил в руку Жанны двадцать пять тысяч ливров.

— Хорошо, монсеньер, услуга за услугу. Мне больше всего льстит то, что вы подумали обо мне.

— Так будет всегда, — ответил кардинал, целуя ей руку.

— И с моей стороны также, — ответила Жанна. — До скорого свидания в Версале, монсеньер.

И Жанна уехала, передав кардиналу лист бумаги, на котором были перечислены сроки уплаты, назначенные королевой; первый взнос, через месяц, был в пятьсот тысяч ливров.

XXVII

ГЛАВА, ГДЕ МЫ СНОВА ВСТРЕЧАЕМСЯ С ДОКТОРОМ ЛУИ

Быть может, наши читатели, вспомнив, в каком затруднительном положении мы оставили г-на де Шарни, будут нам признательны, если мы снова приведем их в ту переднюю малых версальских апартаментов, куда храбрый моряк, никогда не страшившийся ни людей, ни стихий, убежал, боясь лишиться чувств в присутствии трех дам: королевы, Андре и г-жи де Ламотт.

Дойдя до середины передней, г-н де Шарни действительно почувствовал себя не в силах идти дальше и, шатаясь, протянул руки вперед. Находившиеся поблизости заметили, что силы оставляют его, и поспешили к нему на помощь.

Молодой офицер лишился чувств и пришел в себя только через несколько минут, не подозревая, что королева видела его и, может быть, подбежала бы к нему под первым впечатлением тревоги, если бы ее не остановила Андре, сделавшая это скорее из пылкой ревности, чем из холодного чувства приличия.

Но какими бы чувствами ни был продиктован совет Андре, королева хорошо сделала, что последовала ему, так как, едва закрылась дверь за ней, она услышала возглас придверника:

— Король!

Действительно, король шел из своих апартаментов на террасу, чтобы до начала совета осмотреть свои охотничьи экипажи, которые за последнее время, на его взгляд, пришли в довольно плохое состояние.

Войдя в переднюю, король, которого сопровождали несколько офицеров свиты, остановился: он увидел человека, привалившегося к подоконнику; его неподвижная поза вызвала большую тревогу у хлопотавших около него двух гвардейцев: они не привыкли видеть офицера падающим в обморок без всякой причины.

Поэтому они, поддерживая г-на де Шарни, наперебой спрашивали его:

— Сударь! Сударь! Что с вами?

Но Шарни не в силах был ответить им: голос ему изменил.

Король, поняв по этому молчанию всю опасность положения, ускорил шаги.

— Да, — сказал он, — да, кто-то потерял сознание.

При звуке голоса короля оба гвардейца обернулись и непроизвольно выпустили из рук г-на де Шарни, который, собрав остаток сил, сумел не упасть, а опуститься со стоном на пол.

— О господа, что же вы делаете? — воскликнул король.

Все бросились к упавшему. Он совершенно потерял сознание; его осторожно подняли и уложили в кресло.

— Да это господин де Шарни! — воскликнул король, узнав молодого офицера.

— Господин де Шарни? — повторили присутствующие.

— Да, племянник господина де Сюфрена.

Эти слова произвели магическое действие. Голову Шарни сейчас же смочили ароматной водой, словно он оказался в обществе, по крайней мере, десятка дам. Послали за доктором, который поспешно стал осматривать больного.

Король, интересовавшийся всеми науками и отзывчивый ко всем страданиям, не пожелал уйти и остался при осмотре.

Первым делом доктора было расстегнуть верхнее платье и раскрыть рубашку молодого человека, чтобы тому было свободнее дышать; но при этом он нашел то, чего не искал.

— Рана! — сказал король с удвоенным интересом и подошел ближе, чтобы все видеть собственными глазами.

— Да, да, — прошептал г-н де Шарни, стараясь приподняться и обводя собравшихся слабеющим взглядом, — это открылась старая рана. Это ничего… ничего…

И его рука незаметно сжала пальцы доктора.

Врач понимает и должен понимать все с полуслова. Но этот доктор был не придворным медиком, а хирургом для низших служащих в Версале. Он решил придать себе вес.

— О, старая! Это вам угодно так говорить, сударь; края слишком еще свежие, да и кровь совсем алая: эту рану нанесли вам сегодня.

Шарни, которому это возражение вернуло силы, сказал, встав на ноги:

— Полагаю, не вы станете объяснять мне, когда я получил эту рану; я вам сказал и повторяю, что это старая рана.

В эту минуту он увидел и узнал короля. Он тотчас же застегнул свое платье, точно ему было совестно, что такое высокое лицо было свидетелем его слабости.

— Король! — воскликнул он.

— Да, господин де Шарни, это я, и благословляю Небо, что пришел вовремя и могу принести вам какое-то облегчение.

— Это царапина, ваше величество, — прошептал Шарни, — старая рана, больше ничего.

— Старая или новая, — ответил Людовик XVI, — но эта рана дала мне случай увидеть вашу кровь, драгоценную кровь храброго дворянина.

— Которому два часа в постели вернут здоровье, — прибавил Шарни.

Он хотел снова встать, но слишком понадеялся на свои силы. В голове у него шумело, ноги дрожали, и он в изнеможении снова упал в кресло.

— Ну, — сказал король, — он серьезно болен.

— О да, — сказал тонко и дипломатично врач, уже предчувствовавший, как подаст петицию о повышении по службе, — однако его можно спасти.

Король был порядочным человеком; он догадался, что Шарни что-то скрывает. Но чужая тайна была свята для него. Всякий другой стал бы расспрашивать врача, который горел желанием раскрыть ее, но Людовик XVI предпочел оставить тайну ее хозяину.

— Я не хочу, — сказал он, — чтобы господин де Шарни подвергался какому-либо риску, возвратившись к себе. Его будут лечить в Версале. Пусть поскорее позовут его дядю, господина де Сюфрена, и, поблагодарив за труды этого господина, — король указал на услужливого врача, — пошлют за моим хирургом доктором Луи. Он, кажется, живет где-то недалеко.

Один из офицеров побежал исполнять приказания короля. Два других подняли Шарни и перенесли его в конец галереи, в комнату дежурного офицера гвардии.

Эта сцена заняла меньше времени, чем разговор королевы с г-ном де Кроном.

Распорядились послать за г-ном де Сюфреном, и доктор Луи был приглашен к больному вместо врача, вызванного в первую минуту.

Мы уже знакомы с доктором Луи, этим честным, мудрым и скромным человеком, обладающим не столько блестящим, сколько полезным умом, с этим мужественным тружеником на обширном поле науки, где одинаково почетно и собирать урожай, и прокладывать борозду.

За спиной хирурга, уже склонившегося над своим пациентом, в волнении стоял бальи де Сюфрен, которого только что известили о случившемся эстафетой.

Прославленный моряк решительно ничего не понимал в этом обмороке, в этом внезапном недомогании.

— Странно, странно, — говорил он, взяв руку Шарни и взглянув на его тусклые глаза. — Знаете, доктор, ведь мой племянник никогда не бывал болен.

— Это ничего не доказывает, — ответил доктор.

— Значит, версальский воздух очень душен, так как повторяю вам, я в течение десяти лет видел Оливье на море всегда бодрым и, как мачта, крепким.

— Дело в его ране, — сказал один из присутствующих офицеров.

— Как в его ране?! — воскликнул адмирал. — Оливье никогда еще не был ранен.

— Простите, — ответил офицер, указывая на окровавленную повязку, — я полагал…

Господин де Сюфрен увидел кровь.

— Ну, хорошо, хорошо, — сказал с добродушной резкостью доктор, пощупав пульс больного, — стоит ли спорить о причинах болезни? Он болен, это несомненно, и постараемся вылечить его, если возможно.

Бальи любил определенные ответы, и хирурги его кораблей не были приучены смягчать свои слова.

— Это очень опасно, доктор? — спросил он с большим волнением, чем желал показать.

— Не больше, чем царапина бритвой на подбородке.

— Хорошо. Поблагодарите короля, господа. Оливье, я еще приду навестить тебя.

Оливье слегка шевельнул веками и пальцами, точно желая поблагодарить дядю за то, что он уходит, и доктора, заставившего его решиться оставить племянника.

Затем, чувствуя себя счастливым оттого, что он может вытянуться на кровати и что он находится на попечении умного и сердечного человека, Оливье притворился спящим.

Доктор отослал всех.

Оливье вскоре действительно заснул, поблагодарив Небо за то, что с ним случилось, или скорее за то, что с ним не случилось ничего дурного в таких серьезных обстоятельствах.

Им овладела лихорадка — эта чудесная восстановительница человеческой природы, вечная сила, которая цветет в крови и, служа предначертаниям Бога, то есть природы человека, пускает ростки здоровья в больном или уносит живого в расцвете здоровья.

В пылу лихорадки, перебрав в уме сцену с Филиппом, сцену с королевой, сцену с королем, Оливье попал в страшный круг, в ту сеть, которую неистовая кровь набрасывает на разум… Он бредил.

Три часа спустя его голос можно было слышать из галереи, где прогуливались несколько гвардейцев; заметив это, доктор позвал своего лакея и приказал ему поднять Оливье. Больной жалобно застонал.

— Окутай ему голову одеялом.

— А как я это сделаю? — спросил лакей. — Он очень тяжел и страшно отбивается. Я попрошу кого-нибудь из господ гвардейцев помочь мне.

— Ты мокрая курица, если боишься больного, — сказал старый доктор.

— Сударь…

— Если ты находишь его слишком тяжелым, значит, ты не так силен, как я думал. Поэтому я тебя отошлю назад в Овернь.

Угроза оказала действие. Шарни, который кричал, ругался, бредил и сильно размахивал руками, был поднят овернцем, как перышко, на глазах гвардейцев.

Последние обступили доктора Луи с вопросами.

— Господа, — крикнул доктор как можно громче, чтобы заглушить голос Шарни, — вы понимаете, что я не стану каждый час делать целое льё, чтобы навещать больного, которого доверил мне король. Ваша галерея находится на краю света.

— Куда же вы его несете, доктор?

— К себе, потому что я очень ленив. У меня здесь, как вам известно, две комнаты; я уложу его в одной из них, и послезавтра, если никто не будет беспокоить его, я дам вам отчет о его здоровье.

— Но, доктор, сказал офицер, — уверяю вас, что тут больному будет очень хорошо. Мы все любим господина де Сюфрена и…

— Да, да, я знаю, что значит уход за больным товарищем. Раненому хочется пить, и по доброте душевной ему дают напиться, а он от этого умирает. К черту уход господ гвардейцев! Мне уже сгубили таким образом десяток больных.

Доктор продолжал свою речь, хотя бреда Оливье никто уже не мог слышать.

«Конечно, — размышлял про себя достойный врач, — это я хорошо сделал и прекрасно придумал. Но вся беда в том, что король пожелает, наверное, видеть больного… А если он его увидит… то и услышит… Дьявол! Колебаться нельзя. Расскажу обо всем королеве; она даст мне совет».

Добрый доктор, приняв такое решение с быстротой человека, привыкшего дорожить каждой секундой, освежил лицо раненого холодной водой и уложил его на кровати так, чтобы тот не убил себя, если будет шевелиться или падать. Затем запер висячим замком ставни, два раза повернул ключ в двери и, спрятав его в карман, отправился к королеве, предварительно послушав снаружи и убедившись, что из коридора нельзя разобрать криков Оливье.

Само собой разумеется, что для большей безопасности овернец был заперт вместе с больным.

У самой двери доктор встретил г-жу де Мизери, которую послала королева, чтобы справиться о раненом.

Она непременно хотела войти.

— Пойдемте, пойдемте, сударыня, — сказал ей доктор. — Я ухожу.

— Но, доктор, королева ждет!

— Я сам иду к королеве, сударыня.

— Королева желает…

— Королева узнает все, что ей угодно знать; уверяю вас в этом. Пойдемте…

И он зашагал так скоро, что первой даме покоев Марии Антуанетты пришлось почти бежать, чтобы не отстать от него.

XXVIII

AEGRI SOMNIA[11]

Королева ждала ответа от г-жи де Мизери, но не ждала доктора.

Тот вошел со своей обычной непринужденностью.

— Ваше величество, — громко сказал он, — состояние больного, которым интересуются король и ваше величество, настолько хорошо, насколько это возможно при лихорадке.

Королева хорошо знала доктора и все его отвращение к людям, которые, по его словам, кричат во весь голос, когда испытывают только полустрадание.

Она вообразила себе, что г-н де Шарни несколько преувеличил свое нездоровье. Сильные женщины склонны считать слабыми сильных мужчин.

— Раненый, — сказала она, — решил пошутить.

— Гм-гм! — отвечал доктор.

— Царапина…

— Нет, нет, ваше величество; но все равно, царапина или рана, все, что я знаю, — это то, что у него лихорадка.

— Бедный юноша! И лихорадка сильная?

— Ужасная.

— А! — с испугом произнесла королева. — Я не думала, что так… сразу… может появиться лихорадка…

Доктор в течение нескольких секунд смотрел на королеву.

— Лихорадки бывают разные, — ответил он.

— Послушайте, милый Луи, вы меня пугаете. Вы обыкновенно так любите всех успокаивать, а сегодня с вами происходит что-то особенное.

— Ничего особенного.

— Как бы не так! Вы все оглядываетесь по сторонам, смотрите то направо, то налево, у вас вид человека, который хочет сообщить мне важную тайну.

— Очень может быть.

— Вот как! Тайну по поводу лихорадки!

— Да.

— Лихорадки господина де Шарни?

— Да.

— И вы меня желали видеть из-за этой тайны?

— Да.

— В таком случае скорее к делу. Вы знаете, что я любопытна. Начинайте же с начала.

— Как Жан Малыш, не правда ли?

— Да, милейший доктор.

— Ну, ваше величество…

— Ну, я жду, доктор.

— Нет, я жду.

— Чего?

— Чтобы вы меня спрашивали, ваше величество. Я сам не сумею рассказать, но когда меня спрашивают, я отвечаю на вопросы как по книге.

— Так вот, я вас спрашиваю, в каком положении лихорадка господина де Шарни?

— Нет, это нехорошее начало. Спросите меня прежде, каким образом господин де Шарни оказался у меня, в одной из моих двух маленьких комнат, вместо того, чтобы лежать в галерее или в комнате караульного офицера.

— Хорошо, я спрашиваю это. Действительно, это странно.

— Так вот, ваше величество: я не хотел оставить господина де Шарни в галерее или в караульной комнате, потому что мой больной страдает не совсем обыкновенной формой лихорадки.

Королева сделала удивленный жест.

— Что вы хотите сказать?

— Господин де Шарни в лихорадке все время бредит.

— О! — сказала королева, сжимая руки.

— А когда он бредит, — продолжал доктор, подходя ближе к королеве, — то бедный молодой человек говорит о многих крайне деликатных вещах, не совсем удобных для того, чтобы их слышали господа королевские гвардейцы или вообще кто-либо.

— Доктор!

— Не надо было меня спрашивать, если вы не хотели, чтобы я отвечал.

— Продолжайте, милый доктор.

И королева взяла за руку доброго ученого.

— Этот молодой человек, вероятно, атеист и кощунствует в бреду?

— Нет, нет. Наоборот, он очень религиозен.

— Может быть, он сильно возбужден чем-нибудь?

— Возбужден, вот именно.

Королева придала своему лицу подходящее к случаю выражение надменного хладнокровия, всегда сопровождающее действия королей, привыкших к почтению окружающих и к собственному самоуважению; эта способность необходима великим мира сего, чтобы властвовать над другими и не выдавать своих чувств.

— Мне рекомендовали господина де Шарни, — сказала она, — он племянник господина де Сюфрена, нашего героя. Он оказал мне некоторые услуги; я хочу относиться к нему как родственница или друг. Скажите же мне всю правду; я должна и хочу ее слышать.

— Но я-то не могу ее сказать вам, — ответил Луи, — и если вашему величеству непременно хотелось бы узнать ее, то я знаю только одно средство: ваше величество должны сами услышать бред больного. Таким образом, если у молодого человека вырвутся какие-нибудь неосторожные слова, то королева не будет сердиться ни на нескромность того, кто позволит проникнуть в эту тайну, ни на опрометчивость того, кто ее скроет.

— Ваша дружба меня трогает, — воскликнула королева, — и я теперь верю, что господин де Шарни говорит в бреду странные вещи!..

— Которые ваше величество непременно должны услышать, чтобы судить о них, — ответил добрый доктор и бережно взял трепетную руку королевы.

— Но прежде всего будьте осторожны! — воскликнула королева. — Я здесь не могу сделать ни шагу без того, чтобы за мной не шел какой-нибудь добровольный шпион.

— Сегодня вечером за вами буду следовать только я. Нужно пройти по моему коридору, который с обеих сторон кончается дверями. Я запру ту, через которую мы войдем, и никого рядом с нами не будет, ваше величество.

— Я доверяюсь вам, милый доктор, — сказала королева.

И, опершись на руку Луи, она выскользнула из своих апартаментов, вся дрожа от любопытства.

Доктор сдержал обещание. Ни одному королю, идущему в бой или на рекогносцировку в охваченном войной городе, ни одной королеве, сопровождаемой на какое-нибудь рискованное приключение, не указывал дорогу с более привычным видом капитан гвардии или высокопоставленный придворный.

Доктор запер первую дверь и, подойдя к своей двери, приложил ухо.

— Так ваш больной здесь? — спросила королева.

— Нет, ваше величество, он во второй комнате. О, будь он здесь, вы бы его слышали уже с другого конца коридора. Послушайте пока у этой двери.

Из-за нее действительно доносилось неясное жалобное бормотание.

— Он стонет, он страдает, доктор.

— Нет, нет, он вовсе не стонет. Он просто разговаривает. Подождите, я сейчас открою эту дверь.

— Но я не хочу входить к нему! — воскликнула королева, отпрянув назад.

— Я вам не предлагаю этого, — сказал доктор. — Я предлагаю вам только войти в первую комнату, и оттуда, не боясь увидеть или быть увиденной, вы услышите все, что будет говориться в комнате раненого.

— Вся эта таинственность, эти приготовления пугают меня, — прошептала королева.

— Что же будет, когда вы услышите его! — ответил доктор.

И он один вошел к Шарни.

Раненый был одет в форменные панталоны, на которых доктор заботливо расстегнул пряжки; его сильные и стройные ноги были обтянуты шелковыми чулками с узором из перламутрово-опаловых спиралей; руки в измятых батистовых рукавах вытянулись и застыли, как у трупа. Он пытался приподнять с подушки тяжелую, точно налитую свинцом голову.

По лбу его струился горячий бисерный пот, приклеивая к вискам развившиеся локоны.

Поверженный, раздавленный, неподвижный, он стал уже только мыслью, только чувством, только отражением; тело его жило лишь в том огоньке, что все время сам собой вспыхивал, колеблясь, в его мозгу, как огарок в алебастровом ночнике.

Мы не напрасно выбрали такое сравнение, потому что этот огонек — единственное, что оставалось в сознании Шарни, — фантастически и мягко освещал отдельные подробности, которые память сама по себе не могла бы превратить в долгие поэмы.

Он рассказывал сам себе о встрече и поездке в фиакре из Парижа в Версаль с немецкой дамой.

— Немка! Немка! — повторял он.

— Да, немка. Мы это знаем, — сказал доктор. — Дорога в Версаль.

— Французская королева! — внезапно воскликнул больной.

— Э! — сказал Луи, заглянув в комнату, где находилась королева. — Вот так. Что вы об этом скажете, ваше величество?

— Вот что ужасно, — шептал Шарни, — любить ангела, женщину, любить безумно, быть готовым отдать за нее жизнь и, подойдя к ней, увидеть перед собой только королеву, одетую в бархат и золото, увидеть металл, ткань, но не сердце!

— О! — с принужденным смехом произнес доктор.

Шарни не обратил внимания на реплику.

— Я любил бы замужнюю женщину, — продолжал он. — Я любил бы ее безумной любовью, которая заставляет забыть обо всем. И я сказал бы этой женщине: «Нам остается несколько несравненных дней счастья на земле, и стоят ли этих дней те, что ждут нас вне любви? Приди же, моя возлюбленная! Пока ты будешь любить меня, а я тебя, — это будет жизнью избранных душ. А потом — что ж! — потом наступит смерть, то есть та жизнь, которую мы живем в эту минуту. Поэтому насладимся же дарами любви…»

— Рассуждение построено недурно для лихорадочного мозга, — пробормотал доктор, — хотя мораль довольно свободная.

— Но ее дети!.. — вдруг с неистовством воскликнул Шарни. — Она не оставит своих двух детей.

— Вот оно, препятствие, hic nodus[12], — отирая пот со лба Шарни, заметил Луи, в тоне которого прозвучала благородная смесь насмешки и сострадания.

— О, — продолжал, оставаясь ко всему безразличным, молодой человек, — дети! Да ведь их можно унести под полой дорожного плаща!..

Ну, Шарни, если ты уносишь мать, которая в твоих объятиях будет не тяжелее перышка малиновки, если ты поднимаешь ее и вместо тяжести чувствуешь только любовный трепет, то почему бы тебе не унести и детей Марии… Ах!

Он пронзительно закричал.

— Дети короля — это такая тяжесть, что от их потери почувствуется пустота в половине вселенной.

Луи оставил своего больного и подошел к королеве.

Она стояла похолодевшая и дрожащая.

— Вы были правы, — сказала она. — Это больше чем бред. Если бы кто-нибудь услышал этого молодого человека, то это грозило бы ему серьезной опасностью.

— Слушайте, слушайте! — продолжал доктор.

— Нет, больше ни слова.

— Он успокаивается. Смотрите, он молится.

Действительно, Шарни приподнялся и сложил руки, устремив широко раскрытые, удивленные глаза куда-то в смутную, призрачную бесконечность.

— Мария, — говорил он звенящим, тихим голосом, — Мария, я почувствовал, что вы меня любите. О, я не стану больше говорить об этом. Ваша нога, Мария, прикоснулась к моей в фиакре, и я почувствовал, что умираю. Ваша рука легла в мою… Нет, нет, я не скажу об этом: это тайна моей жизни. Как бы ни текла кровь из моей раны, Мария, тайна не выйдет вместе с ней наружу.

Мой враг омочил свою шпагу в моей крови, но если он отчасти и отгадал мою тайну, то не отгадал вашей. Не бойтесь же ничего, Мария; не говорите мне даже, что вы меня любите; это бесполезно. Если вы краснеете, вам незачем что-то мне говорить.

— О-о! Это уже не только лихорадка — воскликнул доктор. — Смотрите, как он спокоен. Это…

— Это?.. — с беспокойством спросила королева.

— Это экстаз, ваше величество: экстаз похож на воспоминание… Это и в самом деле память души, вспоминающей о Небе.

— Я достаточно наслушалась, — прошептала королева, в смущении собираясь бежать.

Доктор резко остановил ее.

— Ваше величество, — сказал он, — что вы намерены сделать?

— Ничего, доктор; ничего.

— Но если король захочет увидеть его?

— Ах, да… О, это было бы большим несчастьем.

— Что же я скажу?

— Доктор, у меня нет ни мыслей, ни слов; это ужасное зрелище сокрушило меня.

— И вы от этого исступленного заразились лихорадкой, — тихо сказал доктор, — ваш пульс делает не меньше ста ударов.

Королева ничего не ответила, высвободила свою руку и скрылась.

XXIX

ГЛАВА, В КОТОРОЙ НАГЛЯДНО ПОКАЗАНО, ЧТО БОЛЕЗНЬ СЕРДЦА ТРУДНЕЕ ПОНЯТЬ, ЧЕМ БОЛЕЗНЬ ТЕЛА

Доктор постоял некоторое время в задумчивости, глядя вслед удалявшейся королеве.

— В этом дворце, — прошептал он затем, покачав головой, — есть тайны, которые не входят в область науки. Против одних я вооружаюсь ланцетом и вскрываю вены, чтобы исцелить, против других я вооружаюсь порицанием и проникаю в сердца; но удастся ли мне их вылечить?

Затем, поскольку приступ лихорадки у Шарни миновал, доктор прикрыл его глаза с блуждающим взглядом, освежил ему виски водой и уксусом, окружил его всеми теми заботами, которые превращают жгучий воздух вокруг больного в отрадный рай.

Увидев, что черты лица раненого принимают спокойное выражение, рыдания переходят во вздохи и с губ срываются только неясные звуки вместо неистовых речей, доктор сказал:

— Да, да, тут было не только влечение, но и влияние; этот бред возрастал, как бы идя навстречу визиту, который был нанесен больному. Да, человеческие атомы перемещаются, как оплодотворяющая пыльца в царстве растений; да, у мысли есть незримые пути передачи, между сердцами есть тайные связи.

Вдруг доктор вздрогнул и слегка повернулся к двери, прислушиваясь и одновременно всматриваясь.

— Это еще кто? — прошептал он.

Действительно, в другом конце коридора послышался едва различимый шелест платья.

«Не может быть, чтобы это была королева, — подумал доктор, — она не изменит своего решения, вероятно бесповоротного. Посмотрим, кто это».

Он тихо открыл вторую дверь, также выходившую в коридор, и, осторожно высунув голову, увидел в десяти шагах от себя женщину в длинном, свободно падавшем складками платье, стоявшую неподвижно, точно холодная, неподвижная статуя Отчаяния.

Была ночь; слабый огонек, горевший в коридоре, не мог осветить его от одного конца до другого. Но лунный луч из окна падал на эту фигуру и делал ее видимой до тех пор, пока облако не заслоняло луны.

Доктор осторожно вернулся к себе, перешел к первой двери и поспешно, но бесшумно отворил ее.

Женщина, притаившаяся за ней, вскрикнула, вытянула вперед руки и встретила руки доктора Луи.

— Кто там? — спросил он голосом, в котором было больше сострадания, чем угрозы, так как по неподвижности этой тени он угадал, что она слушает скорее сердцем, чем ухом.

— Я, доктор, я, — ответил ему чей-то кроткий и печальный голос.

Хотя этот голос и был знаком доктору, но вызвал в нем только смутное и отдаленное воспоминание.

— Я, Андре де Таверне, доктор.

— Ах, Боже мой, что случилось? — воскликнул тот. — Она почувствовала себя дурно?

— Она? — воскликнула Андре, — Кто это она?

Доктор понял свою неосторожность.

— Простите, я видел, как недавно по коридору проходила женщина. Может быть, это были вы?

— Ах так, — сказала Андре, — сюда до меня приходила женщина, не так ли?

Андре произнесла эти слова со жгучим любопытством, которое не оставляло никакого сомнения в вызвавшем их чувстве.

— Милое мое дитя, — сказал доктор, — мне кажется, что мы с вами играем в недомолвки. О ком вы мне говорите? Чего вы от меня хотите? Объяснитесь.

— Доктор, — начала Андре таким печальным голосом, что он тронул ее собеседника до глубины сердца, — добрый доктор, вам не удастся обмануть меня, потому что вы привыкли говорить мне только правду… Сознайтесь, что здесь недавно была женщина, сознайтесь, тем более что я ее видела.

— А кто вам сказал, что сюда никто не приходил?

— Да, но женщина, женщина, доктор.

— Несомненно, женщина, если только вы не собираетесь защищать тезис, что женщина остается женщиной лишь до сорокалетнего возраста.

— Той, что приходила, было сорок лет, доктор? — воскликнула Андре, впервые вздохнув с облегчением. — А!..

— Говоря «сорок», я еще сбавляю ей добрых пять-шесть лет; но к друзьям надо относиться любезно, а госпожа де Мизери принадлежит к числу моих друзей, и даже добрых друзей.

— Госпожа де Мизери?

— Само собой разумеется.

— Сюда приходила действительно она?

— А почему, черт возьми, я стал бы скрывать от вас, если сюда приходил кто-нибудь другой?

— О, потому что…

— Положительно, все женщины одинаковы: их невозможно понять. А между тем я думал, что знаю хоть вас, по крайней мере. Но нет! Оказывается, что я вас знаю не лучше, чем других! Это хоть кого может свести с ума.

— Добрый, милый доктор!

— Ну довольно. Перейдем к делу.

Андре с беспокойством взглянула на него.

— Ей стало хуже? — спросил он.

— Кому?

— Да королеве же, черт возьми!

— Королеве?

— Ну да, королеве, к которой звала меня только что приходившая за мной госпожа де Мизери. У королевы снова удушье и сердцебиение. Неприятная болезнь, милая барышня Андре, неизлечимая. Дайте же мне последние сведения о ее положении, если вы пришли от нее, и вернемся к ней.

При этом доктор Луи сделал движение, говорившее о его намерении покинуть место, где он находился.

Но Андре, у которой отлегло от сердца, тихо остановила его.

— Нет, милый доктор, — сказала она. — Я пришла сюда не от королевы. Я даже не знала о ее страданиях. Бедная королева! Если бы я знала… Послушайте, доктор, простите меня, я сама не понимаю, что говорю.

— Я это вижу.

— И не только то, что говорю, но и то, что делаю.

— О, я-то знаю, что вы делаете: вы собираетесь упасть в обморок.

Действительно, Андре выпустила руку доктора, ее похолодевшая рука бессильно повисла вдоль тела, она пошатнулась, холодная и бледная как смерть.

Доктор подхватил ее, привел в чувство, постарался ободрить.

Андре сделала над собой страшное усилие. Эта стойкая душа, которую никогда не могло сломить ни физическое, ни нравственное страдание, напрягла свою стальную силу.

— Доктор, — сказала Андре, — вы знаете, что я нервная и что темнота наводит на меня жуткий страх. Я заблудилась в темноте, отсюда мое странное состояние.

— А на кой черт вы лезете в темноту? Кто вас заставляет? Ведь никто вас сюда не посылал, ничто вас не заставляло.

— Я не сказала «ничто», доктор, я сказала «никто».

— Ах-ах! Это тонкости, моя милая больная. Здесь не очень-то удобно ими заниматься. Пойдемте куда-нибудь в другое место, особенно если вы пришли сюда надолго.

— Десять минут, доктор, больше я у вас не прошу.

— Десять минут, договорились; но не стоя. Мои ноги положительно отказываются от такого способа разговаривать. Пойдемте, сядем.

— Где?

— На банкетке в коридоре, если хотите.

— Вы думаете, нас никто не услышит, доктор? — со страхом спросила Андре.

— Никто.

— Даже раненый, что лежит там? — продолжала она тем же тоном, указывая на едва освещенную мягким голубоватым светом комнату, в которую пытался проникнуть ее взгляд.

— Нет, — ответил доктор, — и даже этот бедный малый; если нас и услышит кто-нибудь, то уж, наверно, не он.

Андре стиснула руки.

— О Боже мой! Ему, значит, очень плохо? — спросила она.

— Да, не особенно хорошо. Но поговорим о том, что вас привело сюда… Скорее, дитя мое, скорее! Вы же знаете, что королева ждет меня.

— Но, доктор, — со вздохом произнесла Андре, — ведь мы об этом, кажется, и говорим.

— Как? О господине де Шарни?

— Да, доктор, речь идет о нем, и я пришла узнать, в каком он состоянии.

Доктор ответил ледяным молчанием на эти слова, которые, между тем, должен был ожидать. Он в эту минуту сравнивал поведение Андре и королевы; он видел, что обе женщины исполнены одним и тем же чувством, а по симптомам полагал, что это чувство — страстная любовь.

Андре, которая не знала о визите королевы и не могла прочесть в мыслях доктора всю его грустную благожелательность и милосердную жалость, приняла это молчание за порицание, может быть несколько сурово выраженное; этот укор, хотя и немой, заставил ее принять обычный гордый вид.

— По-моему, вы можете простить мне этот поступок, доктор, — сказала она, — так как господин де Шарни страдает от раны, полученной на дуэли, а нанес эту рану мой брат.

— Ваш брат! — воскликнул доктор Луи. — Господина де Шарни ранил господин Филипп де Таверне?

— Да.

— О! Но я не знал этого обстоятельства.

— Зато теперь, когда вы знаете его, вы понимаете, что я была обязана узнать, в каком положении здоровье господина де Шарни?

— Конечно, дитя мое, — сказал добряк-доктор, радуясь случаю проявить снисходительность. — Я не знал и не мог угадать настоящей причины.

Он сделал на двух последних словах особенное ударение, желая показать Андре, что принимает ее объяснение лишь с большими оговорками.

— Послушайте, доктор, — сказала Андре, положив обе руки на руку своего собеседника и глядя ему прямо в глаза, — отчего вы не высказываете вашу мысль до конца?

— Я уже высказал ее. Зачем бы мне оставлять ее недоговоренной?

— Дуэль между дворянами весьма обычное дело, такие происшествия случаются ежедневно.

— Единственное, что могло бы придать некоторое значение этой дуэли, — это если бы наши молодые люди дрались из-за женщины.

— Из-за женщины, доктор?

— Да. Из-за вас, например.

— Из-за меня! — с глубоким вздохом произнесла Андре. — Нет, доктор, господин де Шарни дрался не из-за меня.

Доктор сделал вид, что удовольствовался этим ответом, но ему захотелось так или иначе получить объяснение вздоху.

— В таком случае я понимаю, — сказал он, — это ваш брат послал вас, чтобы иметь точные известия о здоровье раненого…

— Да, меня послал брат. Да, доктор! — воскликнула Андре.

Теперь доктор взглянул ей в глаза.

«Я все-таки узнаю, что у тебя на сердце, непреклонная душа», — подумал он.

— Я вам сейчас скажу всю правду, — продолжал он громко, — как сказал бы каждому, кто заинтересован в том, чтобы ее знать. Передайте же мои слова вашему брату, и пусть он примет соответствующие меры… Вы понимаете…

— Нет, доктор, я не могу понять, что вы хотите сказать этими словами: «Пусть он примет соответствующие меры».

— Вот в чем дело. Дуэль, даже в настоящее время, не может быть приятна королю. Король не требует соблюдения эдиктов о дуэлях — это правда; но если дуэль получает слишком большую огласку, то его величество ссылает или сажает в тюрьму ее участников.

— Это верно, доктор.

— А когда, на несчастье, дело кончается смертью… О, тогда король неумолим. Так вот, посоветуйте вашему брату скрыться куда-нибудь на некоторое время.

— Доктор, — воскликнула Андре, — значит, господин де Шарни очень плох?

— Послушайте, милая барышня, я вам обещал сказать всю правду. Вот она: вы видите этого бедного юношу, который спит, или, скорее, хрипит, в той комнате?

— Да, доктор, — сказала Андре сдавленным голосом, — и что же?..

— Так вот, если завтра к этому часу он не будет вне опасности, если только что начавшаяся и пожирающая его лихорадка не прекратится, то, повторяю, завтра в этот час господин де Шарни будет покойником.

Андре, чувствуя, что готова громко вскрикнуть, сдавила себе горло и глубоко вонзила ногти в тело, чтобы физической болью немного заглушить муку, раздиравшую ее сердце.

Луи не мог прочесть на ее лице этой мучительной борьбы.

Андре держалась как спартанка.

— Мой брат не станет бежать, — сказала она. — Он дрался с господином де Шарни в честном бою; если он имел несчастье ранить его, то сделал это защищая себя; если он убил, то один Бог будет ему судьей.

«Она пришла не ради себя, — сказал себе доктор. — Значит, ради королевы. Посмотрим, была ли королева настолько легкомысленна?»

— А как смотрит на эту дуэль королева? — спросил он.

— Королева? Не знаю, — ответила Андре. — Что королеве до этого?

— Но ведь, я полагаю, господин де Таверне пользуется ее расположением?

— Что ж, он остался невредим; будем надеяться, что ее величество выступит сама в защиту моего брата, если его будут обвинять.

Луи, видя, что его двойная гипотеза разбита с обеих сторон, признал себя побежденным.

«Я не психолог, — сказал он себе, — я только хирург. Какого черта мне, так хорошо знающему игру мускулов и нервов, соваться в игру женских прихотей и страстей?».

— Мадемуазель, вы узнали то, что вас интересовало. Заставите вы господина де Таверне бежать или нет — это ваше дело. Что касается меня, то мой долг постараться спасти этой ночью раненого; иначе смерть, спокойно делающая свое дело, похитит его у меня через двадцать четыре часа. Прощайте.

И он осторожно, но решительно захлопнул перед ней дверь.

Андре судорожным движением провела рукой по лбу и увидела, что осталась одна, наедине с ужасной действительностью. Ей почудилось, что смерть, о которой только что так холодно говорил доктор, уже опускается над этой комнатой и проходит в белом саване по темному коридору.

Ледяное дыхание зловещего призрака сковало ее члены; она убежала в свою комнату, заперлась на ключ и бросилась на колени перед своей кроватью.

— Господи! — воскликнула она с безумным жаром, проливая потоки жгучих слез, — Господи! Ты не можешь быть несправедливым, ты не можешь быть безрассудным, ты не можешь быть жестоким, Господи! Ты всесилен, ты не позволишь умереть этому молодому человеку, который не делал зла и которого любят на этой земле. Господи! Мы, ничтожные люди, истинно верим лишь в могущество твоих благодеяний, хотя всегда трепещем перед могуществом твоего гнева. Но я, я, умоляющая тебя, — достаточно испытала на этой земле, достаточно страдала, не совершив никакого преступления, и никогда не жаловалась тебе, никогда не сомневалась в тебе. И если сегодня, когда я прошу тебя, когда заклинаю тебя, когда требую, когда хочу, чтобы этот молодой человек остался жив, — если сегодня ты откажешь мне, о Господи, то я скажу, что ты против меня употребил во зло все свои силы, что ты — бог черного гнева, бог неведомого мщения, я скажу… О, я богохульствую, прости меня! Я богохульствую… и ты меня не караешь! Прости, прости! Ты воистину бог милосердия и сострадания.

Андре почувствовала, что взгляд ее гаснет, тело слабеет; она упала навзничь, безжизненная, с разметавшимися волосами, и лежала на паркете словно мертвая.

Когда она пробудилась от ледяного сна, когда к ней вернулись и сознание, и видения, и муки, она с каким-то зловещим выражением прошептала:

— Господи, ты был немилосерден: ты наказал меня тем, что я люблю его! О да, я его люблю; разве этого не достаточно? Неужели теперь ты еще отнимешь его у меня?

XXX

БРЕД

Бог, вне сомнения, услышал молитву Андре. Господин де Шарни не умер от приступа лихорадки.

На следующий день, пока Андре жадно впитывала доносившиеся до нее новости о раненом, сам он благодаря попечениям доброго доктора Луи переходил от смерти к жизни. Воспаление отступило перед жизненной энергией и лекарствами. Начиналось выздоровление.

Как только Шарни мог считаться спасенным, Луи стал заниматься им вполовину меньше: пациент утратил для него прежний интерес. Для врача человек мало что значит, особенно если он выздоравливает или хорошо себя чувствует.

Лишь через неделю, в течение которой Андре совсем успокоилась, Луи, у которого было тяжело на сердце от откровений больного во время приступа, счел за благо приказать перенести Шарни в более отдаленное место; он хотел обмануть бред переменой обстановки.

Однако Шарни при первых же попытках удалить его взбунтовался. Подняв на доктора сверкающие гневом глаза, он заявил, что находится у короля и что никто не имеет права выгонять человека, которому дал приют его величество.

Доктор, не отличавшийся терпением с несговорчивыми больными, просто-напросто позвал четырех лакеев и приказал им унести больного.

Но Шарни вцепился в деревянную раму кровати, сильно ударил одного из лакеев и, совсем как Карл XII в Бендерах, пригрозил тем же остальным.

Доктор Луи попробовал воздействовать уговорами. Шарни сначала рассуждал довольно логично, но, так как лакеи не оставляли его в покое, он так напряг свои силы, что рана открылась и вместе с хлынувшей кровью его стал покидать разум. Начался новый приступ бреда, более сильный, чем первый.

Он стал кричать, что его хотят удалить, чтобы лишить видений, посещавших его во сне, но что это ни к чему не приведет: видения будут всегда улыбаться ему, он любим, его будут навещать наперекор доктору; женщина, любящая его, занимает такое положение, что не боится ничьих запретов.

При этих словах доктор, дрожа, поспешил отослать лакеев и снова принялся за рану, повторив все с самого начала. Решив позаботиться сперва о теле, а потом уже о рассудке, он привел тело в удовлетворительное состояние, но не мог остановить бред, что начинало его пугать, поскольку помутнение разума у больного могло перейти в безумие.

За один день положение настолько ухудшилось, что доктор Луи стал думать о сильнодействующих средствах. Больной губил не только себя, но и королеву; он не говорил, а кричал, не вспоминал, а выдумывал и, что хуже всего, в светлые минуты — а их случалось немало — был безумнее, чем в бреду.

В этом крайне затруднительном положении Луи, который не мог опереться на авторитет короля, поскольку на него ссылался сам больной, решил пойти к королеве и все рассказать ей. Для этого он выбрал момент, когда Шарни спал, устав рассказывать свои сны и призывать свое видение.

Доктор нашел Марию Антуанетту задумчивой и в то же время обрадованной его приходу: она предполагала, что доктор сообщит ей хорошие вести о больном.

Поэтому она очень удивилась, когда на первый же ее вопрос Луи резко ответил, что больному очень плохо.

— Как? — воскликнула королева. — Вчера ему было совсем хорошо.

— Нет, ваше величество, ему было очень плохо.

— Но я посылала Мизери, и вы дали ей о больном утешительные сведения.

— Я ошибался и хотел вас тоже ввести в заблуждение.

— Что это значит? — сильно побледнев, ответила королева. — Если ему плохо, к чему скрывать это от меня? Чего мне бояться, доктор, разве только несчастья, увы, весьма обычного?

— Ваше величество…

— А если ему лучше, то зачем возбуждать во мне беспокойство, вполне естественное, когда речь идет о верном слуге короля?.. Отвечайте же мне откровенно и определенно. Как обстоит дело с болезнью? Как обстоит дело с больным? Есть ли опасность?

— Для него опасность меньше, чем для других, ваше величество.

— Опять начинаются загадки, доктор, — нетерпеливо сказала королева. — Объяснитесь.

— Это не очень легко, ваше величество, — ответил доктор. — Все, что я могу сообщить вам, — это то, что болезнь графа де Шарни чисто душевная. Рана лишь дополнение к его страданиям, она только повод для бреда.

— Душевная болезнь! У господина де Шарни!

— Да, ваше величество; я называю душевной всякую болезнь, которую нельзя определить при помощи скальпеля. Избавьте меня, ваше величество, от дальнейших разъяснений.

— Вы хотите сказать, что граф… — настаивала королева.

— Вы желаете слышать это? — спросил доктор.

— Конечно, желаю.

— В таком случае я хочу сказать, что граф влюблен, — вот что я хочу сказать. Ваше величество требует объяснения, я его даю.

Королева слегка передернула плечами, точно желая сказать: «Велика беда!»

— Вы думаете, что от этого выздоравливают, как от раны, ваше величество? — продолжал доктор. — Нет, болезнь становится все тяжелее, и из проходящего бреда господин де Шарни впадет в смертельную мономанию. И тогда…

— Тогда, доктор?

— Вы погубите этого молодого человека, ваше величество.

— Право, доктор у вас удивительная манера выражаться. Я погублю этого молодого человека! Разве я виновата в том, что он безумствует?

— Конечно.

— Вы меня положительно возмущаете, доктор.

— Если вы не виноваты в этом сейчас, — продолжал неумолимый доктор, пожимая плечами, — то будете виноваты впоследствии.

— Дайте же мне совет… Это ваша обязанность как доктора, — несколько смягчившись сказала королева.

— То есть вы хотите, чтобы я прописал рецепт?

— Если вам угодно.

— Вот он. Молодой человек должен быть излечен или целебным бальзамом, или железом; женщина, имя которой он ежеминутно призывает, должна или убить, или исцелить его.

— Вы всегда впадаете в крайности, — сказала с прежним нетерпением королева. — Убить… исцелить… Какие громкие слова! Разве человека убивают суровостью? Разве несчастного безумца исцеляют улыбкой?

— Ну, если вы так недоверчивы, — сказал доктор, — то мне остается только засвидетельствовать вашему величеству мое нижайшее почтение.

— Но, послушайте, прежде всего во мне ли дело?

— Я ничего об этом не знаю и не хочу знать; я только повторяю вам, что господин де Шарни — разумный безумец, которого рассудок может сделать безумным и убить, а безумие — сделать разумным и исцелить. Так что, если вы желаете освободить этот дворец от криков, видений и скандала, вам придется принять какое-то решение.

— Какое?

— Ну вот, какое? Я только прописываю рецепты, я не даю советов. Разве я могу быть вполне уверен в том, что действительно слышал то, что слышал, и видел то, что видели мои глаза?

— Ну, предположим, что я вас поняла. Что же из этого выйдет?

— Два счастливых исхода. Один — лучший и для вас, и для всех нас — состоит в том, что больной, пораженный в сердце ударом непогрешимого стилета, именуемого рассудком, увидит, как прекращается его начавшаяся агония; другой… что ж, другой… Простите, ваше величество, я ошибался, видя два выхода из этого лабиринта. Для Марии Антуанетты, для французской королевы, может быть только один выход.

— Я понимаю вас; вы высказались откровенно, доктор. Женщина, из-за которой господин де Шарни потерял рассудок, должна ему вернуть его добровольно или насильно.

— Прекрасно. Именно так.

— Она должна иметь мужество пойти и вырвать у него эти видения, эту грызущую его змею, свернувшуюся клубком на дне его души.

— Да, ваше величество.

— Скажите, чтобы предупредили мадемуазель де Таверне, например.

— Мадемуазель де Таверне? — переспросил доктор.

— Да. Вы позаботитесь о том, чтобы больной мог принять нас в приличной обстановке.

— Это уже сделано, ваше величество.

— И надо действовать без пощады?

— Это необходимо.

— Но, — прошептала королева, — идти затем, чтобы принести человеку жизнь или смерть, — это тяжелее, чем вы думаете.

— Я делаю это ежедневно, когда мне приходится встречаться с неизвестной болезнью. Как мне бороться с ней: лекарством, убивающим болезнь, или лекарством, убивающим больного?

— А вы уверены в том, что убьете больного? — дрожа спросила королева.

— Э! — мрачно отозвался доктор. — Почему бы не умереть одному человеку ради чести королевы, когда такое множество людей умирает ежедневно из-за прихоти короля? Пойдемте, ваше величество, пойдемте!

Андре не смогли найти, и королева, вздохнув, последовала за доктором.

Было одиннадцать часов утра. Шарни, одетый, спал в кресле после волнений страшной ночи. Тщательно закрытые ставни едва пропускали слабый дневной свет. Все было приспособлено к тому, чтобы щадить нервную чувствительность больного — главную причину его страданий.

Никаких звуков, никаких прикосновений, ничего раздражающего зрение. Доктор Луи искусно уничтожал любой повод, который мог вызвать обострение болезни; и все же, решив нанести ей сильный удар, он не отступил перед возможностью приступа, который мог убить больного. Правда, он же мог его и спасти.

Королева, одетая в утреннее платье и причесанная с непринужденным изяществом, поспешно вошла в коридор, который вел к комнате Шарни. Доктор советовал ей не колебаться, не раздумывать, а войти решительно и быстро для того, чтобы произвести более сильное впечатление.

Поэтому королева так энергично повернула резную ручку первой двери, ведущей в переднюю, что женщина, закутанная в мантилью и нагнувшаяся у двери комнаты Шарни, едва успела выпрямиться и принять спокойный вид, с которым не вязалось ее расстроенное лицо и дрожащие руки.

— Андре? — с изумлением спросила королева. — Вы здесь?

— Я? — побледнела и смутилась Андре, — я? Да, ваше величество. Но ведь и ваше величество сами здесь?

— О, дело осложняется, — прошептал доктор.

— Я вас везде искала, — продолжала королева. — Где же вы были?

В этих словах королевы не слышалось ее обычной доброты. Они казались прелюдией допроса, симптомом подозрения.

Андре встревожилась; больше всего на свете она боялась, как бы ее неосторожный поступок не послужил ключом к разгадке ее чувств, которых она сама страшилась. Поэтому, при всей своей гордости, она решила солгать.

— Здесь, вы видите.

— Конечно, вижу; но каким образом вы очутились здесь?

— Ваше величество, — ответила Андре, — мне сказали, что вы велели искать меня; я пришла.

Королева, еще не отказываясь от подозрений, продолжала настаивать:

— Но как вы угадали, куда я шла? — спросила она.

— Это было легко, ваше величество. Вы были с господином доктором Луи, и так как вас видели проходящей по малым апартаментам, то вы могли направляться только в этот флигель.

— Вы отгадали верно, — заметила королева, все еще колеблясь, но уже с меньшей суровостью, — да, верно.

Андре сделала последнее усилие.

— Ваше величество, — сказала она, улыбаясь, — если у вас есть намерение скрываться, то не следует показываться в открытых галереях, как вы только что сделали, идя сюда. Когда королева проходит по террасе, мадемуазель де Таверне видит ее из своей комнаты, и вовсе не трудно, заметив кого-то издали, последовать за ним и даже опередить.

«Она права, — сказала себе королева, — сто раз права. У меня несчастная привычка никогда не угадывать; мало размышляя сама, я не думаю о сообразительности других».

Королева почувствовала необходимость быть снисходительной, может быть, потому, что ощущала потребность в наперснице.

Ее душа, впрочем, не была смесью кокетства и недоверия, как душа обычных женщин; королева верила в тех, к кому была привязана, ибо знала, что сама может любить. Женщины, которые не доверяют себе, еще больше не доверяют другим. Великое несчастье, наказывающее кокеток, — то, что они никогда не верят в чувства своих возлюбленных.

Поэтому Мария Антуанетта очень скоро забыла о впечатлении, которое произвела на нее мадемуазель де Таверне перед дверью Шарни. Взяв за руку Андре, она заставила ее повернуть ключ этой двери, и, поспешно пройдя вперед, вошла в комнату больного, оставив снаружи доктора и Андре.

Та, увидев, что королева скрылась, подняла к нему взгляд, полный гнева и скорби, похожий на неистовое проклятие.

Доктор взял ее под руку и, шагая вместе с ней взад и вперед по коридору, спросил:

— Как вы думаете, это ей удастся?

— Что такое удастся, Боже мой? — сказала Андре.

— Перевести в другое место бедного безумца, который умрет здесь, если продолжится его лихорадка.

— А в другом месте он выздоровеет? — воскликнула Андре.

Доктор взглянул на нее с изумлением и тревогой.

— Думаю, что да.

— О, тогда пусть ей это удастся! — сказала бедная девушка.

XXXI

ВЫЗДОРОВЛЕНИЕ

Между тем королева подошла прямо к креслу Шарни.

Больной поднял голову, услышав стук каблуков по паркету.

— Королева! — прошептал он, пытаясь встать.

— Да, королева, сударь, — поспешно сказала Мария Антуанетта, — королева, которой известно, как старательно вы теряете тут рассудок и жизнь; королева, которую вы оскорбляете в своих сновидениях; королева, которую вы оскорбляете наяву; королева, которая заботится о своей чести и о вашей безопасности! Вот почему она пришла к вам, сударь, и не так вы должны были бы встретить ее.

Шарни поднялся, весь дрожа, в полном смущении; при последних словах королевы он упал на колени, настолько раздавленный физическими и нравственными страданиями, что, виновато склонясь, и не мог, и не хотел подняться.

— Может ли быть, — продолжала королева, тронутая этим почтением и молчанием, — может ли быть, чтобы дворянин, который прежде считался одним из самых верных, стал, как враг, посягать на доброе имя женщины? Заметьте, господин де Шарни, что с самой первой нашей встречи та, которую вы увидели, та, что предстала перед вами, не была королевой, она была женщиной, и вы никогда не должны этого забывать.

Шарни, увлеченный этими словами, вырвавшимися из сердца, хотел попытаться произнести хотя бы слово в свою защиту, но Мария Антуанетта не дала ему на это времени.

— Что же станут делать мои враги, — продолжала она, — если вы подаете пример предательства?

— Предательства… — прошептал Шарни.

— Сударь, извольте выбирать. Или вы безумец — и тогда я лишу вас возможности делать зло; или вы предатель — и тогда я накажу вас.

— Ваше величество, не говорите, что я предатель. В устах королей это обвинение предшествует смертному приговору, в устах женщины оно покрывает человека позором. Как королева убейте меня, но как женщина пощадите.

— В здравом ли вы уме, господин де Шарни? — изменившимся голосом спросила королева.

— Да, ваше величество.

— Сознаете ли вы свою вину по отношению ко мне и свое преступление против… короля?

— Боже мой! — прошептал несчастный.

— Потому что вы все, господа дворяне, слишком легко забываете, что король — супруг той женщины, которую вы все оскорбляете, осмеливаясь поднимать на нее глаза; король — отец вашего будущего государя, моего дофина. Король выше и лучше вас всех, это человек, которого я почитаю и люблю.

— О, — прошептал Шарни с глухим стоном; чтобы не упасть, он должен был опереться одной рукой о паркет.

Стон Шарни пронзил сердце королевы. В угасшем взоре молодого человека она прочла, что полученный им удар станет смертельным, если она тотчас же не вырвет из раны пущенную ею стрелу.

Вот почему, будучи милосердной и доброй, королева испугалась бледности и слабости виновного; был момент, когда она готова была позвать на помощь.

Но, сообразив, что доктор и Андре неправильно истолкуют этот обморок Шарни, она подняла его собственноручно и сказала:

— Поговорим: я — как подобает королеве, вы — как подобает мужчине. Доктор Луи пытался вас вылечить; эта рана, которая была пустяком, становится все серьезнее вследствие неуравновешенности ваших мыслей. Когда же эта рана излечится? Когда вы перестанете доставлять доброму доктору неприличное зрелище безумия, вызывающего в нем тревогу? Когда вы уедете из дворца?

— Ваше величество, — прошептал Шарни, — вы прогоняете меня… я ухожу, я ухожу.

Он сделал такое порывистое движение к двери, что потерял равновесие и, покачнувшись, упал прямо на руки королевы, стоявшей на его пути.

Едва только он почувствовал прикосновение горячей груди, остановившей его падение, едва оказался в невольном объятии поддерживавших его рук, как рассудок совершенно оставил его, губы открылись, из них вырвался пламенный вздох, который не был словом и не дерзал быть поцелуем.

Королева, взволнованная этим прикосновением и смягченная этой слабостью, едва успела опустить неподвижное тело в кресло и хотела убежать. Но голова Шарни откинулась назад; она билась о спинку кресла, на губах показалась розоватая пена, а со лба на руку Марии Антуанетты упала теплая красноватая капля.

— О, тем лучше, — прошептал он, — тем лучше! Я умираю, убитый вами.

Королева забыла обо всем. Она опять подошла к нему, обняла его, прижала его безжизненную голову к своей груди и приложила холодную как лед руку к сердцу молодого человека.

Любовь сделала чудо. Шарни воскрес. Он открыл глаза: сознание вернулось к нему. Женщина ужаснулась при мысли, что оставляет воспоминание там, где хотела сказать последнее «прости».

Она сделала три шага к двери с такой поспешностью, что Шарни едва успел удержать ее за край платья, воскликнув:

— Ваше величество, во имя моего благоговения перед Богом, хотя оно меньше моего благоговения перед вами…

— Прощайте, прощайте! — сказала королева.

— Ваше величество, о, простите меня!

— Я прощаю вас, господин де Шарни.

— Ваше величество, один последний взгляд.

— Господин де Шарни, — сказала королева, дрожа от волнения и гнева, — если вы не худший из людей, то сегодня вечером или завтра утром вы либо умрете, либо оставите этот дворец.

Когда королева приказывает такими словами — она просит. Шарни в экстазе сложив руки, на коленях подполз к ногам Марии Антуанетты.

Она уже открыла дверь, чтобы скорее убежать от опасности.

Андре, с самого начала разговора не спускавшая жадного взгляда с этой двери, увидела молодого человека коленопреклоненным, а королеву — близкой к обмороку; она увидела, что его глаза сияют надеждой и гордостью, между тем как померкшие глаза королевы потуплены.

Пораженная в самое сердце, отчаявшаяся, полная ненависти и презрения, Андре все же не склонила голову. Когда она смотрела на возвращавшуюся королеву, ей казалось, что Господь излишне щедро одарил эту женщину, дав ей вдобавок трон и красоту: ведь он только что подарил ей эти полчаса с г-ном де Шарни.

Доктор же видел слишком многое, чтобы замечать подробности.

Думая только об успехе переговоров, предпринятых королевой, он ограничился вопросом:

— Ну что, ваше величество?

Королеве понадобилась целая минута, чтобы прийти в себя и вновь обрести голос, заглушенный ударами ее сердца.

— Что он сделает? — повторил доктор.

— Он уедет, — прошептала королева.

И не обращая внимания на нахмурившую брови Андре и на потиравшего руки Луи, она быстро прошла по коридору, машинально закуталась в накидку с кружевными рюшами и вернулась в свои апартаменты.

Андре пожала руку доктора, который поспешил к своему больному; потом торжественным, как у призрака, шагом она вернулась в свою комнату — с опущенной головой, остановившимся взглядом, без единой мысли.

Она даже не подумала спросить о приказаниях королевы. Для такой натуры, как Андре, королева — ничто, соперница — все.

Шарни, вновь порученный заботам Луи, казался совсем другим человеком, чем накануне.

Стараясь преувеличить свои силы, показывая себя смелым до бахвальства, он обратился к доктору с такими торопливыми и энергичными расспросами о своем выздоровлении, о режиме, которого надо придерживаться, о способе перевозки, что Луи заподозрил еще более опасный рецидив болезни, вызванный новой навязчивой идеей.

Но Шарни скоро вывел его из заблуждения; он был похож на раскаленное в огне железо, краснота которого уменьшается на глазах по мере ослабления огня. Оно черное, и уже ничего не говорит взору; но оно еще достаточно горячо, чтобы истребить все, что к нему поднесут.

Луи видел, что к молодому человеку вернулись спокойствие и здравомыслие. Шарни в самом деле стал так рассудителен, что счел необходимым объяснить медику внезапную перемену своего решения.

— Королева, — сказал он, — пристыдив, исцелила меня больше, чем могла бы это сделать ваша наука, милый доктор, самыми лучшими лекарствами. Видите ли, подействовать на мое самолюбие — значит укротить меня, как укрощают лошадь удилами.

— Тем лучше, тем лучше, — прошептал доктор.

— Да, я помню, один испанец — они ведь все порядочные хвастуны, — говорил мне, желая доказать силу своей воли, как на одной дуэли, на которой он был ранен, ему достаточно было пожелать, чтобы его кровь не текла, так как вид ее доставлял удовольствие его противнику, и она останавливалась. Я смеялся тогда над этим испанцем, а между тем я теперь немного напоминаю его; если бы моя лихорадка и этот бред, который вы мне ставите в упрек, пожелали вернуться, то бьюсь об заклад, что я прогнал бы их, сказав: «Бред и лихорадка, вы больше не появитесь».

— Мы знаем примеры такого явления, — серьезно заметил доктор. — Во всяком случае, позвольте мне вас поздравить. Вы исцелились и душевно?

— О да!

— В таком случае вы не замедлите увидеть, как велика связь между психическим и физическим миром человека. Это прекрасная теория, и я изложил бы ее в книге, если бы у меня было время. Здоровый духом, вы через неделю выздоровеете и телом.

— Благодарю вас, милый доктор!

— И для начала вы уедете отсюда?

— Когда вам будет угодно. Хоть сию минуту.

— Подождем до вечера, не будем торопиться. Крайности всегда опасны.

— Подождем до вечера, доктор.

— Вы поедете далеко?

— На край света, если нужно.

— Это слишком далеко для первого выезда, — с прежним невозмутимым спокойствием сказал доктор. — Удовольствуемся пока Версалем, а?

— Хорошо, Версалем, если вам это угодно.

— Мне кажется, чтобы вылечиться от раны, незачем высылать вас в чужие страны, — заметил доктор.

Это притворное хладнокровие окончательно заставило Шарни быть настороже.

— Правда, доктор. У меня есть свой дом в Версале.

— Вот то, что нам нужно. Вас туда перенесут сегодня вечером.

— Но вы меня не так поняли, доктор; я собирался объехать свои поместья.

— Так я вам и поверю! Ваши поместья, черт возьми! Но они не на краю же света.

— Они на границе Пикардии, в пятнадцати или восемнадцати льё отсюда.

— Вот как!

Шарни пожал руку доктору, как бы благодаря его за деликатность.

Вечером те же четыре лакея, которых Шарни так грубо выпроводил прежде, донесли его на руках до кареты, ожидавшей у служебных ворот.

Король, проведя весь день на охоте, только что поужинал и лег спать. Шарни, которого несколько беспокоила мысль, что он уедет, не простившись с королем, совершенно успокоился, когда доктор обещал объяснить отъезд больного необходимостью переменить место.

Перед тем как сесть в карету, Шарни доставил себе мучительное удовольствие — смотреть до последней минуты на окна апартаментов королевы. Никто не мог этого увидеть: один из лакеев, несший факел, освещал дорогу, а не лицо молодого человека.

На ступеньках Шарни встретил лишь нескольких своих друзей-офицеров; их предупредили заранее, так что его отъезд не выглядел бегством.

Провожаемый до кареты этими веселыми товарищами, Шарни мог позволить своим глазам бродить по окнам: у королевы они сияли огнями. Ее величество, чувствуя себя не совсем здоровой, принимала своих дам в спальне.

Окна Андре, мрачные и темные, скрывали за складками камковых занавесок женщину, охваченную тревогой и дрожью; оставаясь незамеченной, она следила за каждым движением больного и его свиты.

Наконец карета отъехала, но так медленно, что можно было слышать цокот каждой подковы на гулких плитах.

— Если он не мой, — прошептала Андре, — то, по крайней мере, и ничей теперь.

— Если у него снова явится желание умереть, — говорил, возвращаясь к себе, доктор, — то, по крайней мере, он умрет не у меня и не на моих руках. Черт побери душевные болезни! Я ведь не врач Антиоха и Стратоники, чтобы исцелять такие заболевания.

Шарни доехал до своего дома целым и невредимым. Вечером его пришел навестить доктор и нашел его состояние настолько хорошим, что поспешил заявить: это его последний визит.

Больной поужинал мясом цыпленка и ложкой орлеанского варенья.

На другой день Шарни навестил его дядя, г-н де Сюфрен, потом г-н де Лафайет, наконец, один из придворных, посланный королем. Примерно то же повторилось на следующий день, а затем им перестали интересоваться.

Он начал вставать и выходить в сад.

Через неделю он уже выезжал на спокойной лошади; силы вернулись к нему. Поскольку его дом был все-таки недостаточно уединенным, он попросил врача своего дяди и заочно доктора Луи позволить ему отправиться в свои поместья.

Луи уверенно ответил, что передвижение есть последняя стадия излечения ран, что у г-на де Шарни превосходный экипаж, что дорога в Пикардию ровна, как зеркало, и что оставаться в Версале, имея возможность столь хорошо и столь счастливо путешествовать, было бы безумием.

Шарни велел нагрузить вещами целый фургон, простился с королем, осыпавшим его милостями, и попросил г-на де Сюфрена засвидетельствовать его почтение королеве, которая в тот вечер была нездорова и не принимала. Затем он сел в дорожный экипаж у самых ворот королевского дворца и поехал в городок Виллер-Котре, откуда должен был направиться в замок Бурсон, расположенный в одном льё от этого городка, воспетого в первых стихотворениях Демустье.

XXXII

ДВА КРОВОТОЧАЩИХ СЕРДЦА

На следующий день после того, как королева бежала от коленопреклоненного Шарни, мадемуазель де Таверне вошла, по своему обыкновению, в комнату королевы в час малого туалета, перед ранней мессой.

Королева еще никого не принимала. Она только что прочла записку г-жи де Ламотт и была в веселом настроении.

Андре была еще бледнее, чем накануне; во всем ее облике ощущалась та серьезность, та холодная сдержанность, которая невольно привлекает внимание и заставляет самых великих мира сего считаться с самыми малыми.

Одетая просто, если не сказать строго, Андре походила на вестницу несчастья, кому бы она его ни предрекала — себе или другим.

Королева была рассеянна и потому не обратила никакого внимания на медленную и суровую поступь Андре, на ее покрасневшие глаза, на матовую бледность ее висков и рук.

Она повернула голову ровно настолько, чтобы можно было расслышать ее дружеское приветствие:

— Здравствуй, милая.

Андре ждала, когда королева даст ей случай заговорить. Она ждала, твердо уверенная, что дождется этого, так как ее молчание и неподвижная поза в конце концов должны были обратить на себя взор Марии Антуанетты.

Так и случилось. Не получив другого ответа, кроме глубокого реверанса, королева полуобернулась и, глянув вбок, увидела застывшее скорбное лицо Андре.

— Боже мой! Что такое, Андре? — спросила она, обернувшись к ней совсем. — С тобой случилось несчастье?

— Большое несчастье, да, ваше величество, — ответила девушка.

— Что такое?

— Я покидаю ваше величество.

— Ты уезжаешь?

— Да, ваше величество.

— Но куда же? И что за причина этого стремительного отъезда?

— Ваше величество, я несчастлива в моих привязанностях…

Королева подняла голову.

— …семейных, — добавила, краснея, Андре.

Королева покраснела тоже, и их взгляды скрестились, точно блестящие лезвия двух шпаг.

Королева пришла в себя первая.

— Я не очень вас понимаю, — сказала она. — Ведь еще вчера вы, как мне кажется, были счастливы?

— Нет, ваше величество, — твердо ответила Андре, — вчерашний день был одним из самых несчастливых в моей жизни.

— А! — задумчиво произнесла королева и добавила: — Объяснитесь.

— Мне пришлось бы затруднять ваше величество разными подробностями, не заслуживающими вашего внимания. Моя жизнь в семье не удовлетворяет меня; мне нечего надеяться на земные блага, и я пришла просить ваше величество отпустить меня, чтобы я посвятила себя спасению своей души.

Королева встала и, хотя ей пришлось для этого сломить свою гордость, взяла Андре за руку.

— Что означает это вздорное решение? — спросила она. — Ведь и вчера, как сегодня, у вас были брат и отец? Что же, вчера они были вам менее тягостны и неприятны, чем сегодня? Неужели вы считаете меня способной оставить вас в затруднительном положении? Разве я не мать, возвращающая семью тем, у кого ее нет?

Андре задрожала всем телом, точно преступница, и, склонившись перед королевой, ответила:

— Доброта вашего величества трогает меня, но не может переубедить. Я решила покинуть двор, мне необходимо вернуться к уединенной жизни; не считайте, что я изменила своим обязанностям по отношению к вам, — я не чувствую к ним призвания.

— И все это со вчерашнего дня?

— Умоляю ваше величество не приказывать мне говорить об этом.

— Вы свободны, — с горечью сказала королева. — Однако у меня к вам было всегда столько доверия, что и вы могли бы иметь его ко мне. Впрочем, безрассудно было бы требовать ответа от того, кто не хочет говорить. Оставьте при себе свои тайны, мадемуазель; будьте вдали от меня счастливее, чем были здесь. Помните только, что я не отнимаю своей дружбы у людей, несмотря на их капризы, и вы останетесь для меня по-прежнему другом. А теперь идите, Андре, вы свободны.

Андре сделала придворный реверанс и пошла к выходу. У двери королева ее окликнула:

— А куда вы отправляетесь?

— В аббатство Сен-Дени, ваше величество, — ответила мадемуазель де Таверне.

— В монастырь! — воскликнула королева. — О, это хорошо, мадемуазель; может быть, вам и не в чем упрекнуть себя, разве только в неблагодарности и забывчивости, что тоже немало! Вы достаточно виноваты передо мной; ступайте, мадемуазель де Таверне, ступайте.

Вслед за этим, не давая дальнейших объяснений, на которые рассчитывало доброе сердце королевы, не проявив ни смирения, ни растроганности, Андре поспешила воспользоваться разрешением королевы и исчезла.

Мария Антуанетта могла заметить и заметила, что мадемуазель де Таверне тотчас покинула дворец.

Действительно, она отправилась в дом своего отца и, как и думала, застала Филиппа в саду. Брат мечтал, в то время как сестра действовала.

Увидев Андре, которую обязанности должны были удерживать в этот час во дворце, Филипп пошел к ней навстречу, удивленный и почти испуганный.

Испуганный прежде всего мрачным выражением лица сестры, которая всегда встречала его нежной дружеской улыбкой, он начал так же, как и королева: с расспросов.

Андре объявила ему, что сейчас только отказалась от своей службы при королеве, что ее отставка принята и что она уходит в монастырь.

Филипп всплеснул руками, как человек, на которого неожиданно обрушивается несчастье.

— Как? — воскликнул он. — И ты тоже, сестра?

— Как и я тоже? Что ты хочешь этим сказать?

— Над отношениями нашей семьи с домом Бурбонов тяготеет какое-то проклятие! — продолжал он. — Ты считаешь, что вынуждена произнести монашеский обет! Ты — монахиня по влечению и по душе, ты — наименее светская из женщин и вместе с тем наименее способная к вечному повиновению требованиям аскетизма? Но в чем ты упрекаешь королеву?

— Королеву не в чем упрекнуть, Филипп, — холодно ответила Андре. — А разве ты сам еще недавно не был полон надежд на милости при дворе? Разве ты не имел больше оснований, чем кто-либо, рассчитывать на них? Отчего же ты не остался там? Отчего пробыл только три дня? Я провела там три года!

— Королева бывает иногда капризна, Андре.

— Если это и так, то ты, Филипп, как мужчина, мог бы переносить ее капризы, а я, как женщина, не должна и не хочу терпеть их. Для капризов у нее есть служанки.

— Все это, сестра, — сдержанно сказал молодой человек, — не объясняет мне, каким образом ты поссорилась с королевой.

— У нас не было ни малейшей ссоры, клянусь тебе; а разве ты поссорился с нею, Филипп, ты, отдалившийся от нее? О, она неблагодарна, эта женщина!

— Ее надо простить, Андре. Ее немного испортила лесть, но, в сущности, у нее доброе сердце.

— Доказательством может служить то, что она сделала тебе, Филипп.

— А что она сделала?

— Ты уже забыл? О, у меня память лучше твоей. Поэтому я в один и тот же день, одним и тем же решением отплатила ей и за себя и за тебя, Филипп.

— Мне кажется, ты заплатила слишком дорогой ценой, Андре; не в твои годы, не с твоей красотой отказываться от света. Берегись, дорогой мой друг, ты покидаешь его молодой и пожалеешь о нем в старости; ты вернешься в него, когда будет уже поздно, огорчив своих друзей, с которыми безрассудство разлучит тебя.

— Ты не рассуждал так прежде, храбрый офицер, всегда исполненный чести и чувства, но мало заботившийся о своей славе или своем богатстве, так что там, где сотня других приобрела себе титулы и золото, ты сумел только наделать долгов и испортить себе карьеру. Ты не рассуждал так прежде, когда говорил мне: «Она капризна, Андре, она кокетка, она коварна, я не хочу служить у нее!» И, подтверждая эту теорию практикой, ты прежде меня отказался от света, хотя и не сделался монахом; поэтому из нас двоих ближе к нерасторжимому обету не я, собирающаяся его произнести, а ты, уже принявший его.

— Ты права, сестра моя, и не будь нашего отца…

— Нашего отца! Ах, Филипп, не говори этого, — с горечью перебила его Андре, — разве отец не должен быть опорой детей или принимать поддержку от них? Только при этих условиях он может быть отцом. А что делает наш отец, спрашиваю я тебя? Приходило ли тебе когда-нибудь в голову доверить господину де Таверне какую-либо тайну? Считаешь ли ты его способным призвать тебя к себе, чтобы поведать один из своих секретов? Нет, — с грустью продолжала Андре, — нет, господин де Таверне создан для того, чтобы жить на свете одиноким.

— Согласен, Андре; но он создан не для того, чтобы умереть одиноким.

Эти слова, произнесенные с мягкой суровостью, напомнили девушке, что она уделяет в своем сердце слишком много места собственному гневу, собственной горечи, собственной злобе на весь мир.

— Я не хочу, — сказала она, — чтобы ты считал меня бессердечной дочерью; ты знаешь, что я нежная сестра; но в этом мире каждый хотел убить во мне инстинкт любви к отцу. Бог дал мне при рождении, как и каждому человеческому существу, тело и душу; этой душой и этим телом каждый может распоряжаться ради счастья в этом мире или в ином. Но Бальзамо, человек, которого я не знала, взял мою душу. Жильбер, которого я едва знала и не считала за человека, взял мое тело. Повторяю тебе, Филипп, чтобы быть доброй и почтительной дочерью, мне недостает всего лишь отца. Но поговорим о тебе и посмотрим, что принесла тебе служба великим мира сего, тебе, любившему их.

Филипп опустил голову.

— Избавьте меня от этого, — сказал он, — великие мира сего были в моих глазах просто людьми, подобными мне; я любил их, ведь Бог заповедал нам любить друг друга.

— О, Филипп! — ответила Андре. — На этой земле не бывает так, чтобы любящее сердце откликнулось тому, кто любит. Те, кого мы избираем, избирают себе других.

Филипп поднял голову и долго смотрел на сестру; его бледное лицо не выражало ничего, кроме удивления.

— Зачем ты мне это говоришь? К чему ты клонишь? — спросил он.

— Ни к чему, ни к чему, — великодушно ответила Андре, отступая перед мыслью снизойти до подробных рассказов или излишней откровенности, — Меня поразил тяжелый удар, брат, и мне кажется, мой рассудок помрачился… Не придавай никакого значения моим словам.

— Однако…

Андре подошла к Филиппу и взяла его за руку.

— Довольно об этом, дорогой и любимый брат мой. Я пришла попросить тебя отвезти меня в монастырь. Я выбрала Сен-Дени, но я не произнесу там монашеского обета, будь спокоен. Если будет нужно, то я сделаю это со временем. Я не буду искать в обители того, что хочет найти там большинство женщин, — забвения; я иду в монастырь затем, чтобы во мне ожили воспоминания. Мне кажется, что я слишком забыла Господа. Он наш единственный властитель и господин, единственный утешитель и вместе с тем единственный судия. Приблизившись к нему — сегодня я это понимаю, — я сделаю больше для своего счастья, чем если бы все богатства, вся сила, вся власть, все радости этого мира сговорились создать мне счастливую жизнь. Я ухожу в уединение, брат мой, в уединение, в это преддверие вечного блаженства!.. В уединении Бог говорит с сердцем человека; в уединении человек говорит с сердцем Бога.

Филипп остановил Андре жестом.

— Помни, — сказал он, — что я всей душой противлюсь этому отчаянному решению: ты не дала мне возможности судить о причинах твоего отчаяния…

— Отчаяние! — с глубоким презрением повторила она. — Ты так сказал! Нет, благодарение Богу, я ухожу из мира не с этим чувством! Скорбеть и отчаиваться! Нет! Тысячу раз нет!

И движением, исполненным неистовой гордости, она набросила на плечи шелковую накидку, лежавшую возле нее на кресле.

— Сам этот избыток презрения выдает в тебе состояние, которое не может долго длиться, — заметил Филипп, — тебе не нравится слово «отчаяние», Андре, так замени его словом «досада».

— Досада! — ответила девушка, и ее сардоническая улыбка превратилась в надменную. — Надеюсь, ты не думаешь, брат, что мадемуазель де Таверне настолько слаба, чтобы уступить свое место в этом мире под влиянием минутной досады? Досада — слабость кокеток или дур. Взор, зажженный досадой, тотчас же увлажняется слезами, и пожар потушен. У меня нет досады, Филипп. Я очень хотела бы, чтобы ты мне поверил, а для этого достаточно лишь, чтобы ты, собираясь высказать мне упрек, заглянул в себя. Ответь мне, Филипп: если бы завтра ты удалился к траппистам или стал картезианцем, то как назвал бы ты причину, подвигнувшую тебя на это решение?

— Я назвал бы эту причину неизлечимой тоской, сестра, — ответил Филипп со спокойным величием горя.

— Отлично, Филипп; вот слово, которое мне подходит и которое я принимаю. Да будет так: именно неизлечимая тоска побуждает меня к уединению.

— Ну что ж, — сказал Филипп, — в жизни брата и сестры не будет различия. Одинаково счастливые, они всегда будут и несчастливы одинаково. Так и должно быть в хорошей семье, Андре.

Андре подумала, что Филипп в порыве волнения задаст ей какой-нибудь новый вопрос и ее непреклонное сердце может не устоять перед объятием братской любви.

Но Филипп знал по опыту, что сильным душам достаточно самих себя: он не стал беспокоить душу Андре в укреплении, которое она избрала.

— А когда и в котором часу ты намерена уехать? — спросил он.

— Завтра, сегодня даже, если бы еще было время.

— Не прогуляешься ли ты со мной по парку в последний раз?

— Нет, — ответила она.

Он хорошо понял по пожатию руки, сопровождавшему отказ, что отказывается она не от его общества, а от возможности расчувствоваться.

— Когда ты меня известишь, я буду готов, — сказал он.

И поцеловал ей руку, не прибавив ни слова, чтобы не вырвалась наружу горечь, переполнявшая их сердца.

Андре, завершив первые приготовления, ушла в свою комнату, где получила записку от Филиппа:

«Ты можешь увидеться с нашим отцом сегодня в пять часов вечера. Прощание необходимо. Иначе господин де Таверне станет кричать, что его бросили, что с ним плохо поступили».

Она ответила:

«В пять часов я буду у господина де Таверне, одетая в дорожное платье. В семь часов мы можем быть в Сен-Дени. Подаришь ли ты мне свой вечер?»

Вместо ответа Филипп крикнул в окно, находившееся достаточно близко от комнаты Андре, чтобы она могла его слышать:

— В пять часов подать дорожный экипаж!

XXXIII

МИНИСТР ФИНАНСОВ

Мы уже видели, что перед приходом Андре королева читала записку г-жи де Ламотт и улыбалась. В этой записке, кроме обычных приветствий, значилось следующее:

«…Ваше величество можете рассчитывать на кредит и быть уверены, что покупка будет предоставлена Вам с полным доверием».

Королева улыбнулась и сожгла маленькую записку Жанны.

Ее настроение несколько омрачилось после свидания с мадемуазель де Таверне. Вскоре г-жа де Мизери доложила королеве, что г-н де Калонн ожидает чести быть допущенным к ее величеству.

Кстати, нелишне рассказать читателю об этом новом герое нашего повествования. История достаточно знакомит нас с этим человеком. Однако роман, который менее точно рисует перспективу и великие деяния, быть может, сумеет дать какую-то деталь, больше говорящую воображению.

Господин де Калонн был умный, и даже необыкновенно умный человек; он принадлежал к поколению второй половины XVIII века, не привыкшему лить слезы, хотя и умевшему рассуждать, и составил себе определенный взгляд на бедствие, грозившее Франции. Он смешивал свой интерес с общественным, говорил, как Людовик XV: «После нас хоть конец света» — и всюду разыскивал цветы, чтобы украсить ими свой последний день.

Он разбирался в делах и был царедворцем. Всем дамам, известным своим умом, богатством или красотой, он заботливо оказывал знаки внимания, подобно пчеле, увивающейся около каждого сочного и благоухающего растения.

В то время разговор семи-восьми мужчин и десяти-двенадцати женщин являл собою сумму всех знаний. Господин де Калонн был способен производить вычисления с д’Аламбером, рассуждать с Дидро, смеяться с Вольтером и мечтать с Руссо. Наконец, он обладал достаточными познаниями, чтобы открыто смеяться над популярностью г-на Неккера.

Хорошенько понаблюдав со всех сторон за мудрым и глубокомысленным г-ном Неккером, отчет которого, казалось, просветил Францию, Калонн в конце концов сделал его автора смешным даже в глазах тех, кто больше всего ему верил; король и королева, которых это имя заставляло вздрагивать, не без трепета привыкли слушать, как издевается над ним изящный и остроумный государственный деятель, который в ответ на множество точных цифр говорил лишь: «Зачем доказывать, когда ничего нельзя доказать?»

Действительно, Неккер доказал только одно: невозможность управлять дальше финансами Франции. Господин де Калонн же принял их как слишком легкую для его плеч ношу, но с первых же минут, можно сказать, согнулся под ее тяжестью.

Чего хотел Неккер? Реформ. Но эти частичные реформы пугали все умы. Мало кто выиграл бы от них, да и те, что выиграл, получили бы очень немного; наоборот, большинство проиграли бы, и проиграли очень много. Когда Неккер хотел произвести справедливое распределение налогов, когда он намеревался нанести удар по землям дворянства и доходам духовенства, он насильственно намечал контуры некоей невозможной революции. Он дробил нацию и заранее ослаблял ее, когда нужно было сплотить все ее силы, чтобы привести ко всеобщему обновлению.

Эту цель Неккер объявил и уже одним этим сделал ее недостижимой. Разве говорить об искоренении злоупотреблений с теми, кто не желает эти злоупотребления исправлять, не значит навлечь на себя противодействие тех, кто в них заинтересован? Следует ли предупреждать неприятеля о часе, когда начнется штурм крепости?

Вот что понял Калонн, в данном случае более истинный друг нации, чем женевец Неккер, больший друг, скажем мы, в том, что касалось совершившихся фактов, ибо вместо того, чтобы предотвращать неизбежное зло, Калонн ускорял приход бедствия.

Его план был смелым, гигантским, надежным; речь шла о том, чтобы за два года довести короля и дворянство до банкротства, которое иначе они могли бы замедлить на десять лет. А когда банкротство произойдет, сказать: «Теперь, богатые, платите за бедных, ибо они голодны и пожрут тех, кто не станет их кормить».

Как мог король не понять сразу последствий этого плана, не понять самого плана? Как мог он, дрожавший от ярости при чтении отчета Неккера, не содрогнуться, разгадав своего министра? Почему он не сделал выбора между двумя системами и предпочел отдаться на волю судьбы? Вот единственный реальный счет, по которому Людовик XVI как политический деятель должен уплатить потомству. Здесь был налицо тот известный принцип, которому всегда противится любой, у кого нет достаточной власти, чтобы пресечь уже укоренившееся зло.

А чтобы стало понятно, почему у короля оказалась на глазах такая плотная повязка, почему королева, столь проницательная и столь определенная в своих суждениях, проявила ту же слепоту, что и ее супруг, в отношении действий министра, история (вернее было бы сказать, роман: именно здесь он желанный гость) снабдит нас некоторыми необходимыми подробностями.

Господин де Калонн вошел к королеве.

Он был красив, высокого роста, с благородными манерами; он умел смешить королев и доводить до слез своих любовниц. Уверенный, что Мария Антуанетта послала за ним по срочному делу, он явился с улыбкой на устах. Столько людей на его месте пришли бы с нахмуренным лицом, чтобы их согласие затем имело двойную цену! Королева тоже была очень любезна, усадила министра и сначала поговорила с ним о тысяче пустяков.

— Есть ли у нас деньги, милый господин де Калонн? — спросила она наконец.

— Деньги? — воскликнул г-н де Калонн. — Конечно, есть, ваше величество, они всегда у нас есть.

— Вот это чудесно, — сказала королева. — Я не знаю никого, кроме вас, кто давал бы такой ответ на просьбу о деньгах. Вы несравненный финансист.

— Какая сумма требуется вашему величеству? — спросил Калонн.

— Объясните мне сначала, прошу вас, что вы сделали, чтобы найти деньги там, где, как господин Неккер уверял нас, их нет?

— Господин Неккер говорил правду, ваше величество, в казне не было больше денег; и это настолько верно, что в день моего вступления в министерство, пятого ноября тысяча семьсот восемьдесят третьего года — такое не забывается, ваше величество, — осматривая государственную казну, я нашел только два мешка по тысяче двести ливров. Но ни на денье меньше.

Королева засмеялась.

— Итак? — сказала она.

— Итак, ваше величество, если бы господин Неккер, вместо того чтобы говорить: «Денег больше нет» — стал бы, подобно мне, делать займы, в сто миллионов в первый год и в сто двадцать миллионов во второй, если бы он мог быть уверен, как я, в возможности на третий год занять еще восемьдесят миллионов, то господин Неккер был бы настоящим финансистом. Всякий сумеет ответить: «В кассе денег больше нет». Но не всякий сумеет ответить: «Они в ней есть».

— Именно это я вам говорила; именно с этим я вас поздравляла, сударь. Но как же мы расплатимся? Вот в чем затруднение.

— О ваше величество, — ответил Калонн с улыбкой, глубокое и страшное значение которой не смог бы измерить никакой человеческий взгляд, — ручаюсь вам, что мы расплатимся.

— Полагаюсь в этом на вас, — сказала королева. — Но продолжим наш разговор о финансах. С вами эта наука кажется необыкновенно интересной. В руках других она — терновый куст, а в ваших — плодоносное дерево.

Калонн поклонился.

— Нет ли у вас каких-нибудь новых планов? — спросила королева. — Поделитесь ими со мной первой.

— У меня есть один план, ваше величество, благодаря которому французы положат себе в карман двадцать миллионов, а в ваши карманы… Прошу извинить меня, в казну его величества, он принесет семь или восемь миллионов.

— Эти миллионы будут и там и тут очень желанными. Но откуда они явятся?

— Вашему величеству известно, что золотая монета имеет неодинаковую ценность в европейских государствах?

— Да, я знаю это. В Испании, например, золото дороже, чем во Франции.

— Ваше величество совершенно правы, и говорить с вами о финансах одно удовольствие. В Испании последние пять-шесть лет марка золота ценится на восемнадцать унций дороже, чем во Франции. Вследствие этого те, что вывозят золото из Франции, наживают на каждой марке приблизительно стоимость четырнадцати унций серебра.

— Это немало, — заметила королева.

— Так что через год, — продолжал министр, — если бы финансисты знали то, что знаю я, у нас не осталось бы ни одного луидора.

— Но вы помешаете этому?

— Немедленно, ваше величество. Я повышу ценность золота до пятнадцати марок четырех унций, что составит прибыль на одну пятнадцатую. Ваше величество понимает, что в сундуках не останется ни одного луидора, когда станет известным, что на монетном дворе эта прибыль выдается предъявителям золотых монет. А мы переплавим все это золото, и в каждой марке, содержащей теперь тридцать луидоров, будет содержаться их тридцать два.

— Прибыль в настоящем, прибыль в будущем! — воскликнула королева. — Это чудесная идея, которая произведет фурор.

— Полагаю, ваше величество. И я очень счастлив, что она получила ваше полное одобрение.

— Имейте всегда подобные идеи, и я буду уверена, что вы оплатите все наши долги.

— Позвольте мне, ваше величество, — сказал министр, — вернуться к тому, чего вы желаете от меня.

— Можно ли было бы, сударь, сейчас получить…

— Какую сумму?

— О, может быть, слишком крупную.

Калонн улыбнулся, что придало королеве смелости.

— Пятьсот тысяч ливров, — сказала она.

— Ах, ваше величество! — воскликнул он. — Как вы напугали меня! Я думал, что дело идет о сумме действительно крупной.

— Так вы можете?

— Конечно.

— И так, чтобы король не…

— Ах, ваше величество, вот это невозможно. Все мои отчеты представляются ежемесячно на рассмотрение короля; но не было случая, чтобы он просматривал их, чем я и горжусь.

— Когда я могу рассчитывать на эту сумму?

— А к какому дню она нужна вашему величеству?

— Скажем, пятого числа будущего месяца.

— Ассигновки будут написаны второго числа, а третьего деньги будут у вас.

— Благодарю, господин де Калонн.

— Угодить вашему величеству — величайшее счастье для меня. Умоляю вас никогда не стесняться с моей кассой. Это будет только удовольствием для самолюбия вашего генерального контролера финансов.

Он встал и грациозно поклонился. Королева протянула ему руку для поцелуя.

— Еще одно слово, — сказала она.

— Я слушаю, ваше величество.

— Эти деньги возбуждают во мне угрызения совести.

— Угрызения совести… — повторил он.

— Да. Они нужны мне для удовлетворения моей прихоти.

— Тем лучше, тем лучше… В таком случае, по крайней мере, половина этой суммы составит чистую прибыль для нашей промышленности, торговли и увеселений.

— Действительно, это правда, — прошептала королева, — и ваш способ утешать меня очарователен, сударь.

— Слава Богу, ваше величество; не будем никогда иметь иных угрызений совести, кроме ваших, и мы попадем прямо в рай.

— Дело в том, господин де Калонн, что с моей стороны было бы слишком жестоко заставлять бедный народ расплачиваться за мои прихоти.

— Оставим сомнения, ваше величество, — ответил министр со зловещей улыбкой и делая особенное ударение на каждом слове, — клянусь вам, что заплатит за них не бедный народ.

— Почему? — с удивлением спросила королева.

— Потому что у бедного народа уже ничего нет, — невозмутимо ответил министр, — а там, где ничего нет, сам король теряет свои права.

Он поклонился и вышел.

XXXIV

ВЕРНУВШИЕСЯ ИЛЛЮЗИИ. УТРАЧЕННАЯ ТАЙНА

Едва г-н де Калонн успел пройти по галерее, чтобы вернуться к себе, как ноготь чьей-то руки торопливо заскребся в дверь будуара королевы.

Появилась Жанна.

— Ваше величество, — сказала она, — он здесь.

— Кардинал? — спросила королева, несколько удивленная словом «он», так много означающим в устах женщины.

Она не успела договорить. Жанна уже ввела г-на де Рогана и удалилась, незаметно пожав руку своему покровителю, которому теперь сама покровительствовала.

Принц остался в трех шагах от королевы и почтительно поклонился ей по всем требованиям этикета.

Королева, видя эту полную такта сдержанность, была тронута; она протянула руку кардиналу, который все еще не поднимал на нее глаза.

— Сударь, — сказала она, — мне сообщили о вашем поступке, который зачеркивает многие ваши провинности.

— Позвольте мне, — произнес принц, весь дрожа от непритворного волнения, — позвольте мне уверить вас, что мои провинности, о которых говорит ваше величество, покажутся значительно меньше после нескольких слов объяснения между вами и мной.

— Я вам не запрещаю оправдываться, — с достоинством ответила королева, — но все, что вы скажете, набросило бы тень на мою любовь и уважение к моей стране и семье. Вы можете оправдываться, только нанеся мне оскорбление, господин кардинал. Но не будем дотрагиваться до этого еще не совсем погасшего огня: он может обжечь пальцы вам или мне. Видеть вас в новом свете, услужливым, почтительным, преданным…

— … до самой смерти, — вставил кардинал.

— В добрый час. Однако, — сказала Мария Антуанетта с улыбкой, — пока дело идет не о смерти, а только о разорении. Вы мне преданы до того, что способны разориться, господин кардинал? Это красиво, даже весьма красиво. К счастью, я все устроила. Вы и останетесь в живых, и не будете разорены, если только не разоритесь, как рассказывают, по собственной воле.

— Ваше величество…

— Это ваше дело. Но все же по-дружески — так как мы теперь добрые друзья, — я дам вам совет: будьте бережливы — это пастырская добродетель. Король будет больше любить вас бережливым, чем расточительным.

— Я сделаюсь скупым, чтобы угодить вашему величеству.

— Король, — сказала с деликатным намеком королева, — не любит также и скупых.

— Я буду таким, как угодно вашему величеству, — прервал королеву кардинал с почти нескрываемой страстью.

— Так я говорила вам, — резко оборвала его королева, — что вы не разоритесь из-за меня. Вы поручились за меня, я благодарна вам за это, но я имею возможность расплатиться сама. Поэтому не беспокойтесь больше об этом деле, которое начиная с первого взноса будет касаться только меня одной.

— Чтобы совершенно покончить с этим делом, ваше величество, — сказал кардинал с низким поклоном, — мне остается только вручить вашему величеству ожерелье.

И с этими словами он достал из кармана футляр и подал его королеве.

Она даже не взглянула на ожерелье, что как раз ясно говорило о страстном желании поскорее полюбоваться им, и, вся дрожа от радости, положила футляр на шифоньерку у себя под рукой.

Кардинал попытался обратиться к ней с несколькими любезными фразами, которые были приняты очень милостиво, и затем вернулся к тому, что сказала королева насчет их примирения.

Но так как она дала себе слово не смотреть на бриллианты в присутствии кардинала и вместе с тем горела желанием их увидеть, то слушала его уже рассеянно. Так же рассеянно она протянула ему руку, которую он с нескрываемым восторгом поцеловал. Затем он откланялся, опасаясь стеснить ее своим присутствием, и это ее крайне обрадовало. Обычный друг никогда не стесняет; тот, к кому равнодушны, стесняет еще меньше.

Так прошла эта встреча, от которой затянулись все сердечные раны кардинала. Он вышел от королевы воодушевленный, опьяненный надеждой и готовый засвидетельствовать г-же де Ламотт безграничную признательность за переговоры, которые она столь счастливо привела к благополучному окончанию.

Жанна ожидала кардинала в его карете, в ста шагах перед заставой; там она приняла пылкие заверения в дружбе.

— Ну, — сказала она после первого взрыва благодарности, — кем вы будете: Ришелье или Мазарини? Что посулила вам австрийская губа: удовлетворение вашего честолюбия или нежного чувства? Во что вы бросаетесь — в политику или любовную интригу?

— Не смейтесь, милая графиня, — сказал принц. — Я схожу с ума от счастья.

— Уже!

— Помогите мне, и через три недели министерство будет в моих руках.

— Проклятье! Через три? Как это долго! Срок первой уплаты через две недели.

— О! Удачи не приходят поодиночке. У королевы есть деньги, она заплатит сама. У меня останется только заслуга моего намерения. Это слишком мало, графиня, клянусь честью, слишком мало. Бог мне свидетель, что я охотно бы заплатил за это примирение пятьсот тысяч ливров!

— Будьте спокойны, — прервала его с улыбкой графиня, — у вас будет и эта заслуга помимо прочих. Вы очень хотели бы этого?

— Сознаюсь, что предпочел бы заплатить; королева, став моей должницей…

— Монсеньер, я предчувствую, что вы насладитесь этим удовольствием. Вы готовы к уплате?

— Я велел продать мои последние земли и заложил мои доходы и бенефиции на будущий год.

— Значит, у вас есть пятьсот тысяч ливров?

— Да; но после этого взноса я уже не буду знать, что делать.

— После этого взноса, — воскликнула Жанна, — мы можем быть спокойны целых три месяца! А за это время столько событий может произойти, великий Боже!

— Правда, но король велел передать мне, чтобы я больше не делал долгов.

— За два месяца пребывания во главе министерства вы внесете порядок в ваши дела.

— О, графиня…

— Не возмущайтесь. Если вы этого не сделаете, то вместо вас это сделают ваши кузены.

— Вы всегда правы. Куда вы едете?

— Обратно к королеве, чтобы узнать, какое впечатление вы произвели на нее.

— Прекрасно. Я возвращаюсь в Париж.

— Зачем? Вы могли бы продолжить игру сегодня вечером. Это было бы прекрасной тактикой; не покидайте поле сражения.

— К несчастью, у меня назначено свидание; я узнал о нем сегодня утром, перед тем как выехать из дому.

— Свидание?

— И довольно серьезное, если судить по содержанию переданной мне записки. Прочтите…

— Мужской почерк! — сказала графиня. И прочла:

«Монсеньер, некто желает поговорить с Вами относительно получения крупной суммы. Это лицо явится сегодня вечером к Вам в Париж и надеется на честь быть принятым».

— Анонимная записка… Какой-нибудь попрошайка.

— Нет, графиня, никто не отважится так легкомысленно на опасность быть избитым моей прислугой за сыгранную со мной шутку.

— Вы думаете?

— Не знаю почему, но мне кажется, что я знаю этот почерк.

— В таком случае поезжайте, монсеньер. Ведь в разговоре с людьми, обещающими денег, нет большого риска. Самое худшее, что может случиться, это то, что они не заплатят их. Прощайте, монсеньер.

— Счастлив буду снова увидеть вас, графиня.

— Кстати, монсеньер, еще о двух вещах.

— Каких же?

— Если вдруг он явится, чтобы неожиданно вернуть вам крупную сумму?..

— То что же, графиня?

— … что-нибудь потерянное; находку, клад…

— Понимаю, плутовка, вы хотите сказать — пополам?

— Честное слово, монсеньер!..

— Вы приносите мне счастье, графиня. Почему бы мне не рассчитаться с вами за это? Так я и сделаю. Теперь вторая просьба.

— Вот она. Не растратьте эти пятьсот тысяч ливров.

— Этого не бойтесь.

Они расстались. Кардинал, полный неземного блаженства, вернулся в Париж.

В самом деле, два часа назад жизнь повернулась к нему другой стороной. Если он был всего лишь влюблен, то королева только что дала ему больше, чем он смел надеяться; если он был честолюбив, то она обнадежила его еще больше.

Король, умело направляемый своей женой, становился орудием карьеры, которую отныне ничто не смогло бы остановить. Принц Луи чувствовал, что он полон идей; у него был талант к политике, каким не обладал ни один из его соперников; он понимал, как улучшить положение дел; он хотел воссоединить духовенство и народ, чтобы образовать прочное большинство, которое будет править долго с помощью силы и закона.

Поставить во главе этого реформаторского движения королеву, которую он обожал, и превратить постоянно растущую неприязнь к ней в не имеющую равных популярность — такова была мечта прелата, и одно-единственное ласковое слово королевы Марии Антуанетты могло сделать эту мечту реальностью.

Итак, ветреник отказывался от своих легких побед, светский человек делался философом, любитель праздности становился неутомимым тружеником. Сильным характерам нетрудно сменить бледность развратника на усталость труженика. Господин де Роган мог многого достичь, увлекаемый горячей упряжкой коней, которых именуют любовью и честолюбием.

Вернувшись в Париж, он почувствовал себя в рабочем настроении, сразу сжег целую шкатулку любовных записочек, позвал управляющего, отдал соответствующие его новым намерениям распоряжения и велел секретарю очинить перья, чтобы приступить к составлению памятной записки об английской политике, которую превосходно понимал. Проработав над этим около часа, он начал уже понемногу приходить в себя, когда раздавшийся в кабинете звонок известил его о каком-то важном посетителе.

Вошел слуга.

— Кто там? — спросил прелат.

— Лицо, писавшее сегодня утром монсеньеру.

— Без подписи?

— Да, монсеньер.

— Но у этого лица есть же имя. Спросите его.

Слуга через минуту вернулся.

— Господин граф де Калиостро.

Принц вздрогнул.

— Пусть войдет.

Граф вошел; дверь за ним закрылась.

— Боже великий! — воскликнул кардинал. — Кого я вижу!

— Не правда ли, монсеньер, — с улыбкой сказал Калиостро, — я нисколько не изменился?

— Возможно ли? — пробормотал г-н де Роган. — Джузеппе Бальзамо жив; он, которого считали погибшим при том пожаре?! Джузеппе Бальзамо…

— Граф де Феникс, живой, да, монсеньер, и живой больше, чем когда-либо.

— Но, сударь, под каким именем вы явились ко мне? И почему вы не сохранили старое?

— Именно потому, монсеньер, что оно старое и вызывает — прежде всего во мне, да и в других тоже — много печальных и неприятных воспоминаний. Взять хотя бы вас, монсеньер: ведь вы отказались бы принять Джузеппе Бальзамо?

— Я! Нет, сударь, нет!

Кардинал, еще не придя в себя от изумления, забыл даже предложить Калиостро сесть.

— Значит, — продолжал гость, — у вашего высокопреосвященства память лучше и честности больше, чем у всех других людей вместе взятых.

— Сударь, вы мне когда-то оказали такую услугу…

— Не правда ли, монсеньер, — прервал его Бальзамо, — что я не постарел и по-прежнему представляю прекрасный пример действия моего эликсира жизни?

— Признаю это, сударь; но вы стоите выше всего человечества, щедро наделяя всех золотом и здоровьем.

— Здоровьем — пожалуй, да, монсеньер, — но золотом… нет, о нет!..

— Вы больше не делаете золота?

— Нет, монсеньер.

— Но почему же?

— Потому что я потерял последнюю частичку одного необходимого ингредиента, данного мне моим учителем, мудрым Альтотасом, после его отъезда из Египта. Это единственный рецепт, который не принадлежал мне.

— Он оставил его при себе?

— Нет… то есть да, он оставил его при себе или унес в могилу, как вам будет угодно.

— Он умер?

— Я лишился его.

— Но почему же вы не продлили жизнь этому человеку, необходимому хранителю необходимого рецепта, между тем как себе самому сохранили жизнь и молодость в течение многих веков, как вы мне говорили?

— Потому что я могу все в борьбе с болезнью или раной, но я бессилен против несчастных случаев, отнимающих жизнь прежде, чем меня позовут.

— Так, значит, дни Альтотаса оборвал несчастный случай?

— Вы должны были слышать об этом, если знали о моей смерти.

— Тот пожар на улице Сен-Клод, пожар, в котором вы исчезли…

— … погубил одного Альтотаса; вернее, мудрец, устав от жизни, пожелал умереть.

— Это странно.

— Нет, это естественно. Я и сам сто раз подумывал так же прекратить свою жизнь.

— Да, но вы, однако, продолжаете жить.

— Потому что я выбрал для себя молодой возраст, когда прекрасное здоровье, страсти и физические наслаждения мне еще доставляют некоторое развлечение. Альтотас же, напротив, выбрал себе старческий возраст.

— Он должен был последовать вашему примеру.

— Нет, это был глубокий, высший ум; из всего земного ему нужно было лишь одно знание. А эта молодость с властно бурлящей кровью, эти страсти, эти наслаждения отвлекали бы его от постоянного созерцания. Важно, монсеньер, всегда быть свободным от лихорадки в крови; чтобы хорошо мыслить, надо уметь погружать себя в ничем не возмущаемую сонливость.

Старик размышляет лучше, чем молодой человек; поэтому, когда стариком овладевает тоска, лекарства уже не существует. Альтотас умер жертвой своей преданности науке. А я живу как светский человек, трачу впустую свое время и решительно ничего не делаю. Я растение… не смею сказать цветок: не живу, а дышу.

— О! — прошептал кардинал. — С воскресшим человеком возрождается все мое изумление. Вы возвращаете меня, сударь, в то время, когда магия ваших слов, сверхъестественность ваших поступков удваивали все мои способности, возвышали в моих глазах ценность человека. Вы напомнили мне о двух мечтах моей молодости. Ведь, знаете, прошло десять лет с тех пор, как вы явились передо мной.

— Знаю, мы оба постарели, подумайте сами. Монсеньер, я уже не мудрец, а только ученый. Вы не красивый молодой человек, а красивый принц. Помните ли вы, монсеньер, тот день, когда в моем кабинете, который теперь обновлен благодаря обоям, я обещал вам любовь одной женщины, на белокурые волосы которой смотрела моя ясновидящая?

Кардинал сначала побледнел, потом внезапно покраснел. Его сердце замерло сначала от ужаса, потом от радости.

— Помню, — сказал он, — но смутно…

— Ну, — с улыбкой произнес Калиостро, — посмотрим, могу ли я еще сойти за волшебника. Подождите, дайте мне сосредоточиться на этой мысли.

Он задумался.

— Это белокурое дитя, предмет ваших любовных мечтаний, — сказал он наконец, — где она? Что она делает? А, действительно, я вижу ее, да… И вы сами видели ее сегодня. Даже больше: вы только что приехали от нее.

Кардинал положил холодную как лед руку к сильно бьющемуся сердцу.

— Сударь, — произнес он так тихо, что Калиостро едва мог расслышать его слова, — умоляю вас…

— Не угодно ли вам, чтобы мы переменили разговор? — любезно продолжил чародей. — О, я полностью к вашим услугам, монсеньер. Располагайте мной, прошу вас.

И он уселся в довольно небрежной позе на софу, куда кардинал забыл пригласить его сесть в начале этого интересного разговора.

Часть третья

I

ДОЛЖНИК И КРЕДИТОР

Кардинал смотрел на действия своего гостя в каком-то оцепенении.

— Итак, — сказал тот, — раз мы восстановили знакомство, монсеньер, то начнем разговор, если вам угодно.

— Хорошо, — ответил прелат, приходя понемногу в себя, — хорошо, поговорим о возврате долга, о котором… на который…

— На который я указывал в моем письме, не правда ли? Вашему высокопреосвященству, конечно, угодно поскорее узнать…

— О да… Ведь это только был предлог, не правда ли? По крайней мере, я так предполагаю.

— Нет, монсеньер, нисколько… Это факт, самый серьезный факт, могу вас уверить. Об этом погашении долга, конечно, стоит позаботиться, так как речь идет о пятистах тысячах ливров. А пятьсот тысяч ливров — это сумма.

— Та сумма, которую вы мне любезно одолжили! — воскликнул кардинал, слегка бледнея.

— Да, монсеньер, которую я вам одолжил, — сказал Бальзамо. — Мне приятно видеть, что у такого высокопоставленного лица, как вы, такая хорошая память.

Это был удар; кардинал почувствовал, что лицо его покрывается холодным потом.

— Был момент, когда я думал, — сказал он, пытаясь улыбнуться, — что Джузеппе Бальзамо, наделенный сверхъестественными качествами, унес с собой в могилу мое обязательство, подобно тому, как он бросил в огонь мою расписку.

— Монсеньер, — возразил с достоинством граф, — жизнь Джузеппе Бальзамо нельзя уничтожить, так же как и эту бумажку, которую вы считали погибшей. Смерть бессильна против жизненного эликсира, так же как и огонь бессилен против асбеста.

— Я не понимаю, — сказал кардинал, у которого потемнело в глазах.

— Вы сейчас поймете, монсеньер, я в этом уверен, — ответил Калиостро.

— Каким образом?

— Признав свою подпись.

Он подал кардиналу сложенную бумагу, и тот, еще не раскрыв ее, воскликнул:

— Моя расписка!

— Да, монсеньер, ваша расписка, — подтвердил Калиостро с легкой улыбкой, смягченной бесстрастным поклоном.

— Но вы же ее сожгли, сударь! Я сам видел огонь.

— Я бросил бумажку в огонь, это правда, — сказал граф, — но, как я уже вам говорил, монсеньер, случаю угодно было, чтобы вы написали ее на тонком кусочке асбеста, а не на обыкновенной бумаге. Таким образом, я нашел вашу расписку среди прогоревших углей.

— Сударь, — с некоторой надменностью ответил кардинал, считавший предъявление расписки доказательством недоверия, — поверьте, что я не отрекся бы от своего долга и без этой бумажки, так же как не отрекаюсь сейчас, когда она предъявлена; так что вы были не правы, обманывая меня.

— Обманывать вас, монсеньер? Клянусь вам, что у меня ни на минуту не было такого намерения.

Кардинал покачал головой.

— Вы хотели меня уверить, сударь, что обязательство уничтожено.

— Чтобы вы могли спокойно и счастливо наслаждаться пятьюстами тысячами ливров, — возразил в свою очередь Бальзамо, слегка пожимая плечами.

— Но в конце концов, сударь, — продолжал кардинал, — почему вы целых десять лет оставляли эту сумму невостребованной?

— Я знал, монсеньер, кому я ее вручил. Различные обстоятельства, игра, воры последовательно лишили меня всего моего состояния. Но, зная, что эти деньги в верных руках, я терпел и ждал до последней минуты.

— И эта последняя минута наступила?

— Увы, да, монсеньер.

— Так что вы больше не можете терпеть и ждать?

— Действительно, это для меня невозможно, — ответил Калиостро.

— И вы от меня требуете возвращения ваших денег?

— Да, монсеньер.

— Сегодня же?

— Если вам будет угодно.

Кардинал молчал, охваченный дрожью отчаяния. Потом изменившимся голосом он сказал:

— Господин граф, несчастные земные владыки не могут внезапно создавать капиталы с той же быстротой, как вы, волшебники, повелевающие духами мрака и света.

— О монсеньер, — сказал Калиостро, — поверьте, я бы не требовал эту сумму, если бы не знал заранее, что она у вас есть.

— У меня есть пятьсот тысяч ливров? У меня?! — воскликнул кардинал.

— Тридцать тысяч ливров золотом, десять тысяч серебром, остальное — бонами казначейства.

Кардинал побледнел.

— И они находятся здесь, в этом шкафу работы Буля, — продолжал Калиостро.

— О сударь! Вы и это знаете?

— Да, монсеньер, я знаю также, ценой каких жертв удалось вам добыть эту сумму. Я слышал, что она обошлась вам вдвое дороже своей стоимости.

— О, это совершенная правда!

— Но…

— Но?.. — воскликнул несчастный принц.

— Но я, монсеньер, — продолжал Калиостро, — в продолжение десяти лет двадцать раз подвергался опасности умереть от голода и от затруднительных обстоятельств, имея документ стоимостью в полмиллиона. И все же я ждал, чтобы вас не беспокоить. Поэтому я думаю, что мы более или менее расквитались.

— Расквитались, сударь! — воскликнул кардинал. — О, не говорите этого! Ведь за вами остается преимущество в том, что вы столь великодушно одолжили мне такую значительную сумму. Расквитались?! О нет, нет! Я и теперь, и вечно буду чувствовать себя вашим должником. Я только спрашиваю, господин граф, почему вы молчали десять лет, когда могли потребовать у меня эту сумму? Ведь в течение этих десяти лет у меня двадцать раз была возможность отдать вам эти деньги без всякого затруднения для себя.

— А в настоящую минуту? — спросил Калиостро.

— О, в настоящую минуту, я вовсе не скрываю, — воскликнул кардинал, — эта уплата, которой вы требуете… Ведь вы ее требуете, не правда ли?

— К сожалению, монсеньер!

— Она меня ужасно затрудняет.

Калиостро легким движением головы и плеч как бы хотел сказать: «Что делать, монсеньер, это так и по-другому быть не может!»

— Но вам, угадывающему все, — убеждал принц, — вам, кто умеет читать в глубине сердец и даже в глубине шкафов — что иногда еще хуже, — вам, вероятно, не нужно объяснять, почему мне так необходимы эти деньги, для какого таинственного и священного употребления я их предназначаю?

— Вы ошибаетесь, монсеньер, — возразил Калиостро ледяным тоном, — нет, я об этом даже не догадываюсь. Мои собственные тайны принесли мне достаточно огорчений, разочарований и невзгод, чтобы я стал заниматься еще и чужими тайнами, если только они меня не интересуют. Меня интересовало, есть ли у вас деньги или нет, поскольку я собирался потребовать с вас некую сумму. Но когда я узнал, что эти деньги у вас есть, мне было уже незачем знать, на что вы их предназначали. К тому же, монсеньер, если бы я сейчас узнал причину вашего затруднения, она могла бы показаться мне весьма серьезной и настолько достойной уважения, что я проявил бы слабость, согласившись еще подождать, а это в данных обстоятельствах, повторяю вам, причинило бы мне огромный ущерб. Так что я предпочитаю не знать.

— О сударь! — воскликнул кардинал, в котором последние слова графа пробудили гордость и обидчивость. — Не думайте, по крайней мере, что я хочу разжалобить вас своими личными затруднениями. У вас свои интересы; они представлены и гарантированы этим документом. Он подписан моей рукой, и этого достаточно. Вы получите свои пятьсот тысяч ливров.

Калиостро поклонился.

— Я хорошо знаю, — продолжал кардинал, страдая в душе от необходимости потерять в одну минуту деньги, собранные с таким трудом, — я знаю, сударь, что бумага эта — только признание долга, но не определяет срок платежа.

— Ваше высокопреосвященство соблаговолит извинить меня, — возразил граф, — но я ссылаюсь на буквальный текст расписки. А там написано:

«Удостоверяю, что получил от господина Джузеппе Бальзамо сумму в пятьсот тысяч ливров, которую обязуюсь выплатить по первому его требованию».

Подписано: Луи де Роган».

Кардинал вздрогнул всем телом; он забыл не только о долге, но и том, в каких выражениях этот долг был признан.

— Вы видите, монсеньер, — продолжал Бальзамо, — что я не требую чего-либо невозможного. Если вы не можете — другое дело. Но вот о чем я сожалею: ваше высокопреосвященство, кажется, изволили забыть, что эту сумму Джузеппе Бальзамо дал добровольно в крайнюю минуту, и кому же? Господину де Рогану, которого совсем не знал. Мне кажется, что это поступок, который достоин настоящего вельможи и которому господин де Роган, вельможа во всех отношениях, мог бы последовать, возвратив эту сумму. Но вы решили, что должно быть иначе. Не будем об этом больше говорить. Я беру обратно расписку. Прощайте, монсеньер.

Калиостро с холодным видом сложил бумагу, намереваясь положить ее в карман.

Кардинал остановил его.

— Господин граф, — сказал он, — никто из Роганов не допустит, чтобы кто бы то ни было на свете давал ему уроки великодушия. Притом здесь это был бы просто-напросто урок честности. Позвольте мне расписку, сударь, прошу вас, и я вам уплачу.

Теперь Калиостро, казалось, в свою очередь был в нерешительности. И действительно, бледное лицо, опухшие веки, дрожащая рука кардинала как будто возбудили в нем живое участие.

Кардинал, при всей своей гордости, обратил внимание на этот добрый порыв Калиостро. Была минута, когда он надеялся на благоприятный исход дела.

Но вдруг взгляд графа принял жесткое выражение. Какое-то облако затуманило его чело, и он протянул кардиналу расписку.

Господин де Роган, пораженный в самое сердце, не промедлил ни минуты. Он направился к шкафу, на который указал Калиостро, и взял оттуда пачку билетов ренты лесного ведомства. Потом он указал пальцем на несколько мешков, наполненных серебром, и выдвинул ящик с золотом.

— Господин граф, — сказал он, — вот ваши пятьсот тысяч ливров. Но я теперь должен вам еще двести пятьдесят тысяч ливров процентов, если вы не настаиваете на получении сложных процентов, которые составили бы еще более значительную сумму. Я велю моему управляющему сделать расчеты и представлю вам обеспечение этого платежа. Прошу вас только, дайте мне время.

— Монсеньер, — ответил Калиостро, — я одолжил пятьсот тысяч ливров господину де Рогану; господин де Роган должен мне пятьсот тысяч ливров и ничего больше. Если бы я желал иметь проценты, я бы оговорил это в расписке. Как доверенное лицо или наследник Джузеппе Бальзамо, если вам угодно (ибо Джузеппе Бальзамо действительно умер), я должен получить только сумму, обозначенную в расписке; вы мне ее платите, я получаю и благодарю вас. Примите свидетельство моего глубокого почтения. Итак, теперь я беру только ценные бумаги, монсеньер; но ввиду того, что мне настоятельно необходима вся сумма сегодня же, я пришлю за золотом и серебром, которое прошу держать наготове.

С этими словами, на которые кардинал не нашелся что ответить, Калиостро положил пачку ценных бумаг в карман и, почтительно поклонившись кардиналу, в руках у которого оставалась расписка, вышел.

— Несчастье пало на меня одного, — вздохнул г-н де Роган после ухода Калиостро, — потому что королева в состоянии уплатить; уж к ней-то, по крайней мере, не явится нежданный Джузеппе Бальзамо требовать старый долг в пятьсот тысяч ливров.

II

ДОМАШНИЕ РАСЧЕТЫ

Это было за два дня до первого платежа, назначенного королевой. Господин де Калонн до сих пор еще не сдержал своих обещаний: его смета не была еще подписана королем.

Дело в том, что министр был очень занят. Он несколько позабыл о королеве. Она же со своей стороны считала, что напоминать о себе контролеру финансов было бы ниже ее достоинства. Получив его обещание, она ждала.

Однако она начинала беспокоиться, осведомляться, искать способы поговорить с г-ном де Калонном, не компрометируя себя, когда вдруг получила записку от министра.

«Сегодня вечером, — писал он, — дело, которое Вашему величеству было угодно поручить мне, будет подписано в совете и деньги будут у королевы завтра утром».

Вся веселость вернулась к Марии Антуанетте. Она не думала более ни о чем, даже о трудном завтрашнем дне.

Видно было даже, что в своих прогулках она выбирает самые уединенные аллеи, как бы для того, чтобы оградить свои мысли от соприкосновения со всем материальным и светским.

Она еще прогуливалась с г-жой де Ламбаль и присоединившимся к ним графом д’Артуа, в то время как король, пообедав, отправился в совет.

Он был не в духе. Из России пришли дурные вести. В Лионском заливе погибло судно. Некоторые провинции отказывались платить налоги. Великолепная карта полушарий, которую он собственноручно отполировал и покрыл лаком, треснула от жары, и Европа оказалась разрезанной на две части под тридцатым градусом широты и пятьдесят пятым долготы. Его величество гневался на весь мир, даже на г-на де Калонна.

А тот, с улыбкой на устах, тщетно протягивал ему свой великолепный надушенный портфель. Молча и мрачно король начал набрасывать на листе белой бумаги беспорядочные штрихи. На барометре его настроения это обозначало: «Буря». Если же он рисовал человечков и лошадок, то это означало: «Ясная погода».

Дело в том, что манией короля было рисовать во время заседаний совета. Людовик XVI не любил смотреть в лицо людям: он был застенчив. Перо в руках придавало ему уверенность и важную осанку. В то время как он занимался таким образом, оратор мог развивать свои положения; король, украдкой поднимая на него глаза, понемногу черпал что-то из своих взглядов — ровно настолько, чтобы, оценивая мысль, не забыть человека, который ее высказал.

Если он говорил сам — а говорил он хорошо, — то рисунок спасал его речь от всякой манерности. Ему не приходилось прибегать к жестикуляции. Он мог, когда ему вздумается, прервать речь или увлечься ею. Штрих на бумаге заменял при необходимости словесные узоры.

Итак, король взял, по обыкновению, перо, а министры начали чтение проектов и дипломатических нот.

Король не издал ни одного звука при чтении иностранной корреспонденции, как бы ничего не понимая в этих делах.

Но когда стали читать подробную месячную смету расходов, он поднял голову.

Господин де Калонн начал читать памятную записку касательно займа, предполагавшегося на будущий год. Король принялся с яростью за свои штрихи.

— Вечно занимаем, — сказал он, — не зная, как отдадим, а ведь это задача, господин де Калонн.

— Ваше величество, заем — это способ отвести воду от источника: в одном месте она исчезнет, а в другом станет обильнее. Я скажу больше — она пополнится подземными ключами… И прежде всего, вместо того чтобы говорить, как мы заплатим, надо бы сказать, каким образом и под какое обеспечение мы будем занимать. Ведь задача, о которой упоминало ваше величество, не в том, чем заплатить, а в том, найдем ли мы кредиторов.

Король довел штриховку до непроницаемой черноты, но не прибавил ни слова: его лицо было вполне красноречиво.

Господин де Калонн изложил свой план при одобрении коллег, и король подписал проект, хотя и со вздохом.

— А теперь, раз мы имеем деньги, — смеясь сказал Калонн, — будем их и расходовать.

Король с гримасой посмотрел на министра, и штриховка превратилась в громадное чернильное пятно. Господин де Калонн передал ему смету расходов на пенсии, награды, поощрения, подарки и жалованье.

Проект был не длинный, но хорошо разработанный. Король перевернул страницы и посмотрел общую сумму.

— Миллион сто тысяч ливров на такие пустяки! Как же это может быть?

И он положил перо.

— Прочтите, ваше величество, до конца и соблаговолите заметить, что из миллиона ста тысяч ливров по одной только статье требуется пятьсот тысяч.

— Какая же это статья, господин генеральный контролер?

— Аванс ее величеству королеве, ваше величество.

— Королеве!.. — воскликнул Людовик XVI. — Пятьсот тысяч ливров королеве! О сударь, это невозможно!

— Прошу извинения, ваше величество, но цифра точная.

— Пятьсот тысяч ливров королеве! — повторил король. — Здесь какое-то недоразумение. На прошлой неделе… нет, две недели тому назад я приказал выплатить ее величеству содержание за три месяца.

— Ваше величество, королева нуждалась в деньгах. Все знают, как ее величество их расходует, и ничего нет необычайного…

— Нет, нет! — воскликнул король, в котором пробудилось желание заставить говорить о своей бережливости и в то же время снискать королеве аплодисменты, когда она поедет в Оперу. — Королева не хочет такой суммы, господин де Калонн! Королева сама мне говорила, что корабль предпочтительнее драгоценных украшений. Королева считает, что если Франция берет займы, чтобы прокормить своих бедных, то мы, богатые, должны помогать Франции. Итак, если королева нуждается в этой сумме, то тем больше будет ее заслуга, если она согласится подождать, и я вам ручаюсь, что она будет ждать.

Министры дружно зааплодировали этому патриотическому порыву короля, которого сам божественный Гораций не назвал бы в эту минуту Uxorius[13].

Лишь г-н де Калонн, знавший о затруднительном положении королевы, настаивал на выплате денег.

— Поистине, — сказал король, — вы проявляете большое участие к нам, чем мы сами. Успокойтесь, господин де Калонн!

— Королева упрекнет меня, ваше величество, в том, что я недостаточно ревностно ей служу.

— Я буду вашим защитником перед ней.

— Королева, ваше величество, просит только тогда, когда является крайняя необходимость.

— Если королева имеет необходимость, то, я надеюсь, она не так настоятельна, как нужда бедных. И ее величество первая с этим согласится.

— Ваше величество!..

— С вопросом покончено, — сказал решительно король. Он вновь взял перо и принялся за свои штрихи.

— Вы вычеркиваете это ассигнование, ваше величество? — проговорил в смущении г-н де Калонн.

— Вычеркиваю, — произнес величественно Людовик XVI. — И как бы слышу отсюда великодушный голос королевы, выражающий признательность за то, что я так хорошо понял ее сердце.

Господин де Калонн прикусил губу; Людовик, довольный этим героическим самопожертвованием, подписал все остальное со слепым доверием.

Затем он нарисовал великолепную зебру, окружив ее нолями, и повторил:

— Сегодня вечером я выиграл пятьсот тысяч ливров. Хороший день для короля, Калонн. Вы отнесете эту добрую весть королеве. Вы тогда сами увидите, вы увидите!

— Ах, Боже мой, ваше величество! — тихо проговорил министр. — Я был бы в отчаянии, если бы лишил вас удовольствия передать это сообщение. Каждому по заслугам.

— Хорошо, ответил король, — закроем наше заседание. Мы потрудились хорошо. На сегодня довольно. А вот и королева возвращается. Пойдемте ей навстречу, Калонн.

— Прошу прощения у вашего величества, но мне надо подписать бумаги.

И он со всей возможной поспешностью исчез в коридоре.

Король с сияющим лицом храбро шел навстречу Марии Антуанетте. Она напевала что-то в вестибюле, опираясь на руку графа д’Артуа.

— Мадам, — сказал король, — вы довольны своей прогулкой, не правда ли?

— Я в восторге, государь! А вы хорошо поработали?

— Судите сами: я выиграл вам пятьсот тысяч ливров.

«Калонн сдержал слово», — подумала королева.

— Представьте себе, — продолжал Людовик XVI, — Калонн требовал для вас кредита на полмиллиона.

— О! — воскликнула с улыбкой Мария Антуанетта.

— А я… я его вычеркнул! И вот пятьсот тысяч ливров, выигранных одним взмахом пера.

— Как вычеркнули? — проговорила, бледнея, королева.

— Бесповоротно! И этим я оказал вам большую услугу. Прощайте, мадам, прощайте.

— Государь, государь!

— Я страшно голоден. Я иду к себе. Не правда ли, я вполне заработал свой ужин?

— Государь, выслушайте меня!

Но Людовик XVI подпрыгнул на месте и убежал, сияя от своей шутки и оставив королеву ошеломленной, онемевшей и растерянной.

— Брат мой, пошлите за Калонном, — проговорила она наконец графу д’Артуа. — Это какая-то злая проделка.

В эту минуту королеве подали записку от министра:

«Вашему величеству уже известно, что король отказал в ассигновке. Это непостижимо, Ваше величество; я покинул совет больной и подавленный горем».

— Прочитайте, — сказала она, передавая записку графу д’Артуа.

— И еще находятся люди, утверждающие, что мы расхищаем финансы, сестра моя! — воскликнул принц. — Вот так поступок…

— Поступок супруга, — тихо проговорила королева.

— Примите выражение моего соболезнования, дорогая сестра. Это послужит мне предостережением. Ведь и я намеревался просить завтра.

— Пусть пошлют за госпожой де Ламотт, — сказала королева после долгого размышления, обращаясь к г-же де Мизери. — Где бы она ни была, и немедленно.

III

МАРИЯ АНТУАНЕТТА — КОРОЛЕВА, ЖАННА ДЕ ЛAMОТТ — ЖЕНЩИНА

Курьер, отправленный в Париж за г-жой де Ламотт, нашел графиню — или, вернее, не нашел ее — у кардинала де Рогана. Жанна поехала к его высокопреосвященству. Она там обедала, потом ужинала, беседуя о злосчастном платеже, в то время, когда курьер спросил, нет ли графини у г-на де Рогана.

Швейцар, будучи человеком ловким, ответил, что его высокопреосвященство отсутствует и что г-жи де Ламотт в особняке нет, но сообщить ей о поручении королевы будет чрезвычайно просто, так как графиня, вероятно, пожалует сегодня вечером.

— Пусть она едет как можно скорее в Версаль, — сказал курьер.

Он отбыл, чтобы распространить то же сообщение во всех предполагаемых местах пребывания кочующей графини.

Как только посланный удалился, швейцар тут же исполнил поручение. Он послал свою жену предупредить г-жу де Ламотт, которая сидела у г-на де Рогана, где оба союзника на досуге философствовали по поводу превратностей, случающихся с большими деньгами.

Графиня с первых же слов поняла, что нужно ехать немедленно. Она попросила у кардинала пару хороших лошадей, он сам усадил ее в берлину без гербов; и пока он пытался обдумать это известие, графиня мчалась так быстро, что за час добралась до дворца.

Ее ждали и без задержки провели к Марии Антуанетте.

Королева сидела в своих покоях. Все приготовления для отхода ко сну были закончены, и ни одной женщины не было около нее, кроме г-жи де Мизери, которая сидела за книгой в маленьком будуаре.

Мария Антуанетта вышивала или делала вид, что вышивает, беспокойно ловя малейший звук извне, когда Жанна возникла на пороге.

— А, — воскликнула королева, — вот и вы! Тем лучше! Есть новость, графиня.

— Хорошая новость, ваше величество?

— Судите сами. Король отказал в пятистах тысячах ливров.

— Господину де Калонну?

— Всем. Король не хочет больше выдавать мне денег. Такие вещи случаются только со мной.

— Боже мой! — прошептала графиня.

— Это невероятно, не правда ли, графиня? Отказать, вычеркнуть уже сделанное представление! Ну, не будем больше говорить о том, чего уже не воротишь. Возвращайтесь как можно скорее в Париж.

— Хорошо, ваше величество.

— И скажите кардиналу, который с такой преданностью готов был доставить мне удовольствие, что я принимаю от него пятьсот тысяч ливров сроком до следующей ассигновки за три месяца. Это эгоистично с моей стороны, графиня, но так нужно… Я злоупотребляю его преданностью.

— Ах, ваше величество, — прошептала Жанна, — мы погибли: у кардинала нет больше денег.

Королева вскочила как от удара или оскорбления.

— Нет… денег!.. — пробормотала она.

— Ваше величество, господин де Роган получил вексель, о котором перестал уже думать. Это был долг чести, и он заплатил.

— Пятьсот тысяч ливров?

— Да, ваше величество.

— Но…

— Это последние его деньги. У него нет больше никаких источников.

Королева застыла, оглушенная несчастьем.

— Ведь я не сплю, не правда ли? — сказала она наконец. — Ведь это на меня обрушились все эти разочарования? Откуда вы знаете, графиня, что у кардинала нет больше денег?

— Он мне рассказывал об этом несчастье полтора часа назад. Оно тем более непоправимо, что эти пятьсот тысяч ливров были остатками его состояния.

Королева опустила голову на руки.

— Надо решиться, — сказала она.

«Как-то теперь поступит королева?» — подумала Жанна.

— Видите, графиня, это страшный урок. Это наказание за то, что я втайне от короля совершила сомнительный по своему значению поступок ради столь же сомнительного тщеславия или жалкого кокетства. У меня ведь, согласитесь, не было никакой необходимости в этом ожерелье.

— Это правда, ваше величество, но королева считается только со своими потребностями и склонностями.

— А я хочу прежде всего считаться со своим спокойствием, со счастьем моего семейного очага. Достаточно этой первой неудачи, чтобы понять, скольким неприятностям я себя подвергла и как полон несчастьями был избранный мною путь. Я отрекаюсь от него. Пойдем теперь открыто, свободно, просто.

— Ваше величество!

— А для начала принесем наше тщеславие в жертву на алтарь долга, как сказал бы господин Дора.

Потом, вздохнув, она прошептала:

— А все-таки ожерелье это было прекрасно!

— Оно и теперь так же прекрасно, ваше величество… Ведь это те же деньги.

— С этой минуты оно для меня только груда камешков; а с камешками, когда ими наиграются, поступают так же, как дети это делают после игры в мельницу: выбрасывают и забывают о них.

— Что королева желает этим сказать?

— Королева хочет сказать, дорогая графиня, что вы возьмете футляр, принесенный господином де Роганом… и возвратите его ювелирам Бёмеру и Боссанжу.

— Возвратить его им?

— Да, именно.

— Но ведь ваше величество дали двести пятьдесят тысяч ливров задатка?!

— Я все же выиграю двести пятьдесят тысяч ливров. У меня такие же расчеты, как и у короля.

— Ваше величество, ваше величество! — воскликнула графиня. — Потерять таким образом четверть миллиона! Ведь может случиться, что ювелиры не захотят вернуть задатка, который они уже могли израсходовать.

— Я с этим считаюсь и отказываюсь от задатка с условием, что сделка будет расторгнута. С тех пор как я нашла этот выход, графиня, я чувствую себя так легко. С этим ожерельем здесь поселились заботы, печали, страхи, подозрения. В этих бриллиантах никогда не хватило бы огня, чтобы осушить слезы, которые, как тучи, гнетут меня. Графиня, унесите сейчас же этот футляр. Ювелиры будут в барыше. Двести пятьдесят тысяч ливров сверх условленной цены — это прибыль, которую они наживут на мне, разве это не выгодно? И эту выгоду они получат, а кроме того, у них остается ожерелье. Я думаю, что они не будут жаловаться и никто ничего об этом не узнает.

Кардинал действовал только с целью доставить мне удовольствие. Вы скажете ему, что мое удовольствие состоит в том, чтобы не иметь этого ожерелья; если он человек умный, то он поймет меня; если это добрый пастырь, он одобрит меня и укрепит в самоотречении.

Говоря это, королева протянула Жанне закрытый футляр, но та тихонько отстранила его.

— Ваше величество, — сказала она, — почему не попробовать добиться новой отсрочки?

— Просить?.. О нет!

— Я сказала — добиться, ваше величество.

— Просить — значит унижаться, графиня. Добиться — значит быть униженной. Я, может статься, поняла бы унижение ради любимого человека, ради того, чтобы спасти живое существо, скажем, свою собаку; но ради того, чтобы иметь право сохранить эти камни, которые жгут, как раскаленный уголь, хоть блеск их не ярче и не долговечнее, — о графиня, ничей совет не убедит меня согласиться на это. Никогда! Унесите футляр, дорогая моя, унесите!

— Но подумайте, ваше величество, какой шум поднимут эти ювелиры хотя бы из вежливости и из сочувствия к вам! Ваш отказ так же будет компрометировать вас, как и ваше согласие. Все общество будет знать, что бриллианты были в вашем распоряжении.

— Никто ничего не узнает. Я больше ничего не должна ювелирам; я их больше не буду принимать; они будут молчать, по крайней мере, ради моих двухсот пятидесяти тысяч ливров; а мои враги, вместо того чтобы говорить, что я покупаю на полтора миллиона бриллиантов, скажут только, что я бросаю деньги на поощрение торговли. Это уже не так неприятно. Унесите футляр, графиня, унесите и сердечно поблагодарите господина де Рогана за его милую любезность и доброе желание.

И повелительным жестом королева передала футляр Жанне, которая не без некоторого волнения ощутила в руках эту тяжесть.

— Вам нельзя терять времени, — продолжала королева, — чем меньше будут беспокоиться ювелиры, тем больше будет у нас уверенности в сохранении тайны; отправляйтесь скорее, чтобы никто не увидел этого футляра. Вы сперва заедете домой, чтобы визит к Бёмеру в такой час не возбудил подозрения полиции, интересующейся, разумеется, всем, что происходит у меня; затем, когда ваше возвращение запутает соглядатаев, вы поедете к ювелирам и привезете мне от них расписку.

— Да, ваше величество… Все будет исполнено, раз вы этого желаете.

Она заботливо спрятала шкатулку с футляром под плащ так, чтобы ничего не было заметно, и вскочила в карету со всем рвением, какого требовала августейшая соучастница ее действий.

Прежде всего, согласно приказанию, Жанна велела отвезти себя домой и отослала карету г-ну де Рогану, чтобы кучер, который привез ее, не мог проникнуть в тайну. Потом она приказала раздеть себя, чтобы облачиться в платье попроще, более подходящее для предстоящей ночной поездки.

Горничная быстро одела ее, заметив про себя, что хозяйка была задумчива и рассеянна во время этой процедуры, хотя обычно относилась к ней со всем вниманием придворной дамы.

Жанна в самом деле не думала о своем туалете, позволяя делать с собой что угодно; все ее размышления были направлены сейчас к одной странной идее, внушенной ей новыми обстоятельствами.

Она спрашивала себя, не совершит ли кардинал большой ошибки, допустив, чтобы королева отдала это украшение, и не повредит ли эта ошибка тому положению, о котором мечтал г-н де Роган, льстя себя надеждой скоро достичь его, раз он принимал участие в маленьких тайнах королевы.

Повиноваться приказанию Марии Антуанетты, не посоветовавшись с г-ном де Роганом, — не будет ли это изменой первейшему долгу товарищества? Пусть кардинал исчерпал все свои ресурсы; разве не предпочтет он продать себя, чем позволить королеве лишиться предмета, который она страстно желала?

«Я не могу поступить иначе, — сказала себе Жанна, — как посоветоваться с кардиналом.

Миллион четыреста тысяч ливров! — добавила она мысленно, — никогда у него не будет миллиона четырехсот тысяч ливров!»

Потом внезапно повернувшись к горничной, она сказала:

— Ступайте, Роза.

Горничная повиновалась, и г-жа де Ламотт продолжала свой безмолвный монолог:

«Какая сумма, какое состояние! Какая лучезарная жизнь! И все это счастье, весь блеск, связанный с такой суммой, олицетворены в маленькой бриллиантовой змейке, которая сверкает в этом футляре!»

Она открыла футляр, и вид этих струящихся огней ожег ей глаза. Она вынула из атласа ожерелье, обвила его вокруг пальцев и спрятала в своих маленьких ладонях, говоря:

— Вот они, миллион четыреста тысяч ливров, ибо это ожерелье стоит миллион четыреста тысяч ливров наличными деньгами, и ювелиры заплатили бы мне эту цену сегодня же.

Странная судьба, позволившая маленькой Жанне де Валуа, нищей и безвестной, дотрагиваться своей рукой до руки первой во всем мире королевы и держать в своих руках, хотя бы на один только час, миллион четыреста тысяч ливров, сумму, которая в этом мире никогда не путешествует одна, а всегда в сопровождении вооруженных стражников или с гарантиями высокопоставленных лиц — во Франции не ниже кардинала или королевы.

«И все это я держу в своих руках! Как это тяжело и как легко! Чтобы увезти золотом, драгоценным металлом, то, что стоит этот футляр, мне бы понадобилась пара лошадей. Чтобы увезти ценными бумагами… А эти бумаги разве всегда превращаются в золото? Необходимы подписи, контроль… Да притом это все-таки только бумага: огонь, воздух, вода — все может уничтожить ее. Эта бумага не имеет хождения по всей стране; она выдает свое происхождение, она раскрывает имя своего автора, имя своего предъявителя. Через некоторое время она теряет часть своей стоимости или вовсе обесценивается. Бриллианты же, наоборот, вещество прочное, способное противостоять всему; каждый их знает, ценит, любит и покупает — в Лондоне, Берлине, Мадриде, даже в Бразилии. Все понимают, что такое бриллиант, особенно бриллиант такого размера и такой воды, как эти! Как они прекрасны! Как восхитительны! Как хороши они и все вместе, и каждый сам по себе! Если их разрознить, они с учетом их размера, может быть, будут стоить дороже, чем стоят собранные вместе!»

— Но о чем же я думаю? — вдруг сказала она. — Решим скорее, идти к кардиналу или возвратить ожерелье Бёмеру, как мне поручила королева.

Она поднялась, продолжая держать горевшие тысячью огней бриллианты, которые вспыхивали и сияли у нее в руке.

«Итак, они вернутся к бесстрастному ювелиру, который их взвесит и примется чистить своей щеточкой. А они могли бы красоваться на шее Марии Антуанетты… Бёмер сначала запротестует, а потом успокоится, сообразив, что он наживет на этой операции, не выпуская из рук товара… Ах, я забыла самое главное — в каких выражениях должна быть написана расписка ювелира? Это очень важно; да, для того чтобы составить ее надлежащим образом, нужно немало дипломатии. Необходимо, чтобы текст не налагал никакого обязательства ни на Бёмера, ни на королеву, ни на кардинала, ни на меня.

Я никогда не сумею составить такую бумагу. Мне необходим совет…

Кардинал… О нет! Если бы он меня любил сильнее или был богаче и дарил мне бриллианты…»

Она уселась на софу; бриллианты обвивали ее руку; голова ее горела, в мозгу проносились какие-то неясные мысли, порой приводившие ее в ужас, так что она их отгоняла с лихорадочной энергией.

Но вот взгляд ее стал спокойнее и неподвижнее; он, казалось, был сосредоточен на какой-то неизменной мысли; она не замечала, что время бежит; что в ней зарождается непоколебимая смелость; что, подобно пловцам, поставившим ногу на тинистое дно, всяким движением, которое она делала, желая освободиться, она погружается еще глубже. В таком безмолвном и глубоком созерцании таинственной цели прошел целый час.

Наконец она поднялась, побледнев, как жрица в минуту экстаза, и позвонила горничной.

Было два часа ночи.

— Найдите мне фиакр, — сказала она, — или ручную тележку, если нет экипажа.

Служанка разыскала фиакр, сонно застывший на старой улице Тампля. Госпожа де Ламотт села в экипаж одна, отослав горничную.

Через десять минут фиакр остановился у двери сочинителя памфлетов Рето де Вилета.

IV

РАСПИСКА БЁМЕРА И ПИСЬМО КОРОЛЕВЫ

Результат этого ночного посещения памфлетиста Рето де Вилета сказался только на другой день, и вот каким образом.

В семь часов утра г-жа де Ламотт переслала королеве письмо, в которое была вложена расписка ювелиров. Этот важный документ гласил:

«Мы, нижеподписавшиеся, сим удостоверяем, что получили обратно проданное королеве за миллион шестьсот тысяч ливров бриллиантовое ожерелье, ввиду того что бриллианты не понравились королеве; ее величество нас вознаградила за наши хлопоты и издержки, оставив в нашу пользу ранее врученную нам сумму в двести пятьдесят тысяч ливров.

Подписано: Бёмер и Боссанж».

Королева, успокоившись относительно дела, так долго тревожившего ее, спрятала расписку в шифоньерку и перестала о ней думать.

Но странным противоречием этой расписке стал два дня спустя визит к ювелирам Бёмеру и Боссанжу кардинала де Рогана, который по-прежнему с некоторым беспокойством думал о взносе первого платежа согласно договоренности королевы с ювелирами.

Господин де Роган нашел Бёмера в его доме на Школьной набережной. Утром истекал срок первого взноса, и в случае задержки или отказа королевы в стане ювелиров должна была царить тревога.

Но все в доме Бёмера, наоборот, дышало спокойствием, и г-н де Роган был счастлив увидеть приветливые лица слуг и ластившуюся к нему, виляющую хвостом собаку.

Бёмер принял своего высокого клиента с пространными изъявлениями приветствия, указывавшими на полное внутреннее удовлетворение.

— Ну, — сказал кардинал, — сегодня срок платежа. Значит, королева уплатила?

— Нет, монсеньер, — ответил Бёмер. — Ее величество не могла дать нам денег. Вы знаете, что король отказал господину де Калонну. Все об этом говорят.

— Да, Бёмер, все об этом говорят, и именно этот отказ привел меня сюда.

— Но, — продолжал ювелир, — ее величество исполнена великодушия и доброй воли. Не будучи в состоянии заплатить, она дала нам гарантию уплаты, а большего нам и не надо.

— А, тем лучше, — воскликнул кардинал, — она дала вам гарантию, говорите вы? Это очень хорошо, но… как?

— Самым простым, деликатным и истинно королевским способом, — ответил ювелир.

— Может быть, через посредство этой хитроумной графини?

— Нет, монсеньер, нет. Госпожа де Ламотт даже не появилась, и мы, Боссанж и я, очень польщены такой деликатностью ее величества.

— Не появилась! Графиня не появилась?.. Но будьте уверены тем не менее, что она во многом причастна к этому, господин Бёмер. Все удачные решения наверняка исходят от графини. Вы понимаете, что я не умаляю достоинств ее величества…

— Монсеньер, вы можете судить, насколько ее величество поступила деликатно и великодушно по отношению к нам. Когда распространился слух об отказе короля подписать ассигновку в пятьсот тысяч ливров, мы написали госпоже де Ламотт.

— Когда?

— Вчера, монсеньер.

— Что же она ответила?

— Вашему преосвященству ничего об этом не известно? — спросил Бёмер с неуловимым оттенком почтительной фамильярности.

— Нет, вот уже три дня, как я не имел чести видеть госпожу графиню, — тоном истинного вельможи ответил принц.

— Так вот, монсеньер, госпожа де Ламотт ответила единственным словом: «Подождите!»

— Письменно?

— Нет, монсеньер, устно. В нашем письме мы просили госпожу де Ламотт испросить нам аудиенцию у вас и предупредить королеву, что срок платежа приближается.

— Слово «подождите» было вполне естественным, — заметил кардинал.

— Поэтому мы и стали ждать, монсеньер, и вчера вечером получили письмо от королевы через весьма таинственного посланного.

— Письмо? Вам, Бёмер?

— Или скорее, расписку по всей форме, монсеньер.

— Покажите мне ее, — сказал кардинал.

— О, я показал бы ее вам, если бы мы, мой компаньон и я, не дали друг другу клятвенного обещания никому ее не показывать.

— Почему же?

— Потому что эта скромность вменена нам в обязанность самой королевой, монсеньер: поймите, ее величество просит нас хранить это в тайне.

— Это дело другое. На вашу долю, господа ювелиры, выпало большое счастье: получать письма от королевы.

— За миллион триста пятьдесят тысяч ливров, монсеньер, — посмеиваясь, сказал ювелир, — можно получить и…

— Некоторые вещи, сударь, не оплатить ни десятью, ни ста миллионами, — сурово возразил прелат. — Итак, вы получили гарантию?

— Насколько это возможно, монсеньер.

— Королева признает долг?

— Вполне и по всей форме.

— И обязуется уплатить…

— Через три месяца пятьсот тысяч ливров; остальное в течение полугодия.

— А… проценты?

— О, монсеньер, они обеспечены нам одной фразой ее величества: «Пусть это дело останется между нами», — милостиво пишет ее величество. «Между нами»; ваше высокопреосвященство несомненно понимает такую просьбу? «Вы не раскаетесь в этом». И ее подпись! Отныне, вы видите, монсеньер, это дело становится для меня и для моего компаньона делом чести.

— Теперь я в расчете с вами, господин Бёмер, — сказал обрадованный кардинал. — Надеюсь вскоре вновь иметь с вами дело.

— Как только монсеньер соблаговолит почтить нас своим доверием.

— Но не забывайте, что милая графиня приложила руку к этому делу…

— Мы весьма признательны госпоже де Ламотт, монсеньер, и господин Боссанж и я, мы уже условились отблагодарить ее за доброту, когда полная стоимость ожерелья будет уплачена нам наличными деньгами.

— Замолчите, замолчите! — воскликнул кардинал. — Вы меня не поняли.

И он сел в карету, сопровождаемый выражениями почтения всего дома.

Теперь можно сбросить маску. Ни для кого из читателей уже не осталось покрывала на статуе Тайны. Умысел Жанны де Ламотт против своей благодетельницы понял каждый, видя, что она прибегла к перу памфлетиста Рето де Вилета. Нет больше беспокойства у ювелиров, нет больше сомнений у королевы, нет больше подозрений у кардинала. Три месяца отпущены на совершение кражи и преступления; за эти три месяца зловещие плоды достаточно созреют, чтобы злодейская рука сорвала их.

Жанна возвратилась к г-ну де Рогану, который спросил ее, как удалось королеве настолько смягчить требования ювелиров.

Госпожа де Ламотт отвечала, что королева посвятила ювелиров в свои частные дела, обязав их хранить тайну; что королева должна избегать огласки, даже когда расплачивается за что-нибудь, тем более когда она просит открыть ей кредит.

Кардинал признал, что она права, и тут же спросил, помнит ли еще королева о его благих намерениях.

Жанна в таких ярких красках изобразила ему признательность королевы, что г-н де Роган пришел в восторг, польщенный скорее в своих чувствах поклонника, чем верноподданного, польщенный скорее в своей гордости, чем в своей преданности.

Придав разговору нужный оборот, Жанна затем решила мирно вернуться домой, вступить в переговоры с каким-нибудь торговцем драгоценностями, продать бриллиантов на сто тысяч экю и уехать в Англию или Россию — свободные страны, где она могла бы на эту сумму жить богато в течение пяти или шести лет; после этого, не опасаясь преследований, она начала бы выгодно продавать в розницу оставшиеся камни.

Но не все вышло по ее желанию. В первый же раз, как она показала бриллианты двум знатокам камней, удивление и сдержанность этих аргусов испугали графиню. Один предлагал ничтожную сумму, а другой слишком восторгался камнями, говоря, что он никогда не видал подобных бриллиантов, кроме как в ожерелье Бёмера.

Жанна задумалась. Еще один шаг, и она выдаст себя. Она поняла, что в подобном случае неосторожность означала крушение, а крушение — позорный столб и пожизненную тюрьму. Спрятав бриллианты в самый глубокий из своих тайников, она решила запастись таким верным орудием для обороны, таким грозным оружием для нападения, чтобы в случае войны ее противники были повержены, даже не вступив в бой.

Лавировать между желанием кардинала все знать, с одной стороны, и откровенностью королевы, которая всегда гордилась бы тем, что отказалась от ожерелья, — с другой, представляло страшную опасность. Стоило королеве и кардиналу обменяться двумя словами — и все бы раскрылось. Жанна успокаивала себя мыслью, что у кардинала, влюбленного в королеву, была, как и у всех влюбленных, повязка на глазах, и, следовательно, он непременно попадет во все ловушки, которые расставит ему хитрость под видом любви.

Но такую ловушку надо было поставить искусной рукой, чтобы захватить в нее обе заинтересованные стороны. Нужно было устроить так, что, если бы королева раскрыла кражу, она не посмела бы жаловаться, а если бы кардинал открыл обман, то почувствовал бы себя погибшим. Надо было направить удар против двух противников, на стороне которых уже заранее были симпатии зрительного зала.

Жанна не отступила. Она принадлежала к числу тех неустрашимых натур, которые в своих злодеяниях доходят до героизма и самое добро могут обратить во зло. Отныне она исключительно была занята одной мыслью: как помешать встрече королевы с кардиналом.

Пока она, Жанна, будет между ними — ничто не потеряно; если же за ее спиной они обменяются хотя бы одним словом, оно погубит благоденствие ее будущего, основанное на безгрешности ее прошлого.

— Они больше не увидятся, — сказала она. — Никогда.

«Однако, — возражала она себе, — кардинал захочет увидеться с королевой, станет делать к тому попытки.

Не будем дожидаться этого, — думала хитрая графиня, — внушим ему эту мысль. Он должен пожелать ее увидеть… Пусть попросит ее принадлежать ему, пусть скомпрометирует себя этой просьбой.

Да, но если скомпрометирован будет только он один?»

Мысль эта возбуждала в ней мучительную растерянность.

Если будет скомпрометирован он один, то у королевы останется выход: ведь ее голос звучит так громко, она так прекрасно умеет срывать личину с обманщиков!

Что делать? Чтобы королева не могла обвинять, надо устроить так, чтобы она не смела открыть рта; чтобы закрыть эти смелые и благородные уста, надо замкнуть их обвинением.

Не смеет обвинять перед судом своего слугу в краже тот, кто может быть уличен этим же слугой в преступлении, столь же порочащем, как и кража. Пусть только г-н де Роган будет скомпрометирован в глазах королевы, и можно почти наверное поручиться, что и королева будет скомпрометирована в глазах г-на де Рогана. Лишь бы случайность не свела вместе эти два лица, заинтересованные в том, чтобы раскрылась истина.

Сначала Жанна отступила было перед громадностью скалы, которую сама воздвигала над своей головой. Жить с замирающим в груди дыханием, в вечном страхе, ожидая, что скала обрушится! Да, но как избегнуть этого ужаса? Бежать, скрыться в изгнании, увезти в чужие страны бриллианты ожерелья королевы?

Бежать! Это легко. Хороший экипаж доедет за десять часов — время, нужное Марии Антуанетте, чтобы хорошенько выспаться; промежуток, отделяющий ужин кардинала с друзьями от его утреннего пробуждения. Лишь бы раскинулась перед Жанной широкая дорога, лишь бы помчались по ней в бесконечную даль горячие лошади — больше ничего не нужно. Десять часов — и Жанна будет свободной, здоровой, спасенной.

Но какой скандал! Какое бесчестье! Сбежавшая, хотя свободная; в безопасности, хотя изгнанная, — Жанна уже не знатная дама, а воровка, осужденная заочно; правосудие не настигло ее, но обличило; железо палача не выжгло на ней клейма, но общественное мнение треплет и уничтожает ее.

Нет. Она не убежит. Высшая дерзость и высшая ловкость подобны двум вершинам Атласа, похожим на близнецов. Одна ведет к другой, одна стоит другой. Кто видит одну, видит и другую.

Жанна решила выбрать дерзость и остаться. Это решение особенно окрепло в ней, когда она увидела возможность создать угрозу как для королевы, так и для кардинала на тот случай, если бы тому или другому вздумалось заметить, что в их тесном кругу была совершена кража.

Жанна задала себе вопрос: сколько могут принести ей за два года милость королевы и любовь кардинала? И оценила доход от этих двух удач в пятьсот или шестьсот тысяч ливров; а затем на смену милостям, известности и расположению придут отвращение, опала и забвение.

«На моем плане я выиграю семьсот-восемьсот тысяч ливров», — сказала себе графиня.

Мы увидим далее, как эта непостижимая душа проложила извилистый путь, который должен был провести ее к позору, а других к отчаянию.

Остаться в Париже, подвела итог графиня, и держаться стойко, помогая игре обоих актеров; заставлять их играть лишь те роли, которые полезны для ее интересов; выбрать среди удачных моментов наиболее благоприятный для бегства, будь то какое-нибудь поручение королевы, будь то подлинная немилость, которой надо будет немедленно воспользоваться.

Помешать кардиналу когда-либо увидеться с Марией Антуанеттой.

В этом-то особенная трудность: ведь г-н де Роган влюблен, он принц, он имеет право являться к ее величеству много раз в году; а королева кокетлива, жаждет поклонения и к тому же признательна кардиналу; она не станет уклоняться от встречи, если тот будет ее искать.

Средство разъединить две высокие особы дадут обстоятельства. Помочь этим обстоятельствам.

Самым удачным и ловким было бы возбудить в королеве гордость — этот венец целомудрия. Нет никакого сомнения, что несколько пылкая попытка кардинала оскорбит чуткую и обидчивую женщину. Такие натуры, как королева, любят поклонение, но боятся энергичного нападения и всегда отвергают его.

Да, это средство верное. Посоветовав г-ну де Рогану свободно объясниться в любви, вызвать в Марии Антуанетте отвращение, антипатию, которые навсегда отдалят не принца от принцессы, но мужчину от женщины, самца от самки. Таким способом приобрести оружие против кардинала и парализовать все его маневры в великий день начала военных действий.

Пусть так. Но еще раз: вызвать у королевы отвращение к кардиналу — значит нанести удар только по кардиналу; это значит предоставить добродетели королевы сиять по-прежнему, то есть отпустить на волю эту принцессу, предоставить ей ту свободу высказываний, которая облегчает любое обвинение, подкрепляя его весомостью власти.

Что нужно — так это улику против г-на де Рогана и против королевы; нужен обоюдоострый меч, разящий направо и налево; разящий, едва его выхватят из ножен; разящий, рассекая сами ножны.

Что нужно — так это обвинение, которое заставило бы побледнеть королеву, которое заставило бы покраснеть кардинала; обвинение, которое, распространившись, оградило бы от чьих угодно подозрений Жанну, наперсницу двух главных виновников.

Что нужно — так это комбинацию, под защитой которой Жанна могла бы при случае сказать: «Не обвиняйте меня, или я обвиню вас; не губите меня, или я погублю вас. Сохраните мне мое богатство — я сохраню вам честь».

«Да, тут стоит постараться, — подумала коварная графиня, — и я постараюсь. Мое время отныне оплачено».

И в самом деле, г-жа де Ламотт зарылась в мягкие подушки, подвинулась ближе к окну, нагретому ласковым солнцем, и перед лицом Бога и его светила углубилась в размышления.

V

ПЛЕННИЦА

Пока графиня была охвачена волнениями и задумчивостью, на улице Сен-Клод, напротив жилища Жанны, происходила сцена иного рода.

Господин де Калиостро, как помнит читатель, поселил в прежнем особняке Бальзамо беглянку Олива́, преследуемую полицией г-на де Крона.

Мадемуазель Олива́, сильно напуганная, рада была возможности скрыться разом от полиции и от Босира; теперь она жила уединенно, спрятанная, дрожащая, в этом таинственном жилище, скрывавшем столько ужасных драм, увы, более ужасных, чем трагикомическое приключение мадемуазель Николь Леге.

Калиостро окружил ее заботой и предупредительностью. Молодой женщине нравилось покровительство этого знатного вельможи, который ничего не требовал, но, по-видимому, многого от нее ожидал.

Однако на что он надеялся? Вот о чем тщетно спрашивала себя затворница.

Для мадемуазель Олива́ г-н де Калиостро, этот человек, укротивший самого Босира и посрамивший полицейских агентов, был настоящим богом-спасителем. К тому же он был сильно в нее влюблен, ибо был почтителен.

Самолюбие Олива́ не допускало мысли, что Калиостро может иметь на нее другие виды, кроме как сделать ее со временем своей любовницей.

Для женщин, утративших добродетель, ее заменяет вера в то, что их могут любить почтительно. Вяло, бесплодно, мертво сердце, которое не рассчитывает больше на любовь и на почтение, сопровождающее любовь.

Итак, Олива́ в глубине своего убежища принялась строить воздушные замки, химерические замки, где, надо признать, весьма редко находилось место для бедняги Босира.

Когда по утрам она, надев на себя все украшения, которыми Калиостро заполнил ее туалетную комнату, разыгрывала знатную даму и воспроизводила во всех нюансах роль Селимены, она жила одним — тем часом, в который Калиостро дважды в неделю являлся осведомиться, хорошо ли ей живется.

Тогда в своей красивой гостиной, среди роскоши материальной и роскоши духовной, малютка в упоении признавалась себе, что вся ее прошлая жизнь состояла из разочарований и ошибок, что, вопреки утверждению моралиста «Добродетель приводит к счастью», именно счастье неминуемо приводит к добродетели.

К сожалению, в здании этого счастья недоставало одного элемента, необходимого для его прочности.

Олива́ была счастлива, но она скучала.

Книги, картины, музыкальные инструменты мало ее развлекали. Содержание книг не было достаточно фривольно, а те, что были нескромными, она перечитала слишком быстро. Картины остаются одними и теми же для того, кто раз уже видел их (это суждение Олива́, а не наше), а музыкальные инструменты только скрипят, а не поют под неумелыми руками.

Надо признаться, что Олива́ скоро стала страшно томиться от своего счастья и нередко со слезами сожаления вспоминала о приятных утренних часах в былое время у окна на улице Дофины, когда она, магнетизируя взглядом улицу, заставляла всех прохожих поднимать головы.

А как приятны были прогулки по кварталу Сен-Жермен, когда кокетливая туфелька на каблуке в два дюйма высотой придавала ступне такой сладострастный изгиб! Каждый шаг прогуливающейся красавицы был триумфом; у восхищенных прохожих невольно вырывались возгласы — то испуга при мысли, что она может оступиться, то вожделения, когда ножка открывалась выше подъема.

Вот о чем думала Николь, сидя взаперти. Правда, что агенты господина начальника полиции были очень страшные люди; правда, что исправительное заведение, где женщины влачат свои дни в печальном и постыдном заточении, был много хуже кратковременного и роскошного плена на улице Сен-Клод. Но стоит ли быть женщиной, с правом на прихоти, если не имеешь возможности иногда бунтовать против добра и превращать его во зло хотя бы в мечтах?

К тому же, человеку скучающему все скоро начинает рисоваться в мрачных красках. Николь после сожалений о прежней свободе стала тосковать по Босиру. Надо сознаться, что женщины ничуть не изменились с того времени, когда дочери Иуды накануне брака по любви отправлялись в горы оплакивать свое девство.

Мы дошли до дня печали и гнева, когда для Олива́, лишенной всякого общества, всяких зрелищ вот уже две недели, начался самый тяжелый период тоски.

Перепробовав все занятия, не смея ни подойти к окну, ни выйти из дома, она стала терять аппетит желудка, но не аппетит воображения; наоборот, последний возрастал по мере того, как уменьшался первый.

В такую минуту душевной тревоги ее неожиданно в неурочный день навестил Калиостро.

По своему обыкновению, он вошел через калитку дома и, миновав недавно разбитый садик во дворе, подошел к ставням помещения, занятого Олива́, и постучал в них.

Четыре удара с некоторыми промежутками должны были, как было условлено, служить для молодой женщины сигналом, по которому она отодвигала задвижку: она сочла не лишним потребовать ее, чтобы оградить себя от посетителя, снабженного ключами.

Олива́ не подумала, что предосторожности могут оказаться бесполезными для охраны добродетели, которая подчас ее тяготила.

По сигналу, данному Калиостро, она открыла задвижку с быстротою, которая ясно свидетельствовала о том, как нужен ей собеседник.

С живостью, свойственной парижской гризетке, она бросилась навстречу своему благородному тюремщику, чтобы приласкаться, и сердито, хрипло, отрывисто воскликнула:

— Сударь, я скучаю, знайте это!

Калиостро посмотрел на нее и слегка покачал головой.

— Вы скучаете, — сказал он, притворяя дверь, — увы, милое дитя мое, скука — противная болезнь.

— Я себе здесь опротивела. Я здесь умираю.

— В самом деле?

— Да, у меня появляются дурные мысли.

— Ну-ну, успокойтесь, — заговорил граф таким тоном, как будто успокаивал болонку, — если вам здесь нехорошо, то не гневайтесь слишком за это на меня. Приберегите весь свой гнев для господина начальника полиции, вашего врага.

— Вы меня выводите из себя своим хладнокровием, сударь, — сказала Олива́. — По мне, любой гнев лучше всех этих нежностей… Вы всегда находите средство успокоить меня, и это-то меня бесит.

— Сознайтесь, мадемуазель, что вы несправедливы, — ответил Калиостро, усаживаясь поодаль от Олива́, с той почтительно-равнодушной манерой, которая так хорошо удавалась ему в обращении с ней.

— Вам хорошо говорить! — сказала она. — Вы ходите куда угодно, дышите воздухом; ваша жизнь состоит из множества удовольствий, которые вы выбираете по собственному желанию… Я же прозябаю в пространстве, которым вы меня ограничили… Я не дышу, а трепещу. Я вас предупреждаю, сударь, что ваша поддержка окажется бесполезной для меня, если она даже не в состоянии мне помешать умереть.

— Умереть! Вам! — улыбаясь сказал граф. — Полноте!

— Я вам повторяю, что вы очень дурно со мной поступаете… Вы забываете, что я глубоко, страстно люблю одного человека.

— Господина Босира?

— Да, Босира. Я вам говорю, что люблю его. Мне кажется, что я этого никогда от вас не скрывала. Уж не вообразили ли вы себе, что я забуду своего милого Босира?

— Я не только не вообразил себе этого, но даже употребил все мыслимые средства, чтобы узнать о нем, и пришел к вам с новостями.

— Ах! — воскликнула Олива́.

— Господин де Босир, — продолжал Калиостро, — очень милый молодой человек.

— Я думаю! — сказала Олива́, не понимая, к чему клонит Калиостро свою речь.

— Он молод и красив.

— Не правда ли?

— С пылким воображением.

— Полон огня… Немного груб со мной. Но… кто сильно любит, тот и сильно наказует.

— Золотые слова. У вас столько же сердца, сколько ума, столько же ума, сколько красоты; и я, зная это и интересуясь всеми сердечными влечениями на этом свете — это у меня мания, — задумал устроить вам свидание с господином де Босиром.

— Месяц тому назад вы не высказывали подобного желания, — проговорила Олива́, натянуто улыбаясь.

— Послушайте же, милое дитя мое, всякий галантный человек, видя перед собой хорошенькую женщину, старается понравиться ей, если он свободен, как я. Но сознайтесь, что если я чуточку и приударил за вами, то это продолжалось недолго.

— Да, правда, — тем же тоном подтвердила Олива́, — это длилось четверть часа, не более.

— Вполне естественно, что я должен был отказаться, когда увидел, как горячо вы любите господина де Босира.

— О, не насмехайтесь надо мной!

— Нет, клянусь честью! Вы оказали такое стойкое сопротивление.

— Не правда ли? — воскликнула Олива́ в восторге от того, что ее уличили в таком проступке, как противодействие. — Да, сознайтесь, что я давала отпор!

— Это было следствием вашей любви, — флегматично проговорил Калиостро.

— Зато ваша любовь, — быстро возразила Олива́, — была не особенно упорна.

— Я не настолько стар, не настолько уродлив, не настолько глуп и не настолько беден, чтобы сносить отказы или рисковать потерпеть поражение, мадемуазель; вы всегда предпочли бы господина де Босира мне, я это чувствовал и примирился с этим.

— О нет, — возразила кокетка, — вовсе нет. А те пресловутые товарищеские отношения, которые вы предложили мне… Помните? Право ходить со мною под руку, навещать меня, ухаживать за мной с добрыми намерениями, — разве в этом не таилось маленькой толики надежды?

И с этими словами коварная молодая особа направила весь огонь своих глаз, слишком долго остававшихся в бездействии, на посетителя, попавшего, как ей казалось, в ловушку.

— Должен признаться, — ответил Калиостро, — что вы обладаете такой проницательностью, от которой ничего не ускользает.

И он, точно опасаясь быть испепеленным двойной струей огня, бьющей из глаз Олива́, с притворным смущением опустил глаза.

— Вернемся к Босиру, — сказала она, уязвленная неподвижностью графа, — что он делает, где находится, мой дорогой друг?

Калиостро взглянул на Олива́ с притворной робостью.

— Я ведь сказал вам, — отвечал он, — что хочу соединить вас с ним.

— Нет, вы этого не говорили, — с пренебрежением пробормотала она, — но, поскольку вы мне теперь сказали, я приму это к сведению. Продолжайте. Почему вы не привели его? Так было бы милосердно. Ведь он-то свободен.

— Потому, — ответил Калиостро, не удивляясь этой иронии, — что господин де Босир, который, как и вы, слишком умен, также устроил себе маленькую историю с полицией.

— Также! — воскликнула Олива́, бледнея, потому что на этот раз она почувствовала что-то похожее на правду.

— Также! — вежливо повторил Калиостро.

— А что же он сделал? — спросила упавшим голосом молодая женщина.

— Премилую шалость, чрезвычайно остроумный фокус… Я бы назвал это шуткой; но люди угрюмого нрава, вроде господина де Крона, — вы знаете, какой у него тяжелый характер, у этого господина де Крона? — называют это кражей.

— Кражей! — воскликнула Олива́. — Боже мой!

— Во всяком случае кража красивая, что доказывает, насколько у этого бедного Босира развит вкус ко всему прекрасному.

— Сударь… сударь… он арестован?

— Нет, но его приметы повсюду разосланы.

— Вы можете поклясться, что он не арестован и ему не грозит опасность?

— Я могу дать вам клятву, что он не арестован, но по поводу последнего вашего вопроса, я ни за что не ручаюсь. Вы сами понимаете, милое дитя, что когда даны приметы какого-нибудь лица, то за ним следят или, по крайней мере, его разыскивают; господину де Босиру, при его наружности, манерах и всех его достаточно известных качествах, стоит только показаться, и он сейчас же будет выслежен полицейскими ищейками. Подумайте, какой богатый улов получил бы господин де Крон… Захватить вас через господина де Босира, а господина де Босира через вас!

— Ах да, да, ему надо спрятаться! Бедняга! Я тоже куда-нибудь укроюсь. Дайте мне возможность бежать из Франции, сударь. Постарайтесь оказать мне эту услугу, потому что здесь, взаперти, задыхаясь без воздуха, я рано или поздно не устою перед искушением и допущу какую-нибудь неосторожность.

— Что вы называете неосторожностью, милая барышня?

— Ну… показаться в окне, подышать воздухом.

— К чему такое преувеличение, друг мой? Вы и так уже очень бледны и в конце концов можете совершенно потерять свое цветущее здоровье. Господин де Босир разлюбит вас. Нет, дышите воздухом сколько вам угодно; доставьте себе удовольствие полюбоваться прохожими.

— Ну вот, — воскликнула Олива́, — вы рассердились на меня и тоже хотите покинуть меня! Я стесняю вас?

— Меня? Вы с ума сошли! Почему вы можете стеснить меня? — спросил он с ледяной серьезностью.

— Потому что… человек, которому приглянулась женщина, человек значительный, как вы, вельможа, обладающий такой красивой внешностью, вправе раздражаться и даже проникнуться отвращением, если какая-нибудь сумасшедшая, вроде меня, оттолкнет его. О, не покидайте меня, не губите меня, не питайте ко мне ненависти, сударь!

И молодая женщина с испугом, сменившим кокетство, обвила руками шею Калиостро.

— Бедняжка! — сказал он, запечатлев чистый поцелуй на лбу Олива́. — Как она испугалась! Не будьте такого дурного мнения обо мне, дитя мое. Вам угрожала опасность — я вам оказал услугу; у меня были виды на вас — я от них отказался, вот и все. Мне незачем выказывать к вам ненависть, как вам незачем предлагать мне свою признательность. Я действовал ради себя, вы тоже; мы квиты.

— О сударь, как вы добры, как великодушны!

И Олива́ положила обе руки на плечи Калиостро.

Но тот продолжал, устремив на нее свой обычный спокойный взгляд:

— Вы видите, Олива́, если бы теперь вы сами мне предложили свою любовь, я…

— Ну! — сказала она, вся вспыхнув.

— Если бы вы предложили мне свою очаровательную особу, я отказался бы, настолько я люблю внушать только искренние, чистые и чуждые всякой корысти чувства. Вы считали меня корыстным и попали ко мне в зависимость. Вы считаете себя связанной, и я скорее готов думать, что в вас больше говорит признательность, чем сердце, что вы более напуганы, чем влюблены… Сохраним же наши теперешние отношения. Я исполняю таким образом ваше желание и иду навстречу деликатным побуждениям вашего сердца.

Олива́ уронила свои красивые руки и отошла, пристыженная, приниженная, сбитая с толку великодушием Калиостро, на которое не рассчитывала.

— Итак, — продолжал граф, — итак, моя милая Олива́, решено: я остаюсь вашим другом, вы будете питать полное доверие ко мне, располагать моим домом, кошельком, кредитом и…

— И скажу себе, — прервала его Олива́, — что есть люди на этом свете, которые много выше всех тех, кого я до сих пор знала.

Она произнесла эти слова с очаровательным достоинством, тронувшим отлитую из бронзы душу, чье тело некогда носило имя Бальзамо.

«Любая женщина становится хорошей, — подумал он, — если задеть в ней струну, на которую откликается сердце».

И, подойдя к Николь, он сказал:

— С сегодняшнего вечера вы будете жить на верхнем этаже дома. Помещение состоит из трех комнат; оттуда вы можете видеть бульвар и улицу Сен-Клод. Окна выходят на Менильмонтан и Бельвиль. Несколько человек могут вас увидеть, но их нечего бояться, это мирные соседи, добрые, простые люди, без всяких связей и даже не подозревающие, кто вы. Пусть они вас видят… Однако не слишком высовывайтесь, а главное — не показывайтесь никогда прохожим, потому что улицу Сен-Клод иногда посещают агенты господина де Крона. Наверху вы, по крайней мере, будете пользоваться солнцем.

Олива́ радостно захлопала в ладоши.

— Хотите, я сведу вас туда? — спросил Калиостро.

— Сегодня же?

— Ну, конечно, сегодня же. Или это неудобно для вас?

Олива́ пристально взглянула на Калиостро. Смутная надежда снова закралась в ее сердце, вернее, в ее тщеславный и развращенный ум.

— Пойдемте, — сказала она.

Граф взял в передней фонарь, сам открыл несколько дверей и, поднявшись по лестнице в сопровождении Олива́, очутился на четвертом этаже, в том помещении, о котором говорил.

Олива́ увидела, что комнаты обставлены, украшены цветами и полностью пригодны для жилья.

— Можно подумать, что меня ждали здесь! — воскликнула она.

— Нет, не вас, а меня, — сказал граф. — Мне нравится вид, открывающийся из этой надстройки, и я часто ночую здесь.

Во взгляде Олива́ вспыхнули рыжеватые блестящие искорки, порой загорающиеся в зрачках кошек.

Какое-то слово готово было сорваться с ее губ, но Калиостро помешал этому, сказав:

— Вы найдете здесь все, что вам понадобится; через четверть часа придет ваша горничная. Доброй ночи, мадемуазель.

И он исчез, отвесив глубокий поклон, смягченный ласковой улыбкой.

Бедная пленница, пораженная, уничтоженная, присела на расстеленную кровать, ожидавшую ее в изящном алькове.

— Я решительно ничего не понимаю в том, что со мной происходит, — прошептала она, провожая взглядом этого человека, понять которого было действительно не в ее силах.

VI

НАБЛЮДАТЕЛЬНЫЙ ПУНКТ

Олива́ легла в постель, отпустив горничную, которую прислал ей Калиостро.

Спала она мало; под действием всевозможных мыслей, рожденных беседой с графом, она то грезила наяву, то впадала в беспокойную дремоту. Не может быть продолжительным счастье того, кто стал слишком богат или слишком спокоен после того, как был слишком беден или слишком взволнован.

Олива́ жалела о Босире и восхищалась графом, которого не понимала; она уже не считала его робким, не могла заподозрить в бесчувственности. Она очень боялась, как бы какой-нибудь сильф не нарушил ее сон, и малейший треск паркета приводил ее в волнение, знакомое всем романтическим героиням, проводившим ночи в Северной башне.

С рассветом улетели ее страхи, не лишенные известной прелести… Мы же со своей стороны, не боясь пробудить ревнивые подозрения в г-не Босире, рискнем засвидетельствовать, что Николь встретила наступившую полную безопасность не без некоторой примеси досады.

Этот оттенок душевных ощущений не поддается кисти художника, если то не кисть Ватто, и не может быть описан пером писателя, если она не в руках Мариво или Кребийона-сына.

Только на рассвете она позволила себе заснуть, нежась в своей убранной цветами комнате под пурпурными лучами восходящего солнца и любуясь птицами, которые прыгали по маленькому балкону под окном и с очаровательным шуршанием задевали крылышками листья роз и испанского жасмина.

Она встала поздно, очень поздно, когда два или три часа сладкого сна освежили ее веки, когда, убаюканная шумом и бархатным оцепенением отдыха, она почувствовала себя достаточно сильной, чтобы захотеть двигаться, слишком сильной, чтобы покоиться в праздности.

Она обошла и осмотрела все уголки своего нового помещения, куда не сумел найти лазейку этот непонятный и недогадливый сильф, чтобы проскользнуть к ее кровати и порхать вокруг, хлопая крылышками… Впрочем, в те времена сильфы, благодаря графу де Габалису, нисколько не утратили своей беспорочной репутации.

Олива́ заметила богатство убранства, простого и неожиданного. Это жилище женщины вначале было жилищем мужчины. Здесь можно было найти все, что дает любовь к жизни; особенно много было света и воздуха, которые превратили бы темницы в сады, если б воздух и свет когда-либо могли проникнуть в тюрьму.

Мы бы охотно описали детскую, то есть безграничную, радость, с которою Олива́ побежала на террасу и легла на мшистые каменные плиты посреди цветов, точно выползшая из своей норы змейка, если бы нам не пришлось изображать ее изумление каждый раз, как перед нею открывалось новое зрелище.

Сначала она, лежа, как мы только что сказали, на полу, чтобы ее не было видно с улицы, сквозь решетку балкона любовалась верхушками деревьев на бульварах, домами квартала Попенкур и трубами, которые мелькали перед ней справа в тумане, точно неравномерно вздымающиеся волны окутанного дымкой океана.

Купаясь в солнечных лучах и жадно прислушиваясь к шуму проезжавших экипажей, правда немногочисленных, она провела два очень счастливых часа. Она даже выпила шоколад, который подала ей горничная, прочла газету и только тогда подумала о том, чтобы выглянуть на улицу.

Это было опасным удовольствием.

Сыщики г-на де Крона, эти ищейки в образе людей, постоянно нюхающие воздух в поисках дичи, могли ее увидеть. Какое ужасное пробуждение после такого сладкого сна!

Но она не могла долее сохранять свое горизонтальное положение, хотя оно и было полно прелести. Николь приподнялась на локте.

И тогда она увидела орешники Менильмонтана, развесистые деревья кладбища и мириады разноцветных домов: они пестрели по склону холма от Шаронна до Бютт-Шомона, окруженные кущами зелени, или гнездились на меловых откосах, поросших вереском и репейником.

Кое-где по дорогам, тонкою лентою обвивавшим вершины этих холмов, между виноградниками виднелись маленькие фигурки: крестьяне трусили рысцой на своих ослах; дети выпалывали на полях сорные травы; женщины выставляли виноградные грозди под солнечные лучи.

Николь была очарована этими сельскими картинами: она постоянно вздыхала по живописной деревенской природе Таверне, хотя и оставила его для столь желанного Парижа.

Но наконец она пресытилась лицезрением сельского ландшафта и, устроившись среди цветов удобно и вполне безопасно, так что могла смотреть, не рискуя быть замеченной, опустила свой взгляд с горы на равнину, с далекого горизонта на соседние дома.

Везде, то есть на том пространстве, которые занимали три дома, Олива́ увидела запертые или глядевшие очень неприветливо окна. Вот три этажа, занятые стариками, живущими на проценты с капитала; у всех неизменно висят снаружи клетки с птицами, а в комнатах живут кошки. А дальше дом из четырех этажей, но Олива́ виден только овернец, живущий на верхнем этаже; другие жильцы точно отсутствуют, быть может, уехали куда-нибудь в деревню. Наконец, немного левее в третьем доме видны желтые шелковые занавески, цветы и как бы в дополнение к этой уютной обстановке мягкое кресло у окна, казалось поджидающее мечтателя или мечтательницу.

В этой комнате, которая казалась особенно темной при ярком солнце, Олива́ как будто разглядела какую-то тень, равномерно двигавшуюся взад и вперед.

Не давая больше воли своему нетерпению, Олива́ еще лучше спряталась и, позвав горничную, вступила с ней в разговор, чтобы, для разнообразия, сменить радости одиночества на радость от общества живого существа, мыслящего, а главное, обладающего даром речи.

Но горничная была очень неразговорчива, вопреки традициям. Она ничего не имела против того, чтобы указать своей госпоже Бельвиль, Шаронн и кладбище Пер-Лашез. Она сообщила, что видневшиеся церкви носили имена святого Амвросия и святого Лаврентия; она указала на изгиб бульвара и на его спуск к правому берегу Сены; но когда вопрос коснулся соседей, горничная не смогла сказать ни одного слова: она знала о них столько же, сколько и ее хозяйка.

Олива́ не получила никаких разъяснений о полутемной квартире с желтыми шелковыми занавесками, не узнала ничего ни о двигавшейся тени, ни о кресле.

Если Олива́ лишилась удовольствия заранее познакомиться со своей соседкой, то, по крайней мере, могла пообещать себе, что устроит это знакомство сама. Она отослала слишком скрытную служанку, чтобы без свидетелей предаться своему исследованию.

Случай не замедлил представиться. Соседи начали открывать свои двери и, вздремнув после обеда, стали одеваться для прогулки по Королевской площади или Зеленой аллее.

Олива́ пересчитала соседей. Их было шестеро, и все они, при всей своей непохожести, необыкновенно подходили друг к другу, как и подобает людям, избравшим улицу Сен-Клод местом жительства.

Олива́ провела часть дня за изучением их действий и привычек. Все они прошли перед ней, за исключением движущейся тени в окне, которая, не дав Олива́ возможности увидеть свое лицо, опустилась в кресло и, казалось, застыла в неподвижной задумчивости или созерцательности.

Это была женщина. Она отдала свою голову в распоряжение парикмахерше, которая за полтора часа соорудила на ее темени и висках одну из тех вавилонских башен, для которых требовались и минералы и растения; понадобились бы и животные, если бы в дело вмешался Леонар и если бы женщины того времени согласились превратить свою голову в Ноев ковчег с его обитателями.

Потом незнакомка, причесанная, напудренная, в белом кружевном наряде, снова погрузилась в свое кресло, подложив себе под шею несколько подушек, настолько твердых, чтобы эта часть тела поддерживала все его равновесие и обеспечивала неприкосновенность воздвигнутого на голове сооружения, независимость от толчков и сотрясений, которые могли бы потревожить основание этой горы.

Неподвижно сидящая дама напоминала индийских богов, плотно и прочно восседающих на своих пьедесталах, с глазами, устремленными, как и мысль, в одну точку. Они одни служили идолу, будучи и стражами, и верными слугами, выполняя то повеления тела, то прихоти души.

Олива́ заметила, что столь тщательно причесанная дама красива и что ее ножка в маленькой розовой атласной туфельке, поставленная на край подоконника, мала и изящна; залюбовалась округлостью рук и пышной груди, вздымавшей корсет и пеньюар.

Но более всего ее поражала глубокая задумчивость дамы; казалось, ее мысль, устремленная к какой-то невидимой и неясной цели, была настолько властной, что обрекала все тело на неподвижность, подавляя его своей волей.

Эта женщина, которую мы узнали (это не дано было Олива́), не подозревала, что ее может кто-нибудь увидеть. Окна напротив нее никогда не открывались. Видны были лишь цветы да порхающие птички — то, чем любовалась Николь; дом г-на де Калиостро никогда не выдавал своих тайн, и, кроме рабочих, подновлявших его, ни одно живое существо никогда не показывалось в окнах.

Кажущееся противоречие со словами Калиостро о том, что он жил в этих комнатах, можно объяснить в двух словах. По приказанию графа они были за один вечер приготовлены как бы для него самого, а в действительности для Олива́. Он, если можно так выразиться, обманул самого себя — настолько хорошо были выполнены его распоряжения.

Итак, дама с красивой прической оставалась погруженною в свои мысли. Олива́ вообразила, что эта задумавшаяся красавица размышляет о любви, наткнувшейся на препятствия.

Сходство в красоте, сходство в одиночестве, в возрасте, в скуке — сколько нитей, способных соединить две души, которые, может быть, ищут друг друга, повинуясь таинственным, непреодолимым и необъяснимым расчетам судьбы!

Олива́, увидев эту одинокую мечтательницу, была не в силах оторвать от нее глаз.

Какая-то нравственная чистота была в этом влечении женщины к женщине. Такая тонкость чувств чаще, чем обычно думают, встречается среди несчастных созданий, для которых тело играет главную роль в жизни.

Изгнанные из духовного рая, бедняжки вздыхают об утраченных садах и улыбающихся ангелах, что скрываются под таинственной сенью.

Олива́ вообразила себе, что нашла в прекрасной затворнице родственную душу. Она мысленно построила целый роман, подобный ее истории, воображая, со свойственной ей наивностью, что не может красивая изящная женщина уединенно жить на улице Сен-Клод, если у нее нет глубоких сердечных горестей.

Изукрасив всеми цветами фантазии придуманную ею романтическую историю, Олива́, как все увлекающиеся натуры, сама поддалась очарованию своего вымысла; она уже летела на крыльях навстречу своей подруге, нетерпеливо желая, чтобы и у той также выросли крылья.

Но дама с башней на голове не двигалась; казалось, она дремала на своем пьедестале. Прошло два часа, а она не шелохнулась.

Олива́ начинала приходить в отчаяние. Для самого Адониса или Босира она не сделала бы и четверти тех авансов, какие делала незнакомке. Выбившись из сил, переходя от нежности к ненависти, она раз десять открывала и затворяла свое окно, раз десять вспугивала птичек, сидевших в листве; при этом она посылала соседке такие многозначительные телеграфические знаки, что самый тупоумный из агентов г-на Крона, проходи он по бульвару или по улице Сен-Клод, не мог бы не заметить их и не заинтересоваться.

Наконец Николь стала убеждать себя в том, что дама с красивой прической отлично видела ее знаки и приняла все сигналы, но отнеслась к ним с презрением, что она надменная особа или идиотка. Идиотка! С таким умным, глубоким взглядом, с такой капризной ножкой и нервной рукой! Этого не может быть!

Надменна, да, насколько могла быть надменна знатная дама в те времена по отношению к горожанке. Олива́, заметив, как аристократичны черты лица молодой женщины, заключила, что та горда и неприступна, и отказалась от дальнейших попыток.

Отвернувшись с очаровательным недовольством от незнакомки, она села лицом к солнцу, теперь уже заходившему, и вернулась к обществу цветов, приветливых сотоварищей, которые, будучи не менее благородны, изящны, напудрены и кокетливы, чем самые знатные дамы, позволяют тем не менее трогать их, вдыхать их аромат и своим благоуханием, свежестью и трепетным прикосновением как бы дарят свой поцелуй дружбы или поцелуй любви.

Николь не думала о том, что та, кого она заподозрила в гордости, была Жанна де Валуа, графиня де Ламотт, которая со вчерашнего дня всецело была занята поисками блистательной идеи; целью этого замысла было помешать свиданию Марии Антуанетты с кардиналом де Роганом; еще более важные интересы требовали, чтобы кардинал, не видясь более с королевой наедине, был твердо убежден, что видится с нею, довольствовался этим и перестал добиваться большего — настоящего свидания.

Эти серьезные раздумья служили вполне законным извинением тому, что молодая женщина даже не шевельнула головой в течение двух смертельно долгих часов.

Если бы Николь знала все это, то, конечно, не стала бы гневно спасаться бегством в гущу цветов.

И, усаживаясь среди них, не сбросила бы с балкона горшок с диким бадьяном, который со страшным грохотом упал на безлюдную улицу. Олива́ поспешила удостовериться, какой ущерб она произвела.

Дама, погруженная в свои мысли, очнулась от шума, увидела цветочный горшок на мостовой и, решив перейти от следствия к причине, то есть узнать, откуда он упал, подняла глаза с мостовой на балкон противоположного дома.

Она увидела Олива́.

Увидев ее, она издала дикий крик, крик ужаса, крик, перешедший в содрогание всего тела, окаменевшего и застывшего до того в одной позе.

Глаза Олива́ и дамы встретились и обменялись вопросительным взглядом. Каждая старалась прочесть в глубине души другой.

Жанна вскрикнула в первую минуту:

— Королева!

Затем вдруг, молитвенно сложив руки и сдвинув брови, не смея шевельнуться, чтобы не вспугнуть необъяснимое видение, она прошептала:

— О, я искала средство… Вот оно!

В это мгновение Олива́ услышала за собой шум и поспешно обернулась.

В ее комнате стоял граф, который видел этот обмен взглядами.

— Они увидели друг друга! — сказал он.

Олива́ поспешно ушла с балкона.

VII

ДВЕ СОСЕДКИ

С той минуты как обе женщины увидели одна другую, Олива́, уже подпав под очарование своей соседки, перестала притворяться, что пренебрегает ею, и, осторожно пробираясь между цветами, отвечала улыбками на улыбки, которые ей посылала незнакомка.

Навещая ее, Калиостро не забывал напоминать о необходимости соблюдать величайшую осмотрительность.

— Главное, — говорил он ей, — не заводите знакомства с соседями.

Эти слова обрушились, как зловещий град, на Олива́, для которой жесты и поклоны соседки стали приятным развлечением.

Не заводить знакомств с соседями — значит повернуться спиной к этой прелестной женщине с такими сияющими и ласковыми глазами, с обольстительными движениями, значило отказаться от разговоров телеграфическими знаками о погоде, это значило порвать связь с подругой. Ибо воображение Олива́ работало с такой быстротой, что Жанна была уже для нее интересным и дорогим существом.

Лукавая особа отвечала своему покровителю, что ни за что не решится ослушаться его и не заведет никаких знакомств со своими соседями. Но как только он ушел, она устроилась на балконе таким образом, чтобы привлечь внимание соседки.

А та, надо думать, была очень довольна этим, так как на первые же сделанные ей авансы отвечала поклонами и воздушными поцелуями.

Олива́ не оставалась в долгу по части любезностей; она заметила, что незнакомка теперь почти не отходит от окна, никогда не забывает попрощаться, уходя из дому, и поздороваться при возвращении, точно ее сердечная нежность сосредоточилась исключительно на балконе Олива́.

Подобное положение вещей должно было вскоре повлечь за собой попытку сближения.

И вот что случилось.

Калиостро, навестив через два дня Олива́, с неудовольствием сообщил ей о том, что в дом приходила какая-то незнакомая дама.

— Как так? — спросила Олива́, слегка краснея.

— Да, — ответил граф, — приходила весьма красивая, молодая, изящная дама и вступила в разговор с лакеем, отворившим дверь после ее усиленных звонков. Она спросила, кто та молодая особа, что живет на четвертом этаже, в надстройке, — то есть в вашем помещении, милая моя. Эта дама говорила несомненно про вас. Она хотела вас видеть, значит, она вас знает; значит, она имеет на вас виды… Выходит, ваше убежище открыто? Берегитесь, в числе полицейских сыщиков есть и женщины, а не одни мужчины. И я предупреждаю, что не смогу отказать господину де Крону, если он потребует, чтобы я выдал ему вас.

Вместо того чтобы испугаться, Олива́, сразу узнав по описанию свою соседку, почувствовала к ней бесконечную благодарность за сделанный ею первый шаг, но твердо решившись отблагодарить ее за это, как только будет возможность, сочла за лучшее утаить все это от графа.

— Вы не боитесь? — спросил Калиостро.

— Никто меня не видел, — возразила Николь.

— Так разве не вас хотела видеть эта дама?

— Думаю, что не меня.

— Однако, догадаться, что в этой надстройке живет женщина… Ах, берегитесь, берегитесь!

— Но, господин граф, — сказала Олива́, — чего же мне бояться? Если меня видели, чего я не думаю, то больше не увидят, а если б кто и увидел меня снова, то это было бы только издали, так как в дом ведь проникнуть нельзя?

— Нельзя, это верно, — ответил граф, — разве перелезть через ограду, что нелегко, или открыть калитку таким ключом, как у меня, что также нелегко, так как я с ним не расстаюсь…

С этими словами он показал Олива́ ключ, с помощью которого входил через калитку.

— А так как мне нет расчета вас губить, — продолжал он, — то я не одолжу ключа никому… И так как вам нет никакой выгоды попасть в руки господина де Крона, то вы не допустите, чтобы кто-нибудь перелезал через ограду. Словом, дитя мое, вы предупреждены; поступайте как найдете нужным.

Олива́ рассыпалась во всевозможных уверениях и постаралась поскорее освободиться от графа, да и он со своей стороны не слишком настаивал на том, чтобы остаться.

На другое утро, с шести часов утра, она уже была на своем балконе, с наслаждением вдыхая чистый воздух, доносившийся с соседних холмов, и не сводя внимательного взгляда с запертых окон своей приветливой подруги.

А та, обыкновенно просыпавшаяся не раньше одиннадцати часов, показалась в окне, как только появилась Олива́. Можно было подумать, что она стояла за спущенными занавесками, ожидая только минуты, когда можно будет показаться.

Женщины обменялись поклонами; Жанна, высунувшись из окна, посмотрела по сторонам, не может ли кто-нибудь их подслушать. Кругом было безлюдно. Не только на улице, но и в окнах домов не видно было ни души.

Тогда она приложила обе руки ко рту, сложив их в виде рупора, и громко и отчетливо, хотя и не усиливая голоса до крика, сказала Олива́:

— Я хотела навестить вас, сударыня.

— Тише, — промолвила Олива́, испуганно отступая назад, и при этом приложила палец к губам.

Жанна в свою очередь, отскочила в глубь комнаты и спряталась за занавески, решив, что появился какой-нибудь нескромный свидетель, но почти тотчас же появилась снова, успокоенная улыбкою Николь.

— Так вас нельзя видеть? — начала она снова.

— Увы! — жестом отвечала Олива́.

— Подождите, — возразила Жанна. — А можно ли вам писать?

— О нет! — воскликнула Олива́ с испугом.

Жанна несколько минут что-то соображала, Олива́ послала ей очаровательный поцелуй и получила два ответных поцелуя от Жанны, которая, закрыв свое окно, вскоре вышла из дому.

Олива́ решила про себя, что подруга ее, наверное, придумала какой-нибудь новый способ общения: ее прощальный взгляд ясно говорил об этом.

Действительно, через два часа Жанна вернулась. Солнце сияло вовсю, и мощенная мелкими камнями мостовая накалилась, как песок Испании в сильную жару.

Олива́ вскоре увидела, что ее соседка подошла к окну с арбалетом в руке и, смеясь, сделала ей знак отойти.

Олива́ повиновалась, рассмеявшись вслед за подругой, и спряталась за ставню.

Старательно прицелившись, Жанна выпустила из лука маленькую свинцовую пулю, которая, к несчастью, вместо того чтобы перелететь на балкон, ударилась о железные перила и упала на улицу.

Олива́ разочарованно вскрикнула. Жанна, сердито передернув плечами, поискала глазами свой метательный снаряд на улице и затем скрылась на несколько минут.

Олива́, нагнувшись, смотрела с балкона вниз: прошел какой-то тряпичник, поглядывая по сторонам, но увидел он пульку в канаве или нет? Она не знала, так как спряталась сама, чтобы не быть замеченной.

Вторая попытка Жанны была более удачна.

Ее арбалет метко перекинул через балкон в комнату Николь вторую пулю, которая была обернута запиской следующего содержания:

«Я интересуюсь Вами, прекрасная дама. Я нахожу Вас прелестной и полюбила Вас за одну Вашу наружность. Вы, значит, узница? Известно ли Вам, что я тщетно пыталась навестить Вас? Позволит ли мне когда-нибудь волшебник, стерегущий Вас, приблизиться и сказать Вам, как я сочувствую бедной жертве мужского деспотизма?

Как видите, я обладаю достаточной изобретательностью, когда нужно сослужить службу моим друзьям. Хотите быть моей подругой? По-видимому, Вы не можете выходить, но несомненно можете писать, и так как я свободна в своих действиях и выхожу из дому, когда хочу, то дождитесь, когда я буду проходить под Вашим балконом, и бросьте мне Ваш ответ.

Если стрельба из арбалета станет опасной или будет замечена, то условимся общаться другим способом, более легким. Спустите с вашего балкона, когда начнет смеркаться, клубок ниток и привяжите к нему Вашу записку. Я к нему, в свою очередь, прикреплю свою, которую Вы незаметно поднимете наверх.

Знайте, что, если Ваши глаза не лгут, я рассчитываю на частицу такой же привязанности, какую Вы мне внушили, и что вдвоем мы можем победить весь мир.

Ваш друг.

P. S. Не видели ли Вы, чтобы кто-нибудь поднял мою первую записку?»

Жанна не подписалась и к тому же совершенно изменила свой почерк.

Олива́ вся затрепетала от радости, получив записку, и ответила на нее следующее:

«Я люблю Вас так же, как Вы меня. Я действительно жертва людской злобы. Но человек, который меня здесь держит, не тиран, а покровитель. Он раз в день тайно приходит навестить меня. Все это я Вам потом объясню. Записка на нитке, по-моему, лучше, чем арбалет.

Увы! Нет, выходить я не могу: меня запирают на ключ, но это для моего блага. О, сколько мне надо было бы Вам поведать, если бы я когда-нибудь имела счастье поговорить с Вами. Есть столько подробностей, которые нельзя передать в письме!

Ваша первая записка не могла быть поднята никем, кроме простого тряпичника, проходившего мимо, но эти люди не умеют читать, и для них свинец свинцом и остается.

Ваш друг

Олива́ Леге».

Олива́ подписала свое имя со всей старательностью.

Она жестом показала графине, будто разматывает клубок, и потом, дождавшись вечера, спустила его на улицу.

Жанна стояла под балконом, поймала нитку и сняла записку, о чем ее сообщница могла заключить по колебаниям нитки; затем она вернулась к себе, чтобы прочитать послание.

Через полчаса она привязала к благодетельной нитке записку следующего содержания:

«Человек может сделать все, что захочет. Нельзя сказать, чтобы Вас стерегли не спуская глаз, так как я Вас всегда вижу одну. Следовательно, Вы можете с полной свободой принимать людей или, что еще лучше, сами выходить из дому. Как запирается Ваш дом? Ключом? У кого находится этот ключ? У человека, который навещает Вас, не правда ли? Неужели он так упорно прячет этот ключ, что Вы не можете похитить его или снять с него слепок? Вы ведь не собираетесь делать что-нибудь дурное: речь идет о том, чтобы добыть несколько часов свободы для приятных прогулок рука об руку с подругой, которая утешит Вас во всех несчастьях и сторицей вернет все, что Вы утратили. Речь идет даже о Вашем полном освобождении, если Вы того непременно захотите. Мы во всех подробностях обсудим этот вопрос при первом же нашем свидании».

Олива́ жадно пробежала эту записку. Ее бросило в жар при мысли о сладкой свободе, и сердце замерло, предвкушая наслаждение запретным плодом.

Она заметила, что граф всякий раз, приходя к ней и принося ей то книгу, то какую-нибудь прелестную вещицу, ставит свой маленький потайной фонарь на шифоньерку, а ключ кладет на фонарь.

Олива́ заранее приготовила кусок мягкого воска и сделала слепок ключа при первом же визите Калиостро.

Граф даже не повернул головы, пока она занималась этим; он разглядывал в это время цветы, распустившиеся на балконе, и Олива́ могла, таким образом, спокойно довести свое дело до конца.

Как только граф ушел, Олива́ положила в коробочку слепок ключа, и Жанна получила ее вместе с записочкой.

А на другой день, около полудня, арбалет, служивший более скорым и чрезвычайным способом связи — по сравнению с перепиской посредством нитки он играл ту же роль, что телеграф по отношению к конному курьеру, — арбалет, говорим мы, бросил Олива́ следующую записку:

«Дорогая моя, сегодня вечером, в одиннадцать часов, когда Ваш ревнивец удалится, сойдите вниз, отодвиньте засов двери, и Вы очутитесь в объятиях той, которая называет себя

Вашим нежным другом».

Олива́ затрепетала от радости, какой ни разу не ощущала даже от самых нежных писем Жильбера в весеннюю пору первой любви и первых свиданий.

Она спустилась в одиннадцать часов, не заметив у графа никаких подозрений. Внизу она нашла Жанну, которая нежно обняла ее и заставила сесть в карету, ожидавшую на бульваре. Ошеломленная и трепещущая, опьяненная, Олива́ в течение двух часов каталась со своей подругой, и в продолжение всей прогулки они между поцелуями поверяли друг другу свои тайны и строили всевозможные планы на будущее.

Жанна первая посоветовала Олива́ вернуться домой, чтобы не возбуждать недоверия у своего покровителя. Она уже узнала, что покровителем этим был Калиостро, и, опасаясь гениального ума этого человека, для успеха своего плана считала необходимым соблюдение глубочайшей тайны.

Олива́ раскрыла свою душу, рассказала про Босира, про полицию.

Жанна выдала себя за девушку из знатного дома, живущую с любовником, втайне от семьи.

Одна узнала все, другая — ничего; вот какова была дружба, в которой поклялись друг другу эти женщины.

Начиная с этого дня им не нужно было более ни арбалета, ни клубка ниток: у Жанны был свой ключ. Она заставляла Олива́ спускаться вниз, когда хотела.

Вкусный ужин и тайная прогулка — вот каковы были приманки, на которые охотно шла Олива́.

— Что, господин де Калиостро ничего не подозревает? — спрашивала порой с беспокойством Жанна.

— Он? Право, если бы я сама ему это сказала, он и то не поверил бы, — отвечала Олива́.

Через неделю эти ночные вылазки из дому сделались для Олива́ привычкою, потребностью и даже удовольствием. Через какую-нибудь неделю Олива́ повторяла имя Жанны гораздо чаще, чем прежде имена Жильбера и Босира.

VIII

СВИДАНИЕ

Как только г-н де Шарни приехал в свои поместья и, сделав первые визиты, заперся у себя, доктор предписал ему никого не принимать и самому не выходить из дома. И эту инструкцию Шарни исполнял с такой строгостью, что никто из местных жителей кантона больше не видел героя морской битвы, известной во всей Франции, героя, на которого жаждали взглянуть все молодые девушки, неравнодушные к его храбрости, — а к ней, по слухам, нужно было еще прибавить красоту.

Телесный недуг Шарни был не так страшен, как говорили. Вся его болезнь сосредоточилась у него в сердце и в голове; но какая болезнь, Боже! Какую острую, беспрестанную, беспощадную боль он испытывал от жгучих, мучительных воспоминаний и терзавших душу сожалений.

Любовь — это как тоска по родине: разлученный с любимой оплакивает идеальный рай, а не материальное отечество; при этом, какова бы ни была наша склонность к поэзии, нельзя не согласиться, что любимая женщина несколько более материальный рай, чем тот, где обитают ангелы.

Господин де Шарни не смог более трех дней выдержать разлуки. Вне себя от того, что его мечты разбиваются о невозможность претворения — а это было вызвано его отъездом, — он распустил по всему кантону слух о предписании доктора, про которое мы упоминали. Поручив верному слуге никого не пускать в его дом, Оливье ночью на добром и быстром коне оставил свою усадьбу. Восемь часов спустя он был в Версале и нанял при посредстве своего камердинера маленький домик позади парка.

Этот дом, пустовавший после трагической смерти одного дворянина из королевской волчьей охоты, перерезавшего там себе горло, прекрасно подходил Шарни, рассчитывавшему укрыться в нем лучше, чем в своем поместье.

Дом был прилично меблирован и имел два выхода: на пустынную улицу и на аллею, идущую вокруг парка. А из окон, выходивших на юг, Шарни мог попасть прямо в буковую рощу: эти окна, если открыть их ставни, окруженные диким виноградом и плющом, превращались в расположенные чуть выше уровня первого этажа двери для того, кто захотел бы спрыгнуть в королевский парк.

Это соседство, представлявшее и в те времена большую редкость, было привилегией, дарованной смотрителю охоты для того, чтобы он мог, не причиняя себе беспокойства, наблюдать за ланями и фазанами его величества.

При одном взгляде на эти окна в веселом обрамлении пышной зелени можно было представить себе, как меланхоличный ловчий осенним вечером сидит, облокотившись, у среднего окна, а лани, шурша тонкими ногами по сухим листьям, играют в спасительной чаще под багряным лучом заходящего солнца.

Такое уединение больше всего нравилось Шарни. Было ли оно вызвано любовью к природе? Это мы вскоре увидим.

Когда Шарни устроился в домике, оставшемся по-прежнему наглухо запертым, и когда его камердинеру удалось охладить любопытство соседей, для молодого человека, забытого всеми и забывшего обо всех, началась та жизнь, при мысли о которой трепет должен охватить всякого, кто во время своего земного существования любил или хотя бы слышал про любовь.

Менее чем в две недели Шарни ознакомился с распорядком дворца и с образом жизни сторожей; он узнал часы, когда птица прилетала на водопой и когда здесь прокрадывался олень, испуганно вытягивая шею. Он узнал те минуты, когда воцарялась полная тишина, узнал часы прогулок королевы и ее дам, часы сторожевых обходов — одним словом, он, находясь в отдалении, жил общей жизнью с обитателями Трианона, храма, служившего предметом его безрассудного поклонения.

Стояло чудесное время года, и теплые, благоуханные ночи давали ему возможность подолгу вести наблюдения и наполняли его душу смутными мечтами; он обыкновенно проводил часть ночи у своего окна под зарослями жасмина, прислушиваясь к отдаленным звукам, долетавшим из дворца, и следя сквозь листву, как играют огни в его окнах, пока не настанет час отхода ко сну.

Вскоре окно перестало удовлетворять его. Он был слишком далеко от этих огней и звуков. И вот однажды ночью он спрыгнул вниз на траву, вполне уверенный, что в этот час не встретит ни собак, ни стражей, и доставил себе отрадное и опасное наслаждение подойти к опушке леска, к этой промежуточной полосе, которая отделяла густой мрак от яркого лунного света, озарявшего все вокруг; отсюда он вглядывался то в черные, то в бледные силуэты, мелькавшие за белыми занавесками окон королевы.

Таким образом, он видел королеву ежедневно, без ее ведома.

Он умел узнавать ее на расстоянии четверти льё, когда она проходила со своими дамами или с кем-либо из своих друзей-придворных, играя китайским зонтиком, защищавшим от солнца ее голову, покрытой шляпой с цветами и широкими полями.

Ничья походка, ничей внешний облик не могли ввести его в заблуждение. Он знал все наряды королевы и сразу различал среди листвы ее платье, зеленое с черными муаровыми полосами, слегка развевавшееся, когда она шла своей грациозной и соблазнительно-целомудренной походкой.

А когда видение исчезало, когда сумерки, выгоняя из парка гуляющих, позволяли ему приблизиться к статуям перистиля, чтобы подстеречь последнее движение обожаемой тени, Шарни возвращался к своему окну и сквозь просвет, который он умел находить среди высоких деревьев, смотрел издали на огни, сияющие в окнах королевы; потом эти огни гасли, и тогда он жил воспоминанием и надеждой, как перед этим жил созерцанием и восхищением.

Однажды вечером, через два часа после того, как он вернулся к себе, послав прощальный привет исчезнувшей тени, когда роса, падающая со звезд, начала покрывать своим белым жемчугом листья плюща и Шарни собирался покинуть свое окно и идти спать, до его слуха долетел легкий скрип замка; он вернулся на свой наблюдательный пост и стал прислушиваться.

Было уже поздно; на дальних версальских колокольнях звонили полночь, и потому необычайный в такое время звук удивил Шарни.

Этот непокорный замок принадлежал калитке парка, находившейся приблизительно в двадцати пяти шагах от дома Оливье; она никогда не открывалась, исключая дни больших охот — чтобы пропустить корзины с дичью.

Шарни заметил, что люди, отпиравшие калитку, хранили молчание; они задвинули засов и пошли по аллее под окнами его дома.

Густые деревья и разросшийся виноград настолько хорошо закрывали стены дома, что, даже проходя мимо, трудно было его заметить.

К тому же эти люди шли торопливо и опустив головы. Шарни смутно различал их очертания во мраке. Только по шелесту юбок он угадал, что это женщины; на ходу они слегка задевали листву деревьев своими шелковыми накидками.

Когда женщины — их было две — свернули в большую аллею, находившуюся против окна Шарни, на них упал лунный свет, и Оливье едва не вскрикнул от радостного удивления, узнав по облику и по головному убору Марию Антуанетту; он успел разглядеть и нижнюю часть ее лица, освещенную луной, хотя поля шляпы отбрасывали на него тень.

Она держала в руках прекрасную розу.

С сильно бьющимся сердцем Шарни выскользнул через окно в парк. Чтобы не шуметь, он побежал по траве, прячась за толстыми стволами деревьев и не спуская глаз с двух женщин, которые все более и более замедляли шаг.

Что ему было делать? Королева была не одна, и она не подвергалась никакой опасности. О, почему она не была одна! Даже если бы ему за то грозила пытка, приблизившись к ней, он на коленях сказал бы: «Я вас люблю!» Почему не грозила ей какая-нибудь величайшая опасность? Он пожертвовал бы собой, чтобы спасти ее драгоценную жизнь…

В то время как эти мысли и бесчисленные, безумные, пылкие мечты проносились у него в мозгу, обе женщины вдруг остановились; та из них, что была пониже ростом, тихо сказала несколько слов своей спутнице и удалилась.

Королева осталась одна; видно было, как другая дама торопливо направлялась к какой-то цели, но к какой — Шарни еще не мог угадать. Королева, ударяя по песку своей маленькой ножкой, прислонилась к дереву и закуталась в накидку, закрыв голову капюшоном, который до этой минуты лежал широкими складками на ее плечах.

Когда Шарни увидел ее одну, погруженную в задумчивость, он сделал быстрое движение вперед, точно собираясь броситься перед ней на колени.

Но его остановило соображение, что между ними было, по крайней мере, тридцать шагов и, прежде чем он пробежит эти тридцать шагов, она увидит его и, не узнав, испугается, закричит или побежит; что ее крики привлекут сюда сначала спутницу, а потом и стражу; что парк станут обыскивать и найдут в лучшем случае нескромного любопытного, а может быть, и откроют его убежище, а тогда прощай навсегда его тайна, счастье и любовь.

Он сумел удержаться, и хорошо сделал, потому что едва он успел подавить в себе этот неодолимый порыв, как спутница королевы снова появилась, и не одна.

В двух шагах от нее Шарни увидел высокого мужчину, лицо которого скрывала широкополая шляпа, а очертания фигуры — широкий плащ.

Этот человек, своим появлением заставивший г-на де Шарни задрожать от ненависти и ревности, приближался с далеко не победоносным видом. Шатаясь на ходу и нерешительно передвигая ноги, он шел как бы ощупью, точно проводником его не была спутница королевы, а целью пути — сама королева, выпрямившаяся фигура которой белела под деревом.

Как только он увидел Марию Антуанетту, его трепет, замеченный Шарни, усилился. Неизвестный снял шляпу и, если можно так выразиться, стал чуть ли не мести ею землю. Он продолжал приближаться. Шарни видел, как он вошел в тень деревьев и несколько раз низко поклонился.

Между тем удивление Шарни превратилось в оцепенение. От оцепенения он должен был скоро перейти к другому, еще более мучительному состоянию… Зачем пришла королева в парк в такой поздний час? Зачем сюда явился этот человек? Чего он ждал, притаившись? Почему королева послала за ним свою спутницу, вместо того чтобы пойти самой к нему?

Шарни почти терял голову от всех этих вопросов.

Но он вспомнил, что королева втайне занималась секретной политикой, что она поддерживала с германскими дворами отношения, к которым король относился с подозрением и которые строго запрещал.

Быть может, этот таинственный кавалер — курьер из Шёнбрунна или Берлина, какой-нибудь дворянин, прибывший с секретным сообщением, один из тех немцев, которых Людовик XVI не желал более видеть в Версале с тех пор, как император Иосиф II, прибыв во Францию, позволил себе прочесть курс философии и политики своему зятю, христианнейшему королю.

Эта мысль, подобная ледяному компрессу, наложенному врачом на лихорадочно воспаленный лоб больного, охладила бедного Оливье, вернула ему способность рассуждать, уняла первый приступ его гнева. К тому же королева держалась вполне благопристойно и с достоинством.

Спутница, стоявшая в трех шагах, беспокойная, внимательная, настороженная, подобно подругам или дуэньям на картинах Ватто, изображающих увеселительные прогулки вчетвером, своей услужливой тревогой изрядно смущала г-на де Шарни с его вполне невинными рассуждениями. Но ведь быть застигнутой на политическом свидании столь же опасно, сколь позорно быть застигнутой на свидании любовном. К тому же никто более заговорщика не похож на влюбленного. Оба прячутся под плащом, оба тщательно прислушиваются, оба ступают неуверенно.

У Шарни не было времени углубиться в эти размышления; наперсница королевы забеспокоилась и прервала разговор. Кавалер сделал такое движение, точно собирался пасть ниц; без сомнения, аудиенция была окончена, его отсылали.

Шарни притаился за толстым деревом. Все три лица этой группы, расставаясь, должны были неминуемо по очереди пройти мимо него. Затаить дыхание, молить гномов и сильфов заглушить все звуки на земле и в небе — вот все, что ему оставалось.

В эту минуту ему показалось, как что-то светлое скользнуло вниз по накидке королевы; мужчина поспешно нагнулся к траве, затем почтительно поднялся и побежал: иначе нельзя было назвать поспешность его ухода.

Но спутница королевы удержала его, тихо окликнув. Когда он остановился, она вполголоса бросила ему одно слово:

— Подождите!

Кавалер был очень послушным, так как тотчас остановился и стал ждать.

Тогда обе женщины под руку прошли в двух шагах от места, где прятался Шарни, и легкая струя воздуха, поднятая платьем королевы, покачнула стебли трав у самых ног молодого человека.

Он узнал духи королевы, которые так любил, — смесь вербены с резедой. Это было двойное опьянение — от запаха и от воспоминаний.

Женщины прошли мимо него и скрылись.

Несколько минут спустя прошел и незнакомец, о котором молодой человек почти забыл, провожая глазами королеву до самой калитки; незнакомец пылко, безумно целовал свежую, душистую розу — несомненно ту самую, что привлекла своей красотой внимание Шарни, когда королева входила в парк, и сейчас только упала у него на глазах из рук его государыни.

Роза, поцелуи розе! При чем тут тайный посол и государственные тайны?

Шарни едва не потерял рассудок. Он хотел уже броситься на этого человека и вырвать у него цветок, когда появилась спутница королевы.

— Идемте, монсеньер! — позвала она.

Шарни, думая, что перед ним один из принцев крови, прислонился к дереву, чтобы не упасть без сознания на траву. Незнакомец бросился по тому направлению, откуда раздался голос, и исчез вместе с дамой.

IX

РУКА КОРОЛЕВЫ

Шарни, вернувшись к себе совершенно разбитым от жестокого удара, чувствовал себя не в силах снести новое несчастье.

Итак, судьба привела его обратно в Версаль, послала ему это драгоценное убежище единственно для того, чтобы разжечь его ревность и навести на след преступления, совершенного королевою с полным презрением к супружескому долгу, королевскому достоинству и верности в любви.

Без сомнения, человек, с которым королева виделась в парке, был ее новым любовником.

Шарни в ночной лихорадке, в бреду отчаяния напрасно старался убедить себя в том, что человек, получивший розу, был посланником и что роза — всего лишь знак тайного договора, предназначенный заменить собою письмо, которое может оказаться слишком компрометирующим.

Ничто не могло убить в нем подозрения. Несчастному Оливье оставалось только оценить собственное поведение и спросить себя, почему перед лицом такого несчастья он остался совершенно безучастным.

После недолгого размышления было легко понять инстинктивное побуждение, внушившее ему эту бездеятельность.

В минуты самых сильных жизненных кризисов действие мгновенно вырывается из глубины человеческой натуры и инстинкт, дающий этот толчок, представляет у людей с тонкой организацией не что иное, как сочетание привычки и мысли, рождающейся в высшей степени быстро и своевременно. Если Шарни ничего не предпринял, то потому, что дела королевы его не касались, что, проявив любопытство, он выказал бы и свою любовь, что, компрометируя королеву, он выдавал и себя, а когда человек желает обличить изменника, то явиться самому предателем — роль очень невыгодная.

Он ничего не предпринял, поскольку, подойдя к лицу, удостоенному королевским доверием, он рисковал завязать неблаговидную, некрасивую ссору, оказаться в положении человека, нападающего из засады, чего королева никогда не простила бы ему.

И наконец, обращение «монсеньер», произнесенное в конце угодливой спутницей, явилось спасительным, хотя и поздним предостережением, которое остановило Шарни и открыло ему глаза в минуту самой безумной ярости. Что было бы с ним, если бы, обнажив шпагу против этого человека, он услышал, что того называют монсеньером? И насколько тяжелее станет его вина, если падать придется с такой высоты?

Таковы были мысли, волновавшие Шарни всю ночь и все следующее утро. Но, как только настал полдень, вчерашний день перестал существовать для него. Осталось только лихорадочное, страстное ожидание ночи, которая даст ему, быть может, новые разоблачения.

С какою тревогой бедный Шарни занял место у окна, ставшего его единственным местопребыванием, тесной рамкой, в которой сосредоточилась для него вся жизнь! Кто увидел бы его притаившимся за густой листвой винограда, прильнувшим к проделанным им отверстиям в ставнях, которые он не открывал из боязни, как бы кто-нибудь не догадался, что домик обитаем, — кто увидел бы его в этой дубовой раме, увитой зеленью, тот легко мог бы принять его за старинный портрет, скрытый за занавесками, которыми заботливые и почтительные потомки укрывают в старинных замках изображения предков.

Когда настал вечер, наш пылкий наблюдатель был охвачен мрачными и безумными мыслями.

Обычные звуки приобретали для него какое-то особое значение. Издали он увидел королеву, поднимавшуюся на крыльцо; впереди лакеи несли несколько факелов. Она показалась ему задумчивой, нерешительной, точно на ней сказалось волнение прошлой ночи.

Мало-помалу гасли все огни в службах; безмолвный парк наполнялся тишиной и прохладой. Деревья и цветы, уставшие за день красоваться, лаская взоры и услаждая гуляющих, стараются по ночам, быть может, когда их никто не видит и не трогает, восстановить израсходованную ими свежесть, благоухание и гибкость. И действительно, леса и растения спят, подобно людям.

Шарни запомнил час свидания королевы. Пробило полночь.

Сердце Шарни, казалось, готово было разорваться в груди. Он прижался к оконной раме, чтобы заглушить биение его, становившееся слишком сильным и слышным. Скоро, говорил он себе, откроется калитка и заскрипят засовы.

Но ничто не нарушало тишины леса.

Тогда только у Шарни мелькнула мысль, до этой минуты, к его удивлению, не приходившая ему в голову, что два дня подряд не повторяются одни и те же события, что в этой любви ничего не было обязательного, за исключением самой любви, и что весьма неосторожны были бы те, кто, поддавшись такой непреодолимой привычке, не смогли бы прожить двух дней, не увидевшись.

«Опасна тайна, — подумал Шарни, — к которой примешивается безумие».

Да, это была неоспоримая истина: королева не повторила бы на следующий же день своей вчерашней неосторожности.

Но вот скрипнул засов, и калитка открылась.

Смертельная бледность покрыла щеки Оливье, когда он увидел обеих женщин, одетых так же, как прошлой ночью.

— Как сильно она влюблена! — прошептал он.

Обе дамы тем же путем, что и накануне, прошли под окном Шарни, ускоряя шаг.

Как и накануне, он выпрыгнул из окна, лишь только они отошли далеко и не могли услышать его; прячась за каждое более или менее толстое дерево, он дал себе клятву быть осторожным, сильным, невозмутимым, не забывать, что он подданный, а она королева; что он мужчина и, следовательно, обязан быть почтительным; что она женщина и, следовательно, вправе требовать уважения к себе.

Не доверяя своему горячему, вспыльчивому характеру, он бросил свою шпагу за клумбу мальв, окружавших каштановое дерево.

Дамы между тем пришли на то же место, что и вчера. Как и накануне, Шарни узнал королеву, которая надвинула на лоб капюшон, в то время как услужливая приятельница ушла за спрятавшимся в укромном месте неизвестным, которого называла монсеньером.

Где могло быть это место? Вот о чем спрашивал себя Шарни. Правда, в том направлении, куда ушла наперсница, находилась купальня Аполлона, скрытая высокими буками и тенью своих мраморных пилястр; но как мог посторонний там спрятаться? Как он проникал туда?

Шарни вспомнил, что в этой стороне парка была вторая калитка, точно такая же, как та, которую открывали две дамы, направляясь на свидание. Без сомнения, незнакомец имел ключ от этой калитки. Оттуда он пробирался к купальне Аполлона и ждал, пока его позовут.

Итак, все разъяснилось; после беседы с королевой монсеньер уходил через ту же калитку.

Через несколько минут Шарни увидел тот же плащ и шляпу, что и накануне.

На этот раз неизвестный шел к королеве уже не прежней осторожною и почтительною походкой: он подходил большими шагами, не смея бежать, но, ускорь он хоть немного шаг, это был бы уже бег.

Королева села на плащ, который этот новый Рэйли разостлал для нее под деревом, где она стояла. Бдительная подруга была на страже, как накануне, а влюбленный сеньор опустился на колени в траву и заговорил быстро и горячо.

Королева сидела, опустив голову, во власти влюбленной меланхолии. Шарни не разбирал слов кавалера, но в звучании их были поэзия и страсть. В каждой интонации слышалось пылкое признание.

Королева ничего не отвечала. А незнакомец говорил все с большею страстью, и порой Шарни, несчастному Шарни, казалось, что слова, произносимые таким трепетным голосом, вот-вот станут внятными для него и тогда он умрет от ярости и ревности. Но нет, ни одно слово не долетало до него. Как только голос становился громче, многозначительный жест стоявшей на страже спутницы приказывал пылкому оратору понизить тон своих излияний.

Королева хранила упорное молчание.

А тот, другой, разливаясь в мольбах, о чем Шарни догадывался по вибрирующей мелодии его интонаций, пока успел добиться одного молчаливого согласия — милости, недостаточной для пылких уст, коснувшихся чаши любви.

Вдруг королева произнесла несколько слов; во всяком случае, так казалось. Она сказала их тихим, почти неслышным голосом, так что только один неизвестный мог их расслышать; но едва он услышал их, как в пылу восторга воскликнул настолько громко, что его слова можно было разобрать:

— Благодарю, о благодарю, обожаемая королева! Итак, до завтра.

Королева совсем закрыла свое лицо, которое и до того было почти закутано.

Шарни почувствовал, как ледяной, смертельный пот медленно, тяжелыми каплями стекает по его вискам.

Незнакомец увидел, что королева протянула к нему руки. Он схватил их в свои и запечатлел на них такой долгий и нежный поцелуй, что Шарни за этот промежуток времени узнал муки всех тех пыток, которые жестокое человечество заимствовало у безжалостности ада…

Затем королева поспешно встала и взяла под руку свою спутницу. Обе удалились, пройдя, как и накануне, мимо Шарни.

Незнакомец ушел в другую сторону, и Шарни, не имевший силы тронуться с места от мучительной душевной боли, услышал неясный стук двух одновременно затворявшихся калиток.

Не станем пытаться описать состояние, в котором находился Шарни после этого ужасного открытия.

Он провел всю ночь, шагая как бешеный по парку, по аллеям, которым он, с отчаянием в душе, бросал упрек в преступном сообщничестве.

Несколько часов безумствовал Шарни, и рассудок вернулся к нему, только когда он в своих слепых блужданиях по парку наткнулся на шпагу, брошенную им, чтобы избежать искушения употребить ее в дело.

Клинок, который попался ему под ноги и из-за которого он упал, вернул ему сознание силы и достоинства. Человек, имеющий в руке шпагу, может только, если безумие еще владеет им, или пронзить себя ею, или всадить ее в своего оскорбителя, но не вправе быть слабым или трусом.

Шарни снова стал таким, каким был всегда, то есть уравновешенным и сильным. Он прервал свои бессмысленные блуждания, перестал натыкаться на деревья, а пошел прямо и молча по аллее, где еще видны были следы обеих женщин и неизвестного.

Он подошел к тому месту, где сидела королева. Примятый мох говорил ему о его несчастье и о счастье другого. Вместо того чтобы стонать, вместо того чтобы позволить гневу снова одурманить ему голову, Оливье стал размышлять о природе этой тайной любви и о том, кем же был человек, внушивший ее.

Он пошел по следам этого сеньора, вглядываясь в них с тем же холодным вниманием, с каким выслеживал бы дикого зверя. Он узнал калитку за купальней Аполлона. Вскарабкавшись на гребень стены, он увидел следы лошадиных копыт и ощипанную траву.

«Он приезжает сюда! И не из Версаля, а из Парижа, — раздумывал Оливье. — Он приезжает один и завтра вернется, так как ему сказано: «До завтра!»

До завтра надо молча глотать не слезы, что бегут у меня из глаз, но кровь, потоком струящуюся из сердца.

Завтрашний день будет последним в моей жизни, или я трус и никогда не любил».

— Ну-ну, — продолжал он вслух, несколько раз тихо похлопав себя по груди там, где билось сердце, как всадник похлопывает по шее горячащегося коня. — Будь спокойнее, соберись с силами: ведь испытание еще не окончено.

Сказав это, он бросил последний взгляд вокруг себя и отвел глаза от дворца, страшась увидеть освещенным окно вероломной королевы, так как этот свет был бы еще одной ложью, еще одним пятном на ее чести.

Действительно, разве освещенное окно не означает, что в комнате кто-то есть? И к чему эта ложь, когда имеешь право на бесстыдство и бесчестье, когда такое незначительное расстояние отдаляет тайный позор от открытого скандала?

Окно королевы было освещено.

— Она хочет уверить всех, что она у себя, а тем временем гуляет по парку в обществе любовника!.. Право же, бесполезное целомудрие, — отрывисто, с горькой иронией проговорил Шарни. — Она слишком добра, эта королева, что так скрытничает перед нами. Впрочем, может быть, она боится возбудить неудовольствие своего мужа.

И стиснув руки так, что ногти впились в ладони, Шарни мерными шагами направился обратно к своему дому.

— Они сказали «до завтра», — прибавил он, перешагнув через перила балкона. — Да, я говорю «до завтра» всем, потому что завтра на свидании мы будем вчетвером, ваше величество!

X

ЖЕНЩИНА И КОРОЛЕВА

Следующий день привел с собой те же самые события. Калитка открылась с последним ударом полуночи. Появились две женщины.

Так в арабской сказке, повинуясь талисману, в определенный час появляются духи.

Шарни принял решение: он хотел узнать в эту ночь, кто был тот счастливец, к которому благоволила королева.

Верный своим привычкам, хоть и недавно приобретенным, он пошел, прячась за деревья; но, дойдя до места, где в минувшие ночи происходила встреча любовников, он не нашел никого.

Спутница королевы увлекла ее величество к купальне Аполлона.

Страшное беспокойство, еще не испытанное им страдание сразили Шарни. В своей простодушной честности он не мог вообразить, что преступление может зайти так далеко.

Королева, улыбаясь и что-то шепча, пошла к темному павильону, на пороге которого ожидал ее с распростертыми объятиями высокородный незнакомец.

Она вошла, в свою очередь протянув ему руки. Железная дверца закрылась за нею.

Сообщница осталась снаружи, прислонившись к разрушенному обелиску, сплошь увитому листвой.

Шарни плохо рассчитал свои силы. Они не могли вынести такого потрясения. В ту минуту, как он, в пылу бешенства, собирался броситься на наперсницу королевы, заставить ее открыть свое лицо, чтобы он мог узнать ее, собирался осыпать ее оскорблениями, быть может, даже задушить, — кровь неудержимой волной ударила ему в голову и подступила к горлу, так что он не был в состоянии перевести дыхание.

Он упал на траву со слабым хриплым вздохом, который на мгновение нарушил безмятежное спокойствие стражницы, стоявшей у входа в купальню Аполлона.

Внутреннее кровоизлияние, вызванное открывшейся раной, душило его.

Вернули Шарни к жизни холод росы, влажность земли, непреходящее чувство горя.

Пошатываясь, он встал, огляделся, узнал местность, отдал себе отчет в своем положении и принялся за поиски.

Стражница исчезла, все было тихо вокруг. В Версале часы пробили два: значит, его обморок продолжался очень долго.

Несомненно, ужасное видение должно было исчезнуть: королева, любовник, наперсница имели время скрыться. Шарни мог в этом убедиться, увидев с гребня стены свежие следы отъезда незнакомца. Эти следы и несколько сломанных веток около решетки купальни Аполлона — вот все улики, которые были у бедного Шарни.

Вся остальная ночь была подобна горячечному бреду. Утро не принесло успокоения.

Бледный как мертвец, постаревший лет на десять, он позвал своего камердинера и велел подать черное бархатное платье, какое носили богатые люди третьего сословия.

Мрачный, безмолвный, испытавший столько мук, он направился к дворцу Трианон во время смены караула, то есть около десяти часов.

Королева выходила из часовни, где только что прослушала мессу.

Когда она проходила, головы и шпаги почтительно склонялись перед ней.

Шарни заметил, что несколько дам вспыхнули от досады при виде того, как хороша королева.

И вправду, она была очаровательна: прекрасные, приподнятые на висках волосы, тонкие черты лица, улыбающийся рот, усталые, но светло и кротко сияющие глаза.

Вдруг в конце шпалеры придворных она заметила Шарни. Она покраснела и удивленно вскрикнула.

Шарни не склонил головы. Он продолжал смотреть на королеву, и она в глазах графа прочла его новое горе.

— Я думала, что вы в своих поместьях, господин де Шарни, — строгим тоном сказала королева, подходя к нему.

— Я вернулся оттуда, ваше величество, — проговорил он отрывисто и почти нелюбезно.

Королева, от которой никогда не ускользали малейшие оттенки речи, остановилась в изумлении.

После этого обмена почти враждебными словами и взглядами она обернулась к своим дамам.

— Доброе утро, графиня, — ласково сказала она г-же де Ламотт, приветливо взглянув на нее.

Шарни вздрогнул и стал всматриваться в графиню внимательнее.

Жанна, встревоженная его упорным взглядом, отвернулась.

Шарни следил за ней с упорством безумца, пока не увидел еще раз ее лицо.

Потом он обошел вокруг нее, изучая ее походку.

Королева, раскланиваясь направо и налево, следила тем временем за уловками обоих наблюдателей.

«Похоже, он совсем потерял голову, — подумала она. — Несчастный юноша!»

И она снова подошла к нему.

— Как вы себя чувствуете, господин де Шарни? — ласково спросила она.

— Очень хорошо, но, благодарение Богу, не так хорошо, как ваше величество.

Его поклон, сопровождавший эти слова, скорее ужаснул, чем удивил королеву.

«Тут что-то есть!» — сказала себе наблюдательная Жанна.

— Где же вы теперь живете? — снова заговорила королева.

— В Версале, ваше величество, — отвечал Оливье.

— С каких пор?

— Уже три ночи, — ответил молодой человек, подчеркивая эти слова взглядом, жестом и интонацией.

Королева не высказала ни малейшего волнения; Жанна вздрогнула.

— Не имеете ли вы мне что-нибудь сообщить? — с ангельской кротостью спросила королева у Шарни.

— О, ваше величество, — ответил он, — мне слишком многое нужно вам сказать.

— Пойдемте, — коротко сказала она.

«Проследим», — подумала Жанна.

Королева быстрыми шагами направилась к своим покоям. Все последовали за нею, взволнованные не менее, чем она. Госпожа де Ламотт увидела особую милость Провидения в том, что Мария Антуанетта, не желая этому разговору придавать характер свидания, пригласила нескольких лиц следовать за нею.

В числе их проскользнула и Жанна.

Королева прошла к себе и отпустила г-жу де Мизери и всех своих прислужниц.

Утро было теплое и пасмурное; солнце не показывалось из-за туч, но его свет и теплота просачивались сквозь толстый, пушистый покров облаков.

Королева открыла окно, выходившее на маленькую террасу, и села перед шифоньером, заваленным письмами. Она ждала.

Все вошедшие за нею поняли ее желание остаться одной и постепенно удалились.

Шарни, сгорая от нетерпения и задыхаясь от гнева, мял свою шляпу в руках.

— Говорите же! Говорите! — сказала королева. — У вас очень взволнованный вид, сударь.

— С чего мне начать? — сказал Шарни, размышляя вслух. — Как дерзнуть обвинять честь, обвинять веру, обвинять величие?

— Что? — воскликнула Мария Антуанетта, обернувшись и сверкнув глазами.

— И тем не менее я не скажу о том, что я видел! — продолжал Шарни.

Королева встала.

— Сударь, — холодно заговорила она, — теперь час слишком ранний, и я не могу подумать, что вы пьяны, а между тем ваше поведение не такое, как подобает дворянину, если он трезв.

Она полагала, что уничтожит его этой презрительной фразой; но он даже не шелохнулся.

— Да что такое королева, в сущности? — продолжал он. — Женщина. А я что? Мужчина и вместе с тем подданный.

— Сударь!

— Ваше величество, не будем к тому, что я имею сказать вам, примешивать гнев, способный довести до безрассудства. Я, как мне кажется, доказал вам свое благоговение перед величием королевского сана; боюсь, что я доказал и свою безумную любовь к особе королевы. Поэтому выбирайте, которой из двух — королеве или женщине — должен ваш преданный поклонник предъявить обвинение в бесчестье и вероломстве?

— Господин де Шарни, — воскликнула королева, побледнев и делая шаг к молодому человеку, — если вы не уйдете сейчас же отсюда, я велю страже выгнать вас!

— Но прежде чем меня выгонят, я скажу вам, что делает вас недостойной королевой и бесчестной женщиной! — воскликнул Шарни, опьянев от бешенства. — Вот уже три ночи, как я слежу за вами в парке!

Вместо того чтобы отпрянуть при этом страшном ударе, чего ожидал Шарни, королева подняла голову и подошла к нему еще ближе.

— Господин де Шарни, — сказала она, взяв его за руку, — ваше состояние внушает мне сожаление… Берегитесь, ваши глаза горят, руки дрожат, лицо бледно, вся ваша кровь отхлынула вам к сердцу. Вы страдаете… Хотите, я позову кого-нибудь?

— Я вас видел! Видел! — холодно повторил он. — Видел с тем человеком, когда вы ему дали розу; видел, когда он целовал ваши руки; видел, когда вы с ним вошли в купальню Аполлона.

Королева поднесла руку ко лбу, точно желая убедиться, что она не спит.

— Погодите! Сядьте, — сказала она. — Ведь вы упадете, если я не поддержу вас. Сядьте, говорю я вам.

Шарни и вправду почти упал в кресло; королева села на табурет рядом с ним и заговорила, взяв его за руки и стараясь взглядом проникнуть до самой глубины его души.

— Успокойтесь, — сказала она, — дайте вашему сердцу и голове несколько остыть и повторите мне еще раз то, что вы сейчас сказали.

— О, вы хотите убить меня! — прошептал несчастный.

— Позвольте же мне предложить вам вопросы. Когда вы вернулись из своего поместья?

— Две недели тому назад.

— Где вы живете?

— В доме начальника охоты, который я нарочно нанял.

— Да, знаю, дом самоубийцы, на краю парка?

Шарни утвердительно кивнул головой.

— Вы говорили о каком-то человеке, которого будто бы видели со мной?

— Прежде всего я говорю, что видел вас.

— Где же?

— В парке.

— В котором часу? В какой день?

— В первый раз — во вторник, в полночь.

— Вы меня видели?

— Как сейчас; я видел также особу, сопровождавшую вас.

— Меня кто-то сопровождал? Могли ли бы вы узнать эту особу?

— Мне показалось, что я видел ее здесь; но не смею утверждать этого. Фигура похожа… Что же касается лица, то ведь его прячут, когда идут на такое преступное дело.

— Хорошо, — спокойно заметила королева, — вы не узнали мою спутницу, но меня…

— О вас, ваше величество… я вас видел… Да разве я теперь не вижу вас?

Она нетерпеливо топнула ногой.

— А… тот господин, — сказала она, — кому я дала розу… ведь вы видели, что я давала розу?

— Да; но к этому кавалеру мне не удалось подойти ни разу поближе.

— Вы его знаете, однако?

— Его назвали монсеньером; вот все, что мне известно.

Королева с еле сдерживаемым гневом стукнула себя по лбу.

— Продолжайте, — сказала она, — во вторник я дала розу, а в среду?

— В среду вы дали ему для поцелуя обе руки.

— О! — прошептала она, кусая пальцы. — И наконец, в четверг, вчера?

— Вчера вы с этим человеком провели полтора часа в гроте Аполлона, где спутница ваша оставила вас наедине.

Королева стремительно поднялась.

— И… вы… меня… видели? — проговорила она, отчеканивая каждое слово.

Шарни поднял к небу руку, выражая готовность поклясться.

— О, — пробормотала королева, в свою очередь давая волю гневу, — он клянется в этом!

Шарни торжественно повторил свой обвинительный жест.

— Меня! Меня! — сказала королева, ударяя себя в грудь. — Вы видели меня?

— Да вас… Во вторник на вас было зеленое платье с золотыми муаровыми полосами; в среду — платье с крупными голубыми и коричневыми разводами; вчера, вчера — шелковое платье цвета опавших листьев, которое было на вас, когда я в первый раз поцеловал вашу руку! Это были вы, несомненно вы! Я умираю от горя и стыда, говоря вам: клянусь жизнью, клянусь честью, клянусь Богом, — это были вы, ваше величество, это были вы!..

Мария Антуанетта принялась ходить большими шагами по террасе, не заботясь о том, что ее странное волнение могло быть замечено зрителями, которые, стоя внизу, пожирали королеву глазами.

— Если бы я тоже поклялась… — сказала она, — если бы я поклялась моим сыном и моим Богом! Ведь и у меня есть Бог, как и у вас!.. Нет, он не верит мне!.. Он не станет мне верить!

Шарни опустил голову.

— Безумный! — продолжала королева, с силою встряхнув его руку, и увлекла его с террасы в комнату. — Значит, это очень редкостное наслаждение — обвинять невинную, безупречную женщину; значит, это необыкновенно почетно — покрывать бесчестьем королеву… Веришь ли ты, если я тебе говорю, что ты видел не королеву? Веришь ли ты, если я Господом нашим Христом клянусь, что эти три дня я не выходила из дворца после четырех часов дня? Хочешь, тебе подтвердят мои прислужницы, король, который меня здесь видел, что я не могла быть в другом месте? Нет… нет… он мне не верит! Он мне не верит!

— Я видел! — холодно возразил Шарни.

— О, — воскликнула вдруг королева, — я знаю, я знаю! Ведь мне уже бросали в лицо эту ужасную клевету! Разве меня не видели на балу в Опере, когда я привела весь двор в негодование? Разве меня не видели у Месмера, в состоянии невменяемости, когда мой вид оскорблял зевак и уличных женщин?.. Вам это хорошо известно, ведь вы дрались из-за меня на дуэли!

— Ваше величество, тогда я дрался из-за вас, потому что не верил этому. Теперь я стал бы драться потому, что верю этому.

Королева подняла к небу руки с жестом отчаяния; две горячие слезы скатились с ее лица и упали на грудь.

— Боже мой, — сказала она, — пошли мне какую-нибудь спасительную мысль. Я не хочу, чтобы этот человек презирал меня, о Боже!

Шарни был потрясен до глубины души этою простой и страстной молитвой. Он закрыл лицо руками.

Королева умолкла. После минутного раздумья она произнесла:

— Сударь, вы обязаны дать мне удовлетворение за нанесенную обиду. И вот чего я от вас требую. Три ночи подряд вы меня видели в парке, в обществе мужчины. Между тем вы знаете, что кто-то уже злоупотребляет своим сходством со мной; что какая-то женщина — не знаю, кто она, — имеет в лице и в походке что-то общее со мной, несчастной королевой; но так как вы предпочитаете думать, что это я совершаю ночные прогулки в парке, и настаиваете на этом, то приходите в парк в тот же час: я буду сопровождать вас. Если вы видели вчера меня, то, очевидно, не увидите меня сегодня, так как я буду около вас. Если это будет другая женщина, то отчего бы нам вместе не посмотреть на нее? И если мы ее увидим… Ах, сударь, пожалеете ли вы тогда о том, что заставили меня сейчас так страдать?

Шарни прижал обе руки к сердцу.

— Вы делаете слишком много для меня, ваше величество, — пробормотал он, — я заслуживаю смерти, не уничтожайте меня своей добротой.

— Я уничтожу вас доказательствами, — сказала королева. — Никому ни слова. Сегодня вечером в десять часов будьте один у охотничьей калитки; вы увидите, на что я пойду, чтобы убедить вас. Идите, сударь, и ничем не выдайте себя.

Шарни молча преклонил колено и вышел.

В конце второй гостиной ему невольно пришлось пройти под пристальным взглядом Жанны, которая пожирала его глазами, готовая по первому зову королевы вместе со всеми войти к ее величеству.

XI

ЖЕНЩИНА И ДЕМОН

Жанна заметила смятение Шарни, заботливость королевы и стремление обоих начать разговор.

Для такой наблюдательной женщины этого было более чем достаточно, чтобы догадаться о многом; с нашей стороны будет излишним объяснять то, что читатели уже поняли.

После подстроенной Калиостро встречи г-жи де Ламотт с Олива́ комедия трех последних ночей не нуждается в комментариях.

Входя к королеве, Жанна стала прислушиваться и наблюдать; ей хотелось прочесть на лице Марии Антуанетты доказательства верности своих подозрений.

Но королева с некоторых пор научилась всех остерегаться. Она ничем не выдала себя, и Жанна должна была ограничиться одними догадками.

Она приказала одному из своих лакеев проследить за г-ном де Шарни. Слуга вернулся и донес, что г-н граф вошел в домик на краю парка, возле буковой рощи.

«Нет никакого сомнения, — подумала Жанна, — это влюбленный, и он все видел».

Она услышала, как королева сказала г-же де Мизери:

— Я чувствую большую слабость, моя милая Мизери, и лягу сегодня около восьми часов.

И на какое-то возражение первой дамы покоев добавила:

— Я не приму никого.

«Дело достаточно ясно, — сказала себе Жанна, — надо быть дурой, чтобы не понять».

Королева, взволнованная недавней сценой с Шарни, вскоре отпустила всю свиту. Жанна обрадовалась этому впервые со времени своего появления при дворе.

«Карты смешались, — сказала она себе. — В Париж! Пора разрушать то, что я создала».

И она тотчас уехала из Версаля.

Приехав домой, на улицу Сен-Клод, она нашла там великолепный серебряный сервиз — подарок, присланный кардиналом в то утро.

Бросив равнодушный взгляд на это подношение, хотя и весьма ценное, она посмотрела из-за занавески на окна Олива́, остававшиеся еще закрытыми. Чувствуя утомление, Олива́ спала. День был очень жаркий.

Жанна велела отвезти себя к кардиналу, которого нашла сияющим, дерзким, раздувшимся от радости и гордости; сидя за роскошным бюро, чудом искусства Буля, он неутомимо рвал и снова принимался писать какое-то письмо, которое начиналось каждый раз одинаково, но никогда не заканчивалось.

Услышав доклад камердинера, монсеньер кардинал воскликнул:

— Дорогая графиня!

И устремился ей навстречу.

Жанна соблаговолила принять поцелуи, которыми прелат покрыл ее руки. Она уселась поудобнее, готовясь наилучшим образом провести предстоящий разговор.

Монсеньер начал с уверений в благодарности, вполне красноречивых и искренних.

Жанна прервала его.

— Знаете, — сказала она, — что вы очень деликатный любовник, монсеньер, и я вам очень благодарна?

— За что?

— Не за прелестный подарок, который вы мне послали сегодня утром, но за выказанную вами предупредительность: за то, что вы послали его не в маленький домик. Право, это очень деликатно. Ваше сердце не продается, оно отдает себя.

— О чьей деликатности можно говорить, если не о вашей? — заметил кардинал.

— Вы не только счастливый человек, — сказала Жанна, — вы торжествующий бог.

— Я признаю это, и счастье страшит меня; оно меня как-то стесняет; оно сделало для меня невыносимым общество других людей. Это напоминает мне языческую басню о Юпитере, утомленном своим сиянием.

Жанна улыбнулась.

— Вы из Версаля? — жадно спросил он.

— Да.

— Вы… ее видели?

— Я… сейчас от нее.

— Она… ничего… не сказала?

— А что бы она могла сказать, по-вашему?

— Простите; это уже не любопытство, а безумие страсти.

— Не спрашивайте меня ни о чем.

— О, графиня!

— Нет, говорю я вам.

— Как вы это сказали! По вашему виду можно подумать, что вы принесли мне дурную весть.

— Монсеньер, не заставляйте меня говорить.

— Графиня! Графиня!

И кардинал побледнел.

— Слишком большое счастье, — сказал он, — подобно высшей точке колеса Фортуны: едва кончается взлет — тут же начинается падение. Но не щадите меня, если произошло какое-нибудь несчастье… но ведь его нет… не правда ли?

— Совершенно напротив, монсеньер, — ответила Жанна, — я назвала бы это большим счастьем.

— Это?.. Что именно? Что вы хотите сказать? В чем счастье?

— В том, что нас не обнаружили, — сухо отвечала Жанна.

— О! — с улыбкой откликнулся кардинал. — При соблюдении осторожности, при согласии двух сердец и одного ума…

— Один ум и два сердца, монсеньер, не могут помешать чьим-нибудь глазам видеть сквозь листву.

— Нас видели! — воскликнул с испугом г-н де Роган.

— Я имею основание предполагать это.

— Но… если видели, то и узнали?

— О, монсеньер, вы сами так не думаете; если бы нас узнали, если б эта тайна была в чьих-нибудь руках, Жанна де Валуа была бы уже на краю света, а вы, вы должны были бы умереть.

— Это правда. Все эти недомолвки, графиня, поджаривают меня на медленном огне. Нас видели, пусть так. Но видели людей, прогуливающихся по парку. Разве это не дозволяется?

— Спросите у короля.

— Король знает!

— Я говорю еще раз: если б король знал, вы были бы в Бастилии, а я в исправительном заведении. Так как одно избегнутое несчастье стоит двух обещанных счастий, то я пришла вам посоветовать — не искушать Бога еще раз.

— Что? — воскликнул кардинал. — Что значат ваши слова, милая графиня?

— Вы их не понимаете?

— Боюсь, что так.

— А я буду бояться, пока вы меня не успокоите.

— Что же надо сделать для этого?

— Не ездить более в Версаль.

Кардинал подскочил на месте.

— Днем? — сказал он, улыбаясь.

— Во-первых, днем, а во-вторых, ночью.

Господин де Роган вздрогнул и выпустил руку графини.

— Это невозможно, — сказал он.

— Теперь моя очередь взглянуть вам прямо в глаза, — отвечала она. — Вы, кажется, сказали, что это невозможно? Почему же, позвольте спросить?

— Потому что в сердце у меня любовь, которая окончится только вместе с моей жизнью.

— Я это вижу, — с иронией перебила Жанна, — и чтобы скорее достичь этой цели, вы упорно желаете снова пробраться в парк. Да, если вы побываете там, то вашей любви настанет конец одновременно с жизнью: обе будут прерваны одним ударом.

— Какие ужасы, графиня! Еще вчера вы были так отважны…

— Моя отвага — сродни отваге зверей. Я ничего не боюсь, пока нет опасности.

— А моя отвага — наша родовая черта. Я счастлив только перед лицом опасности.

— Очень хорошо; но тогда позвольте вам сказать…

— Ни слова, графиня, ни слова! — прервал ее влюбленный прелат, — жертва принесена, жребий брошен! Смерть — если надо, но оставьте мне любовь! Я вернусь в Версаль.

— Один? — спросила графиня.

— Вы хотите покинуть меня? — сказал г-н де Роган с упреком.

— Сначала я.

— Но она придет.

— Вы ошибаетесь, она не придет.

— Вы явились возвестить мне об этом от ее имени? — дрожа, проговорил кардинал.

— Вот уже полчаса, как я стараюсь подготовить вас к этому удару.

— Она не желает больше меня видеть?

— Никогда, и я посоветовала ей это.

— Сударыня, — взволнованно сказал прелат, — с вашей стороны очень жестоко вонзать нож в сердце, нежность которого вам известна.

— С моей стороны было бы гораздо хуже, монсеньер, дать двум безумным погибнуть, не подав им доброго совета. Я его даю, пусть, кто желает, пользуется им.

— Графиня, графиня, лучше умереть!

— Это зависит от вас и вовсе не трудно.

— Смерть так смерть, — сказал кардинал мрачным голосом, — я предпочитаю смерть грешника. Будь благословен ад, где я найду свою сообщницу!

— Святой отец, вы богохульствуете! — сказала графиня. — Подданный, вы развенчиваете свою королеву! Мужчина, вы губите женщину!

Кардинал схватил графиню за руку; речь его была похожа на бред.

— Сознайтесь, что она не говорила вам этого! — воскликнул он. — И что она не отречется от меня таким образом!

— Я говорю от ее имени.

— Она требует только отсрочки.

— Примите это как знаете, но повинуйтесь ее приказанию.

— Парк не единственное место, где можно видеться… есть тысяча более безопасных мест… Приезжала же королева к вам, наконец!

— Монсеньер, ни слова более; меня давит смертельная тяжесть — ваша тайна. Я не в силах нести ее дольше. И чего не сделает ваша неосторожность, случай или недоброжелательство какого-нибудь врага, то сделают угрызения совести. Я считаю ее способной в припадке отчаяния во всем признаться королю.

— Великий Боже, возможно ли! — воскликнул г-н де Роган. — Она может это сделать?

— Если бы вы ее видели, то сжалились бы над ней.

Кардинал поспешно встал.

— Что же делать? — сказал он.

— Утешить ее своим молчанием.

— Она подумает, что я ее забыл.

Жанна пожала плечами.

— Она обвинит меня в трусости.

— В трусости? Когда дело идет о ее спасении? Никогда.

— Разве женщина прощает человеку, который добровольно отказывается видеться с нею?

— Не судите о ней так, как стали бы судить обо мне.

— Я знаю ее величие и силу. Я люблю ее за мужество и благородное сердце. Она может положиться на меня, как и я полагаюсь на нее. Я увижусь с ней в последний раз, она узнает все мои затаенные мысли, и то, что она решит, выслушав меня, я выполню как священный обет.

Жанна встала.

— Как вам угодно, — сказала она. — Идите! Только вы отправитесь один. Возвращаясь сегодня, я бросила ключ от парка в Сену. Вы поедете, когда вам заблагорассудится, в Версаль, а я тем временем уеду в Швейцарию или Голландию. Чем дальше я буду от бомбы в момент ее взрыва, тем менее мне будут страшны ее осколки.

— Графиня, вы хотите покинуть меня, бросить! О Боже! С кем же я буду говорить о ней?

Тут Жанна вспомнила сцены из Мольера; еще ни один безумный Валер не подавал столь хитрой Дорине более удобных реплик.

— Ведь у вас есть парк и эхо, — сказала Жанна. — Поведайте им имя Амарилис.

— Графиня, сжальтесь. Я в полном отчаянии, — с искренним сердечным порывом сказал прелат.

— Ну, — воскликнула Жанна резким энергичным тоном хирурга, решившегося на ампутацию, — если вы в отчаянии, господин де Роган, то все же не допускайте себя до ребячеств, более опасных, чем порох, чума и сама смерть! Если вы так дорожите этой женщиной, то сохраните ее вместо того, чтобы терять, и если вы не совсем лишены сердца и памяти, то не делайте попыток увлечь в своем падении за собою тех, кто оказал вам дружескую услугу. Я не хочу играть с огнем. Клянетесь ли вы мне, что не сделаете ни одного шага, чтобы увидеть королеву? Даже увидеть ее, понимаете, — а тем более заговорить с ней — в продолжение двух недель? Клянетесь ли вы? Тогда я остаюсь и смогу еще служить вам. Или вы решаетесь всем пренебречь, чтобы нарушить ее запрещение и мое? Если я это узнаю — десять минут спустя тронусь в путь. Выпутывайтесь как знаете!

— Это ужасно, — пробормотал кардинал. — Какое страшное, головокружительное падение — низвергнуться с вершины такого счастья! О, я умру!

— Ну-ну, — шепнула ему на ухо Жанна, — ваша любовь ведь вся основана на самолюбии.

— Теперь это любовь, — возразил кардинал.

— Так пострадайте немного, — сказала Жанна, — это неизбежное условие в данном положении. Решайте же, монсеньер… Оставаться мне? Или ехать по дороге, ведущей в Лозанну?

— Оставайтесь, графиня, но найдите мне какое-нибудь успокаивающее лекарство. Рана слишком мучительна.

— Клянетесь вы слушаться меня?

— Слово Рогана!

— В таком случае лекарство найдется. Я запрещаю вам свидания, но не запрещаю писем.

— Правда? — воскликнул безумец, воскресая от этой надежды. — Я могу писать ей?

— Попытайтесь.

— И… она ответит мне?

— Я попробую добиться этого.

Кардинал осыпал поцелуями руки Жанны и назвал ее своим ангелом-хранителем.

Должно быть, он изрядно насмешил этим демона, жившего в сердце графини.

XII

НОЧЬ

В тот же день, в четыре часа пополудни какой-то всадник остановился на краю парка, за купальней Аполлона.

Всадник совершал прогулку для своего удовольствия; напоминая своей задумчивой красотой Ипполита, он ехал шагом, бросив поводья на шею коню.

Он остановился, как мы сказали, у того места, где г-н де Роган последние три дня оставлял свою лошадь. Земля в этом месте была взрыта подковами, а кусты вокруг дуба, к которому кардинал привязывал лошадь, объедены.

Всадник спешился.

— Да, опустошение изрядное, — сказал он и подошел к стене.

— Вот следы ног того, кто взбирался на стену; вот калитка, которую недавно открывали. Я так и думал. Тот, кто воевал с индейцами в саваннах, сумеет распознать следы лошади и человека. Итак, прошло уже две недели с тех пор, как вернулся господин де Шарни; за эти две недели он еще нигде не появлялся. Вот та дверь, которую граф избрал для входа в Версаль.

Проговорив это, всадник вздохнул так тяжело и глубоко, точно его душа готова была вырваться вместе с этим вздохом.

— Пусть же мой ближний наслаждается счастьем, — прошептал он, всматриваясь в красноречивые следы на траве и на стене. — Что Господь дает одним, в том отказывает другим. Господь знает, почему одним он посылает счастье, другим — несчастье… Да будет благословенна его воля!

Все же я желал бы каких-нибудь доказательств. Но какой ценой, каким образом получить их?

О, нет ничего легче. Ночью в кустах невозможно заметить человека, зато он со своего скрытого наблюдательного пункта может увидеть всех, кто явится сюда. Сегодня вечером я спрячусь в кусты.

Всадник подобрал поводья лошади, не спеша сел в седло и исчез за поворотом стены.

Что касается Шарни, то он, повинуясь приказанию королевы, заперся у себя, ожидая вестей от нее.

Настала ночь. Никто не являлся. Вместо того чтобы караулить у окна, выходящего в парк, Шарни смотрел в другое окно той же комнаты, выходившее на маленькую улицу. Королева сказала: «Ждите меня у двери охотничьего домика…» Но в этом домике окна и двери приходились вровень с первым этажом. Важно, что можно было видеть всякого, кто подойдет. Он всматривался в темную ночь, с минуты на минуту надеясь услышать галоп лошади или поспешные шаги курьера.

Пробило половину одиннадцатого. Никого. Очевидно, королева обманула Шарни. Она пошла на уступку под впечатлением первой минуты замешательства. Смущенная его словами, она обещала то, чего не могла сделать, и — страшно подумать! — дала обещание, зная, что не сдержит его.

Шарни, переходя к подозрению с той быстротой, которая особенно свойственна сильно влюбленным людям, уже упрекал себя за легковерие.

Беснуясь от ярости, он предавался этим мрачным размышлениям, когда шорох брошенной в стекло горсти песка привлек его внимание и заставил стремительно подбежать к окну, выходившему в парк.

Внизу, в буковой аллее он заметил женщину в широкой черной накидке. Ее бледное встревоженное лицо было обращено к нему. Он не мог сдержать крика радости и вместе с тем сожаления. Женщина, ожидавшая и звавшая его, была королева!

Одним прыжком он выскочил из окна и упал к ногам Марии Антуанетты.

— А, вы здесь, сударь? Наконец-то, — сказала королева тихим взволнованным голосом. — Где же вы были до сих пор?

— Вы, вы, ваше величество! Вы сами — возможно ли? — прошептал Шарни, склоняясь к ее ногам.

— Так-то вы ждали меня?

— Я ждал вас со стороны улицы, ваше величество.

— Помилуйте, зачем идти по улице, когда так просто пройти через парк?

— Я едва смел надеяться увидеть вас, ваше величество, — сказал Шарни с выражением страстной благодарности в голосе.

— Нам здесь нельзя оставаться, здесь слишком светло, — прервала его она. — Ваша шпага при вас?

— Да.

— Хорошо! Откуда, говорите вы, входили люди, которых вы видели?

— Через эту калитку.

— В котором часу?

— Всякий раз в полночь.

— Нет основания, чтобы они не пришли и в эту ночь. Вы ни с кем не говорили?

— Ни с кем.

— Войдем в чащу и будем ждать.

— О ваше величество…

Королева прошла вперед и быстрым шагом направилась в нужную сторону.

— Вы понимаете, — вдруг проговорила она, точно желая опередить мысль Шарни, — что я и не подумала рассказать об этом деле начальнику полиции. С тех пор как я высказала ему свою жалобу, господин де Крон имел достаточно времени для того, чтобы осуществить правосудие. Если женщина, которая присваивает себе мое имя, употребив во зло свое сходство со мной, еще не задержана, если вся эта тайна еще не раскрыта, то, как вы понимаете, для этого могут быть две причины: или неспособность господина де Крона, что было бы еще не так важно, или его сговор с моими врагами. И мне кажется едва ли возможным, чтобы у меня, в моем парке, кто-нибудь позволил себе ту гнусную комедию, о которой вы мне рассказывали, если бы ее участники не были уверены в прямой поддержке и молчаливом сообщничестве. Вот почему виновные в этом представляются мне лицами настолько опасными, что я никому другому не хочу доверять это важное дело — обнаружить их. Что вы об этом думаете?

— Я прошу позволения у вашего величества не произносить больше ни одного слова. Я в отчаянии; у меня еще есть опасения, но подозрений больше нет.

— Вы, по крайней мере, честный человек, — с живостью проговорила королева, — вы умеете говорить правду в лицо. Это достоинство, которое иногда может обидеть неповинных, когда ошибаются на их счет; но такие раны излечиваются.

— О ваше величество, уже одиннадцать часов; я дрожу.

— Удостоверьтесь, что поблизости никого нет, — сказала королева, чтобы удалить своего спутника.

Шарни повиновался. Он обыскал всю чащу парка до самых стен.

— Никого, — сказал он, возвратившись.

— Где происходила сцена, о которой вы рассказывали?

— Ваше величество, только что, вернувшись с моих поисков, я почувствовал страшный удар в сердце, увидев вас. Вы стоите на том самом месте, где в эти ночи я видел… самозваную французскую королеву.

— Здесь! — воскликнула королева, с отвращением отходя от места, где она стояла.

— Под этим каштаном, да, ваше величество.

— Но в таком случае, сударь, — сказала Мария Антуанетта, — не будем тут стоять. Ведь если они придут, то явятся сюда.

Шарни последовал за королевой в другую аллею. Его сердце билось так сильно, что он опасался не услышать стука, когда отворят калитку.

В гордом молчании королева ожидала появления живого доказательства ее невиновности.

Пробило полночь. Калитка не отворялась.

Прошло полчаса, и за это время Мария Антуанетта более десяти раз спрашивала у Шарни, всегда ли обманщики являлись строго в назначенное для свидания время.

На колокольне святого Людовика в Версале пробило три четверти первого.

Королева нетерпеливо топнула ногой.

— Вот увидите, что они сегодня не придут! — сказала она. — Такие несчастья случаются только со мною!

Произнося эти слова, она пристально глядела на Шарни, стараясь подметить в его глазах малейшую искорку торжества или иронии, чтобы гневно обрушиться на него.

Но он, все больше бледнея по мере того, как подозрения снова зарождались в нем, хранил такой строгий и грустный вид, что выражение лица его в эту минуту напоминало светлое терпение мучеников и ангелов.

Королева взяла его под руку и привела обратно под каштан, где они стояли раньше.

— Вы говорите, что видели их здесь? — прошептала она.

— Здесь, ваше величество.

— Здесь женщина дала розу мужчине?

— Да, ваше величество.

Королева так устала, так ослабела от долгого пребывания в сыром парке, что прислонилась к стволу дерева и опустила голову на грудь.

Ноги ее подкосились, и так как она не опиралась более на руку Шарни, то скорее упала, чем опустилась на траву и мох.

Он продолжал стоять в мрачной и неподвижной позе.

Она закрыла лицо руками, так что Шарни не мог видеть, как скатилась слеза между длинными белыми пальцами королевы.

Но вот она подняла голову.

— Сударь, — заговорила она, — вы правы: я осуждена. Я обещала доказать вам сегодня, что вы оклеветали меня. Богу это не угодно, и я преклоняюсь перед его волей.

— Ваше величество… — пробормотал Шарни.

— Я сделала то, — продолжала она, — чего не сделала бы ни одна женщина на моем месте. Я не говорю о королевах. О сударь, что значит для королевы сан, если она не может властвовать даже над одним сердцем? Что значит для нее сан, если она даже не может снискать уважения одного честного человека? Но, сударь, по крайней мере помогите же мне встать, чтобы я могла уйти; не презирайте меня настолько глубоко, чтобы отказаться подать мне руку.

Шарни как безумный бросился к ее ногам.

— Ваше величество, — сказал он, падая перед ней ниц, — если б я не был несчастным человеком, любящим вас, вы простили бы мне, не правда ли?

— Вы! — воскликнула с горьким смехом королева. — Вы! Вы меня любите и при этом считаете меня бесчестной!..

— О ваше величество…

— Вы!.. Хотя вы должны были бы кое-что помнить, вы обвиняете меня в том, что здесь я дала цветок, подальше поцелуй, а там — всю свою любовь другому человеку… Не лгите, сударь, вы меня не любите!

— Ваше величество, вот там я видел призрак, призрак влюбленной королевы. А здесь, где стою я, был призрак любовника. Вырвите мне из груди сердце; эти два адских образа живут в нем и терзают его.

Она взяла его за руку и порывисто привлекла к себе.

— Вы видели… вы слышали… Это ведь была я, не так ли? — сказала она сдавленным голосом. — О, это была я, не ищите другой разгадки. А что, если на этом самом месте, под этим самым каштаном, как я сидела тогда, видя вас у своих ног, как и того, другого, я возьму ваши руки в свои, привлеку вас к своей груди, заключу вас в объятия и скажу вам… Я, поступавшая так с другим — не правда ли? Я, говорившая те же слова другому — не правда ли?.. — если я скажу вам: господин де Шарни, я любила, я люблю, я буду любить только одного человека в мире… вас! Боже мой! Боже мой! Будет ли этого достаточно, чтобы убедить вас: не может быть бесчестной та, у которой в сердце вместе с императорской кровью горит божественный огонь такой любви, как эта?

Шарни застонал, как человек, расстающийся с жизнью. Королева, говоря с ним, опьяняла его своим дыханием; он чувствовал, как шевелились ее губы, пока она говорила; ее рука жгла ему плечо, ее грудь жгла ему сердце, ее дыхание обжигало ему губы.

— Дайте мне вознести благодарность Богу, — прошептал он. — О, если б я не думал о нем, я думал бы слишком много о вас.

Она медленно встала и устремила на него горящие, полные слез глаза.

— Возьмите мою жизнь! — проговорил он вне себя от счастья.

Она помолчала с минуту, не переставая смотреть на него.

— Дайте мне вашу руку, — сказала она, — и ведите меня всюду, где были другие. Сначала здесь… здесь, где была дана роза… — Она сняла со своего платья розу, еще хранившую в себе жар огня, сжигавшего ее грудь.

— Возьмите! — сказала она.

Он вдохнул благоухание цветка и спрятал его у себя на груди.

— Здесь, — продолжала она, — та, другая, дала поцеловать свою руку?

— Обе руки! — сказал Шарни и пошатнулся, точно в опьянении, когда его лица коснулись горячие руки королевы.

— Ну вот, это место очищено от заклятия, — сказала королева с очаровательной улыбкой. — Затем они, кажется, ходили к купальне Аполлона?

Шарни остановился, ошеломленный, полуживой, точно небесный свод обрушился на него.

— Это, — весело продолжала королева, — место, куда я всегда вхожу только днем. Пойдемте взглянуть вместе на калитку, через которую убегал этот любовник королевы.

Радостная, легкая, опираясь на руку счастливейшего из всех когда-либо благословенных Богом людей, она почти бегом прошла по лужайкам, отделявшим чащу парка от каменной ограды. Таким образом они дошли до калитки, за которой видны были следы лошадиных копыт.

— Это здесь, снаружи, — сказал Шарни.

— У меня есть все ключи, — отвечала королева. — Откройте, господин де Шарни, осмотрим.

Они вышли и нагнулись, чтобы лучше видеть; луна показалась из-за облака как будто для того, чтобы помочь им в их расследованиях.

Белый луч нежно коснулся прекрасного лица королевы, которая опиралась на руку Шарни, прислушиваясь и всматриваясь в окрестные кусты.

Когда она вполне убедилась, что все тихо, она нежным движением привлекла Шарни к себе и заставила его войти обратно в парк.

Калитка закрылась за ними.

Пробило два часа.

— Прощайте, — сказала она. — Возвращайтесь к себе. До завтра.

Она пожала ему руку и, не прибавив ни слова, быстро удалилась по буковой аллее в сторону дворца.

По ту сторону калитки, которую они только что закрыли, поднялся из чащи кустов какой-то человек и скрылся в лесу, окаймлявшем дорогу.

Человек этот уносил с собою тайну королевы.

XIII

ПРОЩАНИЕ

На другое утро королева, прекрасная, с сияющей улыбкой вышла из своих комнат, собираясь идти к мессе. Стража получила приказание допускать всех. День был воскресный, и, ее величество, проснувшись, сказала:

— Какой чудесный день! Какой хорошей кажется сегодня жизнь!

Казалось, она с большим, чем обыкновенно, удовольствием вдыхала аромат своих любимых цветов; с более великолепной щедростью, чем обычно, жаловала и одаряла; больше, чем всегда, спешила открыть свою душу Богу.

Она прослушала мессу, ни на секунду не отвлекаясь. Никогда еще она не наклоняла так низко свою величественную голову.

Пока она усердно молилась, толпа, как это бывало по воскресеньям, собиралась на пути из ее покоев в часовню; самые ступени лестницы были заполнены придворными кавалерами и дамами.

В числе последних блистала скромно, но изящно одетая г-жа де Ламотт.

А в двойной шпалере придворных с правой стороны можно было увидеть г-на де Шарни, который выслушивал приветствия многочисленных друзей по поводу выздоровления, возвращения и, главное, по поводу его сияющего вида.

Высочайшая благосклонность, словно тонкое ароматное курение, разносится в воздухе с такой легкостью и быстротой, что еще задолго до того, как бывает открыта курильница, знатоки определяют, узнают и оценивают это благовоние. Прошло только шесть часов, как Оливье стал другом королевы, а уже все наперебой называли себя его друзьями.

Принимая поздравления с добродушием истинного счастливца — причем для того, чтобы выказать ему больше чести и больше дружбы, все стоявшие в левой шпалере перешли на правую сторону — и волей-неволей оглядывая собиравшуюся вокруг него группу, Оливье заметил прямо перед собой одиноко стоявшего человека и в чаду упоения все же невольно был поражен его мрачной бледностью и неподвижностью.

Он узнал Филиппа де Таверне, который был затянут в мундир и держал руку на эфесе шпаги.

С тех пор как Филипп после дуэли побывал с визитами вежливости в передней своего противника, с тех пор как доктор Луи подверг Шарни заточению, никаких отношений между соперниками не существовало.

Шарни, видя, что Филипп смотрит на него спокойно, без доброжелательства, но и без угрозы, поклонился ему; Филипп ответил ему поклоном издали.

Потом, раздвинув рукою окружавшую его группу, Оливье сказал:

— Простите, господа, позвольте мне исполнить долг вежливости.

И, пройдя пространство, разделявшее правую и левую шпалеры придворных, он прямо подошел к Филиппу, который не двинулся с места.

— Господин де Таверне, — сказал он с еще более любезным поклоном, — на мне уже давно лежал долг поблагодарить вас за проявленное беспокойство о моем здоровье, но я приехал только вчера.

Филипп покраснел, взглянул на него и тотчас опустил глаза.

Шарни продолжал:

— В самые ближайшие дни, сударь, я буду иметь честь отдать вам визит и надеюсь, что вы не станете таить зло против меня.

— Никоим образом, сударь, — ответил Филипп.

Шарни собирался протянуть ему руку, чтобы Филипп вложил в нее свою, когда барабан возвестил о приближении королевы.

— Идет королева, сударь, — медленно проговорил Филипп, не ответив на дружеский жест Шарни.

Точкой в этой фразе был поклон, скорее меланхоличный, чем холодный.

Шарни, несколько удивленный, поспешил присоединиться к своим друзьям в правой шпалере.

Филипп остался на своей стороне, как часовой.

Королева приближалась; видно было, как она улыбалась то одному, то другому, принимала или приказывала принять прошения. Она еще издали увидела Шарни и, не спуская с него глаз, с тою дерзкой отвагой, которую она вкладывала в свои привязанности и которую ее враги называли бесстыдством, громко сказала:

— Просите сегодня, господа, просите… Сегодня я ни в чем не могу отказать.

Звучание и смысл этих волшебных слов пронзили Шарни до глубины сердца. Он вздрогнул от радости: это была его благодарность королеве.

А ее внезапно вывел из сладостного, но опасного созерцания шум шагов и звук чьего-то голоса.

Шаги раздались по каменным плитам слева от нее; взволнованный, но серьезный голос произнес:

— Ваше величество!

Королева увидела Филиппа и в первую минуту не смогла удержаться от легкого жеста удивления, оказавшись между этими двумя людьми, из-за которых, быть может, упрекала себя, потому что слишком сильно любила одного и недостаточно — другого.

— Вы, господин де Таверне?! — воскликнула она, поборов волнение. — Вы хотите что-то у меня попросить? О, говорите.

— Десятиминутную аудиенцию, когда вашему величеству угодно будет найти время, — сказал Филипп и поклонился; лицо его по-прежнему было суровым и бледным.

— Я дам вам ее сейчас же, сударь, — ответила королева, украдкой взглянув на Шарни и с невольным опасением видя его так близко от недавнего противника, — идите за мной.

И она пошла быстрее, услыхав за собой шаги Филиппа; Шарни остался на месте.

Она продолжала тем не менее принимать письма, прошения и ходатайства, отдала несколько приказаний и вошла в свои покои.

Четверть часа спустя Филипп был введен в библиотеку, где ее величество принимала по воскресеньям.

— А, господин де Таверне, войдите, — сказала она, приняв беззаботный тон, — войдите и извольте быть поприветливее. Надо вам признаться, я всегда испытываю беспокойство, когда кто-нибудь из Таверне желает со мной говорить. Все члены этой фамилии — вестники беды. Скорее успокойте меня, господин де Таверне, и скажите, что вы явились не с тем, чтобы сообщить о каком-нибудь несчастье.

Филипп, побледнев после этого предисловия еще больше, чем во время недавно разыгравшейся между ним и Шарни сцены, и видя, как мало благосклонности вкладывает королева в свои слова, сдержанно возразил:

— Ваше величество, имею честь заверить вас, что на этот раз я приношу королеве добрую новость.

— А, так это новость! — сказала королева.

— Увы, да, ваше величество.

— Ах, Боже мой! — продолжала она тем же веселым тоном, который делал Филиппа таким несчастным. — Вот вы уже говорите «увы!» Горе мне, горе, как сказал бы испанец! Господин де Таверне сказал «увы!».

— Ваше величество, — серьезным тоном продолжал Филипп, — двумя словами я настолько вас успокою, что ваше благородное чело не только не омрачится сегодня при приближении одного из Таверне, но и никогда не омрачится по вине кого-нибудь из членов фамилии Таверне-Мезон-Руж. С сегодняшнего дня последний из этой семьи, кого вашему величеству угодно было почтить некоторым расположением, исчезнет и никогда не вернется более к французскому двору.

Королева сразу оставила веселый тон, к которому прибегла как к средству против волнений, ожидаемых ею от этой встречи.

— Вы уезжаете! — воскликнула она.

— Да, ваше величество.

— Вы… также!

Филипп поклонился.

— Моя сестра, к своему сожалению, уже оставила ваше величество, — сказал он, — я же еще менее нужен королеве и потому уезжаю.

Королева опустилась в кресло в сильном смятении; она вспомнила, что Андре просила разрешения навсегда покинуть двор на другой день после той встречи у доктора Луи, когда Шарни получил от Марии Антуанетты первый знак расположения.

— Странно, — прошептала она задумчиво.

И не добавила ни слова.

Филипп продолжал стоять, как мраморное изваяние, ожидая, чтоб его отпустили.

Королева вскоре стряхнула с себя оцепенение.

— Куда же вы едете? — спросила она.

— Я хочу присоединиться к господину де Лаперузу, — сказал Филипп.

— Господин де Лаперуз сейчас на Ньюфаундленде.

— Я все подготовил, чтобы догнать его.

— Вы знаете, что ему предсказывают ужасную смерть?

— Не знаю, ужасную ли, — сказал Филипп, — но скорую — да.

— И вы едете?

На лице Филиппа появилась прекрасная улыбка, благородная и кроткая.

— Поэтому-то я и хочу присоединиться к Лаперузу, — сказал он.

Королева снова погрузилась в тревожное молчание.

Филипп продолжал почтительно ждать.

В благородной и храброй натуре Марии Антуанетты вновь, более чем когда-либо, пробудилась отвага.

Королева встала, подошла к молодому человеку и сказала, скрестив свои белые руки на груди:

— Почему вы уезжаете?

— Потому что меня очень занимают путешествия, — спокойно ответил он.

— Но вы же совершили путешествие вокруг света, — возразила королева, на минуту введенная в заблуждение этим героическим спокойствием.

— Вокруг Нового Света, да, ваше величество, — продолжал Филипп, — но не вокруг Старого и Нового вместе.

Королева сделала жест досады и повторила то, что она сказала Андре:

— Эти Таверне — железные характеры, стальные сердца. Вы с вашей сестрой страшны мне: вы друзья, которых в конце концов начинаешь ненавидеть. Вы уезжаете не ради путешествий — они вам уже надоели, — а чтобы покинуть меня. Ваша сестра говорила, что ее призывает влечение к монашеской жизни, но в ее сердце горит бурное пламя под слоем пепла. Она просто захотела уехать — и уехала. Дай Бог ей счастья! А вы! Вы ведь могли бы быть счастливы. И вы тоже уезжаете. Недаром же я вам сейчас только говорила, что Таверне приносят мне беду!

— Пощадите нас, ваше величество; если бы вы соблаговолили глубже заглянуть в наши сердца, вы в них увидели бы одну безграничную преданность.

— Послушайте, — гневно воскликнула королева, — вы — квакер, а она — философ, вы оба невозможные люди! Она воображает, что свет — это своего рода рай, в который можно войти только будучи святым, а вы считаете свет каким-то адом, куда проникают одни дьяволы… И оба вы покинули свет: одна потому, что нашла в нем то, чего не искала, а другой потому, что не нашел в нем того, чего искал. Не права ли я? Э, мой милый господин де Таверне, позвольте людям оставаться несовершенными и от королевских семей требуйте только, чтобы они были наименее несовершенными представителями рода человеческого — будьте снисходительны или, лучше сказать, не будьте эгоистичны.

Она вложила слишком много страсти в эти слова. Филипп получил преимущество.

— Ваше величество, — сказал он, — эгоизм становится добродетелью, когда он служит для того, чтобы ставить на высокий пьедестал предмет своего поклонения.

Она покраснела.

— Я знаю только одно, — сказала она, — что я любила Андре, а она меня покинула. Я вами дорожила, а вы меня покидаете. Для меня унизителен факт, что два таких совершенных — я не шучу, сударь, — человека оставляют мой двор.

— Ничто не может унизить такую высокую особу, как ваше величество, — холодно сказал Таверне, — стыд не достигнет чела, столь высокого, как ваше.

— Я стараюсь угадать, — продолжала королева, — что могло вас оскорбить.

— Меня ничто не оскорбило, ваше величество, — с живостью возразил Филипп.

— Вас утвердили в чине; ваша карьера продвигается успешно, я вас отличала…

— Я повторяю вашему величеству, что при дворе мне все нравится.

— А если б я вас попросила остаться… если б я вам приказала?

— Как ни прискорбно, я должен был бы ответить вашему величеству отказом.

В третий раз королева замкнулась в молчании: для ее логического ума это было то же самое, что для уставшего дуэлянта — отступить, чтобы использовать короткую передышку для нового выпада.

И, как всегда бывало у нее в подобных случаях, он не замедлил последовать.

— Быть может, вам здесь кто-нибудь не нравится? Вы ведь очень обидчивы, — сказала она, устремляя на Филиппа свой ясный взор.

— Нет, дело совсем не в этом.

— Мне казалось, что вы в дурных отношениях… с одним дворянином… с господином де Шарни… которого вы ранили на дуэли… — проговорила королева, постепенно воодушевляясь. — И так как вполне естественно избегать тех, кого мы не любим, то, увидев, что господин де Шарни вернулся, вы пожелали оставить двор.

Филипп ничего не ответил.

Королева, составив себе несправедливое мнение об этом честном и храбром человеке, заподозрила, что имеет дело с заурядной ревностью, и потому безжалостно продолжала:

— Вы только сегодня узнали, что господин де Шарни вернулся. Сегодня! И сегодня же вы просите об отставке?

Лицо Филиппа покрылось мертвенной бледностью. На него нападали, его топтали ногами — и он перешел в наступление.

— Ваше величество, — сказал он, — действительно, я только сегодня узнал о возвращении господина де Шарни, но все же это случилось ранее, чем думает ваше величество: я встретил господина де Шарни около двух часов ночи у калитки парка, ведущей к купальне Аполлона.

Королева побледнела в свою очередь; восхищенная и одновременно испуганная безупречной учтивостью, которую Филипп сохранял в своем гневе, она сдавленным голосом прошептала:

— Хорошо, уезжайте. Я вас более не удерживаю.

Филипп поклонился в последний раз и медленно вышел.

Королева в изнеможении упала в кресло.

— Франция! Страна благородных сердец! — воскликнула она.

XIV

РЕВНОСТЬ КАРДИНАЛА

Между тем кардинал пережил три ночи, весьма непохожие на те, воспоминание о которых неотступно преследовало его.

Ни от кого никаких известий! Никакой надежды на чье-либо посещение! Это мертвое молчание после волнений страсти было подобно темноте подземелья после радостного солнечного света.

Сначала кардинал убаюкивал себя надеждой, что его любовница, будучи прежде всего женщиной, а потом уже королевой, захочет узнать, какого характера было проявленное к ней чувство и нравится ли она любовнику после испытания так же, как до него. Физическая подоплека этого чисто мужского рассуждения стала обоюдоострым оружием, которое жестоко ранило кардинала, обернувшись против него самого.

Действительно, видя, что никто не является, и не слыша ничего, кроме молчания, по выражению Делиля, несчастный стал опасаться, что испытание окончилось для него неблагоприятно. Отсюда тоска, ужас, беспокойство, которых не может себе представить тот, кто не страдал общей невралгией, которая превращает каждое волокно, идущее к мозгу, в огненную змею, что корчится и вновь расслабляется по своей собственной воле.

Это тяжелое состояние скоро стало невыносимым для кардинала; с утра он десять раз посылал за г-жой де Ламотт к ней домой и десять раз в Версаль.

Наконец десятый посланный привез Жанну, которая вела в Версале свои наблюдения над королевой и Шарни; она внутренне радовалась, что кардинал проявляет это нетерпение, которому она скоро будет обязана успехом своего предприятия.

Увидев ее, кардинал вспылил.

— Как! — воскликнул он. — Вы можете быть такой спокойной!.. Как! Вы знаете, какую пытку я терплю и, называя себя моим другом, позволяете этой пытке переходить в смертельную!

— Э, монсеньер, — возразила Жанна, — терпение, прошу вас. То, что я делала в Версале, вдали от вас, гораздо полезнее того, что вы делали здесь, желая меня видеть.

— Нельзя быть такою жестокой, — сказал его высокопреосвященство, смягченный надеждой получить какие-нибудь известия. — Ну что же там говорят, что там делают?

— Разлука одинаково мучительна как для тех, кто страдает от нее в Париже, так и для тех, кто испытывает ее в Версале.

— Это приводит меня в восторг, и я вам очень благодарен за это, но…

— Но?

— Доказательства?

— О Боже мой! — воскликнула Жанна. — Что вы говорите, монсеньер! Доказательства! Что это за слово! Доказательства! В здравом ли вы уме, монсеньер, что требуете у женщины доказательств ее ошибок?

— Я не прошу документа для возбуждения судебного процесса, графиня; я прошу залога любви.

— Мне кажется, — сказала она, многозначительно поглядев на его высокопреосвященство, — что вы становитесь или очень требовательны, или очень забывчивы.

— О, я знаю, что вы мне скажете… Я знаю, что должен бы считать себя вполне удовлетворенным и очень польщенным… Но поставьте себя на мое место, графиня, и спросите у своего сердца. Как бы вы поступили, если бы вас так же отстранили, так же бросили, предварительно выказав вам некоторое видимое расположение?

— Вы, кажется, сказали «видимое»? — спросила Жанна все так же насмешливо.

— О, вы, конечно, можете безнаказанно обрушиться на меня, графиня, конечно, я не имею права жаловаться, но я жалуюсь…

— В таком случае, монсеньер, я не могу быть ответственной за ваше недовольство, если оно происходит от пустячных причин или совершенно беспричинно.

— Графиня, вы дурно со мной поступаете.

— Монсеньер, я повторяю ваши слова. Я исхожу из ваших рассуждений.

— Найдите в себе самой вдохновение, вместо того чтобы упрекать меня в моих безумствах; помогите мне, вместо того чтобы мучить меня.

— Я не могу вам помочь там, где не вижу возможности что-либо сделать.

— Не видите возможности что-либо сделать? — повторил кардинал, подчеркивая каждое слово.

— Да.

— Ну что ж, сударыня, — запальчиво произнес кардинал, — быть может, не все считают так, как вы!

— Увы, монсеньер, дело уже дошло до гнева, и мы перестали понимать друг друга. Простите, что я обращаю на это внимание вашего высокопреосвященства.

— До гнева! Да… Ваша черствость доводит меня до этого, графиня.

— А вы не считаете, что это несправедливо?

— О нет! Если вы мне более не помогаете, то потому, что не можете иначе поступить, я это вижу.

— Вы правы; но зачем же тогда обвинять меня?

— Потому что вы должны были бы сказать мне всю правду, сударыня.

— Правду! Я вам сказала все, что знаю.

— Вы мне не говорите, что королева вероломна, что она кокетка, что она заставляет людей обожать ее, а потом доводит их до отчаяния.

Жанна с удивлением взглянула на него.

— Объяснитесь, — сказала она, дрожа не от страха, а от радости. Действительно, в ревности кардинала она увидела выход из трудного положения — выход, которого случай мог ей и не предоставить.

— Сознайтесь, — продолжал кардинал, не сдерживая более своей горячности, — сознайтесь, умоляю вас, что королева отказывается меня видеть.

— Я этого не говорю, монсеньер.

— Сознайтесь, что если она отстраняет меня не по своей доброй воле — на что я еще надеюсь, — то для того, чтобы не возбудить тревоги в каком-нибудь другом любовнике, который обратил внимание на мои ухаживания.

— Ах, монсеньер! — воскликнула Жанна таким неподражаемо медоточивым тоном, который давал обширное поле для подозрений.

— Выслушайте меня, — продолжал г-н де Роган. — В последний раз, когда я виделся с ее величеством, мне показалось, что в кустах кто-то ходил.

— Глупости.

— И я выскажу вам все свои подозрения.

— Ни слова более, монсеньер, вы оскорбляете королеву; а кроме того, если б она и имела несчастье опасаться ревности своего любовника, чего я не думаю, неужели вы были бы настолько несправедливы, что упрекнули бы ее за прошлое, которым она жертвует ради вас?

— Прошлое! Прошлое! Это великое слово, графиня, но оно теряет силу, если это прошлое остается настоящим и должно стать будущим.

— Фи, монсеньер, вы говорите со мной, как с маклером, которого обвиняют в нечестной сделке. Ваши подозрения, монсеньер, настолько оскорбительны для королевы, что становятся оскорбительными и для меня.

— Тогда, графиня, докажите мне…

— Ах, монсеньер, если вы будете повторять это слово, я приму оскорбление на свой счет.

— Но, наконец… любит ли она меня хотя немного?

— Это вы можете узнать очень просто, монсеньер, — ответила Жанна, указывая кардиналу на стол и письменные принадлежности. — Садитесь сюда и спросите это у нее сами.

Кардинал с живостью схватил руку Жанны.

— Вы передадите ей эту записку? — спросил он.

— Если не я, то кто же другой взялся бы за это?

— И… вы обещаете мне ответ?

— Если вы не получите ответа, то каким же образом вы узнаете настоящее положение дела?

— О, в добрый час! Вот такою я вас люблю, графиня.

Он сел, взял перо и начал записку. Господин де Роган умел писать очень красноречиво и легко; однако он разорвал десять листов, прежде чем остался доволен своим посланием.

— Если вы будете так продолжать, — сказала Жанна, — вы никогда не закончите.

— Видите ли, графиня, дело в том, что я остерегаюсь своей нежности, а она прорывается против моей воли и, быть может, наскучит королеве.

— А, — иронически заметила Жанна, — если вы ей напишете как политический деятель, то она ответит запиской дипломата. Это ваше дело.

— Вы правы, вы настоящая женщина и сердцем и умом. К тому же, графиня, зачем нам таиться от вас, когда вы владеете нашей тайной?

Она улыбнулась.

— Действительно, вам почти нечего хранить в тайне от меня.

— Читайте через мое плечо, читайте так же быстро, как я буду писать, если это возможно, потому что мое сердце пылает и перо готово испепелить бумагу.

И он действительно написал; написал такое пламенное, безумное, переполненное любовными упреками и компрометирующими заверениями письмо, что, когда он закончил, Жанна, следившая за его мыслью вплоть до самой подписи, сказала себе: «Он написал то, чего я не посмела бы ему продиктовать».

Кардинал перечитал письмо.

— Хорошо ли так? — спросил он Жанну.

— Если она вас любит, — ответила ему предательница, — то вы это завтра увидите, а пока ничего не предпринимайте.

— До завтра, да?

— Я большего и не требую, монсеньер.

Она взяла запечатанную записку, позволила кардиналу поцеловать себя в оба глаза и к вечеру вернулась домой.

Там, раздевшись и отдохнув, она стала размышлять.

Дела обстояли так, как она и обещала себе с самого начала.

Еще два шага, и она у цели.

Кого из двух избрать себе щитом — королеву или кардинала?

Это письмо лишало кардинала возможности обвинить г-жу де Ламотт в тот день, когда она заставит его заплатить нужную сумму за ожерелье.

Если даже допустить, что королева и кардинал увидятся и договорятся, то как посмеют они погубить г-жу де Ламотт, хранительницу такой скандальной тайны?

Королева побоится огласки и все припишет ненависти кардинала; кардинал припишет все кокетству королевы; но если они объяснятся, то не иначе как при закрытых дверях. При первом же подозрении г-жа де Ламотт ухватится за этот предлог и уедет за границу, захватив с собой кругленькую сумму в полтора миллиона.

Кардинал, конечно, будет знать, а королева угадает, что Жанна присвоила бриллианты; но зачем им было бы предавать огласке эпизод, так тесно связанный с событиями в парке и в купальне Аполлона?

Но одного письма было недостаточно, чтобы воздвигнуть эту систему защиты. У кардинала много красноречия: он напишет еще семь или восемь раз.

Что же касается королевы, то кто знает, быть может, в эту минуту она сама с г-ном де Шарни готовит оружие, которое вложит в руки Жанны де Ламотт!

В худшем случае все эти тревоги и уловки окончатся бегством, и Жанна заранее обдумывала его.

Прежде всего — срок платежа, разоблачение со стороны ювелиров. Королева обратится прямо к господину де Рогану.

Каким путем?

Через посредство Жанны, это неизбежно. Жанна предупредит кардинала и предложит ему заплатить. Если он откажется, она пригрозит предать огласке его письма; он уплатит.

После уплаты опасности более не будет. Что же касается публичной огласки, то надо будет использовать до конца все возможности интриги. Здесь все в полном порядке. Честь королевы и князя Церкви, оцененная в полтора миллиона, — это слишком дешево. Жанна была почти уверена, что, если захочет, получит за нее три миллиона.

Но почему Жанна была так спокойна за успех своей интриги?

Потому, что кардинал был уверен: три ночи сряду он видел в боскетах Версаля королеву, и никакие силы в мире не могли бы убедить его в том, что он ошибается. Существовало только одно доказательство обмана, живое, неоспоримое, и это доказательство Жанна устранит.

Дойдя до этого пункта своих размышлений, она подошла к окну и увидела на балконе Олива́, снедаемую беспокойством и любопытством.

«Ну, кто кого?» — подумала Жанна, посылая нежный привет своей сообщнице.

Графиня подала Олива́ условный знак, чтобы та вечером спустилась к ней вниз.

Обрадованная этим официальным сообщением, Олива́ вернулась в комнату; Жанна снова погрузилась в размышления.

Уничтожить орудие, когда оно больше не может служить, — в обычае у всех интриганов; они чаще всего неудачно справляются с этим: или разбивают инструмент таким образом, что он издает жалобный стон, выдающий их тайну, или разбивают его не окончательно, так что он еще может служить другим.

Жанна предполагала, что маленькая Олива́ при своей жизнерадостности не даст себя разбить, не издав стона.

Необходимо было сочинить для нее басню, чтобы убедить ее бежать а затем еще придумать вторую басню, которая убедит ее бежать с большей охотой.

На каждом шагу возникали препятствия; но бывают умы, находящие в борьбе с затруднениями такое же удовлетворение, какое находят другие в том, чтобы ходить по пути, усыпанному розами.

Как ни была очарована Олива́ обществом своей новой подруги, очарование это было лишь относительное, то есть она находила эти отношения восхитительными с точки зрения пленницы, выглядывающей из-за решетки тюрьмы. Но Николь по своей искренности не скрывала от приятельницы, что предпочла бы дневной свет, прогулки при солнце — одним словом, настоящую жизнь этим ночным прогулкам и мнимому королевскому сану.

Жанна, ее ласки и дружба — все это было только намеком на жизнь; а Босир и деньги — сама жизнь.

Подводя итог своим рассуждениям, Жанна решила поговорить с Николь о том, что совершенно необходимо уничтожить доказательства преступного обмана, имевшего место в Версальском парке.

Настала ночь, Олива́ сошла вниз. Жанна ждала ее у калитки. Они вдвоем пошли по улице Сен-Клод до пустынного бульвара, где нашли свою карету, которая, чтобы не мешать им разговаривать, поехала шагом по дороге, ведущей кружным путем в Венсен.

Николь переоделась в простое платье и шляпу с широкими полями, а Жанна была наряжена гризеткой; никто не мог бы их узнать. Кроме того, для этого надо было бы заглянуть в карету, на что имела право только полиция. Но пока полицию ничто не встревожило.

К тому же карета была не простая; на ее дверцах красовался герб Валуа — внушающий уважение часовой, чей запрет не посмел бы нарушить самый дерзкий агент.

Олива́ начала с того, что осыпала Жанну поцелуями, которые та ей с лихвой вернула.

— Ах, как я скучала, — воскликнула Олива́, — я вас искала, звала…

— Я не имела возможности, мой дружок, видеться с вами; я могла этим и себя и вас подвергнуть слишком большой опасности.

— Как так? — спросила с удивлением Николь.

— Страшной опасности, моя милая; я до сих пор дрожу, думаю о ней.

— О, расскажите скорее!

— Ведь вы здесь очень скучаете?

— Увы, да.

— И ради развлечения захотели выходить из дому?

— В чем вы мне так дружески помогли.

— Я говорила вам о придворном, что ведает королевским буфетом, — немножко помешанном, но очень любезном человеке, влюбленном в королеву, на которую вы немного похожи.

— Да, я знаю.

— Я имела слабость предложить вам невинное развлечение: подшутить над бедным малым, одурачить его, заставив его поверить, что королева увлечена им.

— Увы, да, — прошептала Олива́.

— Не буду напоминать вам о двух первых ночных прогулках в версальском парке в обществе этого бедного молодого человека.

Олива́ снова вздохнула.

— О тех двух ночах, когда вы так хорошо сыграли свою маленькую роль, что наш влюбленный принял все дело всерьез.

— Быть может, это было дурно, — проговорила Олива́, — ведь мы в самом деле его обманывали, а он того не заслуживает, этот очаровательный кавалер.

— Не правда ли?

— О да!

— Но подождите, беда еще не в том. Дать ему розу, допустить титуловать вас «ваше величество» и дать целовать ваши руки — это еще ничтожная забава… Но… моя милая Олива́, оказывается, что это далеко не все.

Олива́ покраснела так сильно, что, если бы не ночь, Жанна заметила бы это. Правда, она, как умная женщина, смотрела на дорогу, а не на свою спутницу.

— Как?.. — пролепетала Николь. — Почему… не все?

— Было и третье свидание, — сказала Жанна.

— Да, — нерешительно проговорила Олива́, — вы это знаете, так как были при нем.

— Извините, милый друг, я, как всегда, стояла в отдалении, сторожила вас или делала вид, что сторожу, для того чтобы придать более правдоподобия разыгрываемой вами роли. Поэтому я не видела и не слышала, что произошло в этом гроте. Я знаю только то, что вы мне рассказали. А вы на обратном пути сказали мне, что вы гуляли, разговаривали и что игра в розы и поцелуи ручек шла своим чередом. Я верю всему, что мне говорят, дружочек мой.

— Да, но… — вся дрожа, начала Олива́.

— Так вот, прелесть моя, по-видимому, наш безумец хвастается, что получил от мнимой королевы больше, чем было в действительности.

— Что?

— По-видимому, он, опьяненный, одурманенный, потерявший голову, хвалился, будто получил от королевы неоспоримое доказательство разделенной любви. Несчастный малый положительно помешан.

— Боже мой! Боже мой! — прошептала Олива́.

— Он помешан, во-первых, потому, что лжет, не правда ли? — спросила Жанна.

— Конечно… — прошептала Олива́.

— Ведь вы, милая моя, конечно, не захотели бы подвергать себя такой страшной опасности, не сообщив мне о том.

Олива́ вздрогнула с головы до ног.

— Правдоподобно ли, — продолжала ее безжалостная подруга, — чтобы вы, любя господина Босира и будучи моим другом, чтобы вы, отвергая ухаживания господина графа де Калиостро, уступили капризу и дали этому сумасшедшему право… говорить?.. Нет, он потерял голову, я стою на своем.

— Но, — воскликнула Николь, — в чем же заключается опасность? Говорите!

— Вот в чем: мы имеем дело с сумасшедшим, то есть с человеком, который ничего не боится и ничего не щадит. Пока дело шло о подаренной розе или о поцелуе руки — это было ничего: у королевы есть розы в парке, и руку ей может поцеловать любой подданный… Но если правда, что на третьем свидании… Ах, милое дитя, с тех пор как у меня появилась эта мысль, мне не до смеха.

Олива́ от волнения конвульсивно стиснула зубы.

— Что же тогда случится, мой добрый друг? — спросила она.

— Случится вот что. Прежде всего, вы не королева, по крайней мере, насколько мне известно.

— Нет.

— И присвоили себе сан ее величества, чтобы сыграть… такого рода легкомысленную шутку…

— И что же?

— Что же? Это называется оскорблением величества. А такое обвинение заводит людей очень далеко.

Олива́ закрыла лицо руками.

— Впрочем, — продолжала Жанна, — так как вы не делали того, чем он хвастается, то вам достаточно будет доказать это. А первые два легкомысленных поступка влекут за собой наказание: тюремное заключение от двух до четырех лет и ссылку.

— Тюрьму! Ссылку! — вскричала Олива́ в ужасе.

— Тут нет ничего непоправимого; я приму предосторожности, чтобы скрыться в безопасное место.

— Разве вас также потревожат?

— А как же! Разве этот безумец не выдаст меня сейчас же? Ах, бедная моя Олива́! Эта мистификация нам дорого обойдется.

Олива́ залилась слезами.

— Но мне то, мне-то, — говорила она, — не сидится ни минуты на месте! Что за бешеный характер! О, дьявол! Знаете, я просто одержима бесом. Из одной беды я попадаю в другую.

— Не отчаивайтесь, постарайтесь только избегнуть огласки.

— О, теперь я притаюсь в доме своего покровителя. А если я ему во всем сознаюсь?

— Прекрасная идея! Человеку, который держит вас чуть не под стеклом, стараясь скрыть от вас свою любовь; человеку, ожидающему одного вашего слова, чтобы открыто боготворить вас, — такому человеку вы сознаетесь, что позволили себе подобную неосторожность с другим! Заметьте, я говорю «неосторожность», а что заподозрит он?

— Боже мой, вы правы!

— Даже больше: это дело получит огласку, судебное расследование может пробудить у вашего покровителя сомнения. Кто знает, не выдаст ли он вас, чтобы приобрести благосклонность двора?

— О!

— Допустим, что он просто-напросто выгонит вас, что с вами будет?

— Я знаю, что погибла.

— А когда узнает об этом господин де Босир… — медленно проговорила Жанна, наблюдая за действием этого последнего удара.

Олива́ подпрыгнула на месте. Резким движением она разрушила все замысловатое сооружение своей прически.

— Он меня убьет. О нет, — шептала она, — я сама себя убью. Вы не можете меня спасти, — проговорила она с отчаянием, обернувшись к Жанне, — так как погибли сами.

— У меня, — отвечала Жанна, — есть в глуши Пикардии маленький клочок земли. Если б можно было до огласки, тайно от всех достичь этого убежища, то, быть может, еще была бы некоторая надежда.

— Но этот сумасшедший вас знает и всегда найдет.

— О, если бы вы уехали и были спрятаны, если бы вас нельзя было найти, то я уже не боялась бы этого безумца. Я громко сказала бы ему: «Вы не своем уме, если говорите такое; докажите!», что было бы для него невозможно; а тихонько я сказала бы ему: «Вы подлец!»

— Я уеду когда и как вы пожелаете, — сказала Олива́.

— Я думаю, что это будет благоразумно, — подтвердила Жанна.

— Надо ехать сейчас?

— Нет, подождите, пока я все приготовлю. Спрячьтесь, не показывайтесь никому, даже мне. Прячьтесь даже от вашего отражения в зеркале.

— Да, да, положитесь на меня, милый друг.

— И начнем с того, что вернемся домой; нам больше нечего сказать друг другу.

— Вернемся. Сколько надо времени для приготовлений?

— Не знаю. Но запомните одно: с сегодняшнего дня до самого вашего отъезда я не покажусь больше у окна. Если же вы меня увидите, то знайте, что уедете в тот же день, и будьте готовы.

— О да, благодарю, мой добрый друг.

Они медленно возвращались на улицу Сен-Клод. Олива́ не осмеливалась заговорить с Жанной, а Жанна слишком глубоко задумалась, чтобы разговаривать с Олива́.

Подъехав к дому, они обнялись; Олива́ смиренно попросила у своей подруги прощения за все несчастья, которые она навлекла на нее своей ветреностью.

— Я женщина, — отвечала г-жа де Ламотт, пародируя латинского поэта, — и ничто женское мне не чуждо.

XV

БЕГСТВО

Олива́ сдержала свое обещание.

Сдержала свое обещание и Жанна.

Со следующего дня Николь полностью скрыла от всех свое существование: никто не мог заподозрить, что кто-то живет в доме на улице Сен-Клод.

Она неизменно пряталась за занавеску или за ширмы, плотно закрывала окно, вопреки стремившимся ворваться в него веселым солнечным лучам.

Жанна, со своей стороны, приготовила все, зная, что на следующий день должен был наступить срок первого взноса в пятьсот тысяч ливров: она старалась обставить все таким образом, чтобы быть вполне неуязвимой в тот день, когда бомба взорвется.

Дальше этой страшной минуты ее соображения не простирались.

Она всесторонне обдумала вопрос о бегстве, которое хотя и было нетрудным, но явилось бы самым веским доказательством ее вины.

Оставаться, оставаться на своем месте не двигаясь, как на поединке в ожидании удара противника; оставаться, будучи готовой пасть, но с надеждой уничтожить своего врага, — таково было решение графини.

Вот почему на другой день после своей беседы с Олива́ она показалась около двух часов у своего окна, чтобы сообщить лжекоролеве, что следовало быть готовой бежать вечером.

Невозможно описать радость и страх Олива́. Необходимость бежать означала опасность; возможность бежать означала спасение.

Она послала пылкий воздушный поцелуй Жанне и занялась приготовлениями, то есть собрала в маленький узелок кое-какие ценные вещи своего покровителя.

Подав сигнал, Жанна исчезла из дому, чтобы позаботиться о карете, которой будет вверена драгоценная участь мадемуазель Николь.

Это было все; самый любопытный наблюдатель не обнаружил бы других признаков сговора двух подруг, сигналы которых обычно были столь красноречивы.

Задернутые шторы, закрытые окна, мелькающий в них допоздна огонек. Потом какой-то шелест, какие-то таинственные звуки, какое-то движение; за ними последовали мрак и тишина.

Одиннадцать часов пробило на колокольне святого Павла. Ветер с реки доносил до улицы Сен-Клод мерный и заунывный бой часов, когда Жанна приехала на улицу Сен-Луи в почтовом экипаже, запряженном тремя сильными лошадьми.

Закутанный в плащ человек, сидевший на козлах, указывал дорогу кучеру.

Жанна дернула человека за край плаща и велела остановиться на углу улицы Золотого Короля.

Человек подошел к хозяйке.

— Пусть экипаж остается здесь, любезный господин Рето, — сказала Жанна, — мне потребуется не более получаса. Я сюда приведу одну особу; она сядет в экипаж, и вы отвезете ее, уплачивая двойные прогоны, в мой амьенский домик.

— Хорошо, госпожа графиня.

— Там вы передадите эту особу моему арендатору Фонтену, который знает, что надо делать.

— Хорошо, сударыня.

— Да, я забыла… Вы вооружены, любезный Рето?

— Да, сударыня.

— Эту даму преследует один помешанный… Быть может, будет сделана попытка остановить ее дорогою…

— Что мне делать?

— Вы будете стрелять во всякого, кто помешает вам продолжать путь.

— Хорошо, сударыня.

— Вы просили у меня двадцать луидоров вознаграждения за известное вам дело; я дам вам сто и оплачу ваше путешествие в Лондон, где вы будете ждать меня в течение трех месяцев.

— Хорошо, сударыня.

— Вот сто луидоров. Я, вероятно, вас более не увижу, потому что для вас будет благоразумнее отправиться в Сен-Валери и немедленно отплыть в Англию.

— Рассчитывайте на меня.

— Ради вас самих.

— Ради нас, — сказал господин Рето, целуя руку графини. — Итак, я буду ожидать.

— А я доставлю вам эту даму.

Рето сел в коляску на место Жанны, которая легкою походкой дошла до улицы Сен-Клод и поднялась к себе.

В этом мирном квартале все уже спали. Жанна сама зажгла свечу и подняла ее над балконом, что должно было служить для Олива́ сигналом спускаться вниз.

«Она девица осторожная», — сказала себе графиня, увидев, что в окнах Олива́ нет света.

Жанна три раза поднимала и опускала свечу.

Ничего. Но ей послышалось что-то вроде вздоха или слова «да», еле слышно долетевшего из-за листвы растений на окнах.

«Она сойдет вниз, не зажигая огня, — сказала себе Жанна, — тут нет еще беды».

И она спустилась на улицу.

Дверь не открывалась. Вероятно, Олива́ стесняли тяжелые узлы.

— Глупая, — сердито проворчала графиня, — сколько времени потеряно из-за тряпок.

Никто не появлялся. Жанна подошла к двери напротив.

Ничего. Она прислушалась, прижавшись ухом к большим шляпкам железных гвоздей, которыми была обита дверь.

Так прошло четверть часа. Пробило половину двенадцатого.

Жанна отошла к бульвару, чтобы посмотреть издали, не появится ли свет в окнах.

Ей показалось, что в просвете между листвой сквозь двойные занавески мелькнул слабый свет.

— Что она делает! Боже мой, что она делает, дура несчастная! Быть может, она не видела сигнала? Ну, не будем терять мужества и поднимемся снова наверх.

И действительно, Жанна поднялась к себе, чтобы снова прибегнуть к своему телеграфу при посредстве свечи.

Никакого знака в ответ не последовало.

— Должно быть, мерзавка больна и не может двинуться, — проговорила себе Жанна, в ярости теребя свои манжеты. — Ну, да все равно, живой или мертвой, она уедет сегодня.

Она опять сошла вниз с поспешностью преследуемой львицы. В руках у нее был ключ, который столько раз доставлял по ночам свободу Олива́.

Но, вкладывая ключ в замочную скважину, она остановилась.

«А если там, у нее, наверху, есть кто-нибудь? — подумала графиня. — Невозможно… но я услышу голоса и успею спуститься. А если я встречу кого-нибудь на лестнице? О!»

Это опасное предположение чуть было не заставило ее отступить.

Но услышав, что ее застоявшиеся лошади бьют копытами по гулкой мостовой, она решилась.

«Без опасности, — подумала она, — нет ничего великого! А при смелости никогда не бывает опасности!»

Она повернула ключ в замке, и дверь отворилась.

Жанна знала расположение комнат; если б даже, ожидая Олива́ каждый вечер, она не изучила его, то сообразительность помогла бы ей. Лестница была налево, и она бросилась туда.

Никого. Ни шума, ни света.

Она дошла до площадки перед комнатами Николь.

Там под дверью виднелась светлая полоса; за этой дверью слышны были чьи-то торопливые шаги.

Жанна, запыхавшись, но удерживая дыхание, прислушалась. Разговора не было слышно. Значит, Олива́ одна, она ходит, укладывается, нет сомнения. Значит, она не больна, а просто замешкалась.

Жанна тихо поскреблась в дверь.

— Олива́! Олива́! — позвала она. — Дружок, мой маленький дружок!

Шаги по ковру приблизились.

— Откройте! Откройте! — поспешно сказала Жанна.

Дверь отворилась, и целый поток света упал на Жанну, которая очутилась лицом к лицу с человеком, державшим в руках канделябр с тремя свечами. Она пронзительно закричала и прикрыла лицо.

— Олива́! — сказал незнакомец. — Разве это не вы?

И он тихонько отодвинул накидку графини.

— Госпожа графиня де Ламотт! — воскликнул он в свою очередь, необыкновенно искусно прикинувшись изумленным.

— Господин де Калиостро! — прошептала Жанна, шатаясь и чуть не падая в обморок.

Изо всех опасностей, которые она могла предполагать, эта никогда не представлялась графине. На первый взгляд, ничего особенно страшного не произошло; но после небольшого размышления, после беглого взгляда на мрачную внешность этого глубоко скрытного человека опасность должна была показаться чудовищной.

Жанна едва не потеряла голову и попятилась: у нее явилось желание броситься по лестнице вниз.

Калиостро вежливо протянул ей руку, приглашая сесть.

— Чему мне приписать честь вашего посещения, сударыня? — сказал он уверенным голосом.

— Сударь… — пролепетала интриганка, не будучи в силах отвести глаза от графа, — я пришла… я искала…

— Позвольте мне позвонить, сударыня, и наказать тех из моих людей, которые имели неловкость или грубость допустить, чтобы такая высокопоставленная особа являлась одна, без доклада.

Жанна задрожала и остановила руку графа.

— Вы, вероятно, — невозмутимо продолжал он, — имели дело с этим глупым немцем, моим швейцарцом, который сильно пьет. Он не узнал вас. Наверное, он открыл дверь, никому ничего не сказав и не отдав никакого распоряжения, а потом опять заснул.

— Не браните его, сударь, — немного придя в себя, произнесла Жанна, не подозревая ловушки, — прошу вас.

— Это он ведь открыл вам, не правда ли, сударыня?

— Кажется, он… Но вы мне обещали не бранить его.

— Я сдержу свое слово, — с улыбкой сказал граф. — Но соблаговолите объясниться, сударыня.

С помощью предоставленной ей лазейки Жанна, избавленная от подозрения в том, что она сама открыла дверь, могла свободно измыслить цель своего прихода. Она не преминула сделать это.

— Я пришла, — начала она скороговоркой, — посоветоваться с вами, господин граф, относительно некоторых слухов…

— Каких слухов, сударыня?

— Не торопите меня, пожалуйста, — говорила она, жеманясь, — это деликатное дело.

«Ищи, ищи, — думал Калиостро, — а я уже нашел».

— Вы друг его высокопреосвященства монсеньера кардинала де Рогана.

«Ага, недурно, — подумал Калиостро. — Иди до конца нити, которую я держу в руках; но дальше я тебе запрещаю».

— Действительно, сударыня, я в добрых отношениях с его высокопреосвященством, — сказал он.

— И я пришла, — продолжала Жанна, — узнать от вас о…

— О чем? — спросил Калиостро с оттенком иронии.

— Я вам уже сказала, что дело мое деликатное, сударь, не злоупотребляйте этим. Вы, вероятно, знаете, что господин де Роган выказывает мне некоторое расположение, и я желала бы знать, насколько я могу рассчитывать… Впрочем, сударь, говорят, что вы читаете в самом глубоком мраке сердец и умов.

— Еще немного свету, сударыня, прошу вас, — сказал граф, — чтобы я мог лучше прочесть во мраке вашего сердца и ума.

— Сударь, говорят, что его высокопреосвященство любит другую; что его высокопреосвященство любит особу, поставленную очень высоко… Поговаривают даже…

Тут Калиостро устремил сверкающий молниями взгляд на Жанну, которая едва не упала навзничь.

— Сударыня, — сказал он, — я действительно читаю в потемках; но, чтобы хорошо читать, мне нужна помощь. Соблаговолите ответить мне на следующие вопросы: почему вы пришли искать меня сюда? Ведь я живу не здесь.

Жанна затрепетала.

— Как вы сюда вошли? В этой части дома нет ни пьяного швейцара, ни слуг.

И если вы искали не меня, то кого же вы здесь ищете?

Вы не отвечаете? — сказал он дрожавшей всем телом графине. — В таком случае я помогу вашей сообразительности. Вы сюда вошли с ключом, который, я знаю, находится у вас в кармане. Вот он.

Вы искали здесь молодую женщину, которую, исключительно по доброте душевной, я прятал у себя.

Жанна пошатнулась, как вырванное с корнем дерево.

— А если бы это и было так? — очень тихо сказала она. — Какое же я совершила бы преступление? Разве не позволено женщине прийти повидаться с другой? Позовите ее, она вам скажет, предосудительна ли наша дружба.

— Сударыня, — прервал ее Калиостро, — вы мне это говорите, так как хорошо знаете, что ее здесь нет более.

— Что, ее здесь нет более?.. — воскликнула Жанна в ужасе. — Олива́ более здесь нет?

— Быть может, — сказал Калиостро, — вам неизвестно, что она уехала, вам, которая была пособницей в ее похищении?

— Я! Пособницей в ее похищении! Я! — воскликнула Жанна, к которой снова вернулась надежда. — Ее похитили, а вы меня обвиняете?

— Я делаю более, я вас уличаю, — сказал Калиостро.

— Докажите, — нагло сказала графиня.

Калиостро взял со стола лист бумаги и показал его.

«Мой господин и великодушный покровитель, — говорилось в адресованной Калиостро записке, — простите меня, что я Вас покидаю, но я давно люблю господина де Босира; он пришел, он увозит меня, я следую за ним. Прощайте. Примите выражение моей признательности».

— Босир! — сказала Жанна, остолбенев от изумления. — Босир! Но он не знал адреса Олива́!

— Напротив, сударыня, — возразил Калиостро, показывая ей другую бумагу, вынутую им из кармана, — вот эту бумагу я поднял на лестнице, идя к Олива́. Эта бумага, должно быть, упала из кармана господина Босира.

Графиня с трепетом прочла:

«Господин де Босир найдет мадемуазель Олива́ на улице Сен-Клод на углу бульвара; он ее найдет и сейчас же увезет. Это ему советует женщина, искренний друг. Пора».

— О! — воскликнула графиня, комкая бумагу.

— И он ее увез, — холодно сказал Калиостро.

— Но кто написал эту записку? — сказала Жанна.

— Вы, вероятно, вы, искренний друг Олива́.

— Но как он сюда вошел? — воскликнула Жанна, с яростью глядя на своего невозмутимого собеседника.

— Разве нельзя войти с вашим ключом? — сказал ей Калиостро.

— Но раз он у меня, его не было у господина Босира.

— Когда имеешь один ключ, то можно их иметь и два, — возразил Калиостро, смотря ей прямо в глаза.

— У вас есть улики, — медленно произнесла графиня, — а у меня — только подозрения.

— О, у меня они также есть, — сказал Калиостро, — и мои подозрения стоят ваших, сударыня.

С этими словами он отпустил ее едва приметным движением руки.

Она стала спускаться; но вдоль этой лестницы, еще недавно безлюдной и темной, теперь через равные промежутки стояли со свечами в руках два десятка лакеев, перед которыми Калиостро раз десять громко назвал ее госпожой графиней де Ламотт.

Она вышла, дыша яростью и местью, как василиск, извергающий пламя и яд.

XVI

ПИСЬМО И РАСПИСКА

Следующий день был последним сроком платежа, назначенным самой королевой ювелирам Бёмеру и Боссанжу.

Так как в письме ее величества им предписывалось соблюдать осторожность, то ювелиры ждали, пока к ним прибудут пятьсот тысяч ливров.

А поскольку для всех торговых людей, как бы богаты они ни были, получение пятисот тысяч ливров представляет дело большой важности, то компаньоны приготовили расписку, начертанную лучшим каллиграфом их фирмы.

Но расписка оказалась лишней: никто не пришел получить ее в обмен на пятьсот тысяч ливров.

Ночь прошла весьма тревожно для ювелиров, не перестававших ожидать какого-нибудь посланца; но надежды почти не было. У королевы, впрочем, бывали разные необыкновенные прихоти; ей приходилось соблюдать тайну, и посланный мог приехать после полуночи.

Утренняя заря развеяла несбыточные ожидания Бёмера и Боссанжа. Боссанж решил отправиться в Версаль; компаньон уже ждал его в глубине кареты.

Бёмер попросил провести его к королеве. Ему отвечали, что если у него нет приглашения на аудиенцию, то он не может быть допущен.

Удивившись и встревожившись, он стал настаивать, и так как он знал, с кем имеет дело, и ловко умел вручить кому следует в передних какой-нибудь бракованный камешек, то ему оказали содействие и поместили его на пути королевы с прогулки по Трианону.

Действительно, Мария Антуанетта, еще полная трепета после того свидания с Шарни, где она сделалась возлюбленной, не став любовницей, — Мария Антуанетта, говорим мы, возвращалась к себе, сияющая, с полным радости сердцем, как вдруг заметила несколько сокрушенное, но полное почтительности лицо Бёмера.

Королева послала ему улыбку, которую он истолковал в самом благоприятном для себя смысле и осмелился просить о краткой аудиенции. Королева назначила ему явиться в два часа, то есть после ее обеда. Он пошел сообщить эту превосходную новость Боссанжу, который остался в карете: у него был флюс, и он не хотел показывать королеве столь безобразную физиономию.

— Вне всякого сомнения, — говорили они друг другу, перетолковывая каждое движение, каждое слово Марии Антуанетты, — вне всякого сомнения, в ящике у ее величества лежит сумма, которую она не могла получить вчера; она назначила прием в два часа, потому что будет тогда одна.

И они, подобно героям известной басни, уже гадали, как будут увозить полученную сумму: в банковских билетах, золотом или серебром.

Пробило два часа, ювелир был на своем посту; его ввели в будуар ее величества.

— Что такое, Бёмер, — сказала ему королева еще издали, как только увидела его, — вы хотите говорить со мной о драгоценностях? Так знайте, что вы попали в очень неудачную минуту…

Бёмер подумал, что в комнате кто-нибудь спрятан и королева боится быть услышанной. Он принял понимающий вид и стал оглядывать комнату.

— Да, ваше величество.

— Что вы ищете? — спросила с удивлением королева. — У вас есть какая-то тайна, не так ли?

Он ничего не ответил, несколько растерявшись от такой скрытности.

— Та же тайна, что и прежде, какая-нибудь драгоценность на продажу? — продолжала королева. — Что-нибудь несравненное? Да не бойтесь же: никто нас не услышит.

— В таком случае… — пробормотал Бёмер.

— Ну что же?

— В таком случае я могу сказать вашему величеству…

— Да говорите скорее, любезный Бёмер.

— Я могу сказать вашему величеству, что королева вчера забыла про нас, — сказал он, показав в благодушной улыбке желтоватые зубы.

— Забыла? О чем вы? — спросила с удивлением королева.

— Вчера… был срок…

— Срок!.. Какой срок?

— О, простите, ваше величество, если я позволяю себе… Я знаю, что это нескромно. Быть может, ваше величество не были готовы. Это было бы большим несчастьем; но в конце концов…

— Послушайте, Бёмер, — воскликнула королева, — я не понимаю ни слова из того, что вы говорите. Объяснитесь же, милейший.

— Вероятно, ваше величество изволили забыть… Это вполне естественно, среди стольких забот.

— О чем я забыла, еще раз вас спрашиваю?

— Вчера был срок первого взноса за ожерелье, — робко сказал Бёмер.

— Так вы продали ваше ожерелье? — спросила королева.

— Но… — проговорил Бёмер в изумлении глядя на нее, — мне кажется, что да.

— И те, кому вы его продали, не заплатили вам, бедный Бёмер. Тем хуже для них. Эти люди должны поступить, как я: не будучи в состоянии купить ожерелье, они должны отдать его вам, оставив в вашу пользу задаток.

— Как?.. — пролепетал ювелир, который зашатался, как неосторожный путешественник, пораженный солнечным ударом в Испании. — Что я имею честь слышать от вашего величества?

— Я говорю, бедный мой Бёмер, что если десять покупателей возвратят вам ваше ожерелье, как возвратила его я, оставляя вам двести тысяч ливров отступного, то это составит два миллиона плюс ожерелье!

— Ваше величество, — воскликнул Бёмер, обливаясь потом, — вы говорите, что отдали мне ожерелье?

— Ну да, я говорю это, — спокойно подтвердила королева. — Что с вами?

— Как! — продолжал ювелир. — Ваше величество отрицаете, что купили у меня ожерелье?

— Послушайте! Что за комедию мы разыгрываем? — сурово сказала королева. — Или этому проклятому ожерелью суждено вечно у кого-нибудь отнимать рассудок?

— Но, — продолжал Бёмер, дрожа всем телом, — мне показалось, что я услышал из уст самой королевы… будто ваше величество отдали мне назад… ваше величество именно сказали: отдали назад бриллиантовое ожерелье?

Королева смотрела на Бёмера, скрестив руки.

— К счастью, — сказала она, — у меня есть чем освежить вашу память, потому что вы человек очень забывчивый, господин Бёмер, чтобы не сказать ничего более неприятного.

Она подошла к шифоньерке, вынула бумагу, раскрыла ее, пробежала глазами и медленно протянула несчастному Бёмеру.

— Слог довольно ясен, мне кажется, — сказала она.

И села, чтобы лучше видеть ювелира, пока тот читал.

Лицо его выразило сначала полнейшую недоверчивость, а затем все больший и больший испуг.

— Ну что, — спросила королева, — вы признаете эту расписку, которая с соблюдением должной формы подтверждает, что вы взяли обратно ожерелье?.. И, если только вы не забыли, что вас зовут Бёмером…

— Но, ваше величество, — воскликнул Бёмер, задыхаясь от бешенства и ужаса, — эту расписку подписал не я!

Королева отступила назад, бросив на ювелира испепеляющий взгляд.

— Вы отрицаете! — сказала она.

— Положительно… Пусть я лишусь свободы и жизни, но я никогда не получал ожерелья, я никогда не подписывал этой расписки. Если бы тут была плаха и палач стоял передо мной, я бы повторил то же самое: нет, ваше величество, это не моя расписка.

— В таком случае, сударь, — сказала королева, слегка бледнея, — выходит, что я вас обокрала, выходит, что ваше ожерелье у меня?

Бёмер порылся в бумажнике и, вынув письмо, в свою очередь протянул его королеве.

— Я не думаю, ваше величество, — сказал он почтительно, но изменившимся от волнения голосом, — я не думаю, чтобы ваше величество, имея намерение вернуть мне ожерелье, стали писать вот это письмо с признанием долга.

— Но, — воскликнула королева, — что это за лоскуток бумаги! Я этого никогда не писала! Разве это мой почерк?

— Здесь стоит подпись, — сказал уничтоженный Бёмер.

— «Мария Антуанетта Французская»… Вы с ума сошли! Разве я французская принцесса? Разве я не эрцгерцогиня австрийская? Ну, не нелепо ли предположить, что это писала я! Полно, Бёмер, ловушка слишком груба; ступайте и скажите это вашим подделывателям подписей.

— Моим подделывателям подписей… — пролепетал ювелир, который едва не упал в обморок, услыхав эти слова. — Ваше величество подозреваете меня, Бёмера?

— Ведь вы же подозреваете меня, Марию Антуанетту! — высокомерно сказала королева.

— Но это письмо?.. — пытался он возразить, указывая на бумагу, которую она еще держала в руках.

— А эта расписка?.. — сказала она, показывая ему бумагу, которую он оставил при себе.

Бёмер принужден был опереться о кресло: пол уходил из-под его ног. Он глубоко вбирал в себя воздух, и багровый апоплексический румянец сменил на лице его мертвенную обморочную бледность.

— Отдайте мне расписку, — сказала королева, — я ее считаю подлинной; и возьмите обратно свое письмо, подписанное «Антуанетта Французская»; любой прокурор скажет вам, чего оно стоит.

И, бросив ему письмо, она вырвала из его рук расписку, повернулась к нему спиною и прошла в соседнюю комнату, предоставив самому себе несчастного, голова которого отказывалась служить ему; забыв всякий этикет, Бёмер опустился в кресло.

Однако через несколько минут он немного пришел в себя и, все еще ошеломленный, бросился вон из апартаментов королевы, вернулся к Боссанжу и рассказал ему о случившемся в такой форме, что возбудил немалые подозрения в своем компаньоне.

Но он продолжал так внятно и упорно твердить одно и то же, что Боссанж стал рвать на себе парик, а Бёмер — собственные волосы.

Но, во-первых, нельзя оставаться в карете целый день, а во-вторых, люди, вырвав волосы на голове или парике, в конце концов добираются до черепа, в котором есть или должны быть мысли. Поэтому оба ювелира остановились на мысли объединить усилия, чтобы постараться проникнуть к королеве, хотя бы помимо ее желания, и получить от нее что-нибудь похожее на объяснение.

Итак, они в самом жалком состоянии направились к дворцу; на пути им встретился один из офицеров королевы с известием, что ее величество требует кого-нибудь из них к себе. Можно представить, как радостно и поспешно они повиновались.

Их ввели к королеве немедленно.

XVII

КОРОЛЕМ НЕ МОГУ БЫТЬ, ГЕРЦОГОМ — НЕ ХОЧУ, РОГАН Я ЕСМЬ

Королева, по-видимому, ждала их с нетерпением и, едва завидев ювелиров, с живостью обратилась к ним:

— А, вот и господин Боссанж; вы запаслись подкреплением, Бёмер, тем лучше.

Бёмер был слишком поглощен своими думами, чтобы говорить. В таких случаях всего лучше действовать жестами; Бёмер бросился к ногам Марии Антуанетты.

Его движение было очень выразительным.

Боссанж последовал его примеру.

— Господа, — сказала королева, — я теперь спокойна и не буду более раздражаться. Кроме того, мне на ум пришла одна мысль, которая изменяет мои чувства по отношению к вам. Нет сомнения что в этом деле и вы и я жертвы какого-то таинственного обмана… который, впрочем, для меня более не составляет тайны.

— О ваше величество! — воскликнул Бёмер в восторге от этих слов королевы. Так вы меня более не подозреваете… в том, что я… О, какое ужасное слово «подделыватель»!

— Мне так же тяжело его слышать, как вам произносить его, поверьте, — сказала королева. — Нет, я вас более не подозреваю.

— Так ваше величество подозреваете кого-нибудь другого?

— Отвечайте на мои вопросы. Вы говорите, что тех бриллиантов у вас больше нет?

— Их у нас нет, — в один голос ответили оба ювелира.

— Вас не касается, кому я поручила вернуть их вам; это мое дело. А не видели ли вы… госпожу графиню де Ламотт?

— Простите, ваше величество, мы ее видели…

— И она ничего не передавала вам… от меня?

— Нет, ваше величество. Госпожа графиня сказала нам только: «Подождите».

— А кто принес от моего имени это письмо?

— Это письмо, — отвечал Бёмер, — которое было в руках вашего величества, принес нам ночью неизвестный гонец.

И он показал подложное письмо.

— А, — сказала королева, — хорошо; как вы видите, оно не было непосредственно от меня.

Она позвонила, явился лакей.

— Послать за графиней де Ламотт, — спокойно сказала королева. — И вы, — продолжала она тем же спокойствием королева, — не видели никого, например господина де Рогана?

— Как же, ваше величество, господин де Роган приезжал к нам справляться…

— Очень хорошо, — сказала королева, — остановимся на этом. Раз в этом деле замешан господин кардинал де Роган, то вы не должны отчаиваться. Я догадываюсь: госпожа де Ламотт, говоря вам «подождите», хотела… Нет, я не догадываюсь ни о чем и не хочу догадываться… Идите же к господину кардиналу и передайте ему то, что вы сейчас рассказывали мне; не теряйте времени и прибавьте, что я все знаю.

Ювелиры, ободренные блеснувшим лучом надежды, обменялись менее тревожным взглядом.

Боссанж, желая сказать что-нибудь от себя, отважился тихонько вставить:

— И что в руках королевы находится подложная расписка, а подлог — преступление.

Мария Антуанетта нахмурилась.

— Действительно, если вы не получили ожерелья, то эта расписка — подлог. Но чтобы признать существование подлога, необходима очная ставка с особой, которой я поручила возвратить вам бриллианты.

— Когда вашему величеству будет угодно! — воскликнул Боссанж. — Мы не боимся истины, мы честные торговцы.

— Так ступайте искать истину у господина кардинала: он один может объяснить нам все это дело.

— И ваше величество позволит сообщить вам ответ? — спросил Бёмер.

— Я буду все знать раньше вас, — сказала королева, — и выведу вас из затруднительного положения. Ступайте.

Она отпустила их; когда они ушли, она, не скрывая больше беспокойства, стала посылать курьера за курьером к г-же де Ламотт.

Мы не будем следовать за ней в ее раздумьях и подозрениях; мы оставим ее и поспешим вместе с ювелирами навстречу столь желанной истине.

Кардинал был у себя и с не поддающейся описанию яростью читал письмецо, которое г-жа де Ламотт только что переслала ему якобы из Версаля. Письмо было жестоким и отнимало у кардинала всякую надежду: в нем ему предлагали забыть обо всем и запрещали являться запросто в Версаль. Королева обращалась к его порядочности, надеясь, что он не будет пытаться возобновлять отношения, ставшие невозможными.

Перечитывая эти строки, принц не мог спокойно сидеть на месте; он разбирал каждую букву в отдельности; казалось, он требовал от бумаги отчета в той жестокости, которую суровая рука вложила в письмо.

— Кокетка, своенравная, коварная! — восклицал он в отчаянии. — О, я отомщу!

Он перебирал все те нелепые доводы, которые доставляют слабым сердцам некоторое облегчение в их сердечных невзгодах, хотя и не излечивают от самой любви.

— Вот, — говорил он, — четыре письма, которые она мне посылает, одно несправедливее, деспотичнее другого. Она уступила мне из одной прихоти! Такое унижение я едва ли прощу ей, если она жертвует мною для новой прихоти.

И бедный обманутый любовник, все еще полный надежды, перечитал эти письма, искусно рассчитанная суровость которых становилась все безжалостней.

Последнее из них было шедевром жестокости, оно пронзило насквозь сердце бедного кардинала; однако он был до такой степени влюблен, что, словно из духа противоречия, испытывал наслаждение, читая и перечитывая эти холодные резкости, исходившие, если верить г-же де Ламотт, из Версаля.

В это-то время к нему в особняк явились ювелиры.

Он очень удивился их настойчивому желанию быть принятыми, несмотря на его запрет. Он три раза прогонял своего камердинера, который, однако, пришел в четвертый раз, говоря, что Бёмер и Боссанж решили уйти только в том случае, если их принудят силою.

«Что это значит?» — подумал кардинал.

— Впустите их.

Они вошли. Их взволнованные лица свидетельствовали о нравственном и физическом потрясении, которое им пришлось пережить. И если из первого они вышли победителями, то во втором были побеждены. Никогда еще перед князем Церкви не представали столь растерянные физиономии.

— Прежде всего, — крикнул кардинал, увидев их, — что за грубость, господа ювелиры? Разве вам здесь что-нибудь должны?

Такое начало сковало ужасом компаньонов.

«Неужели нам предстоит вынести те же сцены, что и там?» — сказал Боссанжу взгляд Бёмера.

«Ну уж нет, — таким же путем ответил этот последний, поправляя свой парик весьма воинственным движением. — Что касается меня, я решился идти хоть на приступ».

И он шагнул вперед с почти угрожающим видом, между тем как более осторожный Бёмер оставался позади.

Кардинал подумал, что они сошли с ума, и прямо сказал им это.

— Монсеньер, — отрывисто произнес огорченный Бёмер, вздыхая на каждом слоге, — справедливости! Милосердия! Не обрушивайте на нас ваш гнев и не заставляйте нас выказать неуважение величайшему и славнейшему из принцев.

— Господа, — сказал им кардинал, — или вы не помешаны — и тогда вас выбросят в окно, или вы помешаны — и тогда вас просто выпроводят. Выбирайте.

— Монсеньер, мы не помешаны, мы ограблены!

— Какое мне до этого дело? — возразил г-н де Роган. — Я не начальник полиции.

— Но ожерелье было в ваших руках, монсеньер, — рыдая, сказал Бёмер, — вы дадите показания в суде, монсеньер, вы будете…

— У меня было ожерелье?.. — повторил принц. — Так это самое ожерелье и украдено?!

— Да, монсеньер.

— Ну, а что говорит королева? — воскликнул кардинал уже с интересом.

— Королева прислала нас к вам, монсеньер.

— Это очень любезно со стороны ее величества, но что я могу тут поделать, бедные мои?

— Вы все можете, монсеньер; вы можете сказать, что сталось с ожерельем.

— Я?

— Конечно.

— Любезный господин Бёмер, вы могли бы говорить со мной таким образом, если б я принадлежал к шайке воров, которые украли ожерелье у королевы.

— Его украли не у королевы.

— У кого же, Боже мой?

— Королева отрицает, что владела им.

— Как отрицает? — неуверенным тоном повторил кардинал. — Ведь у вас же есть расписка от нее.

— Королева утверждает, что расписка подложная.

— Полноте! — вскрикнул кардинал. — Вы теряете голову, господа.

— Правду ли я говорю? — спросил Бёмер Боссанжа, который ответил троекратным подтверждением.

— Королева отрицала это, — сказал кардинал, — потому что у нее кто-нибудь был, когда вы говорили с ней.

— Никого, монсеньер; но это еще не все.

— Что же еще?

— Королева не только заявила, что ожерелья у нее не было, не только утверждает, что письмо подложное; она показала нам расписку, гласящую, что мы взяли ожерелье обратно.

— Расписку от вас? — спросил кардинал. — И эта расписка…

— Так же подложна, как и другая, господин кардинал; вам это хорошо известно.

— Подлог!.. Два подлога! И вы говорите, что мне это хорошо известно?

— Несомненно, так как вы приходили к нам и подтвердили то, что нам говорила госпожа де Ламотт… Ведь вам было известно, что мы продали ожерелье и что оно в руках королевы.

— О, — взволновался кардинал, проводя рукой по лбу, — мне кажется, тут происходит что-то очень серьезное. Надо нам объясниться. Вот мои операции с вами…

— Да, монсеньер?

— …сначала я купил для ее величества ожерелье и выплатил вам в счет его стоимости двести пятьдесят тысяч ливров.

— Верно, монсеньер.

— Потом вы продали его непосредственно самой королеве… По крайней мере, вы мне сказали, что она сама назначила сроки платежа и обеспечила уплату своею подписью.

— Подписью… Вы говорите, что это подпись королевы, не так ли, монсеньер?

— Покажите мне ее.

Ювелиры вынули письмо из портфеля. Кардинал взглянул на него.

— О, — воскликнул он, — вы совершенные дети… «Мария Антуанетта Французская»… Разве королева не принцесса австрийского дома? Вас обокрали: и рука и подпись — все поддельно!

— Но в таком случае, — воскликнули ювелиры вне себя от раздражения, — госпожа де Ламотт должна знать, кто делал подписи и украл ожерелье!

Кардинал был поражен справедливостью этого заключения.

— Позовем госпожу де Ламотт, — в смущении проговорил он.

И он позвонил, как прежде королева.

Люди его бросились вслед за Жанной, карета которой не могла еще быть очень далеко.

Между тем Бёмер и Боссанж, как зайцы в норе, находя себе последнее прибежище в обещаниях королевы, повторяли:

— Где же ожерелье? Где же ожерелье?

— Вы меня оглушите, — сказал кардинал с досадой. — Разве я знаю, где ваше ожерелье? Я его сам передал королеве, вот все, что я знаю.

— Ожерелье! Если нам не дают денег, то отдайте нам ожерелье! — повторяли купцы.

— Господа, это меня не касается, — вне себя повторил кардинал, готовый выгнать кредиторов.

— Госпожа де Ламотт! Госпожа графиня! — кричали Бёмер и Боссанж, осипшие от отчаяния. — Это она нас погубила.

— Я вам запрещаю сомневаться в честности госпожи де Ламотт, если вы не хотите быть избитыми в моем доме.

— Но, наконец, есть же виновный, — сказал Бёмер жалобным голосом. — Эти два подлога совершены же кем-нибудь?

— Не мною ли? — спросил г-н де Роган высокомерно.

— Монсеньер, мы этого, разумеется, не хотим сказать.

— Так в чем же дело?

— Монсеньер, во имя Неба, дайте какое-нибудь объяснение.

— Подождите, пока я сам его получу.

— Но, монсеньер, что нам ответить королеве? Ведь ее величество также бранит нас.

— А что она говорит?

— Она говорит, что ожерелье у вас или у госпожи де Ламотт, а не у нее.

— Что ж, — сказал кардинал, бледный от стыда и гнева, — идите скажите королеве… Нет, не говорите ей ничего. Довольно скандала. Но завтра… — завтра, слышите ли? — я буду служить в версальской часовне; приходите, вы увидите, как я подойду к королеве, буду говорить с ней, спрошу, не у нее ли ожерелье, и услышите, что она ответит… Если она будет отрицать, глядя мне в глаза… тогда, господа я заплачу́ — я Роган.

Вслед за этими словами, произнесенными с величием, о котором неспособна дать представление обычная проза, принц отпустил обоих компаньонов, которые вышли, пятясь и подталкивая друг друга локтями.

— Итак, до завтра, — пролепетал Бёмер, — не так ли, монсеньер?

— До завтра, в одиннадцать часов, в версальской часовне, — ответил кардинал.

XVIII

ФЕХТОВАНИЕ И ДИПЛОМАТИЯ

На следующий день, около десяти часов, в Версаль въезжала карета с гербом г-на де Бретейля.

Те из читателей этой книги, кто помнит историю Бальзамо и Жильбера, вероятно, не забыли, что г-н де Бретейль, соперник и личный враг г-на де Рогана, давно выжидал случая нанести смертельный удар своему противнику.

Дипломатия имеет то преимущество перед фехтованием, что в этом последнем искусстве ответный удар — удачный или неудачный — должен быть нанесен без промедления, между тем как дипломаты имеют в своем распоряжении целых пятнадцать лет, а если понадобится, и более, чтобы приготовить ответный удар и сделать его по возможности смертельным.

Господин де Бретейль, испросивший у короля аудиенцию час назад, застал его величество одевающимся к мессе.

— Великолепная погода, — весело сказал Людовик XVI, как только увидел входящего в кабинет дипломата, — настоящая погода для Успения: поглядите, на небе ни облачка.

— Я в отчаянии, что должен омрачить спокойствие вашего величества, — ответил министр.

— Ну, — воскликнул король, начиная хмуриться, — плохо же начинается день! Что такое случилось?

— Ваше величество, я очень затрудняюсь, как сообщить вам то, что желал бы… тем более это, на первый взгляд, не входит в мое ведение. Речь идет о краже, которая должна была бы касаться начальника полиции.

— Кража! — сказал король. — Вы хранитель печатей, а воры всегда в конце концов попадают в руки правосудия. Это касается господина хранителя печатей, то есть вас; говорите.

— Что ж, ваше величество, речь идет вот о чем. Ваше величество слышали про бриллиантовое ожерелье?

— Принадлежащее господину Бёмеру?

— Да, ваше величество.

— То, от которого королева отказалась?

— Именно.

— Благодаря этому отказу у меня есть прекрасный линейный корабль «Сюфрен», — сказал король, потирая руки.

— Так вот, ваше величество, — сказал барон де Бретейль, оставаясь равнодушным к тому удару, который намеревался нанести королю, — это ожерелье украдено.

— А, очень жаль, очень жаль, — сказал король. — Дорогая вещь; но эти бриллианты легко узнать. Раздробить их на части значило бы потерять плоды кражи. Их оставят целыми, и полиция найдет их.

— Ваше величество, — прервал его барон де Бретейль, — это не простая кража. Ходит много разных слухов.

— Слухов! Что вы хотите сказать?

— Ваше величество, говорят, что королева оставила у себя ожерелье.

— Как оставила? Она отказалась от него при мне, не пожелав даже взглянуть на него. Это безумие, нелепость, барон; королева его не оставила у себя.

— Ваше величество, я употребил не настоящее слово. Клевета так мало щадит коронованных особ, что выражения, в которые ее облекают, слишком оскорбительны для королевского слуха. Слово «оставила»…

— Послушайте, господин де Бретейль, — с улыбкой сказал король, — я надеюсь, никто не говорит, что королева украла бриллиантовое ожерелье?

— Ваше величество, — с живостью возразил г-н де Бретейль, — говорят, что королева тайно возобновила переговоры о покупке ожерелья, прекращенные ею при вас; говорят — излишне повторять вашему величеству, насколько я, движимый чувством почтения и преданности, презираю эти гнусные предположения, — итак, говорят, что ювелиры получили от ее величества королевы расписку в том, что она оставляет у себя ожерелье.

Король побледнел.

— Говорят! — повторил он. — Но чего только не говорят! Все же меня это удивляет! — воскликнул он. — Если б даже королева тайно от меня купила ожерелье, то и тогда я не осуждал бы ее. Королева — женщина, а это ожерелье редкая и бесподобная вещь. Благодарение Богу, королева может истратить полтора миллиона на свой туалет, если бы у нее явилось такое желание. Я дам на это свое одобрение; единственно в чем она не права, — это в том, что скрыла от меня свое желание. Но не дело короля вмешиваться в эти подробности; это касается только мужа. Муж побранит свою жену, если захочет или сможет, и я ни за кем не признаю права вмешиваться или злословить на этот счет.

Барон склонился перед благородством и силой королевских слов. Но твердость Людовика XVI была только кажущейся. Проявив ее, он тотчас же снова выказал нерешительность и тревогу.

— Кроме того, — сказал он, — что вы такое говорите про кражу?.. Вы, кажется, сказали «кража»? Если бы произошла кража, то ожерелье не могло бы быть в руках королевы. Будем логичны.

— Гнев вашего величества сковал мне уста, — сказал барон, — и я не мог докончить.

— Мой гнев? Я в гневе? Для этого, барон… барон…

И добродушный король громко расхохотался.

— Знаете что, продолжайте и скажите мне все: даже что королева продала ожерелье ростовщикам. Бедной женщине часто бывают нужны деньги, а я не всегда даю их ей.

— Именно об этом я и хотел иметь честь сказать вашему величеству. Два месяца назад королева просила пятьсот тысяч ливров через господина де Калонна, а ваше величество отказали ей.

— Это правда.

— Так вот, ваше величество, эти деньги, по слухам, предназначались для первого трехмесячного взноса, оговоренного при покупке ожерелья. Не получив денег, королева отказалась платить.

— И… — подхватил король, понемногу заинтересовываясь, как это случается всегда, когда сомнительность сменяется некоторым правдоподобием.

— Здесь, ваше величество, начинается та история, которую мое усердие велит мне рассказать вам.

— Что! Вы говорите, что история только начинается? В чем же дело, Боже мой? — воскликнул король, выдавая таким образом свое смущение перед бароном, который не замедлил воспользоваться этим преимуществом.

— Ваше величество, говорят, что королева обратилась за деньгами к одному лицу.

— К кому? К какому-нибудь ростовщику, не так ли?

— Нет, ваше величество, не к ростовщику.

— Боже мой! Вы говорите мне это каким-то странным тоном, Бретейль. А, я догадываюсь! Это иностранная интрига: королева просила денег у своего брата, у своей семьи. Тут замешана Австрия.

Известно, как щепетилен был король относительно всего, что касалось венского двора.

— Это было бы лучше, — возразил г-н де Бретейль.

— Что значит лучше! Но у кого же могла королева просить денег?

— Ваше величество, я не смею…

— Вы меня удивляете, сударь, — сказал король, поднимая голову и вновь принимая царственный тон. — Говорите немедля и назовите мне этого заимодавца.

— Господин де Роган, ваше величество.

— И вы не краснеете, называя мне господина де Рогана, самого разорившегося человека в королевстве!

— Ваше величество… — сказал г-н де Бретейль, опуская глаза.

— Ваш тон мне очень не нравится, — добавил король, — потрудитесь сейчас же объясниться, господин хранитель печатей.

— Нет, ваше величество, ни за что на свете, ибо ничто в мире не заставит мои уста произнести слово, от которого может пострадать честь моего короля и моей королевы.

Король нахмурился.

— Мы очень низко опустились, господин де Бретейль. Это полицейское донесение пропитано смрадом той клоаки, которая породила его.

— Всякая клевета извергает губительные миазмы, ваше величество, и потому необходимо, чтобы государи очищали воздух, прибегая к решительным средствам, если не хотят, чтобы их королевскую честь погубили эти яды, достигающие самого трона.

— Господин де Роган! — прошептал король. — Где здесь правдоподобие… Значит, кардинал не мешает распространению этих слухов?

— Ваше величество может убедиться, что господин де Роган вел переговоры с ювелирами Бёмером и Боссанжем; что дело о продаже было улажено им, что он определил и принял условия платежа.

— В самом деле? — воскликнул король, охваченный ревностью и гневом.

— Самый простой допрос подтвердит этот факт. Я за это ручаюсь вашему величеству.

— Вы говорите, что вы за это ручаетесь?

— Безусловно и с полной ответственностью, ваше величество.

Король быстро зашагал по кабинету.

— Это ужасно, да, — повторял он, — но все же я не вижу тут кражи.

— Ваше величество, ювелиры говорят, что у них есть расписка, подписанная королевой, и что ожерелье хранится у нее.

— А! — воскликнул король, к которому вернулась надежда, — но она отрицает! Вы видите, что она отрицает это, Бретейль!

— О, ваше величество, разве я когда-либо дал вам понять, что не уверен в непричастности королевы? Несчастным был бы я человеком, если бы ваше величество не видели, каким почтением и преданностью полно мое сердце по отношению к невиннейшей из женщин!

— Значит, вы обвиняете одного господина де Рогана…

— Но, ваше величество, обстоятельства…

— Это тяжкое обвинение, барон!

— Которое, быть может, рассеется при расследовании; но расследование необходимо. Подумайте, ваше величество: королева утверждает, что у нее нет ожерелья; ювелиры уверяют, что продали его королеве; ожерелье исчезло, и слово «кража» произносится во всеуслышание рядом с именем господина де Рогана и священным именем королевы.

— Это правда, это правда, — сказал взволнованно король. — Вы правы, Бретейль, надо выяснить это дело.

— Непременно, ваше величество.

— Боже мой! Кто это идет там по галерее? Не господин де Роган ли направляется в часовню?

— Нет еще, ваше величество, это не может быть он. Еще нет одиннадцати часов, и, кроме того, господин де Роган сегодня служит, так что должен быть в священном облачении.

— Что же делать? Поговорить с ним? Позвать его?

— Нет, ваше величество; позвольте мне дать вам совет: не разглашайте этого дела, прежде чем не переговорите с ее величеством королевой.

— Да, — сказал король, — она скажет мне правду.

— В этом ни на миг не может быть сомнения, ваше величество.

— Послушайте, барон, садитесь вот здесь и без недомолвок, ничего не смягчая, расскажите мне все о каждом факте, о каждом вашем соображении.

— У меня в портфеле лежит подробный доклад с приложением доказательств.

— К делу, в таком случае! Подождите, я велю никого не принимать… У меня были назначены сегодня утром две аудиенции; я их отложу.

Король отдал приказание и, усаживаясь, бросил взгляд в окно.

— На этот раз, — сказал он, — это уж точно кардинал, посмотрите.

Бретейль встал, подошел к окну и увидел г-на де Рогана в полном кардинальском и архиепископском облачении, направляющегося в покои, которые отводились ему каждый раз, как он совершал торжественное богослужение в Версале.

— Наконец-то он прибыл! — воскликнул король, поднимаясь.

— Тем лучше, — сказал г-н де Бретейль, — объяснение произойдет без промедления.

И он принялся осведомлять короля с рвением человека, желающего погубить своего ближнего.

В его портфеле с адским искусством было собрано все, что могло послужить к обвинению кардинала. Король, правда, увидел множество улик против г-на де Рогана, но, к его отчаянию, доказательства невиновности королевы заставляли себя ждать.

Он уже с четверть часа нетерпеливо сносил эту пытку, когда в соседней галерее внезапно послышались громкие голоса. Король прислушался, Бретейль прервал чтение.

Офицер караула слегка постучал в дверь кабинета.

— Что там? — спросил король, нервы которого были возбуждены сообщением г-на де Бретейля.

Офицер вошел.

— Ее величество королева просит ваше величество соблаговолить пройти к ней.

— Случилось что-то новое, — сказал король, бледнея.

— Возможно, — ответил Бретейль.

— Я иду к королеве! — воскликнул король. — Ожидайте меня здесь, господин де Бретейль.

— Прекрасно, мы приближаемся к развязке! — прошептал хранитель печатей.

XIX

ДВОРЯНИН, КАРДИНАЛ И КОРОЛЕВА

В то время, когда г-н де Бретейль входил к королю, г-н де Шарни, бледный и взволнованный, попросил аудиенции у королевы.

Она одевалась и из окна своего будуара, выходившего на террасу, увидела, как Шарни настаивал, чтобы его провели немедленно.

Мария Антуанетта приказала ввести его, прежде чем он успел договорить свою просьбу.

Она следовала потребности своего сердца; она говорила себе с благородною гордостью, что такая чистая и возвышенная любовь, как его, имеет право проникнуть во всякое время даже во дворец королевы.

Шарни вошел, с трепетом прикоснулся к руке, протянутой ему королевою, и проговорил глухим голосом:

— Ах, ваше величество, какое несчастье!

— В самом деле, что с вами? — воскликнула королева, невольно бледнея при виде своего друга без кровинки в лице.

— Знаете ли, ваше величество, что я узнал сейчас? Знаете ли вы, что говорят? Знаете ли вы то, что, быть может, уже известно королю или будет известно завтра?

Она вздрогнула, вспомнив о той ночи невинного блаженства, когда, быть может, ревнивый или враждебный взор видел ее с Шарни в версальском парке.

— Говорите все, у меня хватит сил, — ответила она, приложив руку к сердцу.

— Говорят, ваше величество, что вы купили ожерелье.

— Я его вернула, — с живостью сказала она.

— Говорят, вы только сделали вид, что вернули его; вы рассчитывали заплатить за него, но король лишил вас этой возможности, отказавшись подписать ассигновку, испрашиваемую господином де Калонном, и тогда вы обратились к одному лицу с целью достать денег, а это лицо… ваш любовник.

— И вы! — воскликнула королева в порыве безграничного доверия. — Вы! Пусть говорят это другие. Бросить обидное слово «любовник» не доставляет им столько сладости, сколько доставляет нам слово «друг», отныне единственное слово, выражающее наши действительные отношения.

Шарни был пристыжен мужественным и пылким красноречием королевы, которое являлось следствием истинной любви и исторглось из великодушного женского сердца.

Но королеву встревожило, что он медлил с ответом.

— О чем вы хотите говорить, господин де Шарни? — воскликнула она. — Клевета пользуется языком, которого я никогда не понимала. Выходит, вы его поняли?

— Ваше величество, соблаговолите внимательно выслушать меня: обстоятельства очень серьезны. Вчера я пошел со своим дядей, господином де Сюфреном, к придворным ювелирам Бёмеру и Боссанжу. Дядя мой привез из Индии бриллианты и хотел, чтобы их оценили. Разговор велся обо всем и обо всех. Ювелиры рассказали господину бальи ужасную историю, подхваченную врагами вашего величества. Я в отчаянии, ваше величество… Скажите мне, правда ли, что вы купили ожерелье? Правда ли, что вы не заплатили за него? Скажите мне, но не вынуждайте меня думать, что господин де Роган заплатил за него вместо вас.

— Господин де Роган! — воскликнула королева.

— Да, господин де Роган, которого называют любовником королевы, у кого она занимает деньги и кого один несчастный, по имени Шарни, видел в версальском парке улыбавшимся королеве, стоявшим на коленях перед королевой, целовавшим руки королевы; тот, кто…

— Сударь, — воскликнула Мария Антуанетта, — если вы этому верите за глаза, значит, вы меня не любите и тогда, когда я с вами.

— О, — возразил молодой человек, — опасность велика! Я пришел не затем, чтобы просить у вас откровенности или ободрения, а чтобы умолять об услуге.

— Но прежде всего, — сказала королева, — скажите, пожалуйста, в чем заключается опасность?

— Опасность! Ваше величество, было бы безумием не предвидеть ее! Если кардинал ручается за королеву, платит за нее, то он этим ее губит. Я не говорю о том смертельном огорчении, которое вы причиняете господину де Шарни, выказывая подобное доверие господину де Рогану. Нет, от такого горя умирают, но не жалуются на него.

— Вы с ума сошли! — сказала Мария Антуанетта.

— Я не сошел с ума, ваше величество, но вы несчастны, вы погибли. Я вас видел сам в парке… Я не ошибся, говорю я вам. Сегодня открылась ужасная, убийственная истина… Господин де Роган, быть может, хвастает…

Королева схватила руку Шарни.

— Безумец! Безумец! — повторяла она с невыразимой скорбью. — Доверяйте ненависти, следите за призраком, верьте невозможному; но ради самого Неба, после всего, что я вам сказала, не подозревайте, что я виновна… Виновна! Это слово может меня заставить броситься в пылающий костер… Виновна… Я, которая, думая о вас, каждый раз молит Бога простить ей эту мысль, считая ее преступлением! О господин де Шарни, если вы не хотите, чтобы я погибла сегодня или умерла завтра, не говорите мне никогда, что вы подозреваете меня, или бегите как можно дальше, чтобы не слышать, как я упаду в минуту смерти!

Оливье с тоской ломал себе руки.

— Выслушайте меня, — сказал он, — если хотите, чтобы я оказал вам действительную услугу.

— Вы — услугу! — воскликнула королева. — Принять услугу от вас, когда вы более жестоки ко мне, чем мои враги… потому что они только обвиняют меня, тогда как вы подозреваете! Услугу от человека, который меня презирает?.. Никогда, сударь, никогда!

Оливье подошел и взял руку королевы в свои руки.

— Вы увидите, — сказал он, — я не такой человек, чтобы стонать и плакать. Минуты дороги; сегодня вечером будет поздно сделать то, что нам остается. Хотите ли вы спасти меня от отчаяния, дав мне спасти вас от позора?

— Сударь!

— О, теперь, перед лицом смерти, я не стану более взвешивать своих слов. Я вам говорю, что если вы меня не послушаете, то мы оба сегодня вечером умрем: вы от стыда, а я оттого, что увижу вас мертвой. Встретимся лицом к лицу с врагом, ваше величество, как на войне! Встретимся лицом к лицу с опасностью и смертью! Пойдем навстречу ей вместе: я на своем посту как простой солдат, но, как вы увидите, обладающий мужеством; а вы — в бою, под самым сильным огнем, во всеоружии величия и мощи. Если вы погибнете, то не одна. Ваше величество, представьте себе, что я ваш брат… Вам нужны… деньги… чтобы заплатить за это ожерелье?

— Мне?

— Не отрицайте.

— Я вам говорю…

— Не говорите, что у вас нет ожерелья.

— Клянусь вам…

— Не клянитесь, если хотите, чтобы я продолжал вас любить.

— Оливье!

— Вам остается одно средство, чтобы разом спасти и свою честь и мою любовь. Ожерелье стоит миллион шестьсот тысяч ливров. Из них вы уплатили двести пятьдесят тысяч. Вот полтора миллиона, возьмите их.

— Что это?

— Не раздумывайте; возьмите и уплатите.

— Ваши поместья проданы! Отняты мною и проданы! Оливье! Вы разоряетесь ради меня! У вас доброе и благородное сердце, и перед такой любовью я не буду дольше таить признания. Оливье, я вас люблю.

— Возьмите это.

— Нет, но я вас люблю!

— Значит, заплатит господин де Роган? Подумайте, ваше величество, это уже не великодушие с вашей стороны, а жестокость, которая меня убивает… Вы принимаете от кардинала?..

— Я? Полноте, господин де Шарни. Я королева, и если дарю своим подданным любовь или состояние, то сама никогда ничего не принимаю.

— Что же вы будете делать?

— Вы сами укажете мне, как я должна поступить. Что, по-вашему, думает об этом господин де Роган?

— Он думает, что вы его любовница.

— Вы жестоки, Оливье…

— Я говорю так, как говорят перед лицом смерти.

— А что, по-вашему, думают ювелиры?

— Что, так как королева не может заплатить, то господин де Роган заплатит за нее.

— А что, по-вашему, думают в обществе об этом ожерелье?

— Что оно у вас, что вы его спрятали, что вы в этом сознаетесь только тогда, когда за него будет заплачено либо кардиналом из любви к вам, либо королем из боязни скандала.

— Хорошо. Ну, а вы, Шарни… Теперь я смотрю вам прямо в глаза и спрашиваю: что думаете вы о виденном ночью в версальском парке?

— Я думаю, ваше величество, что вам надо доказать мне вашу невинность, — решительно и с достоинством ответил Шарни.

— Принц Луи, кардинал де Роган, великий раздаватель милостыни Франции! — произнес придверник в коридоре.

— Он! — прошептал Шарни.

— Ваше желание исполняется, — сказала королева.

— Вы его примете?

— Я собиралась послать за ним.

— Но я…

— Войдите в мой будуар и оставьте дверь приотворенной, чтобы лучше слышать.

— Ваше величество…

— Идите скорее, вот кардинал.

Она толкнула г-на де Шарни в указанную ею комнату, прикрыла дверь, как нужно, и велела просить кардинала.

Господин де Роган показался на пороге комнаты. Он был великолепен в своем священническом облачении. За ним, на некотором расстоянии, стояла его многочисленная свита в не менее великолепных одеяниях.

Среди этих склонившихся в поклоне людей можно было заметить Бёмера и Боссанжа, чувствовавших себя несколько неловко в парадных платьях.

Королева пошла навстречу кардиналу с подобием улыбки, которая быстро исчезла с ее уст.

Луи де Роган был серьезен, даже печален. Это было спокойствие мужественного человека, идущего в бой, неуловимая угроза пастыря, которому быть может, придется прощать чужой грех.

Королева указала на табурет; кардинал остался стоять.

— Ваше величество, — сказал он, поклонившись королеве с заметной дрожью, — мне надо было поговорить с вами о многих важных вещах, но вы задались целью избегать моего присутствия.

— Я?! — сказала королева. — Я не только не избегаю вас, но только что собиралась послать за вами.

Кардинал бросил взгляд на дверь в будуар.

— Одни ли мы с вашим величеством? — тихо спросил он. — Имею ли я право говорить свободно?

— Совершенно свободно, господин кардинал, не стесняйтесь, мы одни.

Она произнесла это твердым голосом, желая, чтобы эти слова были расслышаны Шарни, спрятанным в соседней комнате. Она наслаждалась и гордилась своею смелостью и радовалась, что после первых же слов ее разговора с кардиналом у внимательно слушавшего Шарни должна явиться полная уверенность в ее невиновности.

Кардинал решился. Он придвинул свой табурет к креслу королевы, чтобы находиться возможно дальше от двустворчатой двери.

— Сколько предосторожностей! — сказала королева, притворяясь веселой.

— Дело в том… — начал кардинал.

— В чем? — спросила королева.

— Король не придет? — спросил г-н де Роган.

— Не бойтесь ни короля, ни кого другого.

— О, я боюсь вас, — сказал кардинал взволнованно.

— Тем более нет оснований опасаться: я не особенно страшна вам. Скажите все в немногих словах, громко и понятно; я люблю откровенность, и если вы будете меня щадить, то я подумаю, что вы непорядочный человек. О, без жестов, пожалуйста… Мне сказали, что вы имеете что-то против меня? Говорите, я люблю войну: во мне течет кровь, не знающая страха. В вас также, я это знаю. В чем вы хотите меня упрекнуть?

Кардинал вздохнул и встал, точно желая полнее вдохнуть воздух этой комнаты. Затем, совладав со своим волнением, он заговорил.

XX

ОБЪЯСНЕНИЕ

Мы сказали, что наконец королева и кардинал встретились лицом к лицу. Из будуара Шарни мог слышать малейшее слово их разговора, и столь нетерпеливо ожидаемое обеими сторонами объяснение должно было состояться.

— Ваше величество, — с поклоном сказал кардинал, — вы знаете, что происходит вокруг нашего ожерелья?

— Нет, сударь, не знаю и очень рада буду узнать это от вас.

— Почему ваше величество столько времени вынуждаете меня общаться с вами только через посланников? Почему, если вы имеете причину меня ненавидеть, вы не выскажете мне ее и не объясните сами?

— Я не знаю, что вы хотите сказать, господин кардинал, и у меня нет никакой причины ненавидеть вас… Но мне кажется, это не относится к сути нашего разговора. Соблаговолите дать мне какие-нибудь достоверные сведения об этом злосчастном ожерелье и прежде всего скажите, где госпожа де Ламотт.

— Я хотел об этом спросить ваше величество.

— Извините, но если кто-либо может знать, где находится госпожа де Ламотт, то это, по-моему, только вы.

— Я, ваше величество? На каком основании?

— О, я здесь не для того, чтобы исповедовать вас, господин кардинал; мне надо было поговорить с госпожой де Ламотт, я посылала раз десять на дом к ней — она не дает никакого ответа. Сознайтесь, что это исчезновение очень странно.

— Я тоже удивляюсь этому исчезновению, потому что просил госпожу де Ламотт приехать ко мне и не получил ответа, как и ваше величество.

— Так оставим графиню и будем говорить о нас.

— О нет, ваше величество, поговорим сначала о ней, потому что некоторые слова вашего величества поселили во мне мучительное подозрение: мне показалось, что ваше величество упрекали меня в ухаживаниях за графиней?

— Я еще ни в чем вас не упрекала, сударь, но потерпите.

— О ваше величество, дело в том, что подобное подозрение объяснило бы мне всю чувствительность вашей души… Хотя это и повергло бы меня в отчаяние, но я понял бы до сих пор необъяснимую суровость вашего обращения со мной.

— Тут мы перестаем понимать друг друга, — сказала королева, — ваши слова для меня непроницаемый мрак, а я у вас спрашиваю объяснения не для того, чтобы мы запутывались еще более. К делу! К делу!

— Ваше величество, — воскликнул кардинал, умоляюще складывая руки и приближаясь к королеве, — окажите мне милость, не уходите от этого разговора, еще два слова относительно того вопроса, которого мы сейчас коснулись, и мы поняли бы друг друга.

— Право, вы говорите на языке, мне совершенно незнакомом; вернемся к французскому, прошу вас. Где ожерелье, которое я возвратила ювелирам?

— Ожерелье, которое вы возвратили! — воскликнул г-н де Роган.

— Да, что вы с ним сделали?

— Я? Я не знаю, ваше величество.

— Постойте, дело совершенно просто: госпожа де Ламотт взяла это ожерелье, вернула его от моего имени; а ювелиры уверяют, что не получали его обратно. У меня в руках расписка, доказывающая противное; ювелиры говорят, что расписка подложна. Госпожа де Ламотт могла бы одним словом все объяснить… Найти ее нельзя, ну что же! Позвольте мне заменить догадками неясные факты. Госпожа де Ламотт хотела отдать ожерелье. А вы, со своей манией — рожденной, без сомнения, самыми добрыми чувствами, — заставить меня купить ожерелье, вы, после того как уже раз приносили его мне, предлагая заплатить за меня…

— Ваше величество отказались весьма сурово, — вздыхая, произнес кардинал.

— Так вот, вы, упорствуя в своей навязчивой идее — сделать меня обладательницей этого ожерелья, не возвратили его ювелирам, с тем чтобы вернуть его мне при удобном случае. Госпожа де Ламотт не устояла, хотя она и знала о том, что я не хочу этого, что я не могу заплатить, знала о моем непреклонном решении не брать ожерелья без денег; госпожа де Ламотт, из усердия, вступила в заговор с вами, а теперь боится моего гнева и не показывается. Верно это? Восстановила ли я истину во мраке? Скажите, что да. Позвольте упрекнуть вас за легкомыслие и ослушание моим твердо выраженным приказаниям; вы отделаетесь внушением, и все будет кончено. Я даже сделаю больше: я обещаю вам простить госпожу де Ламотт. Но, ради Бога, больше света, света, сударь! В настоящую минуту я не хочу, чтобы какая-либо тень падала на меня… Я не хочу этого, слышите вы?

Королева произнесла эти слова с такою живостью, так сильно их подчеркнула, что кардинал не мог и не посмел ее прервать, но как только она кончила, он заговорил, подавляя вздох:

— Ваше величество, я отвечу на все ваши предположения. Нет, я не остался при своей мысли возвратить вам ожерелье, потому что я был убежден, что оно уже в ваших руках. Нет, я не вступал ни в какой заговор с госпожой де Ламотт по поводу этого ожерелья. Нет, его точно так же нет у меня, как и у ювелиров, как нет его и у вас, по вашим словам.

— Но это невозможно! — воскликнула королева в изумлении. — Ожерелье не у вас?

— Нет, ваше величество.

— Вы не советовали госпоже де Ламотт временно исчезнуть?

— Нет, ваше величество.

— Вы ее не прячете?

— Нет, ваше величество.

— Вы не знаете, что с нею сталось?

— Не более, чем вы, ваше величество.

— Но в таком случае, как вы объясняете себе то, что происходит?

— Ваше величество, я должен сознаться, что не могу объяснить себе этого. К тому же, мне уже не в первый раз приходится жаловаться на то, что королева меня не понимает.

— Когда же это было, сударь? Я этого не помню.

— Будьте добры, ваше величество, — сказал кардинал, — мысленно перечитать мои письма.

— Ваши письма? — удивленно переспросила королева. — Вы мне писали, вы?

— Слишком редко, ваше величество, сравнительно со всем, что было у меня на сердце.

Королева встала.

— Мне кажется, — сказала она, — что мы оба ошибаемся; прекратим же скорее эту шутку. Что вы говорите о письмах? Какие это письма и что у вас на сердце или в сердце — я не помню уже, как вы только что выразились?

— Боже мой! Ваше величество, я, быть может, в своем увлечении дерзнул громко высказать тайну моей души.

— Какую тайну? В здравом ли вы уме, господин кардинал?

— Ваше величество!

— О, без уверток! Вы говорите как человек, желающий поставить мне ловушку или запутать меня перед свидетелями.

— Клянусь вам, ваше величество, что я ничего не сказал… Разве действительно кто-нибудь слушает нас?

— Нет, кардинал, тысячу раз нет, нет никого… Объяснитесь же, но до конца, и если вы в полном рассудке, то докажите это.

— О ваше величество, почему здесь нет госпожи де Ламотт? Она наш друг и помогла бы мне воскресить если не привязанность, то, по крайней мере, память вашего величества.

— Наш друг? Мою привязанность? Мою память? Я решительно ничего не понимаю.

— О ваше величество, умоляю вас, — сказал кардинал, возмущенный резким тоном королевы, — пощадите меня. Вы вольны не любить меня более, но не оскорбляйте меня.

— Ах, Боже мой! — воскликнула королева, бледнея. — Боже мой! Что говорит этот человек?

— Очень хорошо! — продолжал г-н де Роган, оживляясь по мере того, как гнев закипал в его груди. — Очень хорошо. Мне кажется, ваше величество, я был достаточно скромен и сдержан, чтобы вы не обращались так дурно со мной; впрочем, я могу упрекать вас только в легкомыслии. Я напрасно повторяюсь. Я должен был бы знать, что когда королева сказала: «Я не хочу больше» — это столь же властный закон, как когда женщина говорит: «Я хочу».

Королева гневно вскрикнула и схватила кардинала за кружевной манжет.

— Говорите скорее, сударь, — сказала она дрожащим голосом. — Я сказала: «Я не хочу больше», а раньше говорила: «Я хочу»! Кому я говорила одно, кому другое?

— Мне и то и другое.

— Вам?

— Забудьте, что вы сказали одно, но я не забуду, что вы сказали другое.

— Вы негодяй, господин де Роган, вы лжец!

— Я?

— Вы подлец, вы клевещете на женщину.

— Я?!

— Вы изменник; вы оскорбляете королеву.

— А вы женщина без сердца, королева без чести.

— Несчастный!

— Вы постепенно довели меня до того, что я безумно полюбил вас. Вы позволили мне лелеять надежды.

— Надежды! Боже мой! Или я сошла с ума, или это злодей!

— Разве я когда-нибудь посмел бы просить о ночных свиданиях, которые вы дарили мне?

Королева испустила яростный крик, вызвавший из будуара ответ в виде вздоха.

— Разве я смел бы, — продолжал г-н де Роган, — явиться один в версальский парк, если б вы не послали за мной госпожу де Ламотт?

— Боже мой!

— Разве я посмел бы украсть ключ от калитки у охотничьего домика?

— Боже мой!

— Разве я посмел бы просить вас принести вот эту розу? Обожаемая роза! Проклятая роза! Иссушенная, сожженная моими поцелуями!

— Боже мой!

— Разве я заставил вас вернуться на другой день и дать мне обе ваши руки, благоухание которых непрестанно сжигает мой мозг и сводит меня с ума? В этом ваш упрек справедлив.

— О, довольно, довольно!

— Наконец, разве я, в самой безумной гордыне, когда-либо посмел бы мечтать о той третьей ночи, под светлым небом, среди сладкой тиши и восторгов вероломной любви?

— Сударь! Сударь! — вскричала королева, отступая от кардинала, — вы богохульствуете!

— Боже мой, — произнес кардинал, поднимая глаза к небу, — ты знаешь, ради того, чтобы эта коварная женщина продолжала меня любить, я охотно отдал бы свое состояние, свою свободу, свою жизнь!

— Господин де Роган, если вы хотите сохранить все это, то должны сейчас же признаться, что ищете моей погибели, что вы выдумали все эти гадости, что вы не приходили в Версаль ночью…

— Приходил, — с достоинством ответил кардинал.

— Вы умрете, если будете продолжать такие речи.

— Роган не лжет. Я приходил.

— Господин де Роган, господин де Роган, именем Неба, скажите, что вы не видели меня в парке…

— Я умру, если надо, как вы грозили мне сейчас, но я видел только вас в версальском парке, куда меня приводила госпожа де Ламотт.

— Еще раз, — воскликнула смертельно бледная и дрожащая королева, — берете ли вы назад свои слова?

— Нет!

— Во второй раз обращаюсь к вам: скажите, что вы выдумали против меня эту низость.

— Нет!

— В последний раз, господин де Роган, сознайтесь, что вас могли обмануть самого, что все это клевета, сон, невозможное, не знаю что; но сознайтесь, что я невиновна, что я могу быть невиновной?

— Нет!

Королева грозно и торжественно выпрямилась.

— В таком случае, вы будете иметь дело с правосудием короля, так как вы отвергаете правосудие Божье.

Кардинал поклонился, не произнеся ни слова.

Королева так сильно позвонила, что несколько ее приближенных вошли разом.

— Пусть доложат его величеству, — сказала она, — что я прошу его сделать мне честь прийти сюда.

Офицер пошел исполнять это приказание. Кардинал, решившись на все, мужественно остался в углу комнаты.

Мария Антуанетта раз десять подходила к двери будуара, не входя туда, точно теряя рассудок, и каждый раз снова обретала его у этой двери.

Не прошло и десяти минут этого ужасного спектакля, как на пороге появился король, теребя рукою кружевное жабо.

В отдалении в группе придворных по-прежнему виднелись испуганные лица Бёмера и Боссанжа, предчувствовавших грозу.

XXI

АРЕСТ

Как только король показался в дверях, королева обратилась к нему с необычной поспешностью.

— Государь, — сказала она, — вот господин кардинал де Роган говорит о совершенно невероятном; соблаговолите просить его повторить сказанное.

При этих неожиданных словах, при этом внезапном обращении кардинал побледнел. Действительно, положение было до того странным, что прелат перестал что-либо понимать. Мог ли он, считавший себя любовником, повторить свои слова перед королем? Мог ли он, почтительный подданный, предъявить королю и мужу права, которые, как ему казалось, имел на королеву и на чужую жену?

Король обернулся к кардиналу, погруженному в размышления, и сказал:

— Это не по поводу ли известного ожерелья, сударь, вы хотите сообщить мне нечто невероятное, что я должен выслушать? Так говорите, я слушаю.

Господин де Роган тотчас же остановился на одном решении; из двух зол он выбрал меньшее; из двух нападений он подвергнется тому, которое было бы более почетно для короля и королевы; а если его неосторожно толкнут на другую опасность, что ж, он выйдет из нее, как мужественный человек и рыцарь.

— По поводу ожерелья, да, ваше величество, — прошептал он.

— Но, сударь, — сказал король, — вы, значит, купили ожерелье?

— Ваше величество…

— Да или нет?

Кардинал посмотрел на королеву и не ответил.

— Да или нет? — повторила она. — Правду, сударь, правду; у вас просят одной правды.

Господин де Роган отвернулся и ничего не ответил.

— Так как господин де Роган не хочет отвечать, то отвечайте вы, мадам, — сказал король, — вы должны знать что-нибудь обо всем этом. Купили вы это ожерелье, да или нет?

— Нет, — твердо ответила королева.

Господин де Роган вздрогнул.

— Это слово сказано королевой! — торжественным тоном сказал король. — Берегитесь, господин кардинал.

Презрительная улыбка мелькнула на губах г-на де Рогана.

— Вы ничего не говорите? — сказал король.

— В чем меня обвиняют, ваше величество?

— Ювелиры говорят, что продали ожерелье вам или королеве. Они показывают расписку ее величества.

— Расписка подложная, — сказала королева.

— Ювелиры, — продолжал король, — говорят, что они обеспечены вашим поручительством за королеву, господин кардинал.

— Я не отказываюсь платить, ваше величество, — сказал г-н де Роган. — Должно быть это правда, раз королева позволяет говорить это.

И второй взгляд, еще более презрительный, докончил его слова и мысль.

Королева вздрогнула. Это презрение кардинала не было для нее оскорблением, потому что она его не заслужила, но оно могло быть мщением честного человека, и ей стало страшно.

— Господин кардинал, — продолжал король, — все же к этому делу примешан один подложный документ, который бросил тень на подпись королевы Франции.

— А другой подложный документ, — воскликнула королева, — и он может быть вменен в вину дворянину — гласит, что ювелиры взяли ожерелье обратно.

— Королева, — возразил г-н де Роган тем же тоном, — вольна приписывать мне оба подлога; сделать один, сделать два, в чем разница?

Королева едва сдерживала свое негодование, король остановил ее движением руки.

— Берегитесь, — повторил он кардиналу, — вы отягощаете свое положение. Я вам говорю: оправдывайтесь! А вы берете на себя роль обвинителя.

Кардинал подумал с минуту и затем промолвил, точно изнемогая под бременем этой загадочной клеветы, запятнавшей его честь:

— Мне оправдываться? Это невозможно!

— Сударь, здесь находятся люди, уверяющие, что у них украли ожерелье; своим предложением заплатить за него вы признаете свою виновность.

— Кто этому поверит? — произнес кардинал с высокомерным пренебрежением.

— В таком случае, сударь, если вы думаете, что этому не поверят, то поверят, значит, тому…

И судорога гнева исказила обыкновенно спокойные черты короля.

— Ваше величество, мне ничего не известно о том, что говорят, — ответил кардинал, — мне ничего не известно о том, что произошло. Я могу утверждать одно: у меня не было ожерелья. Я могу утверждать одно: бриллианты находятся в руках лица, которое должно было бы назвать себя, но не желает, и мне приходится напомнить ему изречение из Священного Писания: «Зло обрушится на голову того, кто его совершил».

При этих словах королева сделала движение, собираясь взять короля под руку.

— Надо разрешить этот спор между вами и им, мадам, — сказал ей король. — В последний раз: ожерелье у вас?

— Нет! Клянусь честью моей матери, клянусь жизнью моего сына! — ответила королева.

Обрадованный этим заявлением король обернулся к кардиналу.

— В таком случае, — сказал он, — вопрос этот должен быть разрешен правосудием, сударь, если только вы не предпочтете прибегнуть к моему милосердию.

— Милосердие королей существует для виновных, государь, — ответил кардинал, — я предпочитаю людское правосудие.

— Вы не хотите ни в чем признаться?

— Мне нечего сказать.

— Но, позвольте, сударь, — воскликнула королева, — ведь ваше молчание затрагивает мою честь!

Кардинал молчал.

— Так я не буду молчать, — продолжала королева, — молчание кардинала жжет меня; оно говорит о великодушии, которого я не желаю. Знайте, государь, что преступление кардинала заключается не в продаже или краже ожерелья.

Господин де Роган поднял голову и побледнел.

— Что это значит? — с беспокойством спросил король.

— Ваше величество! — прошептал испуганно кардинал.

— О, никакие соображения, никакие опасения, никакая слабость не замкнут мне уста; здесь в моем сердце, причины, которые заставили бы меня кричать о моей невиновности на городской площади.

— О вашей невиновности! — воскликнул король. — Да у кого, мадам, хватило бы смелости или подлости заставить ваше величество произнести это слово.

— Умоляю вас, ваше величество… — начал кардинал.

— А, вы начинаете трепетать. Так я угадала верно: ваши заговоры любят мрак! Ко мне, дневной свет! Государь, прикажите господину кардиналу повторить вам то, что он только сейчас говорил мне здесь, на этом самом месте!

— Ваше величество! Ваше величество! — сказал г-н де Роган, — берегитесь: вы преступаете границы!

— Как? — высокомерно спросил король. — Кто это так говорит с королевой? Надеюсь, не я?

— Вот именно, государь, — сказала Мария Антуанетта, — господин кардинал говорит так с королевой, потому что утверждает, будто имеет на это право.

— Вы, сударь? — прошептал король, мертвенно побледнев.

— Он! — с презрением воскликнула королева. — Он!

— У господина кардинала есть доказательства? — спросил король, делая шаг к принцу.

— У господина де Рогана есть письма, по его словам! — сказала королева.

— Покажите их, сударь! — настаивал король.

— Письма! — гневно воскликнула королева. — Предъявите письма!

Кардинал провел рукою по лбу, покрытому холодным потом, казалось, задавая Господу вопрос, как мог тот создать в человеческом существе столько отваги и коварства. Но он продолжал молчать.

— О, это не все, — продолжала королева, разгорячаясь все более при виде его великодушия, — господин кардинал добился свиданий.

— Ваше величество, сжальтесь… — сказал король.

— Стыдитесь! — вставил кардинал.

— Ну, сударь, — продолжала королева, — если вы не последний из людей, если для вас есть что-нибудь святое на этом свете, предъявите их, ваши доказательства.

Господин де Роган медленно поднял голову и отвечал:

— Нет, ваше величество, у меня их нет.

— Вам не удастся прибавить это преступление к другим, — продолжала королева, — не удастся покрыть мое имя все большим позором. У вас есть помощница, сообщница, свидетельница во всем этом деле: назовите ее.

— Кто же это? — спросил король.

— Госпожа де Ламотт, государь, — сказала королева.

— А, — сказал король, торжествуя при виде того, что наконец оправдались его предубеждения против Жанны, — вот оно что! Так пусть пошлют за этой женщиной, допросят ее!

— Как бы не так! — воскликнула королева. — Она исчезла. Спросите у этого господина, что он с ней сделал. Для него было слишком важно, чтобы она не была замешана в этом деле.

— Ее заставили исчезнуть другие, — возразил кардинал, — кому это было гораздо важнее, чем мне. Вот почему ее и не найдут.

— Но, сударь, раз вы невиновны, — гневно сказала королева, — помогите же нам найти виновных.

Однако кардинал де Роган, кинув на нее последний взгляд, повернулся к ней спиною, скрестив руки.

— Сударь, — сказал оскорбленный король, — вы отправитесь в Бастилию.

Кардинал поклонился и отвечал спокойным голосом:

— В таком одеянии? В кардинальском облачении? На глазах всего двора? Соблаговолите рассудить, ваше величество, это огромный скандал. И тем тяжелее будет он для той особы, на которой отзовется.

— Я так хочу, — сказал взволнованно король.

— Вы преждевременно и несправедливо причиняете горе высшему духовному лицу, ваше величество; кара до осуждения — это незаконно.

— Но это будет так, — ответил король, открывая дверь, и стал искать глазами, кому передать свое приказание.

Господин де Бретейль был тут; его жадный взор угадал по возбужденному состоянию королевы, по волнению короля, по виду кардинала, что враг уничтожен.

Не успел король тихо переговорить с ним, как хранитель печатей, присвоив себе обязанности начальника караула, закричал звонко, огласив все галереи:

— Арестовать господина кардинала!

Господин де Роган вздрогнул. Перешептывание, которое он слышал под сводами, волнение придворных, немедленное появление стражи — все придавало этой сцене характер зловещего предзнаменования.

Кардинал прошел мимо королевы, не поклонившись ей, отчего у гордой принцессы закипела вся кровь. Он низко склонился перед королем и, проходя мимо г-на де Бретейля, взглянул на него с такой искусно подчеркнутой жалостью, что барон должен был считать свою месть неполной.

Лейтенант гвардии робко приблизился, точно спрашивая у самого кардинала подтверждение только что услышанного им приказа.

— Да, сударь, — сказал ему г-н де Роган, — да, это я арестован.

— Вы отведете господина де Рогана в его покои, где он будет ждать решения, которое я приму во время мессы, — сказал король среди мертвой тишины.

Король остался с королевой наедине при открытых дверях, пока кардинал медленно удалялся по галерее, предшествуемый караульным офицером со шляпой в руке.

— Мадам, — сказал, задыхаясь, король, который до сих пор едва сдерживался, — вы сознаете, что это кончится публичным судебным разбирательством, то есть скандалом, который лишит чести виновных?

— Благодарю вас, — горячо сказала королева, пожимая руки короля, — вы избрали единственное средство, которое может оправдать меня.

— Вы меня благодарите?

— От всей души. Вы поступили как король, я — как королева! Верьте, что это так!

— Хорошо, — ответил король в порыве живейшей радости, — наконец-то мы справимся со всеми этими низостями. Если змея будет раздавлена вами и мною раз навсегда, то мы, надеюсь, заживем спокойно.

Он поцеловал королеву в лоб и ушел к себе.

Между тем в конце галереи г-н де Роган увидел Бёмера и Боссанжа, почти потерявших сознание и поддерживавших друг друга.

Далее, через несколько шагов, кардинал заметил своего скорохода, который, пораженный этим несчастьем, ловил взгляд хозяина.

— Сударь, — сказал кардинал сопровождавшему его офицеру, — многие будут тревожиться, если я проведу здесь целый день… Нельзя ли мне дать знать домой, что я арестован?

— О, монсеньер, лишь бы никто вас не увидел, — отвечал молодой офицер.

Кардинал поблагодарил; обратившись по-немецки к своему скороходу, он вырвал листок из требника и набросил несколько слов. И за спиной офицера, который зорко следил, чтобы не быть застигнутым врасплох, он свернул листок в трубочку и уронил его на пол.

— Я готов следовать за вами, сударь, — сказал он офицеру.

И оба они удалились.

Скороход кинулся на эту бумажку, как коршун на добычу, выбежал из дворца и, вскочив на лошадь, поскакал в Париж.

Кардинал мог видеть, как он мчался по полю, из окна лестницы, по которой спускался со своим провожатым.

— Она губит меня, — прошептал он, — а я ее спасаю! Я поступаю так ради вас, мой король; я поступаю так во имя твое, Боже мой, повелевающий прощать обиды; во имя твое я прощаю другим… Прости и мне!

XXII

ПРОТОКОЛЫ

Едва король в счастливом расположении духа вернулся в свои апартаменты и подписал приказ препроводить г-на де Рогана в Бастилию, как появился граф Прованский; войдя в кабинет, он стал делать г-ну де Бретейлю знаки, которые тот, несмотря на всю свою почтительность и все свое желание, не мог понять.

Но знаки эти предназначались не для хранителя печатей: принц усиленно делал их с целью привлечь внимание короля, который, перечитывая свой приказ, поглядывал в зеркало.

Старания графа достигли цели: король заметил его маневры и, отпустив г-на де Бретейля, сказал брату:

— Что это за знаки вы подавали Бретейлю?

— О, государь…

— Эта торопливость в движениях, этот озабоченный вид означают что-нибудь.

— Без сомнения, но…

— Я не обязываю вас говорить, брат мой, — обиженным тоном произнес король.

— Государь, дело в том, что я сейчас узнал об аресте господина кардинала де Рогана.

— Так чем же это известие могло так взволновать вас, брат мой? Или я не прав, когда караю даже сильного?

— Не правы? Вовсе нет, брат мой. Вы правы. Я не это хотел вам сказать.

— Меня бы очень удивило, господин граф Прованский, если б вы стали против королевы, на сторону человека, старающегося запятнать ее честь. Я только что видел королеву, брат мой, и одного ее слова было достаточно…

— О государь, Боже меня сохрани обвинять королеву! Вы это хорошо знаете. У ее величества, моей сестры, нет друга преданнее меня. Сколько раз мне случалось защищать ее, и не в упрек будь вам сказано, даже от вас самого.

— Значит, ее действительно часто обвиняют?

— Меня преследует несчастье, государь. Вы оборачиваете против меня каждое мое слово… Я хотел сказать, что сама королева не поверила бы мне, если бы показалось, что я сомневаюсь в ее невиновности.

— Тогда вы должны вместе со мною радоваться унижению, которому я подверг кардинала, радоваться тому судебному разбирательству, которое последует за этим, той огласке, которая положит предел всем клеветническим слухам. Их никто не посмел бы распускать даже о простой придворной даме, а между тем их каждый повторяет под предлогом, будто королева выше этих гнусностей!

— Да, государь, я вполне одобряю ваше поведение и говорю, что в деле с ожерельем все сложилось к лучшему.

— Еще бы, брат мой, — сказал король, — это совершенно ясно. Я очень живо представляю себе, как господин де Роган хвастался интимной дружбой с королевой, заключая от ее имени сделку по поводу бриллиантов, от которых она отказалась, и затем не препятствуя людям говорить, что бриллианты находятся в руках королевы или кем-то другим взяты у нее… Это чудовищно, и, по ее собственным словам, возникает вопрос: что стали бы думать, если бы господин де Роган был действительно ее соучастником в этой загадочной сделке?

— Государь…

— И кроме того, брат мой, вы упускаете из виду, что клевета никогда не останавливается на полдороге: легкомыслие господина де Рогана компрометирует королеву, а рассказы о его легкомыслии позорят ее честь.

— О да, брат мой, да, я повторяю, что вы были совершенно правы в том, что касается дела об ожерелье.

— Как? — удивленно спросил король. — Разве есть еще другое дело?

— Но, государь… Королева, наверное, сказала вам…

— Сказала мне… о чем?

— Государь, вы ставите меня в неловкое положение. Не может быть, чтобы королева вам не сказала…

— О чем, сударь? О чем?

— Государь…

— А, о хвастовстве господина де Рогана, о его недомолвках и мнимой переписке?

— Нет, государь, нет.

— Так о чем же тогда? О свиданиях, которые королева имела с господином де Роганом по делу о пресловутом ожерелье?

— Нет, государь, не то.

— Все, что я знаю, — сказал король, — это мое полное доверие к королеве, которое она заслуживает благородством своего характера. Ее величество прекрасно могла бы ничего не говорить о том, что происходит. Ей ничего бы не стоило заплатить за ожерелье или допустить, чтобы это сделали другие, — заплатить и спокойно отнестись к разным россказням. Разом положив конец этой таинственности, которая переходила в скандал, королева доказала, что считается прежде всего со мной, а потом уже с общественным мнением. Она меня позвала, мне доверила обязанность отомстить за ее честь. Она избрала меня своим духовником и судьей и обо всем мне сказала.

— Ну вот, — сказал граф Прованский, менее смущенный, чем должен был бы быть, ибо чувствовал, что уверенность короля не столь тверда, как он желает показать, — вот вы опять осуждаете меня за мою дружбу, за мое почтение к королеве, моей сестре. Если вы будете порицать меня с такой обидчивостью, то я ничего не скажу вам из боязни, как бы из защитника не превратиться в ваших глазах во врага или обвинителя. А между тем посмотрите, как вы нелогичны в этом случае. Признания королевы уже позволили вам открыть истину, заключающую в себе оправдание моей сестры. Почему же вы не хотите, чтобы из слов других людей вам блеснул новый свет, который мог бы еще ярче показать всю невиновность нашей королевы?

— Потому что… — сказал король в смущении, — вы, брат мой, всегда начинаете с разных околичностей, в которых я теряюсь.

— Это предосторожность оратора, государь, недостаток пыла и красноречия. Увы, прошу извинения за это у вашего величества, это порок моего воспитания. Меня испортил Цицерон.

— Брат мой, Цицерон только тогда бывает двусмыслен, когда защищает неправое дело; вы же теперь говорите о деле правом, так, ради самого Бога, говорите яснее!

— Критикуя мою манеру выражаться, вы принуждаете меня умолкнуть.

— Ну вот опять проснулось irritabile genus rhetorum![14] — воскликнул король, поддаваясь на хитрость графа Прованского. — К делу, господин адвокат, к делу! Что вы еще знаете, кроме того, что мне сказала королева?

— Боже мой, государь, ничего и все. Сначала определим точнее, что вам сказала королева.

— Королева мне сказала, что у нее нет ожерелья.

— Хорошо!

— Она сказала мне, что не подписывала расписки ювелирам.

— Прекрасно!

— Она сказала мне, что все касающееся ее сделки с господином де Роганом — ложь, измышленная ее врагами.

— Очень хорошо, государь.

— Наконец, она сказала, что никогда не давала господину де Рогану права думать, будто он для нее более чем обыкновенный подданный, будто он ей ближе, чем всякий посторонний, незнакомый человек.

— А, она сказала это…

— Да, тоном, не допускающим возражений; кардинал и не возражал.

— В таком случае, государь, если кардинал ничего не возразил, значит, он признает себя лжецом и тем самым подтверждает другие слухи о предпочтении, оказываемом королевою некоторым лицам.

— Ах, Боже мой! Что это еще такое? — произнес король унылым тоном.

— Только одни нелепости, как вы сейчас увидите. Раз удостоверено, что господин де Роган не прогуливался с королевою…

— Как, — воскликнул король, — разве говорили, что господин де Роган гулял с королевою?

— И это было совершенно опровергнуто самой королевою, а также отказом господина де Рогана от своих слов… Но все же раз это было удостоверено, то вы понимаете, люди стали доискиваться — людское коварство не смогло от этого удержаться, — как могло случиться, что королева гуляла ночью в версальском парке…

— Ночью! В версальском парке! Королева!

— …и с кем она гуляла, — холодно продолжал граф Прованский.

— С кем?.. — прошептал король.

— Без сомнения!.. Разве глаза всех не прикованы к тому, что делает королева? Разве эти глаза, которых не ослепляет ни дневной свет, ни блеск величества, не делаются еще более зоркими, когда нужно видеть что-либо ночью?

— Но, брат мой, вы говорите гнусные вещи, остерегитесь.

— Государь, я повторяю это и буду повторять с таким негодованием, что, наверное, мне удастся побудить вас открыть истину.

— Как, сударь! Говорят, что королева ночью гуляла в обществе… в версальском парке?

— Не в обществе, государь, а вдвоем… О, если б говорили только про «общество», то нам не стоило бы обращать на это внимание.

Король вдруг вспылил.

— Вы сейчас докажете мне то, что говорите, — сказал он, — а для этого докажите, что другие это говорят..

— О, это легко, слишком легко, — ответил граф Прованский. — Есть четыре свидетельства: первое — начальника моей охоты, который видел, как королева два дня подряд, или, скорее, две ночи, выходила из версальского парка через калитку у охотничьего домика. Вот это показание; оно скреплено подписью. Читайте.

Король с дрожью взял бумагу, прочел и возвратил ее брату.

— Вот, государь, еще более любопытное свидетельство ночного сторожа в Трианоне. Он доносит, что ночь была спокойна; что был сделан один выстрел, без сомнения, браконьерами в лесу Сатори; что в парках все было спокойно, за исключением того вечера, когда ее величество королева гуляла там под руку с каким-то дворянином. Взгляните: протокол составлен ясно и недвусмысленно.

Король прочел, вздрогнул, и руки его опустились.

— Третье свидетельство, — невозмутимо продолжал граф Прованский, — швейцарца-привратника Восточных ворот. Этот человек видел и узнал королеву в ту минуту, как она выходила через калитку у охотничьего домика. Он говорит, как была одета королева… Взгляните, государь. Он также говорит, что издали не мог узнать кавалера, с которым прощалась ее величество… это написано в донесении… но что по облику он принял бы его за офицера. Этот протокол подписан. Он добавляет еще одну интересную подробность, не оставляющую сомнений в том, что это была королева; ее величество сопровождала госпожа де Ламотт, приятельница королевы.

— Приятельница королевы! — воскликнул король. — Да, это так; приятельница королевы!

— Не гневайтесь на этого честного слугу, государь: он виновен только в излишнем усердии. Ему поручено сторожить — он сторожит; поручено надзирать — он надзирает. А последнее свидетельство, — продолжал граф Прованский, — кажется мне самым ясным из всех. Это донесение мастера-слесаря, на обязанности которого лежит проверить, все ли ворота заперты после того, как сыграют вечернюю зорю. Он утверждает, что видел, как королева входила в купальню Аполлона с каким-то кавалером.

Король, бледный, едва сдерживая злость, вырвал бумагу из рук графа и прочел ее.

Граф Прованский тем временем продолжал:

— Правда, госпожа де Ламотт оставалась снаружи, шагах в двадцати, и королева оставалась в этом помещении не более часу.

— Но имя ее кавалера? — воскликнул король.

— Государь, оно названо не в этом донесении. Вашему величеству придется потрудиться пробежать вот это последнее свидетельство — лесника, который находился в шалаше за наружной стеной парка, около купальни Аполлона.

— Оно помечено следующим днем, — сказал король.

— Да, государь… Он видел, как королева выходила из парка через калитку и осматривалась по сторонам… Она была под руку с господином де Шарни!

— Господин де Шарни!.. — воскликнул король, почти теряя рассудок от гнева и стыда. — Хорошо… хорошо… Подождите меня здесь, граф. Мы наконец узнаем истину.

И он поспешно вышел из кабинета.

XXIII

ПОСЛЕДНЕЕ ОБВИНЕНИЕ

Как только король вышел из комнаты королевы, она поспешила в будуар, откуда г-н де Шарни мог все слышать. Она отворила дверь будуара и, вернувшись, сама закрыла дверь своих апартаментов; затем, упав в кресло, обессилев от вынесенных ею тяжелых потрясений, молча стала ждать, какой приговор вынесет ей г-н де Шарни, самый для нее грозный судья.

Но ждала она недолго; граф вышел из будуара более бледный и грустный, чем когда-либо.

— Ну что? — сказала она.

— Ваше величество, — начал он, — вы видите, что все противится тому, чтобы мы были друзьями. Если вас не будет оскорблять моя убежденность, то это станет делать отныне общее мнение; после скандала, разразившегося сегодня, не будет покоя для меня, не будет передышки для вас. Враги ваши, еще более ожесточившись от нанесенной вам первой раны, набросятся на вас, чтобы пить вашу кровь, как мухи на раненую газель…

— Вы усердно ищете какого-нибудь чистосердечного и простого слова, — сказала с грустью королева, — и не находите его.

— Мне кажется, что я никогда не давал повода вашему величеству сомневаться в моем чистосердечии, — возразил Шарни, — и иногда оно проявлялось даже с излишней резкостью, за что прошу прощения у вашего величества.

— Так значит, — взволнованно проговорила королева, — вам недостаточно того, что я только что сделала: пошла на всю эту огласку, бесстрашно напала на одного из знатнейших дворян королевства, вступила в открытую вражду с Церковью, отдала свое доброе имя во власть парламентских страстей?! Я уже говорю о поколебленном навсегда доверии короля… Это вас не очень заботит, не так ли? Что такое король?.. Супруг!

И она улыбнулась с такой мучительной горечью, что слезы брызнули у нее из глаз.

— О, — воскликнул Шарни, — вы самая благородная, самая великодушная из женщин! Если я не тотчас отвечаю, как меня побуждает к тому сердце, то это потому, что я чувствую себя неизмеримо ниже вас и не смею осквернять это возвышенное сердце, когда прошу для себя в нем места.

— Господин де Шарни, вы меня считаете виновной.

— Ваше величество!..

— Господин де Шарни, вы поверили словам кардинала.

— Ваше величество!..

— Господин де Шарни, я требую, чтобы вы сказали мне, какое впечатление произвело на вас поведение господина де Рогана?

— Я должен сказать, ваше величество, что господин де Роган не безумец, в чем вы его упрекали, и не слабый человек, как можно было бы подумать; это человек убежденный, это человек, который вас любил и любит и который в данную минуту является жертвой заблуждения: оно приведет его к гибели, а вас…

— Меня?

— Вас, ваше величество, к неизбежному бесчестью.

— Боже мой!

— Передо мной встает угрожающий призрак этой гнусной женщины — госпожи де Ламотт, исчезнувшей в то время, когда ее показание может вернуть вам все: покой, честь, безопасность в будущем. Эта женщина — ваш злой гений, она бич королевского сана; эта женщина, которую вы неосторожно сделали поверенной ваших секретов и, может быть, — увы! — интимных тайн…

— Моих секретов, моих интимных тайн! Ах, сударь, прошу вас! — воскликнула королева.

— Ваше величество, кардинал сказал вам достаточно ясно и не менее ясно доказал, что вы условились с ним относительно покупки ожерелья.

— А!.. Вы возвращаетесь к этому, господин де Шарни, — краснея, сказала королева.

— Простите, простите; видите, мое сердце менее великодушно, чем ваше, я не достоин, чтобы вы делились со мной вашими мыслями. Пытаясь вас смягчить, я только раздражаю вас.

— Послушайте, сударь, — сказала королева, к которой вернулась гордость, смешанная с гневом, — тому, чему верит король, могут верить все; с моими друзьями я не буду откровеннее, чем с моим супругом. Мне кажется, что у мужчины не может быть желания видеть женщину, если он не уважает ее. Я не о вас говорю, сударь, — с живостью добавила она, — и не о самой себе: я не женщина, я королева, и вы для меня не мужчина, а судья.

Шарни поклонился так низко, что королева могла найти достаточное удовлетворение для себя в этом смирении своего верноподданного.

— Я вам советовала, — вдруг сказала она, — оставаться в своих поместьях; это был благоразумный совет. Вдали от двора, который неприятен вам и чужд вашим привычкам, вашей прямоте и, позвольте добавить, вашей неопытности, — итак, я говорю, вдали от двора вы лучше могли бы судить о тех лицах, которые подвизаются на сцене этого театра. Надо помнить про оптический обман, господин де Шарни, и сохранить перед толпой румяна и котурны. Я была слишком снисходительной королевой и не заботилась о том, чтобы поддержать в глазах тех, кто меня любил, ослепительный блеск королевского сана. Ах, господин де Шарни, ореол короны избавляет королеву от необходимости быть целомудренной, кроткой, а главное, от того, чтобы иметь сердце. Ведь ты королева и властвуешь; для чего возбуждать к себе любовь?

— Я не могу выразить, — ответил сильно взволнованный Шарни, — как меня огорчает суровость вашего величества. Я мог забыть, что вы моя королева, но — признайте по справедливости — я никогда не забывал, что из всех женщин вы наиболее достойны моего почтения и…

— Не доканчивайте, я не прошу милостыни. Да, я повторяю: вам необходимо удалиться. Я предчувствую, что в конце концов ваше имя будет произнесено в этом деле.

— Ваше величество, это невозможно!

— Вы говорите — невозможно! Подумайте о могуществе тех, кто вот уже полгода играет моим добрым именем, моей жизнью! Не говорили ли вы, что кардинал уверен в своей правоте, что он действует под влиянием заблуждения, в которое его ввели! Те, кто мог внушить подобную уверенность и создать подобное заблуждение, сумеют доказать вам, что вы вероломный подданный короля и позорный друг для меня. Те, что так удачно измышляют ложь, очень легко открывают истину! Не теряйте времени, опасность велика; удалитесь в ваши земли, бегите от огласки, которая произойдет при судебном разбирательстве, направленном против меня: я не хочу, чтобы моя судьба увлекла вас за собой; я не хочу, чтобы ваша будущность пострадала. У меня же, слава Богу, есть невиновность и сила, нет ни единого пятна на жизни; я готова, если понадобится, пронзить себе грудь, чтобы показать врагам моим чистоту моего сердца, — я выдержу борьбу. Для вас она может кончиться гибелью, бесславием и, быть может, тюрьмой… Возьмите назад эти столь великодушно предложенные вами деньги и с ними вместе примите уверение, что ни одно благородное движение вашей души не ускользнуло от меня, что ни одно из ваших сомнений не оскорбило меня, что ни одно ваше страдание не осталось без отклика в моей душе. Уезжайте, говорю вам, и ищите в ином месте то, чего королева Франции не может вам более дать: веру, надежду, счастье. Я считаю, что пройдет около двух недель, пока Париж узнает об аресте кардинала, пока будет созван парламент, пока будут даны показания. Уезжайте! У вашего дяди стоят наготове два судна в Шербуре и Нанте — выбирайте любое, но оставьте меня. Я приношу несчастье; бегите от меня. Я дорожила только одним в жизни и, лишившись этого, чувствую себя погибшей.

С этими словами королева быстро поднялась, точно отпуская Шарни, как при окончании аудиенции.

Он приблизился к ней с прежней почтительностью, но более поспешно.

— Ваше величество, — произнес он изменившимся голосом, — вы мне сейчас указали мой долг. Не в моем имении, не вдали от Франции кроется опасность: она в Версале, где вас подозревают, она в Париже, где будут вас судить. Необходимо, ваше величество, чтобы любое подозрение рассеялось, чтобы всякое заключение суда было оправданием для вас; и так как у вас не может быть более верного свидетеля, более решительной поддержки, чем я, то я остаюсь. Тот, кто знает так много про нас, ваше величество, выскажет все, что знает. Но, по крайней мере, мы будем иметь неоценимое для смелых людей счастье — видеть наших врагов лицом к лицу. Пусть они трепещут перед величием неповинной королевы и перед отвагою человека, который лучше их. Да, я остаюсь. И верьте мне: вашему величеству нет больше надобности скрывать свои мысли от меня. Всем хорошо известно, что я не из тех, кто бежит. Вы хорошо знаете, что я ничего не боюсь; вы знаете также, что не нужно отправлять меня в ссылку для того, чтобы никогда не видеть меня более. О ваше величество, сердца понимают друг друга в разлуке, издали сердечное стремление еще более горячо, чем вблизи. Вы желаете, чтобы я уехал ради вас, а не ради себя. Не бойтесь: находясь недалеко, чтобы иметь возможность помочь вам, защитить вас, я буду вместе с тем настолько далеко, что не смогу обидеть вас или вредить вам. Вы ведь меня не видели, не правда ли, когда я целую неделю жил на расстоянии ста туазов от вас, подстерегая каждое ваше движение, считая ваши шаги, живя вашей жизнью?.. Что же, так будет и на этот раз, потому что я не сумею исполнить вашей воли: я не могу уехать! Впрочем, что вам до того!.. Разве вы будете думать обо мне?

Королева отстранила молодого человека движением руки.

— Как вам угодно, — сказала она, — но вы меня поняли, вы не должны ошибочно истолковывать мои слова. Я не кокетка, господин де Шарни; говорить, что думаешь, думать, что говоришь, — вот преимущество настоящей королевы; я такова. Однажды, сударь, я избрала вас между всеми. Я не знаю, что влекло мое сердце к вам. Я жаждала сильной и чистой дружбы; я вам дала это заметить, не так ли? Сегодня уже не то: я более не думаю так, как раньше. Ваша душа уже не сестра моей. Я так же откровенно говорю вам: пощадим друг друга.

— Хорошо, ваше величество, — прервал ее Шарни, — я никогда не думал, что вы меня избрали, я никогда не думал… Ах, ваше величество, я не могу переносить мысль, что потеряю вас. Ваше величество, я не помню себя от ревности и ужаса. Ваше величество, я не могу допустить, чтобы вы отняли у меня свое сердце. Оно мое, вы мне его отдали; никто его не отнимет у меня, иначе как с моею жизнью. Останьтесь женщиной, будьте доброй, не злоупотребляйте моей слабостью: вы только что упрекали меня за мои сомнения, а теперь сами подавляете меня ими.

— У вас сердце ребенка, сердце женщины! — сказала она. — Вы хотите, чтобы я рассчитывала на вас!.. Хорошие мы защитники друг друга! Слабы! О да, вы слабы! И я, увы, не сильнее вас!

— Я не любил бы вас, если бы вы были иною, — прошептал он.

— Как, — живо и горячо сказала она, — эта проклинаемая королева, эта погибшая королева, эта женщина, которую будет судить парламент, которую осудит общественное мнение, которую супруг, ее король, быть может, прогонит, — эта женщина находит сердце, любящее ее!

— Слугу, благоговеющего перед нею и предлагающего всю кровь своего сердца за недавно пролитую ею слезу!

— Эта женщина, — воскликнула королева, — благословенна, она горда, она первая среди женщин, счастливейшая из них… Эта женщина слишком счастлива, господин де Шарни! Я не знаю, как эта женщина могла жаловаться, простите ей!

Шарни упал к ногам Марии Антуанетты и поцеловал их в порыве благоговейной любви.

В эту минуту дверь потайного коридора отворилась и на пороге показался король, дрожащий и точно пораженный громом.

Он застал у ног Марии Антуанетты человека, которого обвинял граф Прованский.

XXIV

СВАТОВСТВО

Королева и Шарни обменялись таким испуганным взглядом, что самый жестокий враг пожалел бы их в эту минуту.

Шарни медленно поднялся и поклонился королю с глубоким почтением.

Высоко вздымавшееся кружевное жабо свидетельствовало, как сильно билось сердце Людовика XVI.

— А, — сказал он глухим голосом, — господин де Шарни!

Граф ответил вторым поклоном.

Королева почувствовала, что не может говорить, что она погибла.

Король продолжал с удивительной сдержанностью:

— Господин де Шарни, для дворянина не особенно почетно быть пойманным с поличным на воровстве.

— На воровстве?! — прошептал Шарни.

— На воровстве?! — повторила королева, которой казалось, что в ее ушах продолжают звучать ужасные обвинения, касавшиеся ожерелья, и ей представилось, что они запятнают вместе с нею и графа.

— Да, — продолжал король, — становиться на колени пред женой другого — воровство; а когда эта женщина — королева, сударь, такое преступление называется оскорблением величества. Я велю вам передать это, господин де Шарни, через моего хранителя печатей.

Граф хотел заговорить; он хотел уверить короля в своей невиновности, когда королева пришла ему на помощь. В своем великодушном нетерпении она не могла допустить, чтобы обвиняли человека, которого она любила.

— Государь, — с живостью сказала она, — мне кажется, что вы вступили на путь дурных подозрений и недобрых опасений; эти подозрения и опасения несправедливы, предупреждаю вас. Я вижу, что почтение сковывает уста графа но, хорошо зная его сердце, не потерплю, чтобы его обвиняли, и выступлю в его защиту.

Она остановилась, обессилев от волнения, испугавшись той лжи, которую она должна была изобрести, и растерявшись от сознания, что не может ничего выдумать.

Но в этой самой нерешительности, казавшейся ненавистной для гордого ума королевы, и заключалось спасение ее как женщины. В таких трагических обстоятельствах, когда зачастую ставится на карту честь и жизнь женщины, застигнутой врасплох, бывает достаточно одной минуты, чтобы быть спасенной, и одной секунды, чтобы погибнуть.

Королева совершенно инстинктивно ухватилась за возможность передышки; она разом пресекла подозрения короля, сбила его с толку и дала графу собраться с мыслями. Эти решительные минуты подобны быстрым крыльям, на которых уверенность ревнивца уносится так далеко и почти никогда не возвращается, если только не вернет ее на своих крыльях демон — покровитель завистников любви.

— Вы, быть может, — ответил Людовик XVI, переходя от роли короля к роли подозрительного мужа, — скажете мне, что я не видел господина де Шарни на коленях перед вами, мадам? А для того, чтобы оставаться на коленях, не получая приказания встать, надо…

— Надо, — строго сказала королева, — чтобы подданный французской королевы испрашивал у нее какую-нибудь милость… Это, мне кажется, довольно частый случай при дворе.

— Испрашивал у вас милости? — воскликнул король.

— И милости, которой я не могла даровать, — продолжала королева. — Не будь этого, клянусь вам, господин де Шарни не стал бы настаивать и я немедленно подняла бы его, радуясь возможности исполнить желание дворянина, к которому питаю исключительное уважение.

Шарни вздохнул свободно. Во взгляде короля мелькнула нерешительность, и лицо его понемногу стало утрачивать несвойственное ему выражение угрозы, вызванное неожиданной сценой, которую он застал.

Между тем Мария Антуанетта лихорадочно старалась придумать что-нибудь, чувствуя в душе гнев от необходимости лгать и теряясь от сознания, что не находит ничего правдоподобного.

Заявив о своей невозможности даровать графу испрашиваемую милость, она рассчитывала пресечь дальнейшее любопытство короля и надеялась, что допрос на этом остановится. Она ошиблась: всякая другая женщина на ее месте поступила бы более искусно, не принялась бы за дело так круто; но лгать перед любимым человеком было для нее ужасной пыткой. Явиться перед ним в жалком и фальшивом свете обманщицы из комедии — значило завершить все обманы и все хитрости, связанные с интригой в парке, развязкою, вполне достойной всех этих гнусностей. Для нее это было почти равносильно тому, чтобы оказаться виновною в них; это было хуже смерти.

Она еще колебалась. Она отдала бы жизнь за то, чтобы Шарни придумал эту ложь; но он, правдивый дворянин, не мог этого сделать и даже не думал о том. Движимый деликатностью, он боялся даже иметь вид человека, готового защитить честь королевы.

То, о чем мы рассказываем здесь во многих строках, — быть может, даже в слишком многих, хотя данные обстоятельства дают обильный материал для описания, — трое действующих лиц этой сцены перечувствовали и высказали в какие-нибудь полминуты.

Мария Антуанетта ждала, когда сорвется с уст короля вопрос, который наконец последовал:

— Скажите же мне, мадам, что это за милость, о которой напрасно молил господин де Шарни, так что был вынужден стать на колени перед вами?

И как бы желая смягчить резкость своего вопроса, в котором сквозило подозрение, король добавил:

— Быть может, я буду счастливее вас и господину де Шарни не придется становиться на колени передо мной.

— Государь, я вам сказала, что господин де Шарни просил о совершенно невозможной вещи.

— Но в чем она состоит, по крайней мере?

«О чем просят на коленях? — спрашивала себя королева. — Что можно просить у меня неисполнимого?.. Ну же, ну, скорее».

— Я жду, — сказал король.

— Государь, дело в том… что просьба господина де Шарни — семейная тайна.

— Для короля нет тайн; он господин в своем королевстве и отец, пекущийся о чести и безопасности всех своих подданных, своих детей, даже тогда, — добавил Людовик XVI с грозным достоинством, — когда эти недостойные дети затрагивают честь и безопасность своего отца.

Королева сделала резкое движение, почувствовав угрозу в словах короля. Ум ее мутился, руки дрожали.

— Господин де Шарни, — воскликнула она, — хотел просить меня о…

— О чем же, мадам?

— О позволении жениться.

— В самом деле! — воскликнул король, поначалу успокоившись.

Но тут его снова обуяла ревнивая тревога.

— Так что же? — продолжал он, не замечая, как страдает бедная женщина, произнося эти слова, и как побледнел Шарни от страдания королевы, — так что же? Почему господину де Шарни невозможно жениться? Разве он не хорошего рода? Разве он не имеет прекрасного состояния? Разве он не храбр и не красив? Право, чтобы не принять его в семью, чтобы отказать ему в своей руке, надо быть принцессой крови или замужней дамой; только эти две причины, по-моему, могут создать невозможность. Итак, мадам, скажите мне имя женщины, на которой желал бы жениться господин де Шарни, и если только к ней неприменимо одно из двух условий, о которых я упоминал, то ручаюсь вам, что устраню затруднение… чтобы сделать вам приятное.

Королева, сознавая все возрастающую опасность и подчиняясь последствиям своей первой лжи, храбро продолжала:

— Нет, государь, нет; есть такие затруднения, которые вы не можете преодолеть. Именно таково препятствие, о котором мы говорим.

— Тем больше основания мне узнать, что невозможно для короля, — прервал Людовик XVI с глухой яростью.

Шарни посмотрел на королеву, которая, казалось, едва стояла на ногах. Он хотел сделать шаг к ней, но его удержало то, что король стоял неподвижно. По какому праву он, посторонний человек, подал бы руку или поддержал бы эту женщину, которую предоставлял самой себе ее король и супруг?

«Какая же есть власть, — спрашивала она у себя, — против которой король бессилен? Подай мне мысль, помоги мне, Господи!»

И вдруг ее осенило.

«Ах, сам Господь посылает мне помощь, — подумала она. — Тех, кто принадлежит ему, не может отнять у него сам король».

И подняв голову, она сказала королю:

— Ваше величество, та, на ком желал бы жениться господин де Шарни, находится в монастыре.

— А, — воскликнул король, — это уже причина! Действительно, очень трудно отнять у Бога и отдать людям то, что ему принадлежит. Но странно, что господин де Шарни почувствовал столь внезапную любовь! Никогда никто не говорил мне о ней, даже его дядя, который может всего добиться у меня. Кто же эта любимая вами женщина, господин де Шарни? Скажите мне, прошу вас.

Королева почувствовала мучительную боль. Ей предстояло услышать чье-нибудь имя из уст Оливье; ей предстояло вынести пытку от этой лжи. Кто знает, не назовет ли Шарни имя, некогда ему дорогое, еще полное для него кровоточащих воспоминаний о прошлом, или имя, которое укажет на зарождающуюся любовь и поведает о его смутных надеждах в будущем? Чтобы избежать этого страшного удара, Мария Антуанетта опередила его.

— Государь, — воскликнула она, — вы знаете ту, кого желает иметь женой господин де Шарни; это… мадемуазель Андре де Таверне.

Шарни вскрикнул и закрыл лицо руками.

Королева, прижав руку к сердцу, почти без чувств упала в кресло.

— Мадемуазель де Таверне! — повторил король, — мадемуазель де Таверне, которая удалилась в Сен-Дени?

— Да, государь, — слабым голосом сказала королева.

— Но она не дала еще монашеского обета, насколько мне известно?

— Но она должна его дать.

— Мы еще это посмотрим, — сказал король. — Но, — прибавил он с остатком недоверия, — зачем ей произносить этот обет?

— Она бедна, — сказала Мария Антуанетта. — Вы обогатили только ее отца, — резко добавила она.

— Я исправлю эту оплошность, мадам; господин де Шарни ее любит…

Королева вздрогнула и бросила на молодого человека жадный взгляд, как бы умоляя его опровергнуть это.

Шарни пристально посмотрел на Марию Антуанетту и ничего не ответил.

— Хорошо! — сказал король, приняв это молчание за почтительное подтверждение. — И без сомнения, мадемуазель де Таверне любит господина де Шарни? Я дам ей в приданое те пятьсот тысяч ливров, в которых я на днях должен был отказать вам через господина де Калонна. Благодарите королеву, господин де Шарни, за то, что она соблаговолила рассказать мне об этом деле и тем обеспечила счастье вашей жизни.

Шарни сделал шаг вперед и поклонился; он был бледен, как статуя, которую Бог, явив чудо, оживил на минуту.

— О, дело стоит того, чтобы вы еще раз преклонили колена! — сказал король с тем легким оттенком грубоватой насмешки, который слишком часто умерял в нем традиционное благородство его предков.

Королева вздрогнула и невольным движением протянула обе руки молодому человеку. Он преклонил перед ней колени и запечатлел на ее прекрасных холодных как лед руках поцелуй, моля Бога позволить ему вложить в этот поцелуй всю свою душу.

— А теперь, — сказал король, — предоставим ее величеству позаботиться о вашем деле; идемте, сударь, идемте!

И он быстро прошел вперед, так что Шарни мог обернуться на пороге и заметить невыразимую скорбь того последнего «прости», которое посылали ему глаза королевы.

Дверь затворилась, положив отныне непреодолимую преграду этой невинной любви.

XXV

СЕН-ДЕНИ

Королева осталась одна со своим отчаянием. Столько ударов обрушилось на нее один за другим, что она перестала даже сознавать, который из них был для нее наиболее чувствителен.

Проведя около часу в нерешительности и унынии, она сказала себе, что пора искать выход. Опасность увеличивалась. Король, гордясь своей победой над кажущимися затруднениями, поспешит разгласить об этом, и может случиться, что эта огласка уничтожит все плоды обмана.

Как упрекала себя королева за этот обман, как желала взять обратно это вырвавшееся из уст ее слово, как ей хотелось отнять у Андре призрачное счастье, от которого та, быть может, откажется!

Действительно, здесь возникало другое затруднение. Имя Андре спасло все дело в глазах короля. Но кто мог поручиться за капризный, самостоятельный, своевольный ум той особы, которая носила имя мадемуазель де Таверне? Кто мог рассчитывать, что эта гордая девушка захочет принести свою свободу и свою будущность в жертву ради блага королевы, с которой рассталась за несколько дней до этого, не скрывая своей враждебности?

Что же тогда случится? Андре откажется, что очень вероятно; все здание лжи рухнет. Королева превратится в заурядную интриганку, Шарни — в пошлого чичисбея и обманщика, а клевета, перейдя в обвинение, придаст всему делу неоспоримый характер супружеской неверности.

У Марии Антуанетты мутился рассудок от этих мыслей; она готова была сдаться заранее, представляя себе вероятное будущее, и замерла, охватив руками пылающую голову.

Кому довериться? Кто же был подругою королевы? Госпожа де Ламбаль? О, это было воплощение чистого рассудка, холодного и неумолимого. К чему искушать ее девственно-чистое воображение, которого к тому же и не захотят понять придворные дамы, расточающие раболепную лесть успеху и трепещущие при малейшем намеке на немилость? Они, пожалуй, скорее выскажут готовность проучить свою королеву, когда ей нужна будет их помощь.

Оставалась только сама мадемуазель де Таверне. Ее сердце было бриллиантом чистой воды и, хотя его острые грани могли резать стекло, своею несокрушимой твердостью и глубокой чистотой оно одно только могло понять и откликнуться на безграничные страдания королевы.

Итак, Мария Антуанетта поедет к Андре. Она поведает ей о своем несчастье, будет умолять ее пожертвовать собой. Без сомнения, Андре откажется, потому что она не из тех, кого можно заставить; но мало-помалу смягчившись просьбами, она согласится. К тому же как знать, не окажется ли тогда возможным получить отсрочку: когда утихнет первый пыл короля, он, успокоенный наружным согласием обоих обрученных, в конце концов забудет об этом… Тогда на помощь явится путешествие. Андре и Шарни могут удалиться на некоторое время, пока гидра клеветы не успокоится, утолив свой голод; затем они могут пустить слух, что разошлись полюбовно, возвратив друг другу слово, и никто не догадается, что этот предполагавшийся брак был просто игрой.

Таким образом, мадемуазель де Таверне сохранит свободу, и Шарни точно так же. А королева избавится от мучительных угрызений совести, оттого что эгоистично принесла в жертву своей чести судьбу двух людей; при этом ее репутация, с которой связана честь ее мужа и детей, останется незатронутой и Мария Антуанетта передаст ее незапятнанной будущей королеве Франции.

Таковы были ее размышления.

Ей казалось, что она все обдумала и что ей удастся соблюсти и законы приличия, и интересы отдельных лиц. Перед столь ужасной опасностью необходимо было все обдумать, опираясь на неопровержимую логику. Необходимо было приготовиться как можно лучше к свиданию с такой опасной противницей, какой становилась мадемуазель де Таверне в тех случаях, когда она повиновалась не своему сердцу, а своей гордости.

Мария Антуанетта, обдумав все до мелочей, решила ехать. Ей очень хотелось предупредить Шарни не делать никакого неловкого шага, но ее остановила мысль, что за ней, без сомнения, следят и всякий ее поступок в такую минуту будет дурно истолкован, а она достаточно убедилась на опыте в здравомыслии, преданности и решительности Оливье и была уверена: он одобрит все, что она найдет нужным сделать.

Часы показывали три — время парадного обеда, представлений ко двору, приема посетителей. Королева принимала всех с ясным лицом и с благосклонностью, нисколько не умалявшей ее всем известной горделивости. С теми же, кого она считала врагами, она даже нарочно выказывала особенную твердость, которая обыкновенно не свойственна людям виновным.

Никогда еще при дворе не было так многолюдно, и никогда еще любопытные взоры не впивались так жадно в черты королевы, находившейся в опасности. Мария Антуанетта храбро выдержала нападение, сокрушила врагов, привела в восхищение друзей; людей равнодушных превратила в ревностных поклонников; рвение обратила в восторженность и предстала окруженной ореолом такой красоты и величия, что король при всех поздравил ее с этим.

Потом, когда все кончилось, когда с ее губ сбежала притворная улыбка, она вернулась к своим воспоминаниям, то есть к своим горестям, и почувствовала себя одинокой, совершенно одинокой на этом свете. Она переменила туалет, выбрала серую шляпу с голубыми лентами и цветами, темно-серое шелковое платье, села в карету и, сопровождаемая одной только придворной дамой, без охраны, велела везти себя в Сен-Дени.

Это был час, когда монахини, вернувшись в свои кельи, переходили от негромкого шума трапезной к полной тишине и сосредоточенности, предшествующим вечерней молитве.

Королева приказала позвать в приемную Андре де Таверне.

А та, стоя на коленях в белом пеньюаре, смотрела в окно на луну, что вставала из-за высоких лип, и в поэзии спускавшейся ночи находила источник для горячих, страстных молитв, которые возносила к Богу, стремясь облегчить душу.

Она упивалась неизлечимым горем добровольной разлуки. Такая пытка знакома лишь сильным душам: это и мука, и удовольствие. Она доставляет страдание, как и всякое обыкновенное горе, но может доставлять и своеобразное наслаждение, доступное тем, кто умеет свое счастье приносить в жертву гордости.

Андре по своей воле оставила двор, по своей воле порвала со всем, что могло поддерживать в ее сердце любовь. Одаренная гордостью Клеопатры, она не могла перенести даже мысли, что г-н де Шарни мог думать о другой женщине, даже если эта женщина была королевой.

У нее не было никакого доказательства его пылкой любви к другой женщине. Ревнивая Андре, имей она подобное доказательство, конечно, вынесла бы из него убеждение, которое заставило бы ее сердце обливаться кровью. Но разве она не видела, что Шарни равнодушно проходит мимо нее? И не подозревала ли она, что королева, несомненно с невинными намерениями, принимала поклонение Шарни и предпочтение, которое он отдавал ей?

К чему же после этого было оставаться в Версале? Чтобы вымаливать комплименты, подбирать крохи улыбок? Чтобы изредка, когда это будет неизбежно, он коснулся ее пальцев или предложил ей руку на прогулке, когда королеве заблагорассудится уступить ей право воспользоваться любезностью Шарни, не имея возможности в данную минуту самой принять эту любезность?

Нет, прочь недостойную слабость, прочь всякие сделки, не подобающие стойкому духу! Жизнь с любовью и сознанием, что тебя предпочитают всем остальным, — или монастырь с любовью и оскорбленной гордостью?

«Никогда, никогда! — повторяла себе гордая Андре. — Тот, кого я буду любить тайно, тот, кто для меня останется только туманным облаком, портретом, воспоминанием, никогда не оскорбит меня, всегда улыбнется мне, и одной мне!»

Вот почему она провела столько мучительных, но оставлявших свободу ее чувствам ночей; вот почему, находя счастье в возможности плакать в минуты слабости и проклинать в порыве раздражения, Андре предпочитала добровольное изгнание, сохранявшее неприкосновенными ее любовь и достоинство, возможности видеть человека, которого она ненавидела за то, что принуждена была любить его.

К тому же эти молчаливые созерцания чистой любви, этот божественный экстаз одиноких мечтаний для дикарки Андре были гораздо более подходящей жизнью, чем блестящие праздники в Версале, необходимость преклонять голову перед соперницами и опасения выдать заключенную в ее сердце тайну.

Как мы уже сказали, вечером в день святого Людовика королева приехала в Сен-Дени навестить Андре, предававшуюся мечтам в своей келье.

Андре пришли сказать, что прибыла королева, что весь капитул встретил ее в большой приемной и что после первых приветствий ее величество спросила, нельзя ли ей поговорить с мадемуазель де Таверне.

И странное дело! Этого было достаточно, чтобы сердце Андре, смягченное любовью, устремилось навстречу аромату Версаля — аромату, который она еще вчера проклинала и который становился для нее все более драгоценным по мере того, как все больше удалялся, драгоценным, как все, что исчезает, как все, что забывается, драгоценным, как любовь!

— Королева! — прошептала Андре. — Королева в Сен-Дени! Королева зовет меня!

— Скорей, торопитесь! — отвечали ей.

Она действительно поторопилась: набросила на плечи длинную монашескую накидку, стянула шерстяным поясом свое широкое платье и, даже не взглянув в маленькое зеркало, последовала за привратницей, приходившей ее звать.

Но едва сделав шагов сто, она устыдилась своей внезапной радости.

«Отчего, — сказала она себе, — встрепенулось мое сердце? Какое отношение имеет к Андре де Таверне посещение монастыря Сен-Дени королевой Франции? Или чувство, испытываемое мною, — это гордость? Королева здесь не ради меня. Или мое сердце забилось от счастья? Но я больше не люблю королеву.

Полно! Будь спокойнее, недостойная монахиня, не принадлежащая ни Богу, ни свету; постарайся принадлежать хотя бы самой себе».

Так бранила себя Андре, спускаясь по главной лестнице; овладев собой, она согнала с лица мимолетный румянец, вызванный нетерпением, и умерила поспешность движений. Но чтобы добиться этого, ей пришлось затратить на последние шесть ступенек больше времени, чем на первые тридцать.

Когда Андре вошла и встала позади клира в парадной приемной, ярко освещенной люстрами и свечами, которые торопливо зажигали несколько послушниц, она была бледна, холодна и спокойна.

Услышав свое имя, произнесенное сопровождающей ее привратницей, и увидев Марию Антуанетту, сидевшую в кресле настоятельницы среди подобострастной толпы наиболее родовитых монахинь капитула, Андре почувствовала такое сердцебиение, что ей пришлось простоять несколько секунд неподвижно.

— Ну, подойдите же ко мне, мадемуазель, дайте поговорить с вами, — с полуулыбкой сказала королева.

Андре подошла и склонила голову.

— Вы позволите, мать моя? — спросила королева, обернувшись к настоятельнице.

Та ответила почтительным поклоном и вышла в сопровождении остальных монахинь. Королева осталась наедине с Андре, у которой сердце билось так сильно, что можно было бы слышать его удары, если бы не медленный стук маятника старинных часов.

XXVI

УМЕРШЕЕ СЕРДЦЕ

Согласно этикету, королева первая начала разговор.

— Вот и вы наконец, мадемуазель, — сказала она с тонкой улыбкой. — Знаете, странно видеть вас в монашеском одеянии.

Андре ничего не ответила.

— Увидеть свою прежнюю подругу, — продолжала королева, — уже умершую для мира, в котором мы еще продолжаем жить, — это нечто вроде сурового предостережения, которое нам шлет могила. Вы не согласны со мной, мадемуазель?

— Ваше величество, — возразила Андре, — кто же позволил бы себе делать предостережения вам? Сама смерть оповестит королеву о своем прибытии только в тот самый день, когда решит похитить ее. Да и как бы она могла иначе поступить?

— Почему же?

— Потому, ваше величество, что королева по своему высокому положению обречена претерпевать только те страдания, которых не может избегнуть никто. Она имеет все, что может улучшить ее жизнь; все, что может украсить ее земное поприще, она, если ей это понадобится, может взять у других людей.

Королева сделала удивленный жест.

— И это ее право, — поторопилась добавить Андре. — Другие люди для королевы — это совокупность подданных, имущество, честь и жизнь которых принадлежат суверенам. Значит, их жизнь, честь и блага, нравственные или материальные, — собственность королев.

— Такие взгляды меня удивляют, — медленно проговорила Мария Антуанетта. — По-вашему, королева этой страны — какая-то людоедка из сказки, поглощающая богатства и счастье простых граждан. Разве я такая женщина, Андре? Разве вы действительно имели основание жаловаться на меня, когда были при дворе?

— Ваше величество по своей доброте уже предложили мне этот вопрос, когда я оставляла двор, — ответила Андре, — и я ответила на него, как отвечаю и теперь: нет, ваше величество!

— Но часто случается, — продолжала королева, — что нас затрагивает и не личная обида. Не сделала ли я что-нибудь дурное кому-то из ваших близких и тем заслужила суровые слова, только что произнесенные вами? Андре, выбранное вами жилище представляет убежище от всех низменных мирских страстей. Тут Бог учит нас кротости, воздержанию, забвению обид — всем добродетелям, совершеннейшим воплощением которых является он сам. Неужели, приехав сюда, чтобы встретиться с сестрою во Христе, я должна увидеть строгое чело и услышать слова, полные желчи? Неужели я, приехав сюда как друг, должна встретить упреки или затаенную вражду непримиримого врага?

Андре подняла глаза, изумленная этой кротостью, к которой не были привычны приближенные и слуги Марии Антуанетты. Она обыкновенно становилась надменной и жестокой, встречая противоречие.

Выслушать без раздражения то, что ей сказала Андре, было со стороны королевы таким доказательством терпимости и дружбы, что непримиримая затворница была глубоко тронута.

— Вашему величеству известно, что Таверне не могут быть врагами королевы, — более тихим голосом проговорила она.

— Я понимаю, — ответила королева. — Вы мне не прощаете, что я была холодна с вашим братом, и сам он, быть может, обвиняет меня в легкомыслии, в капризах?

— Мой брат слишком почтительный подданный, чтобы обвинять в чем-либо королеву, — сказала Андре, стараясь сохранить свою неприступность.

Королева поняла, что возбудит подозрения, если увеличит количество меда, предназначенного ею для приручения отшельницы, и разом прекратила такие попытки.

— Как бы там ни было, — сказала она, — но, приехав в Сен-Дени поговорить с настоятельницей, я хотела вас видеть и уверить вас, что и вблизи и вдали я остаюсь вашим другом.

Андре почувствовала новый оттенок в словах королевы; она испугалась, не обидела ли она в свою очередь ту, которая выказывала ей ласку; но больше всего ее страшила мысль, не обнажила ли она свою мучительную рану перед зоркими глазами женщины.

— Желание вашего величества для меня большая честь и большая радость, — грустно проговорила она.

— Не говорите так, Андре, — возразила королева, сжимая ее руку, — вы раздираете мне сердце. Как, неужели несчастная королева не может иметь друга, не может располагать ничьей душою, не может доверчиво читать своим взглядом в таких прелестных глазах, как ваши, не подозревая в них ни корысти, ни вражды? Да, да, Андре, завидуйте королевам, обладательницам богатств, чести и жизни всех людей. О да, они — королевы; о да, они обладают золотом и могут распоряжаться кровью своего народа, но сердцами никогда! Никогда! Они не могут брать их; люди сами должны их подарить.

— Уверяю вас, ваше величество, — сказала Андре, поколебленная этой горячей речью, — что я любила вас так сильно, как никогда уже никого не полюблю на этом свете.

При этих словах она покраснела и опустила голову.

— Вы… меня… любили! — воскликнула королева, схватывая на лету эти слова Андре. — Значит, вы меня больше не любите?

— О, ваше величество!

— Я ничего у вас не спрашиваю, Андре. Будь проклят монастырь, если он так скоро убивает воспоминания в некоторых сердцах.

— Не обвиняйте мое сердце, — с живостью сказала Андре, — оно умерло!

— Ваше сердце умерло! Вы, Андре, молодая, прекрасная, и вы говорите, что ваше сердце умерло! Ах, не играйте этими зловещими словами! У того, кто сохранил такую улыбку, такую красоту, сердце не умерло; не говорите этого, Андре.

— Повторяю вам, ваше величество, что для меня более нет ничего ни при дворе, ни во всем свете. Я живу здесь, как трава, как растение; у меня есть радости, понятные мне одной. Вот почему только что я, робкая и безвестная монахиня, не сразу поняла вас, когда вы появились здесь, в блеске пышности и величия; мои глаза сомкнулись, ослепленные вашим блестящим ореолом… Умоляю вас простить меня, ведь забвение пышной светской суеты не особенно большое преступление… Мой духовник ежедневно поздравляет меня с этим. Умоляю вас, ваше величество, не будьте строже, чем он.

— Как, вам нравится жизнь в монастыре?

— Я счастлива своим уединением.

— И ничто более не влечет вас к мирским радостям?

— Ничто.

«Боже мой, — подумала с тревогой королева, — неужели я потерплю неудачу?»

И трепет ужаса пробежал по ее жилам.

«Попытаемся соблазнить ее, — сказала она себе, — если это не удастся, то я прибегну к мольбам. О, просить ее об этом, просить ее принять предложение господина де Шарни! Милосердное Небо, какой несчастной надо быть для этого!»

— Андре, — начала снова Мария Антуанетта, подавляя волнение, — вы сейчас так ясно выразили свою удовлетворенность, что лишили меня надежды, которую я питала.

— Какую надежду, ваше величество?

— Не будем говорить об этом, если ваше решение настолько твердо, как оно мне представляется. Увы! Она была для меня призраком душевной радости, и он рассеялся. Для меня все — тень. Не будем больше думать об этом.

— Но, ваше величество, именно ввиду того, что это должно доставить вам удовольствие, объясните мне…

— К чему? Ведь вы покинули свет, не правда ли?

— Да, ваше величество.

— Вполне добровольно?

— О, совершенно добровольно.

— И вы довольны своим поступком?

— Более чем когда-либо.

— Вы видите, что мне не к чему и говорить. А Бог свидетель, я на мгновение поверила, что сделаю вас счастливой.

— Меня?

— Да, вас, неблагодарную, обвиняющую меня. Но теперь вы узнали другие радости и лучше меня отдали себе отчет в своих вкусах и своем призвании. Я отказываюсь…

— Все же, ваше величество, окажите мне честь хотя бы намекнуть…

— О, все очень просто: я хотела вернуть вас ко двору.

— Ах, — воскликнула Андре с горькой улыбкой, — вернуть меня ко двору?.. Боже мой!.. Нет, нет! Никогда, ваше величество, хотя мне тяжело ослушаться вас.

Королева вздрогнула. Невыразимая боль наполнила ее сердце; она терпела крушение, как могучий корабль на крохотной гранитной скале.

— Вы отказываетесь? — прошептала она и закрыла лицо руками, чтобы не выдать своего смятения.

Андре, думая, что она подавлена горем, подошла к ней и встала на колени, как бы желая своею почтительностью смягчить рану, нанесенную ею дружбе или гордости королевы.

— Полно, что стали бы вы делать при дворе со мной, печальной, ничтожной, бедной, проклятой, от которой все бегут, ибо я, злосчастная, не сумела внушить женщинам даже легкого опасения найти во мне соперницу, а мужчинам — самой заурядной симпатии, обычной между обоими полами? Ах, ваше величество, дорогая повелительница, оставьте эту монахиню, которую и сам Бог еще не принимает, находя ее слишком несовершенной, хотя он принимает всех немощных телом и духом. Предоставьте меня моему ничтожеству, моему одиночеству; покиньте меня.

— Ах, то положение, которое я хотела предложить вам, — сказала королева, поднимая глаза, — сводит на нет все унижения, на которые вы жалуетесь! Брак, о котором идет речь, сделал бы вас одною из знатнейших дам во Франции.

— Брак!.. — пролепетала изумленная Андре.

— Вы отказываетесь? — сказала королева, все более теряя надежду.

— О да! Я отказываюсь, я отказываюсь!

— Андре… — начала королева.

— Я отказываюсь, ваше величество, отказываюсь.

Тогда Мария Антуанетта, сердце которой мучительно сжалось, решила приступить к мольбам. Но в ту минуту, когда королева нерешительно приподнималась с места, вся дрожа, в растерянности, не зная, с чего начать, Андре преградила ей дорогу. Она удержала королеву за платье, думая, что та хочет уехать.

— Ваше величество, — сказала она, — окажите мне великую милость сообщить имя того человека, который согласен иметь меня подругой жизни. Я столько терпела в жизни унижений, что имя этого великодушного человека…

Она улыбнулась с мучительной иронией и продолжала:

— Имя его будет целительным бальзамом, которым я отныне буду врачевать раны своей гордости.

Королева поколебалась с минуту; но ей надо было довести дело до конца.

— Господин де Шарни, — сказала она грустно-безразличным тоном.

— Господин де Шарни! — воскликнула потрясенная Андре. — Господин Оливье де Шарни?

— Господин Оливье, да, — сказала королева, глядя с удивлением на молодую девушку.

— Племянник господина де Сюфрена? — продолжала Андре, раскрасневшись, с заблестевшими, как звезды, глазами.

— Племянник господина де Сюфрена, — отвечала Мария Антуанетта, все более поражаясь перемене, происшедшей во внешности Андре.

— И вы хотите выдать меня за господина Оливье, скажите, ваше величество?

— Именно за него.

— И он… согласен?..

— Он просит вашей руки.

— О, я согласна, я согласна, — сказала Андре, обезумев от восторга. — Значит, он любит меня! Любит меня так же, как и я его любила!

Королева, не помня себя, дрожащая и смертельно бледная, отступила назад с глухим стоном; совершенно подавленная, она упала в кресло, между тем как Андре, не помня себя, целовала ей колени, платье, орошала слезами ее руки и осыпала их горячими поцелуями.

— Когда мы едем? — сказала она наконец, когда после подавленных восклицаний и глубоких вздохов к ней вернулся дар слова.

— Едем, — прошептала королева, чувствуя, что жизнь покидает ее, и желая во что бы то ни стало спасти свою честь, прежде чем умереть.

Она встала и оперлась на Андре, горячие губы которой тянулись к ее холодной щеке.

Девушка стала готовиться к отъезду. А несчастная королева, обладательница жизни и чести тридцати миллионов подданных, подумала с горьким рыданием:

«Боже, Боже мой! Неужели не достаточно страданий для одного-единственного сердца?

И все же, — подумала она вслед за этим, — я должна благодарить тебя, Боже мой, ибо ты спасаешь моих детей от позора и даешь мне право умереть под моей королевской мантией!»

XXVII

ГЛАВА, ГДЕ ОБЪЯСНЯЕТСЯ, ПОЧЕМУ БАРОН СТАЛ ТОЛСТЕТЬ

Пока королева решала судьбу мадемуазель де Таверне в Сен-Дени, Филипп, чье сердце разрывалось от всего, что он слышал и узнал, торопливо готовился к отъезду.

Военному, привыкшему скитаться по свету, не нужно много времени, чтобы уложить вещи и накинуть дорожный плащ. У Филиппа были более важные, чем у кого-либо, основания как можно скорее уехать подальше из Версаля: он не хотел быть свидетелем предстоящего неизбежного позора королевы, предмета его единственной любви.

И потому он с большей, чем обыкновенно, поспешностью велел седлать лошадей, заряжал оружие и складывал в чемодан все, к чему он больше всего привык в житейском обиходе; покончив со всем этим, он велел передать г-ну де Таверне, что желает с ним переговорить.

Маленький старичок возвращался из Версаля, бодро ступая своими ножками с жиденькими икрами; эти ножки поддерживали его кругленькое брюшко. За последние три-четыре месяца барон стал толстеть, и это вызывало в нем гордость, которая станет вполне понятной, если принять во внимание, что высшая ступень тучности была у него знаком полнейшего душевного довольства.

Что же касается полнейшего довольства г-на де Таверне, то в этих словах заключалось много значений.

Итак, барон вернулся со своей прогулки во дворец в самом радостном настроении. Он сумел вечером принять должное участие в скандале, разыгравшемся днем. Он улыбался г-ну де Бретейлю, как противник г-на де Рогана; господам Субизу и Гемене — как противник г-на де Бретейля; графу Прованскому — как противник королевы; графу д’Артуа — как противник графа Прованского; ста лицам — как противник ста других, но никому — как сторонник кого-нибудь. У него были большие запасы злобы и маленьких подлостей. Наполнив свою корзину, он возвращался совершенно счастливым.

Когда лакей доложил ему, что сын желает говорить с ним, он, вместо того чтобы ждать визита Филиппа, лично пересек лестничную площадку, направляясь к отъезжающему, и без доклада вошел в комнату, где царил беспорядок, предшествующий отъезду.

Филипп не ожидал особенной вспышки чувствительности со стороны отца, когда тот узнает о его решении, но не ждал и особенного равнодушия. Действительно, Андре уже покинула отцовский дом, значит, стало одним человеком меньше из тех, кого он мог мучить. Старый барон, вероятно, ощущал некоторую пустоту, но когда эта пустота, после отъезда последней его жертвы станет полной, то он, как ребенок, у которого отняли собачку или птичку, весьма возможно, начнет хныкать, хотя бы из одного эгоизма. Но каково было удивление Филиппа, когда он услышал веселый смех и восклицание барона:

— Ах, Боже мой! Он уезжает, он уезжает!..

Филипп с изумлением посмотрел на отца.

— Я был в этом уверен, — продолжал барон, — я мог биться об заклад. Славно сыграно, Филипп, славно сыграно!

— Что такое, сударь, — спросил молодой человек. — Скажите, прошу вас, что славно сыграно?

Старик в ответ стал что-то напевать, подпрыгивая на одной ноге и поддерживая растущее брюшко обеими руками.

В то же время он глазами усиленно делал знаки Филиппу, чтобы тот отпустил камердинера.

Поняв это, Филипп повиновался. Барон выпроводил Шампаня и сразу запер за ним дверь. Вернувшись к сыну, он тихо сказал ему:

— Превосходно! Превосходно!

— Вы расточаете похвалы по моему адресу, сударь, — холодно сказал Филипп, — но я не знаю, чем их заслужил…

— Ах-ах-ах! — вихляясь, произнес старик.

— …если только вся эта веселость, сударь, не вызвана моим отъездом, избавляющим вас от меня.

— Ох-ох-ох! — сказал барон, смеясь. — Ну-ну, не стесняйся же при мне, право, не стоит… Ты знаешь ведь, что тебе меня не провести… Ах-ах-ах!

Филипп скрестил руки, спрашивая себя, не начал ли старик сходить с ума.

— Не провести? Но чем же? — сказал он.

— Своим отъездом, конечно! Не воображаешь ли ты, что я ему верю, этому отъезду?

— Вы не верите?

— Шампаня здесь нет, повторяю тебе. Нечего скрываться; к тому же я соглашаюсь, что такое решение было единственно возможным; ты решился, это хорошо.

— Сударь, вы меня так удивляете!..

— Да, довольно удивительно, что я угадал это. Но что поделаешь, Филипп; нет человека любопытнее меня, а когда меня охватывает любопытство, я начинаю доискиваться. Нет человека счастливее меня, когда нужно что-нибудь выискать; вот я и обнаружил, что ты якобы собираешься уезжать, за что прими мои поздравления.

— Якобы? — воскликнул заинтриговано Филипп.

Старик подошел ближе, ткнул в грудь Филиппа своими костлявыми, как у скелета, пальцами и продолжал, становясь все откровеннее:

— Честное слово, я уверен, что без этой уловки все было бы открыто. Ты вовремя спохватился. Завтра было бы уже поздно. Уезжай скорее, дитя мое, уезжай скорее.

— Сударь, — сказал Филипп ледяным тоном, — уверяю вас, что я не понимаю ни единого слова из того, что имел честь слышать от вас.

— Где ты спрячешь лошадей? — продолжал старик, не давая прямого ответа. — У тебя есть одна кобыла, которую легко признать… Берегись, чтобы ее не увидели здесь, когда тебя будут считать находящимся в… Кстати, куда именно ты направишься… для виду?

— Я еду в Таверне-Мезон-Руж.

— Хорошо… очень хорошо… ты делаешь вид, что едешь в Мезон-Руж… Никто не будет проверять этого… Однако будь осторожен: на вас обоих устремлено много глаз.

— На нас обоих?.. На кого же?

— Она, видишь ли, очень пылкого характера, — продолжал старик, — и своими бурными вспышками способна все погубить. Берегись, будь благоразумнее ее…

— Послушайте, — воскликнул Филипп с глухой яростью, — я действительно прихожу к заключению, сударь, что вы потешаетесь на мой счет, и это, клянусь вам, вовсе не говорит о вашей доброте! К тому же это нехорошо, потому что вы, видя мое сильное огорчение и раздражение, вынуждаете меня нарушить долг почтения по отношению к вам.

— Почтения? Ну, от него я тебя освобождаю… Ты достаточно взрослый малый, чтобы устраивать наши дела, и справляешься с этим так успешно, что сам внушаешь мне почтение. Ты Жеронт, а я Шалый. Послушай, оставь мне адрес, по которому я мог бы известить тебя, если случится что-нибудь неотложное.

— Таверне, сударь, — сказал Филипп, полагая, что к старику наконец вернулся здравый смысл.

— Ты шутишь! Таверне в восьмидесяти льё отсюда! Ты воображаешь, что если мне надо будет дать тебе важный, спешный совет, то я стану наугад гнать курьеров по дороге в Таверне? Полно! Я ведь не прошу тебя дать мне адрес твоего домика в парке, потому что кто-нибудь мог бы проследить за моими посланцами или узнать мою ливрею, но выбери другой какой-нибудь адрес на расстоянии четверти часа пути… Есть же у тебя фантазия, какого черта! Тот человек, который ради своей любви делает то, что ты сейчас сделал, должен всегда уметь найтись, черт возьми!

— Домик в парке! Любовь, фантазия! Сударь, мы играем в загадки, причем отгадок вы мне не говорите.

— Я не знаю чудовища более явного и более скрытного, чем ты! — с досадой воскликнул отец. — Мне никогда не приходилось также встречать более обидную скрытность! Право, можно подумать, что ты боишься, как бы я не выдал тебя. Это было бы странно!

— Сударь! — вне себя воскликнул Филипп.

— Хорошо, хорошо, держи свои тайны при себе; храни тайну о нанятом тобою домике прежнего начальника волчьей охоты.

— Я нанял домик начальника волчьей охоты? Я?

— Храни про себя тайну твоих ночных прогулок с двумя очаровательными приятельницами.

— Я!.. Мои прогулки! — прошептал, бледнея, Филипп.

— Храни тайну поцелуев, которым, как меду, дали жизнь цветы и прохладная роса.

— Сударь! — почти закричал Филипп, пьянея от безумной ревности. — Сударь, замолчите ли вы?

— Хорошо, хорошо, повторяю тебе: все, что ты делал, было мне известно, а говорил я тебе об этом? Мог ли ты заподозрить, что я все это знал? Твоя близость с королевой, милостиво встретившей твои ухаживания, твои прогулки в купальню Аполлона, Боже мой! Да ведь это жизнь и счастье для всех нас! Так не бойся же меня, Филипп… Доверься же мне.

— Сударь, вы внушаете мне отвращение! — воскликнул Филипп, закрывая лицо руками.

И действительно, несчастный Филипп чувствовал отвращение к человеку, который обнажал его раны и, не довольствуясь этим, растягивал края этих ран, бередил их с какою-то яростью. Он в самом деле испытывал отвращение к человеку, который приписывал ему счастье другого и, думая, что льстит ему, жестоко терзал его счастьем соперника.

Все, что отец узнал, все, что угадал, все, что недоброжелатели приписывали г-ну де Рогану, а более сведущие лица связывали с Шарни, — все это барон относил к своему сыну. По его мнению, человек, любимый королевою, был Филипп, которого она мало-помалу, незаметно вела к высокому положению фаворита. Вот причина полного душевного довольства, от которого за последние месяцы стало отрастать брюшко г-на де Таверне.

Филипп, натолкнувшись на эту новую трясину гнусности, содрогнулся при мысли, что его толкает туда тот самый человек, который должен был бы действовать с ним заодно ради их общей чести. Удар этот был так жесток, что Филипп в первую минуту был совершенно ошеломлен и не мог выговорить ни слова, пока барон продолжал болтать с еще большим оживлением.

— Знаешь, — продолжал он, — ты все сделал мастерски, ты направил всех по ложному следу… Сегодня вечером пятьдесят взглядов сказали мне: «Это Роган!» Сто взглядов говорили: «Это Шарни!», а двести: «Это Роган и Шарни!» Ни один, слышишь ли, ни один не сказал: «Это Таверне!» Повторяю тебе, ты все сделал мастерски, и мои поздравления — самое меньшее, что тут можно сказать. Впрочем, милый мой, это делает честь и тебе и ей. Ей — потому что она выбрала тебя; тебе — потому что ты умеешь держать ее в своей власти.

Филипп, взбешенный этою последнею стрелой, устремил на безжалостного старика молниеподобный взгляд, служивший предвестником бури; но раздавшийся во дворе стук кареты и вслед за тем какой-то непонятный шум и беготня отвлекли его внимание.

До него донесся голос Шампаня:

— Мадемуазель! Это мадемуазель!

И несколько голосов повторяли наперебой:

— Мадемуазель!..

— Как мадемуазель? — сказал барон. — Какая еще мадемуазель?

— Это моя сестра! — прошептал изумленный Филипп, узнав Андре, которая выходила из кареты, освещенная факелом швейцара.

— Ваша сестра!.. — повторил старик. — Андре? Может ли это быть?

Вошедший в это время Шампань подтвердил слова Филиппа.

— Сударь, — обратился он к нему, — мадемуазель, ваша сестра, прошла в будуар, смежный с большой гостиной; она желает поговорить с вами.

— Пойдемте к ней! — воскликнул барон.

— Она имеет дело ко мне, — сказал Филипп с поклоном, — и если позволите, я пойду первым.

В эту минуту вторая карета с шумом въехала во двор.

— Кого там еще черт принес? — пробормотал барон. — Сегодня вечер неожиданностей.

— Господин граф Оливье де Шарни! — крикнул швейцар лакеям.

— Проведите господина графа в гостиную, — приказал Филипп Шампаню, — господин барон его примет… Я иду в будуар говорить с сестрой.

Оба медленно стали спускаться по лестнице.

«Что привело сюда графа?» — спрашивал себя Филипп.

«Что привело сюда Андре?» — думал барон.

XXVIII

ОТЕЦ И НЕВЕСТА

Гостиная находилась в главном корпусе дома, в нижнем этаже. Налево от нее был будуар, откуда по лестнице можно было пройти на половину Андре.

Направо была другая маленькая гостиная, через которую был вход в большую.

Филипп быстро прошел в будуар, где ждала его сестра. Еще в передней он ускорил шаги, чтобы скорее обнять любимую сестру.

Как только он открыл двустворчатую дверь будуара, Андре обвила его шею руками и расцеловала его с такой радостью, которая уже давно стала незнакома ее печальному, влюбленному и несчастному брату.

— Милосердное Небо! Что с тобой случилось? — спросил молодой человек у Андре.

— Счастье! Большое счастье, брат мой!

— И ты вернулась, чтобы объявить мне об этом?

— Я вернулась навсегда! — воскликнула Андре в таком порыве восторга, что ее восклицание прозвучало каким-то торжествующим возгласом.

— Тише, сестренка, тише, — сказал Филипп, — стены этого дома уже давно отвыкли от проявлений радости, и притом рядом в гостиной есть или сейчас будет одно лицо, которое может тебя услышать.

— Одно лицо? — проговорила Андре. — Кто же это?

— Прислушайся, — сказал Филипп.

— Господин граф де Шарни! — доложил лакей, вводя Оливье из маленькой гостиной в большую.

— Он! Он! — воскликнула Андре, с новой силой целуя брата. — О, иди к нему; я хорошо знаю, что привело его сюда!

— Ты это знаешь?

— И настолько хорошо, что не могу не заметить, кое-какой беспорядок в моем туалете, а так как я предвижу минуту, когда и мне надо будет войти в эту гостиную, чтобы собственными ушами выслушать то, что желает сказать господин де Шарни…

— Ты говоришь это серьезно, милая моя Андре?

— Слушай, слушай, Филипп, и позволь мне подняться к себе. Королева несколько поспешно увезла меня, и я пойду переменить это монастырское платье на… наряд невесты.

Шепнув это последнее слово на ухо брату, Андре весело поцеловала его и легкой, радостной походкой исчезла на лестнице, которая вела в ее комнаты.

Филипп остался один и, приложив ухо к двери, отделявшей будуар от гостиной, стал прислушиваться.

Граф де Шарни был в гостиной. Он медленно расхаживал по паркету и, казалось, скорее раздумывал о чем-то, чем ждал хозяина.

Но вот вошел г-н де Таверне-отец и приветствовал графа с изысканной, хотя несколько натянутой, любезностью.

— Чему обязан честью этого неожиданного посещения, господин граф? — спросил он. — Во всяком случае, прошу вас верить, что оно преисполняет меня радостью.

— Я приехал, сударь, как вы видите, с официальным визитом и прошу вас извинить меня, что я не привез с собою своего дядю, господина бальи де Сюфрена, как должен был бы сделать.

— Помилуйте, — пробормотал барон, — я вполне извиняю вас, любезный господин де Шарни.

— Я сознаю, что его присутствие было бы необходимо при той просьбе, с которой я собираюсь обратиться к вам.

— Просьбе? — переспросил барон.

— Я имею честь, — продолжал Шарни сдавленным от волнения голосом, — просить у вас руки мадемуазель Андре де Таверне, вашей дочери.

Барон подскочил в своем кресле. Он широко открыл загоревшиеся глаза, которые, казалось, готовы были пожирать каждое слово, произнесенное господином де Шарни.

— Моей дочери!.. — пробормотал он, — вы просите у меня руки Андре?

— Да, господин барон, если только мадемуазель де Таверне не чувствует отвращения к этому союзу.

«Вот как! — подумал старик, — неужели благоволение к Филиппу стало уже настолько явно, что один из его соперников хочет им воспользоваться, женившись на его сестре? Ей-Богу, это тоже недурно сыграно, господин де Шарни».

— Ваше предложение, — отвечал он громко, с улыбкой, — делает такую честь всей нашей семье, господин граф, что я с радостью соглашусь на него, насколько это в моей власти, и так как я непременно хочу, чтобы вы могли увезти отсюда полное согласие, то сейчас же прикажу пригласить сюда мою дочь.

— Сударь, — холодно прервал его граф, — мне кажется, что это будет излишне. Королеве угодно было справиться у мадемуазель де Таверне на этот счет, и ответ вашей дочери был благоприятен для меня.

— А, — проговорил барон со все возрастающим изумлением, — так королева…

— Соблаговолила сама отправиться в Сен-Дени, да, господин барон.

— В таком случае мне остается только сказать вам, господин граф, каково приданое мадемуазель де Таверне. У меня наверху хранятся документы о состоянии ее матери. Вы женитесь не на богатой девушке, господин граф, и прежде чем кончать дело…

— Это лишнее, господин барон, — сухо проговорил Шарни. — Моего состояния хватит на двоих, а мадемуазель де Таверне не такая девушка, чтобы можно было торговаться о ее приданом. Но тот вопрос, который вы намеревались обсуждать со мной, господин барон, я со своей стороны, считаю необходимым выяснить, дав вам отчет о состоянии моих дел.

Не успел он договорить, как дверь будуара отворилась и появился Филипп, бледный и встревоженный, держа одну руку на груди и судорожно стиснув другую.

Шарни церемонно раскланялся с ним и получил в ответ такой же поклон.

— Сударь, — сказал Филипп, — отец мой был прав, предлагая вам переговорить о семейных делах; мы оба должны дать вам некоторые объяснения. Пока господин барон поднимется к себе наверх за бумагами, о которых он упомянул, я буду иметь честь более подробно обсудить с вами этот вопрос.

Неодолимо властным взглядом Филипп приказал барону выйти, и тот неохотно покинул гостиную, предвидя какую-то помеху.

Филипп проводил барона до выходной двери из маленькой гостиной, чтобы убедиться, что в этой комнате никого не будет. Затем он так же взглянул в будуар и только тогда, уверенный, что никто, кроме собеседника, не услышит его, сказал графу, скрестив руки на груди:

— Господин де Шарни, как могло случиться, что вы осмелились сделать предложение моей сестре?

Оливье отступил и покраснел.

— Не для того ли, — продолжал Филипп, — чтобы лучше скрыть свои любовные отношения с той женщиной, которую вы преследуете, с той женщиной, которая вас любит? Не для того ли, чтобы, видя вас женатым, никто не мог говорить, что у вас есть любовница?

— Право сударь, вы… — с замешательством начал Шарни, изменившись в лице.

— Не для того ли, — продолжал Филипп, — чтобы, став мужем женщины, которая во всякое время будет иметь доступ к вашей любовнице, иметь большую возможность видеть обожаемую любовницу?

— Сударь, вы переступаете все границы!

— А быть может, для того, — продолжал Филипп, подходя к Шарни, — и скорее всего это именно так, чтобы я, сделавшись вашим шурином, не выдал то, что я знаю о ваших недавних любовных похождениях?

— То, что вы знаете! — воскликнул в ужасе Шарни. — О, берегитесь, берегитесь!

— Да, — продолжал все с бо́льшим жаром Филипп, — про нанятый вами домик начальника волчьей охоты; про ваши таинственные прогулки в версальском парке… ночью… про пожимание рук, про вздохи и особенно про обмен нежными взглядами у маленькой калитки парка…

— Сударь, во имя Неба! Сударь, вы ничего не знаете… Скажите, что вы ничего не знаете!

— Я ничего не знаю?! — воскликнул Филипп с беспощадной иронией. — Как же мне не знать, если я был за кустами у калитки за купальней Аполлона, когда вы вышли из этой калитки под руку с королевой!

Шарни сделал два шага, как пораженный насмерть человек, ищущий какой-нибудь опоры.

Филипп смотрел на него в суровом молчании. Он предоставлял ему страдать, предоставлял искупать этим кратковременным мучением те часы неописуемого блаженства, которыми его попрекнул.

Шарни сумел оправиться от своей слабости.

— Что же, сударь, даже после того, что вы мне рассказали, — проговорил он, — я прошу у вас, именно у вас руки мадемуазель де Таверне. Если бы это было с моей стороны только низким расчетом, как вы только что предположили, если бы я собирался жениться только в своих интересах, я был бы таким негодяем, что боялся бы человека, владеющего тайной королевы и моей. Но королева должна быть спасена, сударь, это необходимо.

— А разве королеве грозит гибель, — сказал Филипп, — оттого, что господин де Таверне видел, как она пожимала руку господину де Шарни и поднимала к небу глаза, увлажненные слезами счастья? Разве ей грозит гибель оттого, что я знаю о ее любви к вам? О, это недостаточная причина, чтобы принести в жертву мою сестру, сударь, и я не допущу этого.

— Сударь, — ответил Оливье, — знаете ли вы, почему королева погибла, если этот брак не состоится? Сегодня утром, в то время, как арестовали господина де Рогана, король застал меня на коленях перед королевой.

— Боже мой!..

— И королева на ревнивые расспросы короля отвечала, что я опустился перед ней на колени, чтобы просить у нее руки вашей сестры. Вот почему, сударь, если я не женюсь на вашей сестре, королева погибла. Понимаете вы теперь?

Двойной звук заставил Оливье оборвать свою речь: крик и тяжелый вздох.

Оливье поспешил туда, откуда послышался вздох: он увидел в будуаре Андре, одетую в белое платье, как невеста. Она все слышала и упала в обморок.

Филипп побежал на крик, раздавшийся в маленькой гостиной. Он увидел тело барона де Таверне, которого как гром поразило известие о любви королевы к Шарни, означавшее крушение всех его надежд.

Сраженный апоплексическим ударом, он испустил последний вздох.

Предсказание Калиостро исполнилось.

Филипп понял все, понял, насколько постыдна была эта смерть; он молча оставил труп и вернулся в гостиную к Шарни, который, весь дрожа, не смея к ней прикоснуться, смотрел на лежавшую перед ним прекрасную холодную и бездыханную девушку. Через две открытые двери можно было видеть два тела, лежавшие друг против друга на тех местах, где их сразило сделанное ими открытие.

Филипп, у которого в глазах стояли слезы и все кипело внутри, нашел тем не менее в себе мужество обратиться к господину де Шарни:

— Господин барон де Таверне только что скончался. После него я глава семьи. Если мадемуазель де Таверне останется в живых, я отдаю вам ее руку.

Шарни взглянул на тело барона с отвращением и на тело Андре с отчаянием. Филипп рвал на себе волосы, обращая к Небу возглас, способный тронуть сердце самого Господа на его предвечном престоле.

— Граф де Шарни, — сказал он, когда буря в душе его немного улеглась, — я принимаю обязательство от имени моей сестры, которая меня не слышит; она принесет свое счастье в жертву королеве, а я, быть может, когда-нибудь буду иметь счастье отдать ее величеству свою жизнь. Прощайте, господин де Шарни, прощайте, зять мой.

И, поклонившись г-ну де Шарни, который не знал, как ему уйти, не проходя мимо одной из жертв, Филипп поднял Андре, стал согревать ее тело в своих объятиях и таким образом открыл проход графу, который поспешно вышел через будуар.

XXIX

СНАЧАЛА ДРАКОН, ПОТОМ ЕХИДНА

Пора нам вернуться к тем действующим лицам нашего рассказа, которых мы на время оставили, подчиняясь развивающейся интриге и соблюдая историческую верность фактов.

Олива́ собиралась бежать при помощи Жанны, когда Босир, извещенный анонимным письмом, Босир, жаждавший снова завладеть Николь, оказался прямо в ее объятиях и похитил ее у Калиостро, в то время как г-н Рето де Вилет напрасно ждал ее в конце улицы Золотого Короля.

Госпожа де Ламотт, убедившись, что ее провели, поставила на ноги всех своих доверенных людей, чтобы разыскать счастливых любовников, в поимке которых так сильно был заинтересован г-н де Крон.

Она, понятно, предпочитала сама охранять свою тайну, а не предоставлять другим ключ к ней; для успешного исхода подготавливаемого ею дела было необходимо, чтобы Николь оставалась недосягаемой.

Невозможно описать тревогу, которую она испытала, когда все посланные один за другим возвращались с известием о бесплодности розысков.

И в это время в своем тайном убежище она получала приказание за приказанием явиться к королеве и дать отчет о своем поведении в деле с ожерельем.

Под густой вуалью она ночью отправилась в Бар-сюр-Об, где у нее был маленький домик; приехав туда окольными путями и никем не узнанная, она могла не спеша обдумать свое положение в его настоящем свете.

Она, таким образом, выигрывала два-три дня, которые могла провести наедине с собой; она дала себе время, а вместе с ним силу, чтобы поддержать внутренними укреплениями здание своей клеветы.

Два дня одиночества были для этой непостижимой души днями борьбы, в исходе которой были укрощены тело и дух; теперь совесть — это опасное для виновных оружие — послушно умолкла; теперь кровь должна была привыкнуть проходить через сердце, не бросаясь в лицо и не выдавая тем стыд или растерянность.

Королева и король, отдавшие приказ отыскать Жанну, узнали о том, что она находится в Бар-сюр-Об, только тогда, когда она уже приготовилась к войне. Они послали за ней нарочного, который должен был привезти ее. В это время она узнала об аресте кардинала.

Другая на ее месте была бы сражена такой решительной атакой, но Жанне нечего было жалеть. Что значила свобода на тех весах, где ежедневно взвешиваются жизнь или смерть?

Узнав о заключении кардинала в тюрьму и об огласке, приданной делу Марией Антуанеттой, она хладнокровно принялась рассуждать:

«Королева сожгла свои корабли; обратной дороги для нее нет. Отказавшись войти в соглашение с кардиналом и заплатить ювелирам, она ставит на карту все. Это доказывает, что она не принимает меня в расчет и не подозревает, какими силами я располагаю».

Вот какие доспехи отковала себе Жанна в то время, как перед ней неожиданно предстал какой-то человек — не то полицейский, не то гонец — и объявил, что ему поручено доставить ее ко двору.

Гонец, имея такой приказ, собирался препроводить ее прямо к королю, но Жанна со знакомой нам ловкостью, сказала:

— Сударь, вы любите королеву, не правда ли?

— Можете ли вы в этом сомневаться, госпожа графиня?

— В таком случае, заклинаю вас вашей любовью и почтением к ней вести меня сначала к королеве.

Офицер хотел было представить ей свои возражения.

— Вы, наверное, лучше меня знаете, в чем дело, — перебила его графиня. — Поэтому вы поймите, что мне необходимо тайно поговорить с королевой.

Гонец, весь пропитанный духом клеветы, которым был насыщен последние месяцы воздух Версаля, подумал, что действительно окажет услугу королеве, если проведет к ней г-жу де Ламотт раньше, чем покажет ее королю.

Можно вообразить всю гордость и высокомерное торжество, которые выказала королева, когда оказалась в обществе этого демона: хотя она еще не узнала его вполне, но подозревала его пагубное влияние на ее дела.

Пусть читатель представит себе Марию Антуанетту, все еще неутешную вдову своей любви, погибшей от скандала; Марию Антуанетту, подавленную несправедливостью обвинения, которое она не могла опровергнуть; пусть читатель представит ее себе в ту минуту, когда она после стольких страданий собиралась наступить ногою на голову ужалившей ее змеи!

Глубокое презрение, плохо сдерживаемый гнев, ненависть женщины к женщине, сознание неизмеримого превосходства своего положения — вот каково было оружие противниц. Королева начала с того, что позвала двух своих дам в качестве свидетельниц; ее соперница вошла с опущенными глазами, со стиснутыми губами, с медленным и торжественным поклоном. Сердце, полное тайных замыслов, ум, полный планов, отчаяние как последняя движущая сила — таковы были ресурсы второго противника. Заметив придворных дам, г-жа де Ламотт сказала себе:

«Прекрасно! Этих двух свидетельниц сейчас попросят удалиться».

— А, вот и вы наконец, сударыня! — воскликнула королева. — Наконец-то вас нашли!

Жанна второй раз поклонилась.

— Вы, значит, прячетесь? — нетерпеливо спросила королева.

— Прячусь! Нет, ваше величество, — ответила Жанна кротким и едва слышным голосом: казалось, одно уже вызванное в ней величием королевского сана волнение умеряло обычную звучность ее голоса. — Я не пряталась. Если б я хотела сделать это, меня бы не нашли.

— Но все же вы убежали? Назовем это как вам угодно!

— То есть я покинула Париж, да, ваше величество.

— Без моего разрешения?

— Я боялась, что ваше величество не дадите мне маленького отпуска, который мне нужен был, чтобы устроить свои дела в Бар-сюр-Об; я жила там уже шесть дней, когда получила приказание явиться к вашему величеству… К тому же надо сознаться, я не считала себя настолько необходимой вашему величеству, чтобы быть обязанной предупреждать о недельной отлучке.

— Вы совершенно правы; отчего же вы боялись получить отказ? О каком отпуске вы должны у меня спрашивать? Какой отпуск я могу вам дать? Разве вы занимаете здесь какую-нибудь должность?

В этих последних словах было слишком много презрения. Жанна была задета за живое, но затаилась, как раненная стрелою дикая кошка, и смиренно сказала:

— Ваше величество, я не занимаю никакой должности при дворе, это правда, но вы почтили меня таким драгоценным доверием, что я в моей благодарности за него видела для себя более прочные узы, чем видят другие в долге.

Жанна долго искала подходящего слова и, найдя слово «доверие», особенно подчеркнула его.

Королева отвечала с еще большим презрением, чем в начале разговора:

— Мы сейчас разберемся с этим доверием. Видели вы короля?

— Нет, ваше величество.

— Вы его увидите.

Жанна поклонилась.

— Это будет для меня великой честью, — сказала она.

Королева старалась тем временем несколько успокоиться, чтобы с преимуществом для себя начать допрос.

Жанна воспользовалась этим перерывом и промолвила:

— Боже мой! Как ваше величество суровы ко мне! Я вся дрожу!

— Это еще не все, — резко сказала королева. — Вы знаете, что господин де Роган в Бастилии?

— Мне сказали это, ваше величество.

— Вы догадываетесь, за что?

Жанна пристально посмотрела на королеву и, повернувшись в сторону двух дам, присутствие которых, казалось, смущало ее, ответила:

— Я этого не знаю, ваше величество.

— Но знаете, что вы говорили мне об одном ожерелье, не правда ли?

— О бриллиантовом ожерелье; да, ваше величество.

— И что предложили мне от имени кардинала условия, чтобы облегчить уплату за это ожерелье?

— Совершенно верно, ваше величество.

— Приняла я эти условия или отказалась от них?

— Ваше величество отказались.

— А, — произнесла королева с довольным видом, к которому примешивалось некоторое удивление.

— Ваше величество даже дали двести тысяч ливров в счет уплаты, — добавила Жанна.

— Так… а что было потом?

— Потом ваше величество не смогли уплатить, потому что господин де Калонн отказал вам в деньгах, и отослали футляр с ожерельем ювелирам Бемеру и Боссанжу.

— Через кого я отослала его?

— Через меня.

— А что вы с ним сделали?

— Я, — медленно проговорила Жанна, чувствуя все значение произносимых ею слов, — я отдала бриллианты господину кардиналу.

— Господину кардиналу! — воскликнула королева. — Зачем же вы это сделали, вместо того чтобы отдать их ювелирам?

— Потому, ваше величество, что господин де Роган интересовался этим делом, занимавшим вас, и я бы оскорбила его, не доставив ему случая уладить все самому.

— Но как же вы получили расписку от ювелиров?

— Господин де Роган вручил мне эту расписку.

— А то письмо, которое вы, говорят, якобы от моего имени передали ювелирам?

— Господин де Роган просил меня передать его.

— Следовательно, в этом деле на каждом шагу замешан господин де Роган! — воскликнула королева.

— Я не знаю, что ваше величество хотите сказать, — отвечала Жанна с рассеянным видом. — В чем замешан господин де Роган?

— Я говорю, что расписка ювелиров, переданная или посланная вам для меня, подложна!

— Подложна! — с чистосердечным удивлением произнесла Жанна. — О, ваше величество!

— Я говорю, что письмо, удостоверяющее получение ожерелья, будто бы подписанное мною, подложно.

— О! — воскликнула Жанна, разыгрывая еще большее удивление.

— Я говорю, наконец, — продолжала королева, — что нужно устроить вам очную ставку с господином де Роганом, чтобы разъяснить нам это дело.

— Очную ставку! — сказала Жанна. — Но, ваше величество, к чему эта очная ставка с господином кардиналом?

— Он сам просил об этом.

— Он?

— Он всюду вас искал.

— Но, ваше величество, этого не может быть!

— По его словам, он хочет доказать, что вы обманули его.

— О! Если так, ваше величество, то я сама прошу об очной ставке.

— Она состоится, сударыня, не беспокойтесь. Итак, вы уверяете, что вам неизвестно, где ожерелье?

— Как я могу это знать?

— Вы отрицаете, что помогали господину кардиналу в его интригах?..

— Ваше величество имеет полное право лишить меня милости, но не имеет никакого права оскорбить меня. Я происхожу из дома Валуа, ваше величество.

— Господин кардинал подтвердил перед королем одну клевету, для которой он надеется представить вполне прочные доказательства.

— Я не понимаю.

— Кардинал заявил, что писал мне.

Жанна взглянула королеве в глаза и ничего не ответила.

— Вы слышите меня? — спросила королева.

— Да, слышу, ваше величество.

— И что же вы можете ответить?

— Я отвечу, когда мне дадут очную ставку с господином кардиналом.

— А до тех пор, если вы знаете правду, помогите нам.

— Правда, ваше величество, заключается в том, что вы нападаете на меня без основания и гневаетесь на меня без причины.

— Это не ответ.

— Тем не менее я не дам здесь иного, ваше величество.

И Жанна снова взглянула на дам.

Королева поняла, но не уступила. Любопытство не одержало верх над уважением к себе. В недомолвках Жанны, в ее смиренном и вместе с тем дерзком поведении сквозила уверенность, свойственная тому, кто обладает тайной. Быть может, королева могла бы лаской выведать эту тайну.

Но она отвергла это средство, как недостойное ее.

— Господин де Роган посажен в Бастилию за то, что хотел сказать слишком много, — сказала Мария Антуанетта. — Берегитесь, сударыня, как бы вам не подвергнуться той же участи за то, что вы слишком упорно молчите.

Жанна вонзила себе ногти в ладони, но улыбнулась.

— Что значит преследование для чистой совести? — сказала она. — Разве Бастилия убедит меня, что я виновна в преступлении, которого я не совершала?

Королева бросила на нее гневный взгляд.

— Будете вы говорить? — спросила она.

— Я ничего не имею сказать никому, ваше величество, кроме как вам одной.

— Мне? А разве вы не со мною говорите?

— Не с вами одной.

— А, вот оно что! — воскликнула королева. — Вы желаете вести дело при закрытых дверях! Заставив меня вынести позор всеобщего подозрения, вы теперь сами боитесь позора — сознаться в своей вине публично.

Жанна выпрямилась.

— Не будем более говорить об этом, — сказала она. — То, что я делала, я делала ради вас.

— Какая дерзость!

— Я почтительно готова претерпеть оскорбление от моей королевы, — проговорила Жанна, не меняясь в лице.

— Вы будете сегодня ночевать в Бастилии, госпожа де Ламотт.

— Пусть так. Но перед сном я, по своей привычке, буду молить Бога, чтобы он сохранил честь и счастье вашего величества, — ответила обвиняемая.

Королева встала взбешенная и прошла в соседнюю комнату, с силою хлопнув дверью.

«Победив дракона, — сказала она себе, — я сумею раздавить ехидну!»

«Я вижу насквозь ее игру, — подумала про себя Жанна, — и, кажется, победа за мной».

XXX

КАК СЛУЧИЛОСЬ, ЧТО ГОСПОДИН ДЕ БОСИР, РАССЧИТЫВАЯ ПООХОТИТЬСЯ НА ЗАЙЦА, САМ БЫЛ ЗАТРАВЛЕН АГЕНТАМИ ГОСПОДИНА ДЕ КРОНА

Госпожа де Ламотт по требованию королевы была взята под стражу, что доставило чрезвычайное удовольствие королю, который инстинктивно ненавидел эту женщину.

Между тем следствие по делу об ожерелье велось со всей горячностью, какую только можно ожидать от разорившихся торговцев, надеющихся поправить свои дела; от обвиняемых, которым не терпится оправдаться; от почтенных судей, которые держат в руках жизнь и честь королевы, да к тому же обладают самолюбием и пристрастностью.

Со всех уст во Франции сорвался крик, и по его оттенкам королева могла распознать и сосчитать своих приверженцев или врагов.

С той самой минуты, как г-н де Роган был арестован, он не переставал требовать очной ставки с г-жой де Ламотт. Его желание было удовлетворено. Принц жил в Бастилии как вельможа, в снятом им доме. Все, что бы он ни попросил, было к его услугам, кроме свободы.

Вначале дело казалось ничтожным, если учесть общественное положение обвиняемых. Поэтому всех удивило, что одному из Роганов могло быть предъявлено обвинение в краже; поэтому офицеры и комендант Бастилии выражали кардиналу почтение и сочувствие, которого заслуживало его несчастье. В их глазах это был не обвиняемый, а человек, впавший в немилость.

Все изменилось, когда распространился слух, что г-н де Роган пал жертвой придворных интриг. Тогда все стали выражать принцу уже не просто симпатию, а восторг.

А г-н де Роган, один из знатнейших людей королевства, не понимал, что всеобщая любовь к нему проистекала единственно из того, что его преследователи — люди еще более высокого рода, чем он. Господин де Роган, последняя жертва деспотизма, был на самом деле одним из первых революционеров во Франции.

Его разговор с г-жой де Ламотт ознаменовался примечательным эпизодом. Графине разрешалось говорить тихо всякий раз, когда дело касалось королевы, и ей удалось шепнуть кардиналу:

— Удалите всех, и я дам вам желаемые разъяснения.

Тогда г-н де Роган пожелал, чтобы их оставили наедине и он мог тихо расспросить графиню.

В этом ему отказали, но позволили переговорить с графиней его защитнику.

На вопрос относительно ожерелья она ответила, что не знает, куда оно девалось, но что его вполне могли бы отдать ей.

И когда сраженный смелостью этой женщины защитник стал ей возражать, она задала вопрос: разве услуга, оказанная ею королеве и кардиналу, не может быть оценена в миллион?

Защитник повторил эти слова кардиналу, который побледнел и опустил голову, поняв, что попал в сети этого адского птицелова.

Но если сам он и начинал подумывать о том, чтобы замять это дело, губившее королеву, то враги и друзья убеждали его не прекращать военных действий.

Ему напоминали, что затронута его честь, что речь идет о краже, что без решения парламента невиновность его не будет доказана.

Однако, чтобы доказать эту невиновность, надо было доказать связь между кардиналом и королевой, а следовательно, ее преступление.

Жанна на все эти соображения ответила, что никогда не станет обвинять ни королеву, ни кардинала; но если на нее будут продолжать сваливать ответственность за пропажу ожерелья, то она сделает то, чего хотела избежать, то есть докажет, что королеве и кардиналу выгодно обвинять ее во лжи.

Когда это требование было передано кардиналу, он выразил свое полное презрение к особе, собиравшейся его выдать. Он добавил, что до известной степени понимает поведение Жанны, но совершенно не может постичь поведение королевы.

Эти слова, сообщенные Марии Антуанетте с соответствующими комментариями, вызвали в ней сильнейшее раздражение и негодование. Она пожелала, чтобы все таинственное в этом процессе было подвергнуто специальному расследованию. Тогда-то стало ясно, сколь пагубны были ночные свидания, вовсю расписываемые клеветниками и распространителями слухов.

Вот когда над головой несчастной королевы нависла угроза. Жанна в присутствии приближенных королевы утверждала, что не понимает, о чем идет речь, а перед приверженцами кардинала была не так сдержанна и твердила одно:

— Пусть меня оставят в покое, или я заговорю.

Эти недомолвки, эта скромность делали ее какой-то героиней и так запутывали дело, что самые неустрашимые и опытные в разборе судебных документов лица трепетали, перелистывая дело, и ни один следователь не отваживался вести допрос графини.

Оказался ли кардинал более слабым, более откровенным? Открыл ли он одному из друзей то, что он называл своей любовной тайной? Это неизвестно, но маловероятно, так как принц был человеком необыкновенно благородным и преданным. Однако, хотя он хранил рыцарское молчание, слух о его разговоре с королевой распространился. Все, что говорил граф Прованский; все, что знали или видели Шарни и Филипп; все эти скрытые деяния, неуловимые ни для кого, кроме поклонника вроде брата короля или соперников в любви вроде Филиппа и Шарни, — вся таинственность этой чистой и оклеветанной любви рассеялась как легкий аромат и, смешавшись с атмосферой пошлости, потеряла свое первоначальное благоухание.

Нетрудно представить себе, что королева нашла горячих защитников, а г-н де Роган — усердных приверженцев.

Уже не задавали вопрос: «Украла ли королева бриллиантовое ожерелье?»

Такой вопрос сам по себе достаточно позорен; но этого уже было недостаточно. Теперь спрашивали:

«Не была ли королева вынуждена позволить украсть ожерелье кому-то, кто проник в тайну ее преступной любви?»

Вот как удалось г-же де Ламотт обойти возникшее затруднение. Вот каким образом королеве пришлось вступить на путь, имевший один исход — бесчестие. Но она не пала духом и решила бороться; король ее поддержал.

Министры также всеми силами поддерживали ее. Королева понимала, что г-н де Роган — порядочный человек, неспособный намеренно погубить женщину. Она вспомнила, с какой уверенностью он клялся, что был допущен на свидания в Версаль.

Она пришла к выводу, что кардинал не был ее личным врагом и для него, как и для нее, все дело сводилось к защите чести.

Отныне следователи все свое рвение обратили на то, чтобы выяснить роль графини в этом деле, а также на деятельные розыски пропавшего ожерелья.

Королева, соглашаясь на судебное следствие по обвинению в супружеской неверности, обрушила на Жанну грозное обвинение — кража, совершенная мошенническим образом.

Все говорило против графини: ее прошлое, ее прежняя нищета, ее странное возвышение; знать не принимала в свой круг эту выскочку, народ не желал ее считать своей, так как он инстинктивно ненавидит искателей приключений и не прощает им даже их удачи.

Жанна спохватилась, что избрала ложный путь: королева, не уклоняясь от обвинения и не отступая перед страхом огласки, тем самым побуждала кардинала последовать ее примеру, и эти две честные натуры в конце концов объединятся и откроют истину. Если же они и падут, то падение их будет так ужасно, что раздавит и уничтожит несчастную маленькую Валуа, принцессу, укравшую миллион, которого у нее даже не было в данное время под рукой, чтобы подкупить судей.

Вот каково было положение вещей, когда произошло одно событие, изменившее весь характер дела.

Господин де Босир и мадемуазель Олива́ жили счастливо и богато в укромном загородном доме; но однажды г-н де Босир, оставив свою подругу дома и отправившись поохотиться, попал нечаянно в общество двух агентов, которых г-н де Крон разослал по всей Франции, чтобы добиться наконец развязки всей этой интриги.

Влюбленная пара ничего не знала о том, что происходило в Париже; они думали только друг о друге. Олива́ толстела, как ласка в амбаре, а г-н де Босир, став счастливым, утратил беспокойное любопытство, отличающее вороватых птиц и хищных людей, — свойство, данное природой тем и другим для самосохранения.

Босир, как было сказано, в тот день пошел на охоту за зайцем. Он набрел на выводок куропаток, что заставило его перейти через дорогу. И вот таким образом, разыскивая не то, что ему следовало искать, он нашел то, чего не искал.

Агенты также искали Олива́, а нашли Босира. Таковы обычные неожиданности охоты.

Один из этих сыщиков был умный человек. Узнав Босира, он вместо того чтобы грубо арестовать его, что ничего не принесло бы им, составил со своим товарищем следующий план:

— Босир охотится; значит, он пользуется свободой и имеет средства; у него в кармане найдется, быть может, пять или шесть луидоров, но очень возможно, что дома у него есть их двести или триста. Дадим ему вернуться домой; проникнем туда вместе с ним и потребуем выкуп. Если мы представим Босира в Париж, это принесет нам не более ста ливров — обычной платы за поимку преступника, и то еще нас, пожалуй, станут бранить за то, что мы переполняем тюрьмы такими нестоящими личностями. Сделаем же из Босира доходную статью для нас самих.

Они стали охотиться на куропатку, как г-н Босир, и на зайца, как г-н Босир, то науськивая собак на зайца, то вспугивая в люцерне куропатку и ни на шаг на отходя от своей жертвы.

Босир, видя, что в его охоту вмешиваются посторонние, сначала весьма удивился, потом весьма разгневался. Он был очень ревнив в отношении своей дичи, как всякий порядочный мелкопоместный дворянин, и, кроме того, очень недоверчиво относился к новым знакомствам. Вместо того чтобы самому допросить своих случайных приспешников, он подошел прямо к замеченному им на лугу сторожу и поручил ему спросить у этих господ, почему они охотятся на этой земле.

Сторож ответил, что эти господа, на его взгляд, нездешние, и добавил, что с удовольствием прекратит их охоту. Он так и сделал. Но неизвестные ответили, что они здесь вместе со своим другом, вот этим самым господином.

При этом они указали на Босира. Сторож привел их к нему, несмотря на недовольство помещика-охотника этой очной ставкой.

— Господин де Ленвиль, — сказал он, — эти господа уверяют, что охотятся с вами.

— Со мной! — вскричал разгневанно Босир. — Ах, вот как!

— А, — тихо сказал ему один из агентов, — вас, значит, зовут и господином де Ленвилем, любезный мой Босир?

Босир вздрогнул; он так хорошо скрывал свое имя в этой местности!

Он испуганно взглянул на агента, потом на его товарища. Их черты ему показались смутно знакомыми, и, не желая осложнять положения, он отпустил сторожа, согласившись признать охотников за своих товарищей.

— Значит, вы их знаете? — спросил сторож.

— Да, теперь мы узнаем друг друга, — ответил один из агентов.

И Босир остался в обществе двух охотников, испытывая затруднение: он не знал, как говорить с ними, не выдавая себя.

— Пригласите нас к себе завтракать, Босир, — сказал более ловкий из агентов.

— К себе!.. Но… — воскликнул Босир.

— Вы ведь не будете настолько невежливы с нами, Босир.

Босир совершенно потерял голову и скорее дал вести себя, чем сам повел их.

Как только агенты увидели домик, они принялись расхваливать его изящный вид, красивое местоположение, деревья вокруг и открывающийся пейзаж, как и требовалось от людей со вкусом; да и действительно Босир нашел прелестное местечко, чтобы свить себе с милой гнездышко.

Это была лесистая долина, пересеченная речкой; дом стоял на восточном склоне. Небольшая вышка, нечто вроде колоколенки без колоколов, служила для Босира наблюдательным пунктом, откуда он следил за всей округой в те дни, когда был мрачно настроен, когда его розовые мечты бледнели и ему чудился альгвасил в каждом землепашце, склоненном над плугом.

Веселый домик был виден только с одной стороны, а с других его закрывали деревья и холмистая местность.

— Как хорошо вы тут спрятались! — с восхищением сказал ему один из агентов.

Босир вздрогнул от этой шутки; он первый вошел в дом, приветствуемый лаем дворовых собак.

Агенты со всею церемонностью последовали за ним.

XXXI

ГОЛУБКИ ПОСАЖЕНЫ В КЛЕТКУ

Босир неспроста вошел через дворовую калитку: у него была мысль обратить внимание Олива́ на произведенный им шум и таким образом предупредить ее. Ничего не зная про дело об ожерелье, Босир достаточно знал насчет бала в Опере и истории с чаном Месмера, чтобы опасаться показывать свою подругу незнакомым людям.

Он поступил благоразумно; молодая женщина, читавшая на софе в своей маленькой гостиной фривольный роман, услышав лай собак, посмотрела во двор, увидела, что Босир не один, и поэтому не вышла ему навстречу, как делала обычно.

К несчастью, голубки были в когтях у ястребов. Пришлось заказать завтрак, и недогадливый лакей — деревенская прислуга не так-то легко превращается в Фронтенов — два или три раза спросил, надо ли спросить приказаний хозяйки.

Это слово заставило сыщиков насторожить уши. Они принялись мило подшучивать над Босиром по поводу этой прятавшейся от них дамы, общество которой для отшельника составляло приправу ко всем благам, что доставляются уединением и деньгами.

Босир не мешал им подшучивать, но не показывал им Олива́.

Подали завтрак, которому оба агента оказали честь. За столом было немало выпито и провозглашено много тостов за здоровье отсутствующей дамы.

За десертом, когда в головах стало немного шуметь, господа из полиции решили, что было бы бесчеловечно продолжать долее пытку их хозяина. Они ловко навели разговор на то, как приятно бывает людям с добрым сердцем встретиться со старыми знакомыми.

Босир, откупоривая бутылку заморского ликера, спросил незнакомцев, где и при каких обстоятельствах он с ними встречался.

— Мы, — ответил один из них, — были друзьями одного из ваших компаньонов в маленьком дельце, которое вы обделали вместе с несколькими приятелями, — дельце по португальскому посольству.

Босир побледнел. Когда упоминают о делах такого рода, всегда кажется, что в складках галстука чувствуешь конец веревки.

— А, неужели? — сказал он, весь дрожа от смущения. — Вы явились просить у меня от имени вашего друга…

— Право, это хорошая мысль, — сказал альгвасил своему товарищу, — такое вступление много приличнее. Просить о возмещении денежной суммы от имени отсутствующего друга — это вполне нравственно.

— И к тому же сохраняет за нами все права на остальное, — с кисло-сладкой улыбкой, заставившей Босира вздрогнуть с головы до ног, добавил приятель поборника нравственности.

— Итак?.. — продолжал он.

— Итак, любезный господин Босир, нам было бы приятно, если б вы вручили одному из нас долю нашего друга. Что-то около десяти тысяч ливров, кажется.

— По меньшей мере, так как мы не говорим о процентах, — добавил его положительный товарищ.

— Господа, — возразил Босир, у которого перехватило дыхание от этой решительной просьбы, — ведь живя в деревне, не держат у себя десять тысяч ливров.

— Это вполне понятно, любезный господин Босир, и мы требуем только возможного. Сколько вы можете дать сейчас?

— У меня есть пятьдесят-шестьдесят луидоров, не более.

— Мы начнем с того, что возьмем их и поблагодарим вас за вашу любезность.

«А, — подумал Босир, очарованный их снисходительностью, — они весьма сговорчивы. Или, случайно, они меня так же боятся, как и я их? Посмотрим».

И он рассудил, что если господа эти будут очень громко кричать, то этим только признают себя его соучастниками и это будет для них плохой рекомендацией в глазах местных властей. Босир заключил, что они удовольствуются названным и будут хранить полное молчание.

В своей неосмотрительной доверчивости он зашел так далеко, что стал себя бранить, почему не предложил тридцати луидоров вместо шестидесяти, но зато дал себе обещание избавиться от них как можно скорее, выплатив им эту сумму.

Но он ошибся в расчете: его гости чувствовали себя у него прекрасно; они наслаждались тем благословенным внутренним довольством, которое способствует приятному пищеварению; в эту минуту они были добры, потому что злобствовать им было бы утомительно.

— Какой прекрасный друг этот Босир, — сказал Положительный своему приятелю. — Приятно получить от него шестьдесят луидоров!

— Я сейчас дам вам их, — воскликнул хозяин, со страхом замечая, что его гостями все больше овладевает вакхическая вольность.

— Это не к спеху, — сказали оба товарища.

— Напротив, напротив, у меня совесть будет покойна только тогда, когда я расплачусь. Если человек деликатен, то уж по-настоящему.

И он хотел оставить их, чтобы идти за деньгами.

Но у этих господ были привычки сыщиков — укоренившиеся привычки, от которых трудно избавиться, когда их приобретешь. Эти господа не умели расставаться со своей добычей, коль она попадала в их руки. Так хорошая охотничья собака расстается с раненой куропаткой только для того, чтобы отдать ее охотнику.

Хороший сыщик тот, кто, захватив добычу, не сводит с нее глаз, не выпускает из рук. Он слишком хорошо знает, как прихотлива бывает иногда судьба по отношению к охотникам и как далеко может оказаться добыча, если ее не держать крепко.

Поэтому оба они с удивительным единодушием, несмотря на то, что головы их были уже отуманенные, принялись кричать:

— Господин Босир! Любезный Босир!

И при этом держали его за полы одежды из зеленого сукна.

— Что такое? — спросил Босир.

— Сделайте милость, не оставляйте нас, — говорили они, любезно принуждая его снова сесть.

— Но как же вы хотите, чтобы я принес ваши деньги, если вы не даете мне подняться наверх?

— Мы будем сопровождать вас, — ответил Положительный с пугающей нежностью.

— Но они… в комнате моей жены, — возразил Босир.

Это слово, которому он придавал то же значение, что юрист — отказу в принятии жалобы, подействовало на сбиров, как искра, поднесенная к пороху.

Таившееся в них недовольство — сыщик всегда недоволен чем-нибудь — приняло форму, образ, получило причину.

— Кстати, — воскликнул первый агент, — отчего это вы прячете вашу жену?

— Да; разве мы недостаточно приличны? — подхватил второй.

— Если бы вы знали, что мы для вас делаем, вы вели бы себя поучтивее, — продолжал первый.

— И дали бы нам все, что мы у вас просим, — смело добавил второй.

— Но, господа, вы заговорили таким тоном…

— Мы хотим видеть твою жену, — ответил Положительный.

— А я объявляю вам, что вышвырну вас за дверь! — закричал Босир, понадеявшись на то, что они пьяны.

Они ответили ему хохотом, который должен был образумить Босира. Но он не обратил на него внимания и заупрямился.

— Теперь, — сказал он, — вы не получите даже обещанных мною денег и уберетесь отсюда.

Они хохотали еще громче, чем в первый раз.

Босир задрожал от гнева и сказал глухим голосом:

— Я понимаю вас… Вы учините скандал и донесете на меня, но если вы это сделаете, то выдадите и себя вместе со мною.

Они продолжали пересмеиваться: шутка им показалась презабавной. Это был их единственный ответ.

Босир вздумал испугать их смелым поступком и бросился к лестнице уже не как должник, идущий за луидорами, а с видом взбешенного человека, кидающегося за оружием. Сбиры вскочили из-за стола и, верные своим правилам, побежали за Босиром, который тут же оказался у них в руках.

Он закричал; отворилась дверь, и на пороге комнаты второго этажа показалась растерянная, перепуганная женщина.

При виде ее агенты выпустили Босира и также вскрикнули, но это был крик радости, торжества, дикарского восторга.

Они узнали ту, что так сильно походила на королеву Франции.

Босир, вообразивший в первую минуту, что появление женщины их обезоружило, скоро испытал жестокое разочарование.

Положительный подошел к Олива́ и сказал тоном довольно невежливым, если учитывать упомянутое сходство:

— Ха-ха! Я вас арестую!

— Арестуете ее? — закричал Босир. — Почему?

— Потому что господин де Крон отдал нам такой приказ, — заявил другой агент, — а мы состоим на службе у господина де Крона.

Если бы молния ударила в эту минуту между двумя влюбленными, они меньше бы испугались, чем услышав эти слова.

— Вот что значит, — сказал Положительный Босиру, — быть недостаточно любезным.

Этот агент был слаб в логике, и его товарищ заметил ему:

— Ты не прав, Легриньё, — сказал он, — ведь если б Босир был полюбезнее, он показал бы нам эту даму и мы все равно задержали бы ее.

Босир опустил пылавшую голову на руки. Он даже не думал о том, что его двое слуг — лакей и кухарка — внизу у лестницы подслушивали эту странную сцену, происходившую на ступенях.

Ему пришла мысль, которая ему понравилась и ободрила его.

— Вы пришли затем, чтобы задержать меня? — спросил он у агентов.

— Нет, это вышло случайно, — наивно отвечали они.

— Все равно вы могли меня арестовать, а за шестьдесят луидоров согласны были оставить меня на свободе.

— О нет, мы намеревались спросить еще шестьдесят.

— И слову своему не изменим, — добавил другой, — за сто двадцать луидоров мы оставим вас на свободе.

— А… эту даму? — дрожа спросил Босир.

— О, это другое дело! — ответил Положительный.

— Она стоит двести луидоров, не правда ли? — поспешил сказать Босир.

Агенты снова рассмеялись зловещим смехом, который на этот раз Босир, увы, понял.

— Триста, — сказал он, — четыреста… тысячу луидоров! Но вы оставите ее на свободе.

Глаза Босира горели огнем.

— Вы ничего не отвечаете, — сказал он, — вы знаете, что у меня есть деньги, и хотите заставить меня платить. Это справедливо. Я дам две тысячи луидоров, сорок восемь тысяч ливров, целое состояние для вас обоих, но оставьте ее на свободе.

— Значит, ты очень любишь эту женщину? — спросил Положительный.

Теперь настала очередь Босира смеяться, и его иронический смех был так страшен, он так наглядно передавал безудержную любовь, пожиравшую это иссушенное сердце, что оба сбира испугались и решили принять меры предосторожности во избежание взрыва отчаяния, которое можно было прочесть в потерянном взгляде Босира.

Каждый из них выхватил по два пистолета и приставил их к груди Босира.

— И за сто тысяч экю, — сказал один из них, — мы бы не отдали тебе эту женщину… Господин де Роган заплатит нам за нее пятьсот тысяч ливров, а королева — миллион.

Босир поднял глаза к небу с выражением, которое смягчило бы любого жестокого зверя, кроме альгвасила.

— Идемте, — сказал Положительный, — у вас тут, наверное, есть какая-нибудь одноколка, что-либо с колесами; велите заложить эту карету для дамы, вы ей стольким обязаны.

— И так как мы добрые малые, — добавил другой, — то не будем злоупотреблять своей властью. Мы увезем также и вас для виду; по дороге мы отведем глаза в другую сторону, вы соскочите с одноколки, а мы заметим это только тогда, когда вы опередите нас на тысячу шагов. Разве это не добрый поступок, а?

Босир твердо ответил:

— Куда едет она, поеду и я. В этой жизни я никогда не расстанусь с ней.

— И в другой также! — добавила Олива́, леденея от страха.

— Ну тем лучше, — прервал Положительный, — чем больше арестованных привозят к г-ну де Крону, тем он довольнее.

Через четверть часа одноколка Босира отъезжала от дома, увозя двух пойманных влюбленных с их стражами.

XXXII

БИБЛИОТЕКА КОРОЛЕВЫ

Можно представить, какое впечатление произвела поимка этой парочки на г-на де Крона.

Агенты, вероятно, не получили миллиона, на который надеялись, но есть основания думать, что они остались довольны.

Что же касается начальника полиции, то, потерев руки в знак удовольствия, он отправился в Версаль в карете, за которой следовала другая, наглухо закрытая и запертая висячим замком.

Это было на следующий день после того, как Положительный и его друг передали Николь в руки начальника полиции.

Господин де Крон велел обеим каретам въехать в Трианон, вышел из своей и оставил другую под присмотром своего старшего помощника. Он пошел к королеве, у которой заранее испросил аудиенцию.

Королева, которая за последний месяц не пропускала без внимания ничего из того, что ей сообщала полиция, немедленно исполнила просьбу министра; она с утра прибыла с небольшой свитой в свой любимый дом, на случай если бы потребовалось сохранение тайны.

Как только г-н де Крон был введен к ней, по его сияющему лицу она догадалась, что у него есть добрые вести.

Бедная женщина! Она давно уже видела вокруг себя одни мрачные лица, на которых нельзя было ничего прочесть.

В первый раз после тридцати ужасных дней радостно забилось ее сердце, вынесшее столько смертельных волнений.

— Ваше величество, — сказал начальник полиции, поцеловав ее руку, — имеется ли в Трианоне такая комната, что вы могли бы видеть происходящее в ней, не будучи видимы сами?

— Это моя библиотека, — ответила королева, — за шкафами я велела устроить несколько просветов в соседнюю маленькую столовую. Иногда, закусывая там, я забавлялась с госпожой де Ламбаль или с мадемуазель де Таверне, когда она еще была при мне, тем, что смотрела на смешные гримасы аббата Вермона, когда ему попадался памфлет, где говорилось о нем.

— Отлично, ваше величество, — ответил г-н де Крон. — У меня внизу стоит карета; пусть она въедет в здание, но так, чтобы никто, кроме вашего величества, не видел того, что в ней находится.

— Нет ничего легче, — ответила королева, — где ваша карета?

— На первом дворе, ваше величество.

Королева позвонила и сказала вошедшему лакею:

— Прикажите, чтобы карета, которую укажет вам господин де Крон, въехала в большой вестибюль, и затворите обе двери — пусть в нем было темно: я желаю, чтобы никто раньше меня не мог увидеть ту диковинку, которую мне привез господин де Крон.

Приказание было исполнено. К прихотям королевы относились с еще большим почтением, чем к ее приказаниям. Карета въехала под своды здания около помещения караула, и то, что заключалось в ней, было доставлено прямо в темный коридор.

— Теперь, ваше величество, — сказал г-н де Крон, — соблаговолите перейти со мной в вашу столовую и приказать, чтобы в библиотеку позволили войти моему чиновнику с той особой, что находится на его попечении.

Десять минут спустя королева, вся дрожа от волнения, стояла на наблюдательном посту за шкафами.

Она увидела, как в библиотеке появилась закрытая плащом фигура; когда же чиновник сдернул с нее плащ, то королева вскрикнула от ужаса. Это была Олива́, одетая в один из любимейших нарядов Марии Антуанетты.

На ней было зеленое платье с широкими муаровыми черными полосами; высокая прическа, какую предпочитала королева; такие же кольца, как у королевы; зеленые атласные туфельки на огромных каблуках; это была Мария Антуанетта, в жилах которой текла не кровь императоров, а плебейская кровь женщины, которой дарил наслаждение г-н Босир.

Королеве представилось, что она видит себя в зеркале; она пожирала глазами это видение.

— Что скажет ваше величество об этом сходстве? — спросил г-н де Крон в восторге от впечатления, произведенного Олива́.

— Я скажу… я скажу, сударь… — растерянно пробормотала королева и подумала: — «Ах, Оливье! Отчего вас нет здесь?»

— Что угодно приказать вашему величеству?

— Ничего, сударь, ничего; только чтобы король узнал…

— И граф Прованский увидел, не так ли, ваше величество?

— О, благодарю вас, господин де Крон, благодарю! Но что сделают с этой женщиной?

— Ведь этой женщине приписывают все, что произошло? — спросил г-н де Крон.

— Нити заговора, без сомнения в ваших руках?

— Почти все, ваше величество.

— А господин де Роган?

— Господин де Роган еще ничего не знает.

— О, — сказала королева, закрывая лицо руками, — я понимаю теперь, сударь, что эта женщина ввела в заблуждение кардинала!

— Пусть так, ваше величество, но и заблуждение господина де Рогана основано на преступлении другого лица!

— Ищите хорошенько, сударь: в ваших руках честь королевского дома Франции.

— Верьте, ваше величество, что она в надежных руках, — ответил де Крон.

— А процесс? — спросила королева.

— Следствие идет. Все отпираются, но я выжидаю удобную минуту, чтобы выставить ту улику, которая находится в вашей библиотеке.

— А госпожа де Ламотт?

— Она не знает, что я нашел эту женщину, и обвиняет господина де Калиостро в том, что он затуманил голову кардиналу, так что тот потерял рассудок.

— А господин де Калиостро?

— Я велел допросить господина де Калиостро, и он обещал прийти ко мне сегодня же утром.

— Это опасный человек.

— Он будет полезен. Укушенный такой ехидной, как госпожа де Ламотт, он впитает яд, а нам даст противоядие.

— Вы надеетесь на разоблачения?

— Я уверен, что они будут.

— Каким образом, сударь? О, скажите мне все, что может успокоить меня.

— Вот мои соображения, ваше величество: госпожа де Ламотт жила на улице Сен-Клод…

— Я знаю, я знаю, — краснея, сказала королева.

— Да, ваше величество оказали этой женщине честь своим состраданием.

— Она меня хорошо отблагодарила за это, не правда ли? Итак, она жила на улице Сен-Клод?

— А господин де Калиостро живет как раз напротив.

— И вы предполагаете?..

— Что если у одного или другого из этих соседей была тайна, то она должна быть известна обоим… Но простите, ваше величество, уже близится час, когда я жду в Париже господина де Калиостро, и я ни за что не хотел бы отложить этого объяснения…

— Поезжайте, сударь, поезжайте и еще раз будьте уверены в моей благодарности. Вот, — со слезами воскликнула она, когда г-н де Крон вышел, — начинается мое оправдание. Я прочту свою победу на всех лицах. Только одного лица я не увижу — лица единственного друга, которому я более всего желала бы доказать свою невиновность!

Между тем г-н де Крон спешил в Париж. Войдя к себе, он нашел ожидавшего его г-на де Калиостро.

Граф уже накануне узнал обо всем. Он направлялся к Босиру, убежище которого знал, собираясь убедить его покинуть Францию, но по дороге встретил его в одноколке между двумя агентами. Олива́ пряталась в глубине повозки, совершенно подавленная стыдом и заливаясь слезами.

Босир увидел едущего ему навстречу в почтовом экипаже графа и узнал его. Мысль, что этот загадочный и могущественный вельможа может быть полезным, изменила его намерение никогда не покидать Олива́. Он напомнил агентам, что они предлагали ему бежать. Те взяли сто луидоров, которые были у него с собой, и отпустили, несмотря на рыдания Николь.

Целуя свою возлюбленную, Босир шепнул ей на ухо:

— Надейся! Я постараюсь спасти тебя.

И поспешно зашагал по дороге в том направлении, по которому ехал Калиостро.

Граф решил между тем остановиться: в любом случае ему не к чему было ехать за Босиром, раз тот возвращался. Когда Босир порой заставлял гоняться за собой, графу удобнее было ждать его.

И Калиостро ждал уже с полчаса за поворотом дороги, когда увидел приближавшегося любовника Олива́, бледного, запыхавшегося, полумертвого и несчастного.

При виде остановившегося экипажа Босир радостно вскрикнул, как утопающий, ухватившийся за плывущую доску.

— Что случилось, сын мой? — спросил граф, помогая ему войти в карету.

Босир рассказал всю свою печальную повесть, которую Калиостро выслушал молча.

— Она погибла! — проговорил он.

— Как это? — воскликнул Босир.

Калиостро рассказал ему все, чего тот не знал: про интригу на улице Сен-Клод и в Версале. Босир едва не потерял сознания.

— Спасите, спасите ее! — говорил он, падая на колени прямо в карете. — И я отдам вам Олива́, если вы еще ее любите.

— Друг мой, — возразил Калиостро, — вы заблуждаетесь, я никогда не любил мадемуазель Олива́… У меня была только одна цель — вырвать ее из распутной жизни, которую вы заставляли ее делить с вами.

— Но… — сказал удивленный Босир.

— Это вас удивляет? Знайте, что я один из синдиков общества нравственного обновления, а цель его — спасать от порока всякого, кто подает надежды на исцеление. Отняв у вас Олива́, я мог вылечить ее… Вот почему я отобрал ее у вас. Пусть она скажет, слышала ли она когда-нибудь из моих уст хоть одно слово, говорящее об ухаживании; пусть она скажет, не были ли всегда мои услуги бескорыстны!

— Тем более оснований, сударь; спасите ее, спасите!

— Я попытаюсь, но все будет зависеть от вас, Босир.

— Требуйте у меня жизни, если хотите.

— Я не потребую так много. Возвращайтесь со мною в Париж, и, если вы будете до мелочей исполнять мои предписания, мы, быть может, и спасем вашу любовницу. Я ставлю для этого только одно условие.

— Какое, сударь?

— Я вам его скажу наедине, когда мы вернемся ко мне в Париж.

— Я заранее подписываюсь; только бы увидеть ее снова! Только бы увидеть!

— Вот об этом я и думаю. Менее чем через два часа вы увидите ее.

— И поцелую ее?

— Я полагаю; более того, вы ей передадите то, что я вам скажу.

И Калиостро с Босиром пустились в обратный путь.

Два часа спустя, уже вечером, они догнали одноколку.

А еще через час Босир за пятьдесят луидоров купил у агентов право поцеловать Николь и шепнуть ей на ухо предписания графа.

Агенты удивлялись этой страстной любви и надеялись при каждой остановке получать по пятьдесят луидоров.

Но Босир более не являлся, и карета Калиостро быстро увозила его в Париж, где готовилось столько событий.

Вот сведения, которые необходимо было сообщить читателю, прежде чем показать ему г-на Калиостро за деловой беседой с г-ном де Кроном.

Теперь мы можем ввести его в кабинет начальника полиции.

XXXIII

КАБИНЕТ НАЧАЛЬНИКА ПОЛИЦИИ

Господин де Крон о Калиостро знал все, что может узнать опытный начальник полиции о человеке, живущем во Франции, а это немало. Он знал все его прежние имена, все его тайны алхимика, магнетизера и прорицателя. Он знал, что тот изъявляет притязание на вездесущность и неразрывную цепь перевоплощений, и смотрел на него как на великосветского шарлатана.

Господин де Крон был человек со светлой головой, знавший все тонкости своей должности, находившийся в милости при дворе и равнодушный к этому, не вступавший в сделку со своей гордостью; это был человек, над которым не всякий мог приобрести власть.

Ему, как г-ну де Рогану, Калиостро не мог предложить горячие, только что вынутые из алхимического горна луидоры; к нему Калиостро не приставил бы дуло пистолета, как Бальзамо к г-ну де Сартину; от него Бальзамо не мог требовать возвращения Лоренцы… Напротив, Калиостро должен был дать ему отчет о своих поступках.

Вот почему граф, вместо того чтобы ждать, как развернутся дальнейшие события, счел необходимым попросить аудиенцию у сановника.

Господин де Крон сознавал преимущество своего положения и собирался воспользоваться им. Калиостро сознавал затруднительность своего положения и собирался выйти из него.

В этой шахматной партии, разыгрываемой в открытую, была ставка, о которой не подозревал один из игроков, и надо сознаться, игроком этим был г-н де Крон.

Как мы уже сказали, он в Калиостро видел только шарлатана и не знал, что это адепт. Столько людей споткнулись о камни, разбросанные философией на пути монархии, только потому, что не заметили их.

Господин де Крон ждал от Калиостро разоблачений, связанных с ожерельем и проделками г-жи де Ламотт, и это давало Калиостро преимущество перед ним. С другой стороны, он имел право допрашивать, сажать в тюрьму, и это было его важное преимущество.

Он принял графа с видом человека, сознающего свою значительность, но желающего быть вежливым с каждым, даже и не столь необыкновенным человеком.

Калиостро держался настороже. Ему хотелось казаться вельможей — единственная слабость, которую ему выгодно было позволить подозревать в себе.

— Сударь, — сказал ему начальник полиции, — вы просили у меня аудиенции. Я нарочно для нее приехал из Версаля.

— Сударь, я полагал, что вам будет небезынтересно расспросить меня о том, что происходит, и, как человек, которому известны ваши заслуги и вся важность ваших обязанностей, я пришел к вам.

— Расспросить вас? — проговорил г-н де Крон, разыгрывая удивление. — Но о чем, сударь, и в качестве кого?

— Сударь, — прямо заявил Калиостро, — вы заняты г-жой де Ламотт и исчезновением ожерелья.

— Уж не нашли ли вы его? — насмешливо спросил г-н де Крон.

— Нет, — серьезным тоном произнес граф. — Но если я и не нашел ожерелье, то, по крайней мере, знаю, что госпожа де Ламотт жила на улице Сен-Клод.

— Напротив вашего дома, сударь; я тоже это знал, — сказал начальник полиции.

— В таком случае вам известно, что делала госпожа де Ламотт… Тогда не будем более говорить об этом.

— Наоборот, — с равнодушным видом промолвил г-н де Крон, — поговорим.

— О, это имело значение только по отношению к малютке Олива́, — сказал Калиостро, — но поскольку вам все известно о госпоже де Ламотт, мне нечего больше сообщить.

При имени Олива́ г-н де Крон вздрогнул.

— Что вы сказали про Олива́? — спросил он. — Кто эта Олива́?

— Вы не знаете? Эта особа очень примечательная, и я удивляюсь, что мне приходится сообщать вам о ней. Вообразите себе хорошенькую девушку: красивая фигура, голубые глаза, безукоризненный овал лица — ну, словом, тип красоты, несколько напоминающий внешность ее величества королевы.

— А, — сказал г-н де Крон, — и что же?

— Так вот, эта девица вела дурную жизнь, что огорчало меня; она когда-то служила у одного старого моего друга, господина де Таверне…

— У барона, который на днях умер?

— Именно у того самого, который умер. Она, кроме того, принадлежала одному ученому — вы его не знаете, господин начальник полиции, — и он… Но я отклоняюсь и замечаю, что начинаю надоедать вам.

— Наоборот, прошу вас продолжать, сударь. Эта Олива́, говорите вы…

— Вела дурную жизнь, как я имел честь доложить вам. Она жила почти в нищете, с одним бездельником, своим любовником, который обирал и бил ее. Словом, этот малый — такая дичь, которая чаще всего попадается вам, некий прохвост, которого вы едва ли знаете…

— Некто Босир, может быть? — спросил де Крон, довольный тем, что может показаться хорошо осведомленным.

— А, вы его знаете, это изумительно! — с восхищением проговорил Калиостро. — Отлично! Сударь, вы еще больше провидец, чем я. Так вот однажды, когда этот Босир сильнее обычного побил и обобрал эту девушку, она пришла ко мне искать убежища и защиты. По своей доброте я отвел ей первый попавшийся уголок во флигеле одного из своих особняков…

— У вас?.. Она была у вас? — с удивлением воскликнул г-н де Крон.

— Конечно, — ответил Калиостро, притворяясь в свою очередь удивленным, — почему же мне было не дать ей у себя приюта? Ведь я холост…

И он рассмеялся с добродушием, разыгранным так искусно, что г-н де Крон не заметил подвоха.

— Она была у вас? — повторил он. — Оттого-то так долго и искали ее мои агенты.

— Как, искали? — воскликнул Калиостро. — Эту малютку искали? Разве она сделала что-нибудь, чего я не знаю?

— Нет, сударь, нет; продолжайте, умоляю вас!

— Ей-Богу, я кончил. Я поместил ее у себя, вот и все.

— Да нет же, нет, господин граф, это не все, так как вы, кажется, недавно соединили имена Олива́ и госпожи де Ламотт.

— Да, из-за их соседства, — сказал Калиостро.

— Тут есть что-то другое, господин граф… Вы недаром сказали, что госпожа де Ламотт и мадемуазель Олива́ были соседками.

— О, я сказал это вследствие одного обстоятельства, которое излишне вам передавать. Нельзя же пересказывать первому сановнику королевства бредни праздного рантье.

— Вы меня заинтересовали, сударь, и больше, чем вы полагаете, потому что Олива́, которую, по вашим словам, вы приютили у себя, я нашел в провинции.

— Вы ее нашли!..

— С господином де Босиром…

— Что ж, я так и думал! — воскликнул Калиостро. — Она была с Босиром? А, отлично! Отлично! Значит, напрасно я заподозрил госпожу де Ламотт.

— Как! Что вы хотите сказать? — спросил г-н де Крон.

— Я говорю, сударь, что, заподозрив в первую минуту госпожу де Ламотт, я полностью и окончательно признаю ее непричастность к этому делу.

— Заподозрили? В чем?

— Боже милостивый! Вы с таким терпением выслушиваете разные сплетни? Так знайте, что в то самое время, когда я начинал надеяться, что исправлю эту Олива́, обращу ее к труду и честной жизни — я занимаюсь проповедью нравственности, сударь, — в это время кто-то похитил ее у меня.

— Похитил! У вас?

— У меня.

— Это странно.

— Не правда ли? И я готов был поручиться чем угодно, что это дело госпожи де Ламотт. Вот как бывают неосновательны людские суждения!

Господин де Крон приблизился к Калиостро.

— Послушайте, — сказал он, — прошу вас объясниться точнее.

— О сударь, теперь, когда вы нашли Олива́ с Босиром, ничто не заставит меня думать о госпоже де Ламотт, несмотря на ее настойчивое внимание, на обмен знаками, на переписку.

— С Олива́?

— Да, конечно.

— Госпожа де Ламотт и Олива́ общались между собой?

— Наилучшим образом.

— Они виделись?

— Госпожа де Ламотт нашла для Олива́ возможность выходить каждую ночь.

— Каждую ночь? Вы уверены в этом?

— Насколько может быть уверен человек в том, что он видел и слышал.

— О сударь, вы даете мне такие сведения, что я за каждое слово готов заплатить по тысяче ливров! Какое счастье для меня, что вы сами делаете золото!

— Я его более не делаю, это обходится слишком дорого.

— Но вы друг господина де Рогана?

— Надеюсь.

— Так вы должны знать, насколько сильно замешан в его скандальном процессе этот дух интриг, носящий имя госпожи де Ламотт?

— Нет, я не желаю этого знать.

— Но, быть может, вам известно о последствиях этих прогулок Олива́ и госпожи де Ламотт?

— Сударь, есть вещи, которые осторожный человек должен всегда стараться не знать, — наставительным тоном сказал Калиостро.

— Я буду иметь честь спросить у вас только еще одно, — с живостью сказал г-н де Крон. — Имеете ли вы доказательства, что госпожа де Ламотт переписывалась с Олива́?

— Хоть сотню.

— Какие же именно?

— Записки госпожи де Ламотт; она перебрасывала их Олива́ с помощью арбалета, который, вероятно, найдут в ее квартире. Несколько таких записок, обмотанных вокруг куска свинца, не достигли своей цели. Они падали на улицу, а мои люди или я подбирали их.

— Сударь, вы могли бы предъявить их на суде?

— Они такого невинного содержания, что я смело могу это сделать и не думаю, чтобы меня за это упрекнула госпожа де Ламотт.

— А… доказательства сговора и свиданий?

— У меня их тысяча!

— Назовите мне хотя бы одно, прошу вас.

— Вот наилучшее доказательство: по-видимому, госпожа де Ламотт нашла возможность проникать в мой дом, чтобы видеться с Олива́; я сам видел там графиню именно в тот день, когда молодая особа исчезла.

— Именно в тот день?

— Ее видел не только я, но и все мои слуги.

— А!.. Но зачем же она туда явилась, если Олива́ исчезла?..

— Я сам сначала спрашивал себя об этом и не мог объяснить это. Я видел, что госпожа де Ламотт вышла из почтовой кареты, ожидавшей ее на углу улицы Золотого Короля. Люди мои заметили, что этот экипаж долго стоял там, и, признаться, я подумал, что госпожа де Ламотт хочет окончательно увезти к себе Олива́.

— Вы бы это допустили?

— Почему бы и нет? Госпожа де Ламотт — особа с добрым сердцем, судьба к ней благоволит. Она принята при дворе. Зачем бы я стал препятствовать ей избавить меня от Олива́? Я был не прав, как вы видите, ибо кто-то другой похитил ее у меня, чтобы снова погубить.

— Так! — сказал г-н де Крон в глубоком размышлении. — Мадемуазель Олива́ жила в вашем доме?

— Да, сударь.

— Так! Мадемуазель Олива́ и госпожа де Ламотт были знакомы, виделись, выходили вместе?

— Да.

— Так! Госпожу де Ламотт видели у вас в день похищения Олива́?

— Да, сударь.

— Так! Вы подозревали, что графиня хочет увезти к себе эту особу?

— Что же я мог другое думать?

— А что сказала госпожа де Ламотт, когда не нашла у вас Олива́?

— Она показалась мне смущенной.

— Вы подозреваете, что увез ее этот Босир?

— Я полагаю так единственно потому, что услышал это от вас; иначе я бы его не заподозрил. Этот человек не знал местожительства Олива́. Кто мог сообщить ему это?

— Сама Олива́.

— Не думаю… Вместо того чтобы давать ему увозить себя, она скорее сама убежала бы от меня к нему, и будьте уверены, что он не вошел бы ко мне, если б госпожа де Ламотт не передала ему ключа.

— У нее был ключ?

— Вне всяких сомнений.

— В какой день увезли ее, скажите мне, пожалуйста? — спросил г-н де Крон, мысли которого внезапно прояснились благодаря источнику света, искусно предложенному ему Калиостро.

— О сударь, в этом я не ошибусь: это был канун дня святого Людовика.

— Верно! — воскликнул начальник полиции, — верно! Сударь, вы только что оказали выдающуюся услугу государству.

— Я очень счастлив, сударь.

— И вы получите за это подобающую благодарность.

— Прежде всего от моей совести, — сказал граф.

Господин де Крон поклонился ему.

— Могу ли я рассчитывать, — добавил он, — что вы представите нам доказательства, о которых мы говорили?

— Я готов исполнять все требования правосудия, сударь.

— Что ж, сударь, у меня есть ваше слово… Надеюсь иметь честь вновь встретиться с вами.

И он отпустил Калиостро.

«А, графиня, а, ехидна! — сказал себе, уходя, Калиостро. — Ты хотела меня обвинить… Но, кажется, ты укусила клинок; горе твоим зубам!»

XXXIV

ДОПРОСЫ

Пока г-н де Крон беседовал таким образом с Калиостро, г-н де Бретейль явился в Бастилию от имени короля, чтобы допросить кардинала.

Свидание между этими двумя врагами могло быть бурным. Господин де Бретейль знал гордость г-на де Рогана; он уже отомстил кардиналу так жестоко, что мог отныне придерживаться учтивости по отношению к нему. Он был с ним более чем любезен. Господин де Роган отвечать отказался.

Хранитель печатей настаивал, но кардинал де Роган объявил, что отдает себя решению парламента и судей.

Господину де Бретейлю пришлось отступить перед непоколебимой волей обвиняемого. Он велел позвать г-жу де Ламотт, которая была занята сочинением мемуаров.

Господин де Бретейль честно объяснил ей ее положение, которое она сама понимала лучше всех. Она отвечала, что имеет доказательства своей невиновности, которые предъявит, когда будет нужно, и г-н де Бретейль заметил, что ей нечего медлить с этим.

Жанна рассказала ему всю выдуманную ею басню; в ней она продолжала обвинять всех и вся намеками и утверждать, что ей неизвестно, откуда явились подложные документы, в составлении которых ее обвиняли.

Она также объявила, что теперь дело передано в ведение парламента и что она не скажет ни слова чистой правды иначе как в присутствии кардинала и в зависимости от тех обвинений, которые он выдвинет против нее.

Тогда г-н де Бретейль сказал ей, что кардинал объявляет ее виновной во всем.

— Во всем? — спросила Жанна, — и в краже?

— И в краже.

— Потрудитесь передать господину кардиналу, — холодно сказала Жанна, — что я советую ему оставить такой дурной способ защиты.

Вот и все, чего можно было от нее добиться. Но г-н де Бретейль не был удовлетворен. Ему нужны были более интимные подробности. Его логический ум требовал изложения причин, заставивших кардинала проявить такую дерзость по отношению к королеве, а королеву — обрушить на кардинала такой сильный гнев.

Ему необходимо было найти истолкование всех протоколов, собранных графом Прованским и вызвавших в обществе такой шум.

Хранитель печатей был умный человек и умел влиять на женщин; он обещал г-же де Ламотт все, что ей угодно, если она предъявит прямое обвинение против кого-либо.

— Берегитесь, — говорил он ей, — своим молчанием вы обвиняете королеву; если вы будете упорствовать в этом, то остерегайтесь: вы будете признаны виновной в оскорблении величества. Это бесчестье, это виселица!

— Я не обвиняю королеву, — сказала Жанна, — но почему обвиняют меня?

— Тогда скажите, кого вы считаете виновным, — непреклонно продолжал де Бретейль, — у вас есть только это средство обелить себя.

Но она хранила осторожное молчание, и это первое свидание с хранителем печатей не привело ни к чему.

Между тем прошел слух, что всплыли новые улики, что бриллианты проданы в Англии, где г-н де Вилет был задержан агентами г-на де Верженна.

Первый натиск, который пришлось выдержать Жанне, был ужасен. На очной ставке с Рето, которого она считала своим союзником до гроба, она с ужасом услышала, как он смиренно сознался в совершенных подлогах, в том, что он написал расписку в получении бриллиантов и письмо от королевы, подделав подписи ювелиров и ее величества.

Спрошенный о мотиве, руководившем им при совершении этих преступлений, он ответил, что сделал это по просьбе г-жи де Ламотт.

Взбешенная, выведенная из себя, она отпиралась от всего и защищалась как львица; она уверяла, что никогда не видела и не знала никакого г-на Рето де Вилета.

Но ее ожидали еще два сильных удара: ее губили два показания.

Первое дал разысканный г-ном де Кроном кучер фиакра, что в день и час, указанный Рето, возил на улицу Монмартр даму, одетую таким-то образом.

Кто же могла быть это соблюдавшая такую таинственность и осторожность дама, которую кучер посадил в фиакр в квартале Маре, как не г-жа де Ламотт, жившая на улице Сен-Клод?

А как отрицать тесные отношения, существовавшие между обоими соумышленниками, когда один свидетель утверждал, что накануне дня святого Людовика он видел г-жу де Ламотт, выходившую из почтовой кареты, на козлах которой сидел Рето де Вилет. Его легко было узнать по беспокойному выражению лица и бледности.

Этим свидетелем был один из главных слуг г-на де Калиостро.

Услышав имя графа, Жанна встрепенулась и забыла всякую осторожность. Она обрушила целый поток обвинений на Калиостро, который будто бы своими чарами и колдовством подчинил себе кардинала де Рогана и внушил ему преступные мысли против королевского величества.

Это было первым звеном обвинения в прелюбодеянии.

Господин де Роган, защищая Калиостро, защищался сам. Он так упорно отрицал все, что Жанна, вне себя, в первый раз выставила против кардинала обвинение в безумной любви его к королеве.

Господин де Калиостро сразу потребовал, чтобы его, Калиостро, заключили в тюрьму, тогда он сможет доказать всем свою невиновность. Его желание было исполнено. Обвинители и судьи все более горячились, как то всегда случается при первом проблеске истины, а общественное мнение тотчас стало на сторону кардинала и Калиостро против королевы.

Тогда-то несчастная Мария Антуанетта, чтобы объяснить, почему она упорно настаивает на судебном расследовании, приказала обнародовать полученные королем донесения о ее ночных прогулках и потребовала от г-на де Крона, чтобы он рассказал все, что ему было известно.

Искусно направленный удар обрушился на Жанну и едва не погубил ее совершенно.

Судебный следователь во время заседания следственной комиссии потребовал от г-на де Рогана, чтобы он сообщил все, что знает об этих прогулках в версальском парке.

Кардинал возразил, что не умеет лгать, и призывал в свидетели г-жу де Ламотт.

Эта последняя заявила, что в Версале не было никаких прогулок с ее согласия или ведома.

Она объявила ложными все протоколы и донесения о том, что она была в парке как в обществе королевы, так и с кардиналом.

Эти показания могли бы совершенно обелить Марию Антуанетту, если б можно было верить женщине, обвиняемой в подлоге и краже. В ее же устах это звучало не оправданием, а угодливостью, и королева не пожелала принять такого оправдания.

И в то время как Жанна громко кричала о том, что никогда она не была ночью в версальском парке, что ей никогда не было ничего известно о личных делах королевы или кардинала, появилась Олива́ в качестве живой улики. Эта улика заставила всех изменить мнение, она разрушала все сооружение лжи, нагроможденной графиней.

Как она не погибла, погребенная под обломками? Как могла она подняться, дыша еще большей ненавистью, став еще опаснее? Это чудо мы объясняем не только ее могучей волей, но и злым роком, преследовавшим королеву.

Каким страшным ударом была для кардинала очная ставка с Олива́! Наконец г-н де Роган убедился, что обманут самым гнусным образом. Каково человеку с тонкими и благородными чувствами узнать, что искательница приключений, в компании с какой-то негодяйкой, довела его до того, что он громко высказывал свое презрение французской королеве, женщине любимой им и оказавшейся невиновной!

По нашему мнению, впечатление, произведенное на г-на де Рогана появлением Олива́, могло бы быть самым драматическим и важным моментом этого дела, если бы, придерживаясь исторических фактов, нам не предстояло опуститься до описания грязи, крови и ужасов.

Когда г-н де Роган увидел Олива́, эту королеву с уличного перекрестка, и вспомнил розу, пожатия рук и купальню Аполлона, он побледнел и охотно пролил бы всю кровь свою у ног Марии Антуанетты, если б она предстала в эту минуту рядом с Олива́.

Какие угрызения совести он почувствовал, какие мольбы о прощении рвались из глубины его сердца, как страстно хотелось ему слезами омыть подножие трона, к которому он однажды бросил свое презрение вместе с сожалением об отвергнутой любви.

Но и это утешение не было дано ему; он не мог признать разительное сходство Олива́ с королевой, не выдав этим своей любви к настоящей королеве; признание в своем заблуждении становилось обвинением, ложилось на него позорным пятном. Он не мешал Жанне все отрицать. Он замолчал.

И когда г-н де Бретейль вместе с г-ном де Кроном хотели заставить Жанну высказаться более подробно, она сказала:

— Лучшее средство доказать, что королева не гуляла ночью в парке, — это показать женщину, похожую на королеву и уверявшую, что была в парке. Ее показали, и отлично!

Этот гнусный намек имел успех. Он опять ставил под сомнение правду.

Но так как Олива́, в своей чистосердечной тревоге, приводила всевозможные подробности и доказательства, не забывая ничего, и так как ее рассказу верили более, чем словам графини, то Жанна прибегла к отчаянному средству: она созналась во всем.

Она созналась, что возила кардинала в Версаль; что его высокопреосвященство непременно хотел видеть королеву, уверить ее в своей почтительной преданности. Она созналась, потому что чувствовала, что за ней стоит целая партия, которой она лишится, если будет упорствовать в своем запирательстве; она созналась, потому что, обвиняя королеву, приобретала приверженцев в лице ее многочисленных врагов.

И вот уже десятый раз в продолжение этого сатанинского дела роли переменились: кардинал становился жертвой обмана; Олива́ — распутной женщиной без всякого признака поэтичности и ума; Жанна — интриганкой, ибо она не могла выбрать лучшей роли для себя.

Но для успеха этого гнусного плана надо было, чтобы и королева играла какую-нибудь роль, и ей навязали самую отвратительную, презренную и унижающую ее достоинство роль — роль легкомысленной кокетки, гризетки, любительницы обманных проделок. Мария Антуанетта превращалась в Доримену, составляющую с Фрозиной заговор против Журдена — кардинала.

Жанна заявила, что эти прогулки происходили с позволения Марии Антуанетты, которая, прячась за деревьями, до упаду смеялась над страстными речами влюбленного г-на де Рогана.

Вот что выбрала себе в качестве последнего ретраншемента эта воровка, не знавшая, чем прикрыть свою кражу; она выбрала королевскую мантию Марии Терезы и Марии Лещинской.

Королева не могла выдержать тяжести этого последнего обвинения, лживость которого она не могла доказать, потому что Жанна, доведенная до крайности, объявила, что предаст гласности все любовные письма кардинала к королеве… И действительно, у нее были эти письма, дышавшие безумной страстью.

Королева не могла доказать лживость этого обвинения, потому что мадемуазель Олива́, утверждавшая, что Жанна побуждала ее приходить в версальский парк, не имела доказательств, подслушивал кто-нибудь за деревьями или нет.

Наконец, королева не могла доказать свою невиновность еще и потому, что слишком многим людям было выгодно принять эту низкую ложь за истину.

XXXV

ПОСЛЕДНЯЯ НАДЕЖДА ПОТЕРЯНА

Как видим, при том обороте, который Жанна придала делу, узнать истину становилось невозможным.

Неопровержимо уличенная в краже бриллиантов показаниями двух десятков лиц, заслуживающих доверия, Жанна не могла примириться с ролью заурядной воровки. Ей нужен был чей-то позор рядом с ее собственным. Она убеждала себя, что огласка версальского скандала затмит преступление графини де Ламотт, что если даже она будет осуждена, то этот приговор ударит прежде всего по самой королеве.

Однако ее расчет не удался. Согласие королевы на открытое судебное разбирательство этого двойного дела и покорное подчинение кардинала допросам, суду и огласке — все это лишило их противницу того ореола невинности, который она так любовно старалась позолотить своими лицемерными недомолвками.

Но странное дело! Обществу предстояло стать свидетелем судебного дела, в котором никто не должен был оказаться невиновным, даже те, кого оправдает правосудие.

После бесчисленных очных ставок, во время которых кардинал выказывал неизменное спокойствие и учтивость даже по отношению к Жанне, между тем как она выходила из себя и старалась вредить всем, общественное мнение и, главным образом, точка зрения судей оказались непоколебимы.

Всякие неожиданности стали почти невозможны, все разоблачения были исчерпаны. Жанна заметила, что ей не удалось произвести никакого впечатления на судей.

В тиши тюремной камеры она стала рассчитывать, каковы ее силы и надежды.

Все окружавшие г-на де Бретейля или подчиненные ему советовали ей выгораживать королеву и без всякой жалости обвинять кардинала.

Те, кто принадлежал к партии кардинала: его могущественная семья, судьи, пекущиеся об интересах народа, духовенство, имевшее к своим услугам всевозможные средства, — весь этот синклит советовал г-же де Ламотт говорить всю правду, раскрыть все интриги двора и поднять такой шум, от которого коронованные лица почувствовали бы смертельное головокружение.

Эта партия старалась устрашить Жанну; она указывала ей на то, что та слишком хорошо знала сама: большинство судей склоняются на сторону кардинала и она падет в бесплодной борьбе… При этом ей говорили, что для нее, так как она уже и без того наполовину погибла, быть может, лучше было бы дать себя обвинить по делу о бриллиантах, чем поднимать вопрос о виновности в оскорблении величества, будить этот кровавый призрак, таящийся в основе всех феодальных кодексов, так как его, как ил со дна реки, нельзя тревожить в судебных делах, не вызывая вместе с ним и призрак смерти.

Эта партия казалась уверенной в победе и действительно была в ней уверена. Народ был с ней заодно, высказывая восторженную симпатию кардиналу. Мужчины удивлялись его терпению, а женщины — его скромности. Для многих Олива́, живой человек, не существовала вовсе, несмотря на ее признания и сходство с королевой; если же и существовала, то ее изобрела сама королева исключительно для этого случая.

Жанна все это обдумывала. Даже ее защитники покидали ее, судьи не скрывали своего отвращения к ней; семья Роганов возводила на нее тяжелые обвинения, и общественное мнение относилось к ней с презрением. Она решила нанести последний удар, чтобы встревожить судей, устрашить друзей кардинала и усилить всеобщую ненависть к Марии Антуанетте.

Она избрала следующее средство: попытаться убедить судей, что она постоянно ограждала честь королевы, но если ее доведут до крайности, то она расскажет все.

Что касается кардинала, то надо было уверить всех, что она хранит молчание, единственно подражая его деликатности; но как только он заговорит, то, сочтя себя также свободной, она заговорит в свою очередь, и они оба разом обнаружат истину и свою невиновность.

Это в сущности, было лишь повторением всей ее системы самозащиты и всего поведения во время следствия. Но ведь известно, что приевшееся блюдо можно выдать за новое с помощью другой приправы. Вот что придумала графиня, чтобы освежить две свои стратагемы.

Она написала королеве письмо, сами выражения которого недвусмысленно говорили о его характере и значении:

«Ваше Величество!

Несмотря на всю тягость и суровость моего положения, у меня не вырвалось не единой жалобы. Все уловки, пущенные в ход с целью вырвать мои признания, лишь укрепили меня в решимости не набросить ни малейшей тени на честь моей королевы.

Тем не менее, при всей своей уверенности, что мое постоянство и скромность дадут мне возможность выйти из затруднительного положения, в котором я оказалась, сознаюсь, что усилия семьи раба (так королева называла кардинала в дни их согласия) вызывают у меня опасение, что я стану ее жертвой.

Долгое заключение, бесконечные очные ставки, отчаяние и стыд видеть себя обвиненной в преступлении, которого я не совершала, ослабили мое мужество: я боюсь, что моя твердость не выдержит стольких ударов одновременно.

Ваше Величество может одним словом положить конец этому злосчастному делу через посредство господина де Бретейля: он умный человек и сумеет в глазах министра (то есть короля) придать всему нужную окраску, то есть на королеву не будет наброшено ни малейшей тени. Лишь боязнь, что меня вынудят открыть все, диктует мне эти строки. Я убеждена, что Ваше Величество примет во внимание причины этого письма и прикажет прекратить мучительное положение, в котором я нахожусь.

Остаюсь с глубоким почтением нижайшей и покорнейшей слугой Вашего Величества

графиня де Валуа де Ламотт».

Как видим, Жанна все рассчитала.

Либо это письмо дойдет до королевы и напугает ее тем упорством, которое графиня проявляла после стольких неудач, и королева, должно быть утомленная борьбой, решится покончить дело, освободив Жанну, так как тюремное заключение и процесс ни к чему не привели.

Либо, что гораздо вероятнее и что доказывается заключительными словами письма, Жанна не возлагала никаких надежд на письмо, что очень понятно: решившись на это судебное дело, королева не могла его прекратить, не произнеся тем самым приговор сама себе. Итак, нет сомнения: Жанна вовсе не рассчитывала, что ее письмо будет передано королеве.

Она знала, что вся тюремная стража предана коменданту Бастилии, то есть в конечном счете г-ну де Бретейлю. Она знала, что вся Франция пользовалась этим делом об ожерелье для политических спекуляций, чего не было со времен парламентов г-на де Мопу. Она была уверена, что тот, кому она вручит письмо, либо отдаст его коменданту, либо оставит у себя и покажет тем судьям, которые были одних с ним воззрений. Поэтому Жанна приняла все меры к тому, чтобы это письмо, в чьи бы руки оно ни попало, вызвало в сердцах ростки ненависти, недоверия и неуважения к королеве.

Одновременно с этим письмом к Марии Антуанетте она составила другое — к кардиналу:

«Я не могу понять, монсеньер, почему Вы упорствуете в нежелании говорить яснее. Мне кажется, что для Вас было бы лучше всего отнестись с безграничным доверием к нашим судьям; наша судьба улучшилась бы от этого. Что касается меня, то я решилась молчать, если Вы не хотите поддержать меня. Но почему Вы не хотите говорить? Объясните все обстоятельства этого таинственного дела, и я даю Вам клятву подтвердить все, что Вы скажете. Подумайте хорошенько, господин кардинал, о том, что если я решусь заговорить первая, а Вы станете отрицать правдивость моих слов, то я погибла, я не избегну мести той, которая хочет принести нас обоих в жертву.

Но Вы не должны бояться чего-либо подобного с моей стороны: моя преданность известна Вам. Если эта особа окажется неумолимой, то Ваше дело всегда будет и моим: я пожертвую всем, чтобы спасти Вас от последствий ее ненависти, или пусть нас обоих постигнет немилость.

P.S. Я написала этой особе письмо, которое, я надеюсь, заставит ее решиться если не на то, чтобы сказать правду, то, по крайней мере, на то, чтобы не преследовать нас, не имеющих на совести другого преступления, кроме ошибки или молчания».

Это искусно составленное письмо она передала кардиналу во время их последней очной ставки в большой приемной Бастилии, и все увидели, как кардинал покраснел, побледнел и содрогнулся от такой дерзости. Он вышел, чтобы взять себя в руки.

Что же касается письма к королеве, то графиня тут же передала его аббату Лекелю, священнику Бастилии, сопровождавшему кардинала в приемную и преданному семье Роганов.

— Сударь, — сказала она ему, — взяв на себя исполнение этого поручения, вы можете содействовать изменению участи господина де Рогана и моей. Ознакомьтесь с содержанием письма. Ваш сан обязывает вас уметь хранить тайну. Вы убедитесь, что я стучусь в единственную дверь, откуда мы — господин кардинал и я — можем ожидать помощи.

Духовник отказался.

— Я единственное духовное лицо, которое вы видите, — сказал он. — Ее величество подумает, что вы написали ей по моему совету и что вы мне во всем сознались… Я не могу сознательно губить себя.

— В таком случае, — сказала Жанна, отчаявшись в успехе своей хитрости, но желая запугать кардинала, — скажите господину де Рогану, что у меня осталось средство доказать свою невиновность — дать прочесть его письма королеве. Мне было противно воспользоваться этим средством, но я решусь на него для нашей общей пользы.

Видя, что священник испугался этой угрозы, она еще раз попыталась передать ему в руки свое ужасное письмо к королеве.

«Если он возьмет письмо, — говорила она себе, — я спасена, потому что тогда я во время заседания суда спрошу у него, что он сделал с письмом, отдал ли его королеве и просил ли ответа? Если окажется, что он его не отдал, королева погибла: колебание Роганов докажет ее преступление и мою невиновность».

Но аббат Лекель, едва прикоснувшись к письму, возвратил его, точно оно жгло ему руку.

— Обратите внимание, — сказала, бледнея от злости, Жанна, — что вы ничем не рискуете, так как я вложила письмо к королеве в конверт на имя госпожи де Мизери.

— Тем более! — воскликнул аббат. — Два лица узнали бы тайну. Двойной повод для гнева королевы. Нет, нет, я отказываюсь.

И он отстранил руку графини.

— Заметьте, — сказала она, — вы толкаете меня на то, чтобы употребить в дело письма господина де Рогана.

— Хорошо, — ответил аббат, — употребляйте их в дело, сударыня.

— Но, — продолжала Жанна, дрожа от ярости, — я вам заявляю, что доказательство тайной переписки с королевой повлечет за собой для кардинала смертную казнь на эшафоте. Вы вольны говорить «хорошо». Я вас предупредила.

В эту минуту открылась дверь и на пороге показался кардинал, полный величия в своем гневе.

— Пусть по вашей вине один из Роганов сложит на эшафоте голову, сударыня, — ответил он. — Бастилия не в первый раз увидит подобное зрелище. Но если так, то я вам объявляю, что ничего не буду иметь против эшафота, на котором упадет моя голова, если только увижу тот эшафот, у которого над вами будет совершена позорная казнь как над воровкой, совершившей подлоги! Идемте, аббат!

После этих уничтожающих слов он повернулся спиной к Жанне и вышел с духовником, оставив в ярости и отчаянии это несчастное создание, при каждом движении все глубже вязнувшее в гибельной тине, которая вскоре должна была засосать и покрыть ее всю.

XXXVI

КРЕСТИНЫ МАЛЕНЬКОГО БОСИРА

Госпожа де Ламотт ошиблась во всех своих расчетах. Калиостро не ошибся ни в одном.

Попав в Бастилию, он заметил, что наконец-то у него есть предлог открыто готовить падение монархии, под которую он уже столько лет осторожно подкапывался, распространяя учение иллюминатов и оккультные науки.

Вполне уверенный в том, что его не могут ни в чем уличить, он, разыгрывая роль жертвы, добился развязки, наиболее благоприятствовавшей его целям, и свято исполнил свое обещание, данное всему свету.

Он собирал материалы для того знаменитого письма из Лондона, которое появилось через месяц после описываемого нами времени и было первым ударом тарана по стенам старой Бастилии, началом враждебных действий революции, первым ощутимым ударом, предшествовавшим потрясению 14 июля 1789 года.

В этом письме, где Калиостро, ниспровергнув короля, королеву, кардинала и тех, кто играет общественным мнением, обрушившись без сострадания на г-на де Бретейля, олицетворявшего министерскую тиранию, наш разрушитель высказал следующее:

«Да, на свободе я повторяю то, что говорил в заключении: нет такого преступления, которое бы не искупалось шестимесячным заключением в Бастилии. У меня спрашивают: вернусь ли я когда-нибудь во Францию? Непременно, ответил я, если только Бастилия сделается местом народного гулянья. Дай-то Бог! У вас, французов, есть все необходимое для счастья: плодородная земля, мягкий климат, добрые сердца, очаровательная веселость, талантливость и способности ко всему; вы не имеете себе равных в искусстве нравиться, не нуждаетесь в учителях во всех других искусствах; вам, милые друзья мои, недостает лишь малости — быть уверенными, что если вы ни в чем не виноваты, то проведете ночь в своей постели».

Калиостро сдержал слово и относительно Олива́. Она, со своей стороны, была свято предана ему. Она не проронила ни одного слова, которое могло бы скомпрометировать ее покровителя. Показания Олива́ были роковыми только для г-жи де Ламотт; правдиво и неопровержимо она доказала свое невинное участие в мистификации, направленной, по ее словам, против неизвестного ей кавалера, которого она знала под именем Луи.

За все это время, пока заключенные сидели под замком и подвергались допросам, Олива́ ни разу не видела своего милого Босира, но не была им, однако, покинута и, как будет видно дальше, имела от своего возлюбленного тот залог, о котором мечтала Дидона, говорившая: «Ах, если б мне было дано видеть играющего на моих коленях маленького Аскания!»

В мае 1786 года на паперти церкви святого Павла на улице Сент-Антуан стоял между бедными какой-то человек. Он казался очень озабоченным и, с трудом переводя дыхание, неотрывно смотрел в сторону Бастилии.

К нему подошел мужчина с длинной бородой, один из немецких слуг Калиостро, тот самый, который играл у Бальзамо роль камердинера на его таинственных приемах в старинном доме на улице Сен-Клод.

Человек этот успокоил пылкое нетерпение Босира, тихонько сказав ему:

— Подождите, подождите, они придут!

— А, — воскликнул тот, — это вы!

И так как слова «они придут», очевидно, не удовлетворили беспокойного субъекта и он продолжал оживленно размахивать руками, немец сказал ему на ухо:

— Господин Босир, вы так шумите, что нас увидит полиция… Господин мой обещал сообщить вам новости, и я вам принес их.

— Ну, друг мой, ну, что же?

— Тише. И мать и ребенок здоровы.

— О-о! — воскликнул Босир в неописуемом восторге, — она разрешилась от бремени! Она спасена!

— Да, сударь; но, отойдите в сторону, прошу вас.

— Дочерью?

— Нет, сударь, сыном.

— Тем лучше! О друг мой, как я счастлив! Как я счастлив, как я счастлив! Поблагодарите хорошенько вашего господина; скажите ему, что моя жизнь и все, что я имею, принадлежит ему…

— Да, господин Босир, да, я скажу ему это, когда увижу его.

— Друг мой, отчего вы сейчас говорили… Да возьмите же эти два луидора.

— Сударь, я беру деньги только от своего господина.

— Ну, извините, я не хотел обидеть вас.

— Я верю, сударь. Но вы говорили мне…

— Да, я спрашивал, почему вы недавно сказали: «Они придут»? Кто придет?

— Я говорил о враче Бастилии и об акушерке Шопен, которые принимали роды у мадемуазель Олива́.

— Они придут сюда? Зачем?

— Чтобы окрестить ребенка!

— Я увижу своего ребенка! — воскликнул Босир, подпрыгивая, как припадочный. — Вы говорите, что я увижу сына Олива́? Здесь, сейчас?..

— Здесь и сейчас; но успокойтесь, умоляю вас; иначе двое или трое агентов господина де Крона, которые, по моим догадкам, прячутся под лохмотьями нищих, узнают вас и догадаются, что вы общались с узником Бастилии. Вы губите себя и подвергаете опасности моего господина.

— О, — воскликнул Босир с выражением благоговейного почтения и признательности, — я скорее умру, чем произнесу хотя бы один звук, который мог бы повредить моему благодетелю. Я задохнусь, если понадобится, но не скажу более ни слова. Что же они не идут!..

— Терпение!

— Счастлива она хотя немного там? — спросил Босир, сжимая руки.

— Совершенно счастлива, — ответил немец. — А вот подъезжает фиакр.

— Да, да.

— Он останавливается…

— Вот что-то белое, кружева.

— Это крестильная рубашка ребенка.

— Боже мой!

И Босир должен был прислониться к колонне, чтобы не упасть: он увидел выходивших из фиакра акушерку, врача и тюремщика Бастилии, которые должны были служить свидетелями при крестинах.

На пути этих трех лиц нищие гнусаво затянули свои просьбы о милостыне.

И странное дело: крестные отец и мать прошли мимо, расталкивая нищих, между тем как посторонний человек раздавал им мелочь и золото, плача от радости.

Когда маленькая процессия вошла в церковь, Босир вошел вслед за ней и отыскал себе среди священнослужителей и любопытных прихожан лучшее место в ризнице, где должно было совершиться таинство крещения.

Священник узнал акушерку и врача, которые уже неоднократно прибегали к помощи его ведомства в подобных обстоятельствах; он дружески кивнул им головой и улыбнулся.

Босир поклонился и улыбнулся вместе со священником.

Тогда заперли дверь ризницы и священник, взяв перо, раскрыл метрическую книгу и начал вносить в нее обычные слова регистрационной записи. Когда он спросил о фамилии и имени ребенка, врач сказал:

— Это мальчик; вот все, что я знаю.

И взрыв смеха четырех лиц сопроводил эти слова, показавшиеся Босиру обидными.

— Но ведь есть же у него какое-нибудь имя, хотя бы имя святого, — продолжал священник.

— Да, мать желала, чтобы его назвали Туссеном.

— Ну что же. Все святые тут будут! — возразил со смехом священник, довольный игрой слов, и ризница снова огласилась веселым смехом.

Босир начинал терять терпение, но мудрое воздействие немца еще не утратило своей силы. Он сдержался.

— Ну, — сказал священник, — с таким именем и, имея своими покровителями всех святых, можно обойтись без отца. Напишем: «Сего числа предъявлен нам был ребенок мужского пола, родившийся вчера в Бастилии, сын Николь Олива́ Леге и… неизвестного отца».

Босир вне себя бросился к священнику и с силой удержал его руку.

— У Туссена есть отец, — воскликнул он, — так же как и мать! У него есть нежный отец, который не отречется от своей крови. Пишите, прошу вас, что Туссен, родившийся вчера у девицы Николь Олива́ Леге, — сын Жана Батиста Туссена де Босира, присутствующего здесь!

Можно представить изумление священника и восприемников! Перо выпало из рук достойного пастыря, а акушерка едва не выронила из рук ребенка. Босир взял его на руки и, покрывая жадными поцелуями, дал бедному малютке первое крещение, самое священное на этом свете после Господнего — крещение отцовскими слезами.

Присутствующие, при всей их привычке к драматическим сценам и при всем присущем вольтерьянцам того времени скептицизме, были растроганы. Один только священник оставался равнодушным и подверг сомнению это отцовство; быть может, он был недоволен, что запись приходилось переделывать.

Но Босир догадался, в чем была задержка: он положил на купель три луидора, которые гораздо лучше слез доказали его отцовское право и блестяще подтвердили его чистосердечие.

Священник поклонился, взял семьдесят два ливра и вычеркнул две строки, которые только что с шуточками начертал в книге.

— Однако, сударь, так как заявление господина врача Бастилии и госпожи Шопен было сделано с соблюдением требуемых формальностей, то благоволите сами письменно подтвердить, что вы объявляете себя отцом этого ребенка.

— Я! — воскликнул Босир вне себя от радости. — Да я готов написать это своей кровью!

И он с восторгом схватил перо.

— Берегитесь, — сказал ему потихоньку тюремщик Гюйон, который не забывал о своей обычной осторожности. — Мне кажется, милейший господин, что ваше имя дурно звучит в некоторых местах; его опасно вписывать в метрическую книгу, проставляя при этом число, которое доказывает разом и ваше присутствие здесь, и вашу связь с одной из обвиняемых…

— Благодарю за совет, друг, — гордо возразил Босир, — я узнаю в вас честного человека, и совет ваш стоит этих двух луидоров, которые я прошу вас принять… Но отречься от сына моей жены…

— Она ваша жена?! — воскликнул врач.

— Законная? — спросил священник.

— Если Бог возвратит ей свободу, — сказал Босир, дрожа от блаженства, — то на другой же день Николь Леге будет носить имя де Босир, как ее сын и я.

— Пока что вы сильно рискуете, — повторил Гюйон, — вас, кажется, разыскивают.

— Ну уж я-то вас не выдам, — сказал врач.

— Я также, — сказала акушерка.

— Я также, — сказал священник.

— И если бы даже меня выдали, — продолжал Босир с экстазом мученика, — я готов подвергнуться колесованию, чтобы иметь утешение признать своего сына!

— Если его колесуют, — тихо сказал акушерке г-н Гюйон, который имел претензию на остроумие, — то не за то, что он назвал себя отцом маленького Туссена.

После этой шутки, вызвавшей улыбку у г-жи Шопен, приступили по всей форме к внесению имени ребенка в метрическую книгу и к признанию гражданских прав юного Босира.

Босир-отец написал свое заявление в великолепных, но немного пространных выражениях: таковы бывают донесения о подвигах, которыми авторы гордятся.

Он перечитал его, проверил, подписал и заставил четырех присутствующих также расписаться.

Потом снова прочитал и проверил, поцеловал своего сына, окрещенного по всем правилам, положил в складки его крестильной рубашки десять луидоров, повесил на шею предназначавшееся матери кольцо и гордый, как Ксенофонт во время знаменитого отступления, отворил дверь ризницы, решившись не прибегать даже к малейшей военной хитрости для спасения своей особы от сбиров, если бы нашелся бесчеловечный агент, который задержал бы его в такую минуту.

Толпа нищих оставалась все время в церкви. Если бы Босир мог вглядеться в них пристальнее, то, быть может, узнал бы между ними пресловутого Положительного, виновника его злоключений; но никто из них не пошевельнулся. Босир снова роздал милостыню, что было встречено бесчисленными пожеланиями: «Храни вас Бог!» И счастливый отец вышел из церкви святого Павла, причем со стороны его можно было принять за знатного господина, чтимого, ласкаемого, благословляемого и превозносимого бедными его прихода.

Свидетели крестин также удалились и направились к ожидавшему их фиакру, восхищенные увиденным.

Босир наблюдал за ними, стоя на углу улицы Кюльтюр-Сент-Катрин; он видел, как они сели в фиакр, и послал два-три трепетных поцелуя своему сыну. А когда фиакр скрылся из его глаз и он почувствовал, что достаточно насладился сердечными излияниями, то рассудил, что не следует испытывать ни Бога, ни полицию, и вернулся в свое убежище, известное только ему самому, Калиостро и г-ну де Крону.

Надо сказать, что г-н де Крон сдержал слово, данное Калиостро, и не стал беспокоить Босира.

Когда ребенка привезли обратно в Бастилию и г-жа Шопен рассказала Олива́ все эти удивительные приключения, эта последняя надела на самый толстый свой палец кольцо Босира и, заплакав, поцеловала сына, для которого уже подыскивали кормилицу.

— Нет, — сказала она, — господин Жильбер, ученик господина Руссо, говорил мне однажды, что хорошая мать должна сама кормить своего ребенка… Я хочу сама кормить сына и быть хотя бы хорошей матерью, и так будет всегда.

XXXVII

ПОЗОРНАЯ СКАМЬЯ

Наконец, после долгих прений, настал день, когда вслед за речью генерального прокурора должен был быть объявлен приговор парламентского суда.

За исключением г-на де Рогана, все обвиняемые были переведены в Консьержери, чтобы быть ближе к залу судебных заседаний, которые начинались ежедневно в семь часов утра.

Перед лицом судей, возглавляемых первым президентом д’Алигром, обвиняемые держались так же, как и во все время следствия.

Олива́ была чистосердечна и застенчива; Калиостро вел себя спокойно, с видом превосходства и изредка показывал судьям свое таинственное величие, которое охотно подчеркивал.

Вилет, пристыженный и униженный, плакал.

У Жанны был вызывающий вид; ее глаза метали искры, а слова были полны угроз и яда.

Кардинал держался просто, казался задумчивым и безучастным.

Жанна очень быстро освоилась с жизнью в Консьержери, снискав медовыми речами и маленькими секретами обходительности благорасположение жены смотрителя, а также ее мужа и сына.

Таким образом, она сделала себе жизнь более благоприятной и приобрела возможность поддерживать связи с теми, с кем хотела. Обезьяне всегда нужно больше места, чем собаке; точно так же и интригану в сравнении со спокойным человеком.

Судебные прения не открыли Франции ничего нового. В них по-прежнему говорилось все о том же ожерелье, украденном с такой дерзостью тем или другим из двух лиц, которых обвиняли в краже и которые в свою очередь обвиняли друг друга.

Решить, кто из них вор, — вот в чем состояла задача суда.

Увлекающийся характер французов, который их всегда приводит к крайностям, что особенно резко сказывалось в те времена, заставил их рядом с этим судебным делом создать другое.

Требовалось разрешить вопрос: была ли королева права, приказав арестовать кардинала и обвиняя его в дерзкой непочтительности.

Для всех занимавшихся во Франции политикой это добавочное дело заключало в себе главную суть всего процесса. Считал ли г-н де Роган себя вправе говорить королеве то, что он ей сказал, и действовать от ее имени, как он действовал; был ли он тайным доверенным лицом Марии Антуанетты, от которого она отреклась, как только дело получило огласку?

Словом, было ли в этом побочном деле поведение обвиненного кардинала по отношению к королеве искренним поведением наперсника?

Если он действовал искренне, то королева виновна в допущенной ею, пускай невинной, близости с кардиналом, близости, которую она отрицала, хотя на нее намекала г-жа де Ламотт. И в итоге беспощадное общественное мнение сомневалось, можно ли считать невинной близость, которую королева принуждена была отрицать перед мужем и подданными.

Вот каков был процесс, который заключительная речь генерального прокурора должна была довести до конца.

Генеральный прокурор начал свою речь.

Как представитель двора, он говорил от имени попранного, оскорбленного королевского достоинства; он защищал великий принцип нерушимости королевской власти.

Упоминая о некоторых обвиняемых, он затрагивал сущность самого процесса; говоря же о кардинале, он вдавался в рассмотрение второго, побочного дела. Он не мог допустить, чтобы в деле об ожерелье на королеве могла лежать хотя бы малейшая вина. А следовательно, вся вина лежала на кардинале.

Поэтому генеральный прокурор непреклонно потребовал:

приговорить Вилета к галерам;

приговорить Жанну де Ламотт к клеймению, наказанию плетьми и вечному заключению в исправительном заведении;

признать Калиостро непричастным к делу;

Олива́ просто-напросто выслать;

принудить кардинала покаяться в оскорбительной для королевского величия дерзости, после покаяния запретить ему появляться перед королем и королевой, а также лишить его должностей и сана.

Эта обвинительная речь повергла членов парламента в нерешительность, а обвиняемых — в ужас. Королевская воля проявлялась в нем с такой энергией, что если бы это произошло на четверть века ранее, когда парламенты только начинали восставать против ига монархии и отстаивать свои прерогативы, то выводы королевского прокурора были бы превзойдены усердием судей и уважением их к еще почитаемому тогда принципу непогрешимости королевской власти.

Но только четырнадцать членов вполне согласились с мнением прокурора, и с этой минуты судьи разделились на партии.

Приступили к последнему допросу — формальности, почти ненужной для таких обвиняемых, потому что целью его было добиться признания в виновности до приговора; а от таких ожесточенных врагов, упорно боровшихся друг с другом столько времени, нельзя было ждать ни мира, ни перемирия. Они требовали не столько своего собственного оправдания, сколько обвинения противной стороны.

По обычаю, обвиняемый, представ перед судьями, садился на маленькую деревянную скамью, убогую, низенькую, постыдную, обесчещенную соприкосновением с обвиняемыми, которые переходили с нее на эшафот.

На нее-то сел совершивший подлоги Вилет, который, плача, стал молить о прощении.

Он повторил то, что уже было известно, а именно: он виновен в подлоге, виновен в сообщничестве с Жанной де Ламотт. Он уверял, что раскаяние и угрызения совести были для него уже достаточной пыткой, которая должна смягчить судей.

Он никого особенно не интересовал, так как и был и казался обыкновенным мошенником. Когда ему позволили уйти, он, заливаясь слезами, вернулся в свою камеру в Консьержери.

После него у входа в зал появилась г-жа де Ламотт, введенная секретарем суда Фременом.

На ней была легкая накидка и линоновая рубашка; на голове — газовый чепчик без лент; на лицо спущен легкий белый газ; волосы — ненапудрены. Ее появление произвело сильное впечатление на собравшихся.

Она только что подверглась первому из ряда предстоявших ей унижений: ее провели по малой лестнице, как обычную преступницу.

В первую минуту ее ошеломила жара в зале, шум голосов и мелькание множества голов зрителей, и глаза ее мигали, как бы для того, чтобы привыкнуть к этой пестрой картине. Секретарь быстро подвел ее за руку к скамье, стоявшей посередине полукруга и напоминавшей грозный маленький обрубок, который зовется плахой, когда он стоит на эшафоте, а не возвышается в зале судебного заседания.

При виде этой позорной скамьи, предназначавшейся для нее, столь гордой своим именем Валуа и тем, что она держала в своих руках судьбу королевы Франции, Жанна де Ламотт побледнела и бросила вокруг гневный взгляд, точно желая устрашить судей, позволивших себе нанести ей такую обиду. Но, встретив на всех лицах выражение твердой воли и любопытства вместо сострадания, она затаила свое яростное негодование и села, чтобы не показалось, что она упала на скамью.

Во время допроса было замечено, что она придавала своим ответам туманный смысл, которым противники королевы могли бы пользоваться для защиты своего мнения. Она выказала определенность только тогда, когда отстаивала свою невиновность, и вынудила председателя обратиться к ней с вопросом о существовании писем, которые, по ее словам, кардинал писал королеве и королева кардиналу.

Весь ее змеиный яд должен был вылиться в ответе на этот вопрос.

Жанна начала с заверений о своем нежелании бросать какую-либо тень на королеву; она добавила, что никто лучше кардинала не мог бы ответить на этот вопрос.

— Предложите ему, — сказала она, — предъявить эти письма или копии с них и велите прочитать их, чтобы удовлетворить ваше любопытство. Что касается меня, я не берусь утверждать, написаны ли эти письма кардиналом к королеве или королевой к кардиналу; одни письма я нахожу слишком свободными и фамильярными для писем государыни к подданному, а другие — слишком непочтительными для писем подданного к королеве.

Глубокое, страшное молчание, которым был встречен этот выпад, показало Жанне, что она внушила врагам только отвращение, сторонникам — ужас, а беспристрастным судьям — недоверие. Она оставила скамью со слабой надеждой, что и кардиналу придется после нее туда сесть. Этого мщения, если можно так выразиться, ей было достаточно. Но что сталось с ней, когда, обернувшись, чтобы бросить последний взгляд на позорное место, на которое по ее милости должен был сесть Роган, она уже не увидела этой скамьи: по приказанию суда приставы убрали ее и заменили креслом. Из ее груди вырвался хриплый вой; она бросилась вон из зала, с бешенством кусая себе руки.

Началась ее пытка. Кардинал между тем подходил к залу медленными шагами; он только что приехал в карете, и для него была открыта парадная дверь.

Два пристава и два чиновника сопровождали его; комендант Бастилии шел рядом с ним.

При его входе по скамьям суда пронесся шепот, выражавший общую симпатию и уважение, и ему вторили извне сочувственные возгласы: это народ приветствовал обвиняемого и поручал его судьям.

Принц Луи был бледен и очень взволнован. Он был в длинном парадном одеянии, и на лице его можно было прочесть почтение и благосклонность обвиняемого к судьям, приговору которых он готов подчиниться и даже сам его просит.

Кардиналу, избегавшему смотреть на огороженное пространство, указали на кресло, и, после того как председатель, поклонившись ему, обратился к нему с ободрительными словами, весь суд с доброжелательностью, которая еще усилила бледность и волнение обвиняемого, попросил его сесть.

Когда он заговорил, его дрожащий голос, прерываемый вздохами, его печальный взгляд и смиренный вид вызвали глубокое сострадание у зрителей. Он говорил медленно, высказывал скорее извинения, чем доказательства, скорее мольбы, чем рассуждения, и когда он, красноречивейший оратор, умолк на полуслове, этот внезапный паралич ума и мужества произвел более сильное впечатление, чем любые доводы и защитительные речи.

Потом появилась Олива́; для бедной девушки снова была принесена скамья подсудимых, которую до этого занимала Жанна де Ламотт. Многие содрогнулись при виде этого живого портрета королевы. Этот призрак Марии Антуанетты, французской королевы, на скамье для воровок и мошенниц навел ужас на самых яростных противников монархии. Но многих из них это зрелище раздразнило, как тигра, которому дали отведать крови.

В зале заговорили, что бедная Олива́ оставила у входа своего сына, которого сама кормила, а когда дверь открывалась, то плач сына г-на Босира как бы молил о жалости к матери.

После Олива́ появился Калиостро, наименее виновный из всех. Ему даже не предлагали сесть, хотя кресло все еще стояло рядом со скамьей.

Суд опасался защитительной речи Калиостро. Некоторое подобие допроса, вскоре прерванное президентом д’Алигром одним коротким «Хорошо!», удовлетворило требованиям формальности.

После этого суд объявил, что прения закончены и начинается совещание. Толпа стала медленно расходиться по улицам и набережным, намереваясь вернуться ночью, чтобы выслушать приговор, который, по слухам, не заставит себя долго ждать.

XXXVIII

ОБ ОДНОЙ РЕШЕТКЕ И ОДНОМ АББАТЕ

По окончании прений, после того как отзвучали допросы и утихли волнения, сопряженные с сидением на позорной скамье, все заключенные были помещены на ночь в Консьержери.

Как уже было сказано, вечером толпа образовала молчаливые, но оживленные группы на площади перед Дворцом правосудия, чтобы услышать приговор, как только он будет вынесен.

Странное дело! В Париже толпа узнает важные тайны раньше, чем они успевают созреть.

Итак, толпа ждала, лакомясь лакричной водой, сдобренной анисом, запасы которой разносчики пополняли под первой аркой моста Менял.

Было жарко. Июньские черные тучи набегали одна на другую подобно клубам густого дыма. На горизонте сверкали по временам слабые зарницы.

Между тем как кардинал, получивший разрешение гулять по террасам, соединяющим между собой дозорные башни, разговаривал с Калиостро о вероятном успехе их взаимной защиты; между тем как Олива́ в камере ласкала своего ребенка и укачивала его на руках; между тем как Рето, с сухими глазами, грызя ногти, медленно считал обещанные г-ном де Кроном экю и сопоставлял их с теми месяцами тюремного заключения, которые обещал ему парламент, — Жанна, удалившись в комнату жены смотрителя г-жи Юбер, старалась хоть каким-нибудь шумом, движением рассеять сжигавшие ее мысли.

Эта комната с высоким потолком, обширная, словно зал, и вымощенная плитами, словно галерея, освещалась большим стрельчатым окном, выходившим на набережную. Маленькие ромбовидные стекла перехватывали большую часть дневного света; кроме того, как бы для того чтобы запугать свободу в этой комнате, где обитают свободные люди, снаружи вплотную к стеклам была прикреплена громадная металлическая решетка, сгущавшая сумрак в комнате пересечениями железных прутьев и свинцовой сетки.

Впрочем, свет, просеянный сквозь это двойное сито, становился приятнее для глаз заключенных. В нем уже ничто не напоминало вызывающего блеска вольного солнца, он не мог оскорбить зрение тех, кому нельзя было выходить отсюда. Во всем, даже в дурных деяниях человека, если только их коснулась рука времени — этого уравновешивающего все посредника между человеком и Богом, — есть известная гармония, дающая успокоение и допускающая переход от скорби к улыбке.

В этой комнате с самого своего заключения в Консьержери г-жа де Ламотт жила в обществе г-жи Юбер, ее сына и мужа. Благодаря своей уживчивости и способности очаровывать она сумела вызвать любовь этих людей и нашла способ доказать им, что королева — великая преступница.

Со временем должен был настать день, когда в этой самой комнате другая смотрительница, также тронутая несчастьями заключенной, сочтет ее невиновной, видя ее терпение и доброту… И этой заключенной будет королева!

По словам самой г-жи де Ламотт, она искала общества жены смотрителя и ее знакомых, чтобы забыть о грустных мыслях, и своею веселостью оплачивала расположение к себе. Когда в тот день — в день закрытия заседаний суда, — Жанна вернулась к этим добрым людям, она нашла их озабоченными и смущенными.

От хитрой женщины не ускользала ни малейшая деталь; пустяк давал ей надежду или повергал в тревогу. Напрасно старалась она добиться истины у г-жи Юбер; та, так же как и домашние ее, отделывалась ничего не значащими словами.

В тот день Жанна увидела в углу у камина аббата, который время от времени разделял здесь семейную трапезу. Он был прежде секретарем у воспитателя графа Прованского; держался он очень просто, был умеренно язвителен и умел угодить. Давно отдалившийся от дома г-жи Юбер, он вновь стал его завсегдатаем со времени водворения г-жи де Ламотт в Консьержери.

В комнате находились также двое или трое старших служащих суда; все внимательно смотрели на г-жу де Ламотт, но говорили мало.

Она весело начала разговор.

— Я убеждена, — сказала она, — что там, наверху, беседуют оживленнее, чем мы здесь.

Этот вызов был встречен невнятными словами согласия со стороны смотрителя и его жены.

— Наверху? — спросил аббат, притворяясь непонимающим. — Где же, госпожа графиня?

— В зале, где совещаются мои судьи.

— О да, да, — сказал аббат.

И снова наступило молчание.

— Мне кажется, — продолжала она, — я держалась сегодня так, что произвела хорошее впечатление. Вы, вероятно, уже знаете это, не так ли?

— Да, конечно, сударыня, — робко проговорил смотритель.

Он встал, будто желая прервать разговор.

— Ваше мнение, господин аббат? — спросила Жанна. — Разве мое дело идет не хорошо? Подумайте, ведь не предъявлено никаких улик.

— Это верно, сударыня, — сказал аббат. — И вы можете на многое надеяться.

— Не правда ли? — воскликнула Жанна.

— Однако, — добавил аббат, — предположите, что король…

— Ну, король, и что он сделает? — запальчиво сказала Жанна.

— Э, сударыня, король может не пожелать, чтобы ему противоречили.

— Тогда придется осудить господина де Рогана, а это невозможно.

— Это действительно трудно, — послышалось со всех сторон.

— А в этом деле, — поспешила вставить Жанна, — кто говорит про господина де Рогана, говорит про меня.

— Вовсе нет, совсем нет, — возразил аббат, — вы заблуждаетесь, сударыня. Один обвиняемый будет оправдан… Я думаю, что это будете вы, и даже надеюсь на это. Но только один. Королю нужен виновный, иначе что же будет с королевой?

— Правда, — глухо сказала Жанна, обиженная противоречием, на которое ей пришлось натолкнуться, когда она выражала надежду более призрачную, чем действительную. — Королю нужен виновный?! Что же из этого? Для этого господин де Роган годится не менее меня.

Зловещее для графини молчание водворилось после этих слов.

Аббат первый прервал его.

— Сударыня, — сказал он, — король не злопамятен, и, утолив первый гнев, он не станет думать о прошлом.

— Но что вы называете утолением гнева? — спросила иронически Жанна. — И Нерон бывал в гневе, и Тит, каждый по-своему.

— Его удовлетворит… чье-либо осуждение, — поспешно сказал аббат.

— Чье-либо?.. — воскликнула Жанна. — Вот ужасное слово… Оно слишком неясно… Чье-либо… этим все, по-вашему, сказано!

— О, я говорю только о заключении в монастырь, — холодно ответил аббат. — По слухам, король готов охотнее всего применить это именно к вам.

Жанна посмотрела на этого человека с ужасом, тотчас уступившим место взрыву ярости.

— Заключение в монастырь! — сказала она, — То есть медленная смерть, позорная в мелочах, жестокая смерть под видом милосердия!.. Заключение in расе[15], не так ли? Муки голода, холода, наказаний! Нет, довольно пыток, довольно позора, довольно несчастья для невиновной, в то время как виновная могущественна, свободна, уважаема! Смерть немедля, но смерть, которую я сама изберу себе в судьи, чтобы она покарала меня за то, что я родилась на этот гнусный свет!

И не слушая ни убеждений, ни просьб, не давая себя остановить, она оттолкнула смотрителя, опрокинула аббата, отстранила г-жу Юбер и подбежала к поставцу, чтобы схватить нож.

Им удалось втроем удержать ее; тогда она пустилась стремительно бежать, как пантера, которую охотники встревожили, но не испугали, и, испуская гневные крики, слишком громкие для того, чтобы считать их естественными, она бросилась в соседнюю комнату и, подняв огромную фаянсовую вазу, в которой рос чахлый розовый куст, нанесла ею несколько ударов себе по голове.

Ваза разбилась, один осколок остался в руках этой фурии; кожа на лбу ее была рассечена, по лицу текла кровь. Жанну усадили в кресло, стали лить на нее душистую воду и уксус. После ужасных судорог, от которых дергалось все ее тело, она лишилась чувств.

Когда она очнулась, аббату показалось, что она задыхается.

— Послушайте, — сказал он, — эта решетка не пропускает ни света, ни воздуха. Нельзя ли дать немного подышать больной женщине?

Тогда г-жа Юбер, забыв обо всем, подбежала к шкафу около камина, достала оттуда ключ, отперла им решетку, и тотчас живительный воздух потоками ворвался в комнату.

— А! — сказал аббат. — Я не знал, что эта решетка открывается ключом. Для чего такие предосторожности, Бог мой?

— Таков приказ! — ответила г-жа Юбер.

— Да, я понимаю, — добавил аббат с явным умыслом, — это окно находится на высоте только семи футов от земли и выходит на набережную. Если бы заключенным удалось выбраться из внутреннего помещения Консьержери, то, пройдя через вашу комнату, они оказались бы на свободе, не встретив ни одного тюремщика или часового.

— Совершенно верно, — сказала жена смотрителя.

Бросив украдкой взгляд на г-жу де Ламотт, аббат заметил, что она все слышала, что она даже вздрогнула и, выслушав его слова, подняла глаза к шкафу, где жена смотрителя прятала ключ от решетки; шкаф закрывался простым поворотом медной ручки.

Для аббата этого было достаточно. Его дальнейшее присутствие оказывалось бесполезным.

Он вышел, но тотчас вернулся, проделав то, что называется на сцене ложным уходом.

— Сколько народу на площади! — сказал он. — Вся толпа упорно устремляется к этой стороне дворца, между тем как на набережной ни души.

Смотритель выглянул в окно.

— Правда, — сказал он.

— Разве думают, — продолжал аббат, будто г-жа де Ламотт не могла слышать, а она отлично все слышала, — что приговор будет вынесен ночью? Ведь этого не будет, не так ли?

— Не думаю, — сказал смотритель, — чтобы его вынесли ранее завтрашнего утра.

— Ну что ж, — добавил аббат, — дайте этой бедной госпоже де Ламотт немного отдохнуть. После таких потрясений она наверняка нуждается в отдыхе.

— Мы уйдем в свою комнату, — сказал добродушный смотритель своей жене, — и оставим ее здесь в кресле, если она не пожелает лечь в постель.

Приподняв голову, Жанна встретила взгляд аббата, ждавшего ее ответа. Она притворилась, что снова засыпает.

Тогда аббат исчез, смотритель с женою также ушли, тихо заперев решетку и положив ключ на место.

Как только Жанна осталась одна, она открыла глаза.

«Аббат советует мне бежать, — размышляла она. — Невозможно яснее указать мне на необходимость бегства и на способ к нему! Грозить мне осуждением до произнесения судом приговора — это поступок друга, желающего заставить меня вернуть себе свободу; это не может быть жестокостью человека, который хочет оскорбить меня.

Чтобы бежать, мне надо сделать только один шаг; я открываю этот шкаф, потом эту решетку, и вот я на безлюдной набережной.

Да, безлюдной!.. Никого! Даже луна прячется.

Бежать! О! Свобода! Счастье снова обрести богатство… счастье оплатить моим врагам за то зло, которое они мне причинили!»

Она бросилась к шкафу и схватила ключ. Она уже приближалась к решетке.

Но вдруг ей показалось, что на мосту стоит какая-то черная фигура, нарушающая темную прямую линию перил.

«Там во мраке стоит какой-то человек, — говорила она себе, — быть может, аббат; он наблюдает за моим бегством; он ждет меня, чтобы помочь мне. Да, но если это ловушка? Если спустившись на набережную, я буду захвачена при попытке к бегству, на месте преступления? Бегство — это признание в преступлении или, по крайней мере, признание, что я боюсь. Тот, кто спасается бегством от своей совести… Откуда явился этот человек? Кажется, он имеет какое-то отношение к графу Прованскому… Но кто поручится, что он не подослан королевой или Роганами?.. Как дорого дала бы их партия за всякий ложный шаг с моей стороны!.. Да, там кто-то сторожит!..

Заставить меня бежать за несколько часов до приговора! Разве не могли этого устроить ранее, если бы действительно желали мне добра? Боже мой! Как знать, не получили ли уже мои враги весть о моем оправдании, решенном на совещании судей? Как знать, не хотят ли отразить этот ужасный для королевы удар доказательством моей виновности или моим признанием в ней? Таким признанием и доказательством послужило бы мое бегство. Я остаюсь!»

С этой минуты Жанна прониклась убеждением, что избежала западни. Она улыбнулась, подняла голову с вызывающим и хитрым видом и положила ключ от решетки обратно в маленький шкаф около камина.

Потом она опять уселась в кресло между окном и горевшей свечой и, притворяясь спящей, продолжала издали следить за тенью сторожившего человека, который, вероятно утомившись ожиданием, исчез при первых лучах зари, в половине третьего утра, когда глаз уже начинал отличать воду от берега.

XXXIX

ПРИГОВОР

Утром, когда возобновляется обычный дневной шум, когда Париж опять начинает свою жизнь и прибавляет новое звено к вчерашнему, у графини мелькнула надежда, что вот-вот в ее тюрьму проникнет известие об оправдании, принесенное друзьями, которые радостно явятся ее поздравить.

Были ли у нее друзья? Увы! Богатство и кредит всегда привлекают большую свиту, а между тем Жанна стала богатой, могущественной; она получала сама, раздавала другим и не приобрела, между тем, даже таких друзей, которые на другой же день после постигшей человека немилости сжигают то, чему преклонялись накануне.

Но после этого триумфа, ожидаемого ею, у Жанны будут сторонники, у нее будут поклонники и завистники.

Однако она напрасно ждала появления в комнате смотрителя Юбера толпы людей с веселыми лицами.

От неподвижности убежденного человека, спокойно ожидающего, когда перед ним раскроются объятия, Жанна перешла — таково было свойство ее характера — к сильнейшему беспокойству.

И так как не всегда можно таиться, она не старалась скрывать своих ощущений от тюремщиков.

Ей нельзя было выйти, чтобы разузнать обо всем, но она просунула голову в форточку одного из окон и оттуда тревожно прислушивалась к долетавшему с соседней площади шуму, переходившему в неясный гул, когда он проникал сквозь толстые стены старого дворца Людовика Святого.

Вдруг Жанна услышала уже не гул, а настоящий взрыв, восклицания «Браво!», крики, топот ног, оглушительный гул голосов, испугавший ее, так как тайное чувство подсказывало ей, что это выражение сочувствия относилось не к ней.

Эти громкие взрывы криков повторились два раза, а потом их сменил другого рода шум.

Ей показалось, что он также выражал одобрение, но одобрение спокойное, тотчас же стихнувшее после того, как было выражено.

Скоро прохожие на набережной стали многочисленнее, как будто толпа на площади начала рассеиваться.

— Великий день для кардинала!.. — заметил какой-то судебный писец, приплясывая на мостовой около перил моста, и бросил в реку камень с ловкостью молодого парижанина, посвятившего много дней упражнению в этом искусстве, которое вело свое начало от древней палестры.

— Для кардинала! — повторила Жанна. — Следовательно, получено известие об его оправдании?

На лбу Жанны выступил пот, который, казалось, был пропитан желчью.

Она стремительно вернулась в комнату жены смотрителя.

— Послушайте, — спросила она у г-жи Юбер, — там кричат «Великий день для кардинала!». Почему великий, скажите?

— Я не знаю, — ответила та.

Жанна посмотрела ей прямо в лицо.

— Спросите, прошу вас, у своего мужа, — добавила она.

Жена смотрителя повиновалась, и Юбер ответил с улицы:

— Я не знаю!

Жанна, сгоравшая от нетерпения и обиды, остановилась на минуту среди комнаты.

— Что же тогда хотели сказать эти прохожие? — спросила она. — Ведь нельзя ошибиться в прорицаниях этих оракулов. Они, наверное, говорили о процессе.

— Быть может, — проговорил сострадательный Юбер, — они хотели сказать, что если господин де Роган будет оправдан, то это будет для него великим днем, вот и все.

— Вы думаете, что его оправдают? — воскликнула Жанна, стискивая руки.

— Это может случиться.

— А я в таком случае?

— О, вы, сударыня… вы также; отчего же вам не быть оправданной?

— Странное предположение! — прошептала Жанна.

И она вернулась к окну.

— Мне кажется, сударыня, — сказал ей смотритель, — что вы напрасно волнуетесь, слушая непонятный уличный шум. Верьте мне, ожидайте спокойно прихода вашего адвоката или господина Фремена, которые прочтут вам…

— Приговор… Нет! Нет!

И она стала снова прислушиваться.

Мимо шла какая-то женщина со своими подругами. На них были праздничные чепцы, в руках — большие букеты. Запах роз, подобный драгоценному бальзаму, донесся до Жанны, которая впитывала все происходящее внизу.

— Он получит мой букет, — кричала эта женщина, — и еще сотню других, этот милый человек. О, если можно будет, я его поцелую!

— И я тоже, — сказала одна из ее спутниц.

— А я хочу, чтоб он меня поцеловал, — сказала третья женщина.

«О ком они говорят?» — подумала Жанна.

— Он ведь очень красив собою; у тебя вкус недурен, — сказала последняя из подруг.

И они прошли мимо.

— Опять кардинал! Все время он, — шептала Жанна, — он оправдан! Он оправдан!

И она произнесла эти слова с таким унынием и вместе с тем с такою уверенностью, что смотритель с женой, решив не допустить такой бури, как вчерашняя, разом сказали ей:

— Но почему же, сударыня, вы не желали бы, чтобы бедный заключенный был оправдан и освобожден?

Жанна ощутила укол, в особенности увидев перемену в отношении к ней этих людей, и, не желая лишиться их сочувствия, она сказала:

— О, вы не понимаете меня. Увы, неужели вы считаете меня такой завистливой или злой, что я желаю беды моим сотоварищам по несчастью? Боже мой! Пусть оправдают господина кардинала, пусть! Но надо, чтобы я наконец узнала… Верьте, друзья мои, это нетерпение делает меня такой.

Юбер с женой переглянулись, как бы взвешивая все значение того, что они собирались сделать.

Но хищный огонь, загоревшийся в глазах Жанны помимо ее воли, остановил их в ту минуту, когда они, казалось, хотели на что-то решиться.

— Вы мне ничего не говорите? — воскликнула она, заметив свою ошибку.

— Мы ничего не знаем, — сказали они тише.

В эту минуту Юбер был вызван по делу. Жена смотрителя, оставшись одна с Жанной, старалась развлечь ее, но все было напрасно: все чувства заключенной, все ее мысли были поглощены криками, доносившимися снаружи, дуновениями, воспринимаемыми ею с удесятеренной лихорадочной чувствительностью.

Жена смотрителя, не будучи в состоянии помещать ей смотреть и слушать, предоставила ее самой себе.

Вдруг шум и волнение на площади усилились. Толпа устремилась к мосту, к набережной, оглашая воздух такими дружными и непрерывными криками, что Жанна вздрогнула у своего наблюдательного поста.

Крики не прекращались; они были направлены к открытой карете, которая ехала шагом, так как лошадей сдерживала скорее толпа, чем рука кучера.

Понемногу толпа сдвигалась все теснее и теснее и наконец подняла на плечи, на руки лошадей, экипаж и двух людей, сидевших в нем.

При свете яркого солнца, среди дождя цветов, под сенью зеленых веток, которыми размахивали над головами ехавших тысячи рук, графиня узнала тех, кого так упоенно приветствовала восторженная толпа.

Один из них, бледный от своего триумфа, испуганный своей популярностью, выглядел серьезным, ошеломленным, трепещущим. Женщины вскакивали на ободья колес, хватали его руки, покрывая их поцелуями, и дрались из-за клочка кружев с его манжет, который они оплатили самыми свежими и редкими цветами.

Другие, более счастливые, влезали на запятки кареты рядом с лакеями и, потихоньку отстраняя все препятствия, стеснявшие проявление их любви, обхватывая голову своего кумира, запечатлевали на лице его почтительный и страстный поцелуй, уступая место другим счастливицам. То был кардинал де Роган.

Его спутник, бодрый, радостный, сияющий, встречал пусть не столь же горячий, но не менее лестный (если принять во внимание разницу в общественном положении) прием. Во всяком случае, его приветствовали криками, возгласами «Виват!»; женщины делили между собой кардинала, а мужчины кричали: «Да здравствует Калиостро!».

При таких бурных овациях экипажу потребовалось целых полчаса, чтобы миновать мост Менял. Жанна следила глазами за этим триумфом вплоть до его кульминационной точки. Ни одна подробность не ускользнула от нее. На минуту ее обрадовало это выражение народного восторга по отношению к «жертвам королевы», как звал их народ.

Но вслед за тем у нее мелькнула мысль: «Как, они уже свободны, для них уже окончены все формальности, а я еще ничего не знаю?! Почему же мне ничего не говорят?»

Дрожь пробежала у нее по телу.

Рядом с собой она заметила г-жу Юбер, молча и внимательно следившую за тем, что происходило; она, очевидно, все понимала, но не хотела ничего объяснить.

Жанна собиралась получить необходимое теперь объяснение, но шум снова привлек ее внимание к мосту Менял.

Теперь на мост медленно въезжал фиакр, окруженный людьми.

В фиакре Жанна увидела улыбавшуюся и показывающую народу своего ребенка Олива́, которая также уезжала, свободная и до безумия довольная немного вольными шутками и поцелуями, что посылали из толпы свежей и привлекательной женщине. Это был фимиам толпы, правда грубый, но более чем удовлетворяющий Олива́. Это были последние остатки великолепного пира, устроенного кардиналу.

На середине моста ожидала почтовая карета. В ней сидел г-н Босир, прячась за одного из своих друзей, который не боялся показываться народу. Он сделал знак Олива́, и та вышла из своего экипажа среди криков, едва не превратившихся вскоре в улюлюканье. Но что значит улюлюканье для тех актеров, которым грозили град пущенных в них предметов и изгнание из театра!

Сев в почтовую карету, Олива́ упала в объятия Босира, который чуть не задушил ее и не отпускал, осыпая поцелуями, до самого Сен-Дени, где переменили лошадей без всякой помехи со стороны полиции.

Между тем Жанна, видя, что все эти люди свободны, счастливы, что их приветствует толпа, спрашивала себя, отчего она одна не получает никаких известий.

— А я? — воскликнула она. — Из какой утонченной жестокости не объявляют мне моего приговора?

— Успокойтесь, сударыня, — произнес, входя, Юбер, — успокойтесь.

— Не может быть, чтобы вы ничего не знали! — возразила Жанна. — Вы знаете! Вы знаете! Скажите же мне!

— Сударыня…

— Не будьте бесчеловечны, скажите мне; вы видите, как я страдаю.

— Нам, сударыня, младшим служащим тюрьмы, запрещено сообщать приговоры, которые читаются секретарями суда.

— Но, значит, он столь ужасен, что вы не смеете сообщить его? — воскликнула Жанна с таким взрывом ярости, что испугала смотрителя, уже предвидевшего возобновление вчерашней сцены.

— Нет, — произнес он, — успокойтесь, успокойтесь.

— Так говорите!

— Будете вы терпеливы и не выдадите меня?

— Обещаю вам, клянусь вам! Говорите!

— Ну, господин кардинал оправдан.

— Это я знаю.

— Господин де Калиостро объявлен непричастным к делу.

— Знаю! Знаю!

— Мадемуазель Олива́ объявлена невиновной.

— Дальше… Дальше?..

— Господин Рето де Вилет приговорен…

Жанна содрогнулась.

— …к галерам!..

— А я? А я? — вскричала она в бешенстве, топнув ногой.

— Терпение, сударыня, терпение. Разве вы это мне не обещали?

— Я терпелива; послушайте, говорите же… Я?..

— К высылке из Франции, — слабым голосом проговорил смотритель, отводя в сторону глаза.

Искра радости блеснула в глазах графини, погаснув так же быстро, как и появилась.

Громко вскрикнув, она притворно лишилась чувств и упала на руки хозяев.

— Что бы вышло, — сказал Юбер на ухо своей жене, — если бы я сказал ей правду?

«Изгнание, — подумала между тем Жанна, искусно изображая нервный припадок, — это свобода, это богатство, это мщение, это то, о чем я мечтала… Я выиграла!»

XL

КАЗНЬ

Жанна все еще ждала, чтобы секретарь суда пришел прочесть ей приговор, как обещал смотритель.

Избавившись от страшных сомнений и мучаясь только при сравнении своей участи с участью других обвиняемых, Жанна утешала себя как могла.

«Что мне за дело, при моем здравом взгляде на жизнь, до того, что господин де Роган был признан менее виновным, чем я?

Разве тяжесть обвинения в проступке падает на меня? Нет, если бы я полностью и надлежащим образом была всеми признана представительницей дома Валуа и если б ради меня, как ради кардинала, на пути судей выстраивалась целая шеренга принцев и герцогов, умоляющих о пощаде всем своим видом, крепом на шпагах и плерезами на платье, то не думаю, чтобы отказали в чем-либо бедной графине де Ламотт и уж наверное, предвидя мольбу всех знатных особ, наследницу имени Валуа избавили от позора скамьи подсудимых!

Но к чему заниматься этим прошлым, уже похороненным? Итак, это великое дело всей моей жизни окончено. Положение мое в свете было двусмысленным, положение при дворе — также; я всегда жила с опасением, как бы малейшее дуновение сверху не низвергло меня; я прозябала и, быть может, должна была бы вернуться к прежней нищете, которая послужила для меня первым и тяжелым жизненным уроком. Теперь же мне не грозит ничего подобного. Высылка! Меня высылают! Это значит, что я имею право в своей шкатулке увезти с собою свой миллион, жить зимою в тени апельсиновых деревьев, в Севилье или Агридженто, а летом в Германии или Англии. Это значит, что ничто не помешает мне, молодой, красивой и известной, имея возможность объяснить свой процесс так, как я найду более выгодным, устроить себе жизнь, как я захочу, либо с мужем, если он будет выслан, как я (а я знаю, что он на свободе), либо с друзьями, которых можно всегда иметь во множестве, когда человек молод и счастлив!

И пусть тогда скажут мне, осужденной, сосланной, несчастной, униженной — продолжала Жанна, отдавшись своим пылким мечтаниям, — что я не богаче королевы, не пользуюсь большим почтением, не признана более невиновной, чем она! Ведь для нее-то вопрос заключался не в моем осуждении. Что значит дождевой червь для льва? Нужно было осудить господина де Рогана, а господин де Роган объявлен невиновным!

Но каким образом будет мне объявлен приговор? И как обставят мою высылку из королевства? Будут ли мстить женщине, применив к ней закон во всей его строгости? Поручат ли полицейской страже доставить меня до границы? Скажут ли мне торжественно: «Недостойная! Король изгоняет вас из своего королевства»? Нет, мои повелители добродушны, — подумала она, улыбаясь, — и не питают более гнева против меня. Они таили его только против доброго парижского народа, который вопит под их балконами: «Да здравствует господин кардинал! Да здравствует Калиостро! Да здравствует парламент!» Вот их настоящий недруг — народ. О да, это их прямой враг; вот я и рассчитывала на нравственную поддержку общественного мнения… И сумела ее получить!»

Вот каковы были мысли Жанны, которая уже начала готовиться к отъезду и улаживать свои дела. Она уже обдумывала, как поместить свои бриллианты и как самой устроиться в Лондоне (дело было летом); но в эту минуту не в сердце, а в уме ее мелькнуло воспоминание о Рето де Вилете.

«Бедный малый! — подумала она со злой усмешкой. — Он заплатил за всех! Значит, всегда для такой расплаты служит подлая душа, низкая в философском смысле, и в нужную минуту всегда является, как из-под земли, козел отпущения, которого ждет карающая десница.

Бедный Рето! Болезненный, жалкий, он теперь расплачивается за свои памфлеты против королевы, за свои чернильные заговоры; Богу, который назначает каждому его долю на этом свете, угодно было определить ему жизнь, созданную из палочных ударов, изредка из луидоров, из засад и тайных убежищ и завершившуюся галерами. Вот что значит хитрость вместо ума, лукавство вместо злости, задиристость без настойчивости и силы. Как много есть в мире зловредных существ, от ядовитого клеща до скорпиона — самого маленького из тех созданий, что внушают человеку страх! Все эти слабые существа имеют желание вредить, но их не удостаивают борьбы: их просто давят».

Такую-то тризну свершила Жанна по своему сообщнику Рето. Она твердо решила справиться, в какой местности будет несчастный отбывать каторгу, чтобы случайно не заехать туда и не доставить таким образом злополучному малому лишнего унижения видом благополучия его прежней знакомой. У Жанны было доброе сердце.

Она весело уселась за обед со смотрителем и его женой; они, наоборот, совсем утратили веселость и даже не старались скрыть замешательства. Жанна приписала такую перемену своему осуждению и сказала им об этом. Они ответили, что для них нет ничего тяжелее, чем вид заключенных после того, как вынесен приговор.

Жанна в глубине души была так счастлива, ей стоило такого труда скрывать свою радость, что ей была бы очень приятна возможность остаться наедине со своими мыслями. Она решила попросить после обеда, чтобы ее отвели обратно в камеру.

И очень удивилась, когда за десертом смотритель проговорил с торжественностью, которая не была ему обыкновенно присуща:

— Сударыня, у нас есть приказ не оставлять в этом помещении заключенных, участь которых решена парламентом.

«Прекрасно, — сказала себе Жанна, — он предупреждает мои желания».

Она встала.

— Я бы не желала, — ответила она, — чтобы вы из-за меня нарушали правила; это было бы плохою благодарностью за всю вашу доброту ко мне… Я вернусь в свою камеру.

Она посмотрела, какое впечатление произвели ее слова. Юбер вертел какой-то ключ между пальцами. Его жена отвернулась, как бы желая скрыть волнение.

— Но, — добавила графиня, — где же будут читать мне приговор и когда?

— Быть может, ждут, чтобы вы вернулись к себе, — поспешно сказал Юбер.

«Решительно, он меня выпроваживает», — подумала Жанна.

Смутное чувство тревоги заставило ее вздрогнуть, но оно рассеялось так же быстро, как и появилось в ее сердце.

Жанна поднялась на три ступеньки, отделявшие комнату смотрителя от коридора, который вел в канцелярию суда.

Видя, что она уходит, г-жа Юбер стремительно подошла к ней и взяла ее руки в свои, но не почтительно и не дружески, не с той деликатностью, которая равно делает честь и тому, от кого она исходит, и тому, к кому обращена, а с глубоким состраданием, с порывом такой сердечной жалости, что это не ускользнуло от умной графини, всегда все замечавшей.

На этот раз полученное ею впечатление было вполне определенно, и Жанна должна была сознаться, что чувствует страх; но страх этот, как раньше беспокойство, был вытеснен из ее сердца, преисполненного надеждой и радостью.

Тем не менее Жанна хотела попросить у г-жи Юбер объяснения по поводу высказанной ею жалости; она снова сошла с двух ступеней и уже открыла рот, чтобы задать жене смотрителя точный и энергичный, как самый характер Жанны, вопрос, но не успела; Юбер, быстро и не особенно вежливо взяв ее за руку, открыл дверь.

Графиня очутилась в коридоре. Там ждали восемь судебных приставов. «Чего они ожидают?» — спросила себя Жанна при виде их. Но дверь смотрителя уже закрылась. Перед приставами стоял один из обычных тюремщиков, тот самый, который по вечерам отводил графиню в ее камеру.

Этот человек пошел впереди, как бы указывая ей дорогу.

— Я иду к себе? — спросила графиня тоном человека, желающего казаться уверенным в своих словах, но на самом деле сомневающегося.

— Да, сударыня, — ответил тюремщик.

Жанна, придерживаясь за железные перила, стала подниматься за ним по лестнице. Она слышала, что стражники перешептывались, но не двинулись с места.

Это ее успокоило. Она позволила запереть себя в камере и даже ласково поблагодарила уходившего тюремщика.

Едва только Жанна осталась наедине с собой и свободной от посторонних глаз, она дала полную волю своей безумной радости, которую лицемерная узница так долго под маской прятала от смотрителя. Эта камера в Консьержери была ее клеткой, клеткой дикого зверя, ненадолго посаженного людьми на цепь; теперь по прихоти Бога ему снова предстоит увидеть свободу и простор.

Когда наступает ночь, когда ни малейший шум не напоминает пленному зверю о бдительности его сторожей, когда своим тонким чутьем он не ощущает поблизости ничьего следа, — тогда, в этой берлоге, или клетке, просыпается во всей необузданности его дикая натура. Тогда он расправляет свои члены, чтобы придать им гибкость, подготовить их к быстрым движениям, к ожидаемой свободе; тогда рождаются у него крики, прыжки, исступленные порывы, которые никогда не может подсмотреть глаз человека.

Так было и с Жанной. Внезапно она услышала шаги в своем коридоре; она услышала звяканье ключей на связке тюремщика; она услышала скрип массивного замка.

«Чего от меня хотят?» — подумала она, настороженно и безмолвно приподнявшись. Вошел тюремщик.

— Что такое, Жан? — спросила Жанна кротким и равнодушным голосом.

— Извольте следовать за мною, сударыня, — сказал он.

— Куда?

— Вниз, сударыня.

— Как вниз?

— В канцелярию.

— Для чего, скажите, пожалуйста?

— Сударыня…

Жанна подошла к нему ближе, заметив его нерешительность, и увидела в конце коридора тех же стражников, которых уже повстречала внизу.

— Но, — взволнованно воскликнула она, — скажите же мне, чего хотят от меня в канцелярии?

— Сударыня, господин Дуайо, ваш защитник, хочет говорить с вами.

— В канцелярии? Отчего же не здесь, когда ему много раз разрешалось приходить сюда?

— Сударыня, дело в том, что господин Дуайо получил письма из Версаля и хочет сообщить вам их содержание.

Жанна не обратила внимания на нелогичность этого ответа. Одно слово поразило ее: письма из Версаля, без сомнения, от двора, привезенные самим защитником.

«Неужели королева заступилась за меня перед королем после обнародования приговора? Неужели…»

Но к чему строить предположения, есть ли для этого время и нужно ли это, если через две минуты можно будет узнать, как решился вопрос?

К тому же тюремщик настаивал; он позвякивал ключами с видом человека, который за неимением доводов ссылается на приказ.

— Подождите немного, — сказала Жанна, — вы видите, что я уже разделась, чтобы немного отдохнуть; меня так утомили эти последние дни.

— Я подожду, сударыня; но, прошу вас, не забывайте, что господин Дуайо торопится.

Жанна затворила дверь, надела платье посвежее, взяла накидку и наскоро причесала волосы. На эти приготовления она потратила едва ли пять минут. Сердце подсказывало ей, что господин Дуайо доставил приказ, чтобы она уезжала немедленно, и указание, как незаметно проехать по Франции с соблюдением при этом всех удобств. Да, должно быть, королева позаботилась о том, чтобы ее враг был удален возможно скорее. Теперь, когда приговор уже вынесен, королева должна была приложить все усилия к тому, чтобы возможно меньше раздражать этого врага, потому что если пантера опасна, находясь на цепи, то чего можно ожидать от нее, когда она на свободе? Убаюкиваемая этими радужными мыслями, Жанна не шла, а летела за тюремщиком по маленькой лестнице, по которой ее раньше водили в зал заседаний. Но, вместо того чтобы дойти до этого зала и повернуть влево к канцелярии, тюремщик повернул направо к маленькой двери.

— Куда же вы идете? — спросила Жанна. — Ведь канцелярия здесь.

— Идемте, идемте, сударыня, — медовым голосом сказал тюремщик, — вас здесь ждет господин Дуайо.

Он вошел первый и втянул за собой заключенную, до слуха которой долетел звук задвинутого снаружи засова тяжелой двери.

Удивленная Жанна, ничего не различая в темноте, не смела более расспрашивать своего сторожа.

Она сделала два-три шага и остановилась. Бледный голубоватый свет придавал комнате, в которой она находилась, сходство с внутренностью склепа.

Свет проходил сверху, сквозь старинную решетку, всю в паутине и покрытую слоем вековой пыли, поэтому стены едва освещались несколькими бледными лучами дневного света.

Жанна внезапно почувствовала холод, ее охватила пронизывающая сырость этой темницы; вместе с тем она читала что-то ужасное в горящих глазах тюремщика.

Между тем она видела еще пока только этого человека; он один в эту минуту занимал вместе с заключенной пространство между четырьмя стенами, которые позеленели от воды, просачивающейся сквозь оконные рамы, и были покрыты плесенью от воздуха, никогда не согревавшегося солнцем.

— Сударь, — сказала Жанна, подавляя невольное чувство страха, заставлявшее ее вздрагивать, — что мы тут оба делаем? Где господин Дуайо, которого, по вашим словам, я должна была видеть?

Тюремщик ничего не ответил; он обернулся, точно желая убедиться, хорошо ли заперта дверь, через которую они вошли.

Жанна с ужасом следила за его движениями, подумав, что ей, подобно героиням черных романов того времени, приходится иметь дело с одним из тех тюремщиков, которые по-дикарски влюбляются в своих пленниц и в ту минуту, когда добыча должна ускользнуть от них через открытую дверь клетки, становятся тиранами прекрасной узницы и предлагают ей свою любовь в обмен на свободу.

Жанна была сильна, не боялась неожиданностей и вовсе не обладала душевным целомудрием. Ее воображение успешно справлялось с причудливыми софизмами господ Кребийона-сына и Луве. Она подошла вплотную к тюремщику, глаза ее смеялись.

— Друг мой, — спросила она, — чего вы от меня хотите? Вам надо что-нибудь сказать мне? Время дорого для заключенной, когда она близка к свободе. Вы выбрали, по-видимому, очень мрачное место, чтобы говорить со мною?

Человек с ключами ничего ей не ответил, потому что не понимал ее слов. Он сел у низкого очага и стал ждать.

— Но, — сказала Жанна, — что мы тут делаем, спрашиваю вас еще раз?

Она испугалась, не с сумасшедшим ли ей приходится иметь дело.

— Мы ждем метра Дуайо, — ответил тюремщик.

Жанна покачала головой.

— Сознайтесь, — сказала она, — что метр Дуайо, если он намерен сообщить мне содержание писем из Версаля, выбрал плохое время и место для беседы… Не может быть, чтобы метр Дуайо заставил меня ждать здесь. Тут что-то другое.

Она еще не договорила, как прямо перед ней открылась не замеченная ею раньше дверь.

Это была одна из тех округленных, похожих на крышку люка дверей, монументальных сооружений из дерева и железа, которые, открываясь, очерчивают в скрываемой ими глубине нечто вроде кабалистического круга, в центре которого люди или пейзаж живут как бы благодаря волшебству.

И в самом деле, за этой дверью были ступени, уходившие в какой-то коридор, плохо освещенный, но полный воздуха и прохлады; а за этим коридором на одно мгновение, краткое, как вспышка молнии, Жанна, поднявшись на цыпочки, увидела пространство, похожее на площадь, и на нем толпу мужчин и женщин.

Но, повторяем, это видение мелькнуло перед Жанной на краткий миг; она даже не успела дать себе отчета в увиденном.

Гораздо ближе к ней, чем была эта площадь, появилось трое людей, поднимавшихся на последнюю ступеньку.

За этими людьми, наверно, на нижних ступеньках, виднелись четыре штыка, отточенных и светлых, точно четыре грозные свечи, предназначавшиеся для освещения этой картины.

Но тут круглая дверь снова закрылась. Только эти трое людей вошли в камеру, где находилась Жанна.

Она переходила от изумления к изумлению, или, вернее, от тревоги к ужасу.

Надеясь найти защиту от этих неизвестных людей, она подошла к тюремщику, которого за минуту до этого боялась.

Тюремщик тесно прижался к стене камеры, показывая этим движением, что хочет и должен оставаться безучастным зрителем того, что должно произойти.

Жанну окликнули раньше, чем у нее явилась мысль произнести хоть слово.

Первым заговорил самый молодой из мужчин. Он был одет во все черное; на голове его была шляпа, в руке он держал бумагу, свернутую в виде древнего скитала.

Остальные двое неизвестных, следуя примеру тюремщика, прятались от взоров в самой темной части камеры.

— Сударыня, — сказал неизвестный, — вы Жанна де Сен-Реми де Валуа, супруга Мари Антуана Никола, графа де Ламотт?

— Да, сударь, — отвечала Жанна.

— Вы родились в Фонтете, двадцать второго июля тысяча семьсот пятьдесят шестого года?

— Да, сударь.

— Вы живете в Париже на улице Сен-Клод?

— Да, сударь… Но для чего вы предлагаете мне эти вопросы?

— Весьма сожалею, сударыня, что вы меня не узнаёте… Я имею честь быть секретарем суда.

— Я вас узнаю.

— В таком случае, сударыня, я могу исполнить свои обязанности в качестве должностного лица, каковым вы признали меня?

— Одну минуту, сударь. Скажите, пожалуйста, чего требуют в данном случае от вас ваши служебные обязанности?

— Чтобы я ознакомил вас, сударыня, с приговором, вынесенным вам на заседании тридцать первого мая тысяча семьсот восемьдесят шестого года.

Жанна вздрогнула и обвела всех тревожным и недоверчивым взглядом. Мы намеренно ставим на втором месте слово «недоверчивым», так как во взоре Жанны было меньше недоверия, чем ужаса. Жанна содрогнулась от безотчетной тревоги; ее горящие глаза настороженно всматривались в сумрак камеры.

— Вы секретарь Бретон, — сказала она, — но кто эти два господина, сопровождающие вас?

Секретарь хотел ответить, но тюремщик, не дав ему заговорить, бросился к нему и шепнул на ухо слова, дышавшие испугом и красноречивым состраданием:

— Не говорите ей!

Жанна услышала; она внимательнее, чем прежде, посмотрела на двух незнакомцев. Ее удивило серое, стального цвета с железными пуговицами платье одного, куртка и меховая шапка другого. Особенное внимание Жанны привлек странный фартук, закрывавший грудь этого последнего. Фартук казался прожженным в нескольких местах, кое-где на нем виднелись кровяные и масляные пятна.

Она попятилась. Можно было подумать, что она сжимается в комок перед мощным прыжком.

Секретарь приблизился к ней.

— Станьте на колени, сударыня, прошу вас, — сказал он.

— На колени? — воскликнула Жанна. — На колени, я… Я, наследница имени Валуа, стану на колени?!

— Таков приказ, сударыня, — с поклоном сказал секретарь.

— Но, сударь, — возразила Жанна со злобной улыбкой, — вы говорите не подумав; мне приходится учить вас законам. На колени становятся только при публичном покаянии.

— Так что же, сударыня?

— А то, сударь, что публичное покаяние приносят только по приговору, присуждающему к позорному наказанию. Насколько я знаю, изгнание по французским законам не считается позорным наказанием.

— Я не говорил вам, сударыня, что вы приговорены к изгнанию, — печально и серьезно сказал секретарь.

— Но, в таком случае, — порывисто воскликнула Жанна, — к чему же я приговорена?

— Вы это узнаете, сударыня, выслушав приговор, а чтобы выслушать его, начните, пожалуйста, с того, что станьте на колени.

— Никогда! Никогда!..

— Сударыня, таков первый пункт данных мне предписаний.

— Никогда! Никогда, говорю вам!

— Сударыня, имеется предписание, что, если осужденная откажется стать на колени…

— То?..

— То ее принудят к тому силою.

— Сила! Против женщины!

— Женщина, так же как и мужчина, не должна преступать почтение, которое подобает оказывать королю и правосудию.

— И королеве! Не правда ли? — яростно крикнула Жанна. — Потому что я узнаю в этом руку враждебной женщины.

— Вы напрасно обвиняете королеву, сударыня… Ее величество совершенно непричастна к составлению судебных приговоров. Полно, сударыня, заклинаю, избавьте нас от необходимости прибегать к силе… На колени!

— Никогда! Никогда! Никогда!

Секретарь свернул трубкой бумагу, что была у него в руке, и вынул из своего большого кармана другую, весьма объемистую бумагу, которую держал в запасе, предвидя то, что происходило.

Он прочел составленный по всей форме приказ генерального прокурора представителям власти принудить непокорную осужденную стать на колени, дабы она покорилась правосудию.

Жанна забилась в угол, взглядом бросая вызов этой власти, которую для нее олицетворяли солдатские штыки на лестнице за дверью.

Но секретарь не стал отворять эту дверь; он дал знак двум незнакомцам, о которых мы говорили, и оба они приблизились, сохраняя полное спокойствие. Своим крепким сложением и непреклонностью они напоминали те стенобитные орудия, которыми во время осады пробивают стены.

Они схватили Жанну за руки и вытащили на середину камеры, не обращая внимания на ее крики и завывания.

Секретарь бесстрастно уселся и стал ждать.

Жанна не замечала, что, волоча ее таким образом, они заставили ее почти совсем согнуть колени. Она поняла это лишь из слов секретаря, сказавшего:

— Так хорошо.

Пружина тотчас распрямилась: Жанна вскочила на ноги, оставаясь в руках державших ее людей.

— Бесполезно так кричать, — сказал секретарь, — потому что снаружи вас никто не услышит и, кроме того, сами вы не услышите приговора, который я должен вам прочитать.

— Позвольте мне слушать стоя, и я буду хранить молчание, — задыхаясь проговорила Жанна.

— Когда преступник наказывается плетьми, это наказание считается позорным и осужденный должен стать на колени.

— Плетьми! — дико вскрикнула Жанна. — Плетьми! Ах, негодяй! Вы сказали «плетьми»?

И она разразилась такими воплями, что совершенно оглушила тюремщика, секретаря и двух его спутников; тогда все они, потеряв голову и точно опьянев от ее визгов, решили укротить силу силой.

Они набросились на Жанну и повалили ее; но она победоносно сопротивлялась. Они хотели принудить ее согнуть колени, но она так напрягла мускулы, что они стали точно стальными.

Она повисла на руках этих людей и размахивала руками и ногами, нанося противникам жестокие удары.

Тогда они разделили обязанности: один, как в тисках, держал ее ноги, а двое других приподняли ее за кисти рук; при этом они кричали секретарю:

— Читайте же, читайте ее приговор, господин секретарь, а то мы никогда не кончим с этой бесноватой!

— Я никогда не допущу чтения приговора, присуждающего меня к бесчестью! — воскликнула Жанна, отбиваясь с нечеловеческой силой.

Исполняя на деле эту угрозу, она заглушила голос секретаря такими пронзительными воплями и криками, что не расслышала ни одного слова из того, что он читал.

Окончив чтение, секретарь сложил бумаги и положил их в карман.

Жанна думала, что он закончил, и стала собираться с силами для дальнейшего сопротивления. Ее вопли сменились еще более неистовыми взрывами смеха.

— И, — бесстрастно продолжал секретарь, точно читал заключительные слова какой-нибудь обычной формулы, — приговор будет приведен в исполнение на месте казней, во Дворе правосудия.

— Всенародно, — завопила несчастная, — о!..

— Господин Парижский, передаю вам эту женщину, — проговорил секретарь, обращаясь к человеку в кожаном фартуке.

— Кто этот человек? — спросила Жанна в последнем приступе страха и ярости.

— Палач! — с поклоном произнес секретарь, оправляя свои манжеты.

При этих словах секретаря оба исполнителя наказания схватили Жанну и потащили ее в сторону коридора, который она заметила раньше. Сопротивление, оказанное ею при этом, не поддается описанию. Эта женщина, которая в обычное время падала в обморок из-за царапины, выдерживала в продолжение целого часа грубое обращение и удары палачей. Пока ее тащили до наружной двери, она не переставала испускать ужасающие вопли.

За этой дверью оказался небольшой двор, называемый Двором правосудия, где собралась толпа из двух-трех тысяч зрителей, сдерживаемых солдатами; ее привлекло любопытство при виде приготовлений и появившегося эшафота.

На помосте в восемь футов высотой стоял черный с железными кольцами столб, снабженный наверху надписью, которую секретарь, несомненно согласно данному ему приказанию, постарался сделать как можно неразборчивее.

Помост не был обнесен перилами; к нему вела лестница, также без перил. Единственной оградой для нее были штыки солдат, перекрывавшие доступ к помосту, точно остроконечная железная решетка.

Когда стало видно, что дверь Дворца правосудия открылась, что показались приставы с жезлами, секретарь с бумагами, в толпе началось то волнообразное движение, которое делает ее похожей на море.

«Вот она!» — послышались всюду крики, сопровождаемые нелестными для осужденной эпитетами, а кое-где и не особенно доброжелательными для судей замечаниями.

Жанна была права: со времени ее осуждения у нее появились сочувствующие. Люди, презиравшие ее два месяца тому назад, готовы были вернуть ей свое уважение с тех пор, как она стала открытой противницей королевы.

Но г-н де Крон все предвидел. Первые ряды этого театрального зала занимали люди, преданные тем, кто оплачивал это представление. Между широкоплечими полицейскими агентами виднелись женщины, принадлежавшие к самым ревностным сторонникам кардинала де Рогана. Таким образом, было найдено средство использовать для дела королевы недовольство, затаенное против нее. Те самые лица, что так горячо приветствовали г-на де Рогана из враждебного чувства к Марии Антуанетте, пришли сюда, чтобы освистать или осыпать бранью г-жу де Ламотт, которая имела неосторожность отделить свои интересы от интересов кардинала.

Вследствие этого при появлении Жанны на площади большинство народа, и притом самые здоровые глотки, яростно завопили: «Долой Ламотт! Долой мошенницу!»

Кроме того, те, кто пытался выразить свое сострадание к Жанне или негодование по поводу вынесенного приговора, были приняты рыночными торговками за врагов кардинала, а полицейскими агентами — за врагов королевы, и на них обрушились, таким образом, представители того и другого пола, заинтересованные в сильнейшем унижении осужденной. Жанне уже изменяли силы, но ярость ее не ослабевала. Она перестала вопить, потому что крики ее терялись в общем гуле и борьбе. Своим звонким металлическим голосом она произнесла несколько слов, и шум стих как по волшебству.

— Знаете ли вы, кто я? — сказала она. — Знаете ли вы, что во мне течет кровь ваших королей? Знаете ли вы, что в моем лице поражают не виновную, а соперницу, не только соперницу, но и сообщницу?..

Тут ее прервали крики наиболее сметливых подчиненных г-на де Крона.

Но она возбудила если не участие, то, по крайней мере, любопытство; а любопытство народа — это жажда, которая требует утоления. Воцарившееся молчание доказывало Жанне, что ее хотят слушать.

— Да, — повторила она, — сообщницу! В моем лице наказывают ту, кто знал тайны…

— Берегитесь! — сказал ей секретарь на ухо.

Она обернулась. Палач держал в руке плеть.

При виде ее Жанна забыла свою речь, свою ненависть, свое желание привлечь на свою сторону народ: она видела уже только позор и боялась уже только боли.

— Пощадите! Пощадите! — закричала она душераздирающим голосом.

Громкие свистки покрыли ее крик. У Жанны закружилась голова, и, цепляясь за колени палача, она ухватила его за руку. Он поднял другую руку и вполсилы опустил плеть на плечи графини.

Невероятное дело! Эта женщина, которую физическая боль сразила бы, смягчила и, быть может, укротила, выпрямилась, увидев, что ее щадят; бросившись на подручного палача, она сделала попытку опрокинуть его и столкнуть с эшафота. Но вдруг она попятилась.

Человек этот держал в руке раскаленный докрасна кусок железа, только что снятый им с горящей жаровни. Он держал это железо, говорим мы, и распространявшийся от него палящий жар заставил Жанну отскочить с диким воплем.

— Клейменая! — возопила она. — Клейменая!

Вся толпа ответила на ее крик страшным криком:

— Да! Да! — ревели три тысячи голосов.

— Помогите! Помогите! — кричала Жанна в исступлении, стараясь порвать веревки, которыми ей перед тем связали руки.

Между тем палач, не сумев расстегнуть платье графини, разорвал его; отстраняя дрожащей рукой клочки материи, другою он пытался взять раскаленное железо, которое протягивал ему подручный.

Но Жанна накидывалась на этого человека и принуждала его отступать, так как он не решался тронуть ее; палач тем временем, лишенный возможности взять зловещее орудие, начинал прислушиваться, не раздаются ли из толпы проклятия по его адресу. В нем заговорило самолюбие.

Толпа, охваченная трепетом, начинала восхищаться могучим сопротивлением этой женщины и дрожала от глухого нетерпения. Секретарь сошел с лестницы; солдаты молча созерцали эту сцену; беспорядок и смятение принимали угрожающие размеры.

— Кончайте же! — крикнул голос из первого ряда.

Палач, без сомнения, узнал этот властный голос, потому что сильным движением опрокинул Жанну и, заставив ее согнуться, склонил ей голову левой рукой.

Она вскочила на ноги, вся дыша огнем, более жарким, чем железо, которым грозили ей, и крикнула голосом, покрывшим шум на площади и проклятия неловких палачей.

— Подлые французы! Вы не защищаете меня! Вы позволяете меня терзать!

— Молчите! — крикнул секретарь.

— Молчите! — крикнул пристав.

— Молчать!.. Ну уж нет! — сказала Жанна. — Что могут мне сделать?.. Да, я сама виновата, что подвергаюсь такому позору!

— А-а-а! — кричала толпа, не поняв смысла этих слов.

— Молчите! — снова повторил секретарь.

— Да, сама, — продолжала, извиваясь всем телом, Жанна, — потому что, если б я хотела говорить…

— Молчите! — взревели в один голос секретарь, пристав и палачи.

— Если б я сказала все, что знаю о королеве… что ж, меня бы повесили, но я не была бы обесчещена.

Больше ей не удалось ничего сказать; пристав вскочил на помост в сопровождении полицейских, которые заткнули несчастной преступнице рот кляпом и передали ее палачам, всю трепещущую, разбитую, с опухшим, мертвенно-бледным и окровавленным лицом. Один из палачей снова согнул свою жертву и схватил железо, которое подручный изловчился наконец подать ему.

Но Жанна, гибкая как змея, воспользовалась тем, что палач недостаточно крепко держал ее одной рукой за затылок. Она в последний раз вскочила на ноги и, обернувшись с каким-то исступленным весельем, радостью, подставила палачу грудь, устремив на него вызывающий взгляд. Благодаря этому движению роковое орудие, которое должно было коснуться ее плеча, опустилось ей на правую грудь и запечатлело на живой плоти дымящуюся и губительную борозду; боль вырвала у жертвы, несмотря на кляп во рту, такой вопль, который не смогут воспроизвести никакие интонации человеческого голоса.

Жанна была сломлена болью и стыдом. Она была побеждена. Из уст ее не вырвалось более ни звука; тело перестало содрогаться; на этот раз она действительно лишилась чувств.

Палач унес ее, перекинув через плечо, и спустился с нею неверными шагами по позорной лестнице.

Ну а народ, также хранивший молчание, то ли одобрительное, то ли подавленное, направился к четырем выходам двора тогда только, когда увидел, что за Жанною закрылись ворота Консьержери и что эшафот был неторопливо разобран на части; когда он убедился, что за страшною драмою, которую представил парламент его лицезрению, не последует никакого эпилога.

Агенты наблюдали до последней минуты за впечатлениями толпы; уже первые их приказания были столь определенны, что было бы безумием предъявлять какое-нибудь возражение против логики, вооруженной дубинками и ручными кандалами.

Если и были возражения, то они были тихими и хранились про себя. Мало-помалу площадь приняла свой обычный спокойный вид; только когда вся толпа рассеялась, двое молодых неосмотрительных людей, которые уходили вслед за другими, завели у схода с моста такой разговор:

— Действительно ли палач заклеймил госпожу де Ламотт? Верите вы этому, Максимилиан?

— Говорят, что так, но я не верю… — возразил собеседник повыше ростом.

— Значит, вы того мнения, не правда ли, что это была не она? — добавил другой, маленького роста, с неприятным выражением лица, с круглыми и светящимися, как у хищной птицы, глазами, с короткими и жирными волосами. — Не правда ли, ведь они заклеймили не госпожу де Ламотт? Ставленники этих тиранов пощадили их сообщницу. Чтобы снять обвинение с Марии Антуанетты, они ведь нашли какую-то девицу Олива́, которая признала себя распутной женщиной… Они могли найти и подставную госпожу де Ламотт, которая созналась бы в подлогах. Вы скажете, что клеймо наложено. Полно, это комедия, за которую заплачено палачу, заплачено жертве! Это обходится дороже, только и всего.

Спутник слушал его, качая головой и молча улыбаясь.

— Что вы мне скажете на это? — спросил отвратительный на вид низенький человек. — Разве вы не согласны со мной?

— Это немалое дело — согласиться быть заклейменной на груди, — возразил тот. — Комедия, о которой вы говорите, по-моему, не доказана. Вы больше, чем я, имеете право называться врачом и должны были почувствовать запах горелого мяса. Признаюсь, неприятное воспоминание.

— Денежная сделка, говорю вам: платят осужденной, которую должны клеймить за что-нибудь другое; ей платят за то, чтобы она сказала три-четыре громкие фразы, а потом затыкают кляпом рот, когда она уже готова отказаться…

— Ну-ну, — флегматично сказал тот, кого собеседник назвал Максимилианом. — Я не последую за вами по этому пути; он слишком зыбок.

— Гм!.. — произнес другой. — Значит, вы поступите как остальные зеваки; кончится тем, что вы станете уверять, будто видели, как клеймили госпожу де Ламотт. Что у вас за капризы! Только что вы говорили другое! Ведь вы мне сказали очень ясно: «Я не думаю, что заклеймили госпожу де Ламотт!»

— Нет, я и теперь этого не думаю, — улыбаясь, возразил молодой человек, — но это и не одна из тех осужденных, о которых вы говорите.

— В таком случае, кто же та особа, которая была подвергнута клеймению тут, на площади, вместо госпожи де Ламотт?

— Это королева! — сказал молодой человек резким голосом своему мрачному товарищу и подчеркнул свои слова загадочной улыбкой.

Тот отступил на шаг, громко и одобрительно рассмеявшись этой шутке, и затем, оглядевшись, сказал:

— Прощайте, Робеспьер!

— Прощайте, Марат! — ответил его спутник.

И они расстались.

XLI

БРАКОСОЧЕТАНИЕ

В самый день исполнения приговора, в полдень, король вышел из своего кабинета в Версале, и все слышали, как он отпустил графа Прованского, резко сказав ему:

— Месье, я сегодня буду присутствовать при венчании. Не говорите мне, прошу вас, о семейной жизни, о несчастной семейной жизни: это было бы плохим предзнаменованием для новобрачных, которых я люблю и которым буду покровительствовать.

Граф Прованский нахмурил брови, с улыбкой отвесил низкий поклон брату и вернулся в свои апартаменты.

Король, продолжая свой путь мимо придворных, теснившихся по галереям, улыбался одним и бросал гордый взгляд другим, смотря по их отношению к процессу, по которому парламент только что вынес свое решение.

Таким образом он дошел до квадратной гостиной, где находилась королева в парадном туалете, окруженная дамами и кавалерами своей свиты.

Мария Антуанетта, бледная под наложенными румянами, с притворным вниманием выслушивала расспросы г-жи де Ламбаль и г-на де Калонна, осведомлявшихся о ее здоровье.

Украдкой она часто взглядывала на дверь и тотчас отводила глаза, как человек, который сгорает от нетерпения кого-то увидеть и в то же время боится этого.

— Король! — провозгласил один из служителей.

Среди волн вышивок, кружев и ослепительного блеска показался Людовик XVI, чей первый взгляд еще с порога был устремлен на нее.

Мария Антуанетта встала и сделала три шага навстречу королю; он с любезной улыбкой поцеловал ей руку.

— Вы сегодня прекрасны, как нельзя более прекрасны, мадам, — сказал он.

Она грустно улыбнулась и еще раз обвела неуверенным взглядом толпу, надеясь увидеть в ней чье-то лицо, которое, как мы уже сказали, искала.

— Наших будущих супругов еще нет? — спросил король. — Кажется, сейчас будет бить полдень.

— Ваше величество, — ответила королева, делая над собой такое усилие, что румяна на ее лице потрескались и опали местами, — приехал только господин де Шарни; он в галерее ожидает приказания вашего величества, чтобы войти.

— Шарни!.. — произнес король, не замечая выразительного молчания, последовавшего за словами королевы. — Шарни здесь? Пусть он войдет! Пусть войдет!

Несколько придворных отделились от толпы и пошли навстречу г-ну де Шарни.

Королева крепко прижала руку к сердцу и села спиною к двери.

— Да, действительно, уже полдень, — повторил король, — невесте пора быть здесь.

В это время г-н де Шарни показался у входа в гостиную; он услышал последние слова короля и тотчас сказал:

— Соблаговолите, ваше величество, простить мадемуазель де Таверне ее невольное запоздание. Со дня смерти своего отца она не вставала с постели. Сегодня она в первый раз встала и была бы уже здесь, исполняя приказание вашего величества, не случись с нею в последнюю минуту обморока.

— Это милое дитя так любило своего отца! — громко проговорил король. — Но так как Андре нашла хорошего мужа, то мы надеемся, что она утешится.

Королева слушала, или, скорее, услышала это, сохраняя свою неподвижную позу. Тот, кто следил бы за нею глазами, пока говорил Шарни, мог бы видеть, как кровь ее волной отхлынула от головы к сердцу.

Король заметил, что гостиная полна знати и духовенства, и внезапно поднял голову.

— Господин де Бретейль, — сказал он, — послали вы Калиостро приказ об изгнании из Франции?

— Да, ваше величество, — почтительно ответил министр.

В гостиной царила такая глубокая тишина, что можно было бы расслышать дыхание спящей птицы.

— А эту Ламотт, которая называет себя де Валуа, — громко продолжал король, — кажется, клеймят сегодня?

— В настоящую минуту, ваше величество, это должно быть исполнено, — ответил хранитель печатей.

Глаза королевы сверкнули. По гостиной пробежал шепот, который должен был выразить одобрение.

— Господину кардиналу будет неприятно узнать, что его сообщницу заклеймили, — продолжал Людовик XVI с упорством и злопамятностью, не замечавшимися в нем до этого времени.

Произнеся слова «его сообщницу», относившиеся к только что оправданному парламентом обвиняемому, слова, позорившие кумира парижан и признававшие вором и мошенником одного из первых князей Церкви, одного из первых принцев Франции, король, как бы бросая торжественный вызов духовенству, дворянству, парламенту и народу для того, чтобы поддержать честь своей жены, обвел всех взглядом, в котором выражался такой гнев и величие, какого никто во Франции не видел с тех пор, как глаза Людовика XIV закрылись для вечного сна.

Ни шепота, ни одобрительного возгласа не раздалось в ответ на эту месть короля, направленную против всех замышлявших обесчестить монархию. Затем король приблизился к королеве, которая протягивала ему руки в порыве глубокой признательности.

В эту минуту в конце галереи показалась мадемуазель де Таверне в белом подвенечном платье и с белым, как у привидения, лицом, под руку с братом Филиппом де Таверне.

Андре подходила быстрыми шагами, взгляд ее блуждал, грудь волновалась; она ничего не видела и не слышала; рука брата придавала ей силы и мужество, направляла ее шаги.

Толпа придворных встретила улыбками подходившую невесту. Все дамы встали за королевою, а мужчины — за королем.

Бальи де Сюфрен, ведя за руку Оливье де Шарни, пошел навстречу Андре и ее брату, поклонился им и смешался с группой близких друзей и родственников.

Филипп продолжал свой путь, не встречаясь взглядом с Оливье и даже легким пожатием пальцев не предупредив Андре, что она должна поднять голову.

Лишь подойдя к королю, он прижал к себе руку сестры, и она, точно гальванизированный мертвец, широко открыла глаза и увидела Людовика XVI, смотревшего на нее с доброй улыбкой.

Она присела в реверансе при шепоте присутствующих, выразивших так свое восхищение ее красотой.

— Мадемуазель, — сказал король, беря ее за руку, — вы намеревались дождаться окончания вашего траура, чтобы выйти замуж за господина де Шарни; без моей просьбы ускорить свадьбу ваш будущий супруг, несмотря на свое нетерпение, быть может, позволил бы вам отложить ее еще на месяц, так как, говорят, вы нездоровы, что меня огорчает; но я считаю себя обязанным позаботиться о счастье достойных дворян, которые служат мне так, как господин де Шарни, и если бы ваше венчание не состоялось сегодня, я не мог бы присутствовать при нем, так как завтра уезжаю вместе с королевою в путешествие по Франции. Итак, я сегодня буду иметь удовольствие подписаться на вашем брачном договоре и видеть ваше венчание в своей часовне. Поклонитесь королеве, мадемуазель, и поблагодарите ее, потому что ее величество была очень добра к вам.

С этими словами он подвел Андре к Марии Антуанетте.

Королева встала. Ее колени дрожали, руки стали холодны как лед. Она не смела поднять глаза и видела перед собой какую-то белую фигуру, подходившую и склонявшуюся перед ней.

Это была Андре в подвенечном платье.

Король тотчас вложил руку невесты в руку Филиппа, подал свою Марии Антуанетте и громким голосом сказал:

— В часовню, господа!

Вся толпа собравшихся безмолвно последовала за их величествами, чтобы занять свои места.

Тут же началась торжественная месса. Королева слушала ее, преклонив колени на молитвенную скамеечку и закрыв лицо руками. Она молилась всеми силами своей души; она возносила к Небу такие горячие молитвы, что дыхание ее уст высушило следы слез.

Господин де Шарни, бледный и прекрасный, чувствуя устремленные на него взгляды присутствующих, выказал то же спокойствие и отвагу, как на своем корабле, среди вихрей пламени и урагана английских снарядов… Но только теперь он страдал сильнее.

Филипп, не сводя глаз, смотрел на сестру и видел, что она несколько раз вздрагивала и пошатывалась; он был готов поддержать ее словом утешения или дружеским жестом.

Но Андре не изменила себе и стояла с высоко поднятой головой, поминутно нюхая флакон с солями, и хотя была близка к обмороку и покачивалась как колеблющееся пламя свечи, но оставалась на ногах, силой воли заставляя себя жить.

Она не воссылала молений, не просила ни о чем: ей, чужой для людей, чужой для Бога, не на что было надеяться, нечего было бояться.

Пока говорил священник, пока гудел церковный колокол, пока свершалось вокруг нее священное таинство, Андре спрашивала себя:

«Да христианка ли я? Такое ли я существо, как другие, такое ли создание, как другие? Сотворил ли ты меня для набожности, ты, кого называют Господом Вседержителем, судией всего сущего? Ты, кого зовут непогрешимо справедливым и кто всегда карал меня, хоть я никогда не согрешила? Ты, кого зовут Богом мира и любви и кому я обязана тем, что живу среди волнений, гнева и кровавой мести! Ты, кому я обязана тем, что моим самым смертельным врагом стал единственный человек, которого я полюбила!

Нет, — думала она, — нет, дела этого мира и законы Божьи не касаются меня. Без сомнения, я была проклята до моего рождения и с первой минуты поставлена вне человеческих законов».

Потом, возвращаясь к своему горестному прошлому, она шептала про себя:

«Странно, странно! Вот рядом со мной стоит человек, одно имя которого заставляло меня умирать от счастья. Если бы этот человек искал моей руки ради меня самой, я должна была бы упасть к его ногам и просить у него прощения за мою былую вину — твою вину, Господи! И быть может, этот человек, которого я боготворила, оттолкнул бы меня. А сегодня этот человек женится на мне и будет на коленях просить прощения у меня! Странно! О да, да, очень странно!»

В эту минуту голос священнослужителя коснулся ее слуха.

— Жак Оливье де Шарни, — произносил этот голос, — берете ли вы в жены Мари Андре де Таверне?

— Да, — твердым голосом ответил Оливье.

— А вы, Мари Андре де Таверне, берете ли вы в мужья Жака Оливье де Шарни?

— Да!.. — ответила Андре таким суровым тоном, что королева вся затрепетала и многие из присутствующих дам вздрогнули.

Тогда Шарни так незаметно надел золотое кольцо на палец своей жены, что Андре даже не почувствовала его руки на своей.

Вскоре король поднялся. Месса кончилась. Все придворные пошли в галерею, чтобы принести поздравления новобрачным.

Господин де Сюфрен на обратном пути вел племянницу под руку; от имени Оливье он обещал ей то счастье, которого она достойна.

Андре выразила признательность бальи и без тени улыбки на лице лишь попросила скорее провести ее к королю, чтобы она могла поблагодарить его, прибавив, что чувствует большую слабость.

Действительно, страшная бледность покрыла ее лицо.

Шарни видел ее издали, не смея подойти.

Бальи, пройдя всю большую гостиную, подвел Андре к королю, который поцеловал ее в лоб.

— Госпожа графиня, — сказал он, — пройдите к королеве; ее величество хочет сделать вам свадебный подарок.

И с этими словами, полными любезности, как ему казалось, король удалился в сопровождении двора, оставив новобрачную растерянной и безутешной под руку с Филиппом.

— О, — прошептала она, — это уже слишком! Это слишком, Филипп! А мне казалось, что я довольно вытерпела!..

— Смелее, — тихо сказал Филипп, — еще одно последнее испытание, сестра моя.

— Нет, нет, — ответила Андре, — я этого не выдержу. Силы женщины ограниченны… Быть может, я исполню то, чего от меня требуют… Но поймите, Филипп, если она заговорит со мной, если она будет поздравлять меня, я умру!

— Вы умрете, если это будет необходимо, милая сестра, — сказал молодой человек, — и тогда вы будете счастливее меня, потому что я желал бы быть мертвым!

Он произнес эти слова с таким мрачным и печальным выражением, что Андре вздрогнула, как от удара, и стремительно направилась к покоям королевы.

Оливье видел, как она прошла мимо; он теснее прижался к стене, чтобы не коснуться ее платья.

Он остался в гостиной наедине с Филиппом, ожидая с поникшей, как у его шурина, головой последствий предстоящего разговора между королевою и Андре.

Андре нашла Марию Антуанетту в большом кабинете. Несмотря на жаркое время года — стоял июнь, — королева велела растопить камин; она сидела в кресле, запрокинув голову, с закрытыми глазами и сложенными, как у покойницы, руками. Ее знобило.

Госпожа де Мизери, введя Андре, задвинула портьеры, закрыла двери и вышла из комнаты.

Андре стояла, дрожа от волнения и гнева, дрожа от слабости, и с опущенными глазами ждала, чтобы какое-нибудь слово проникло в ее сердце. Она ждала звука голоса королевы, как осужденный на казнь ожидает топора, который должен прекратить его жизнь.

Несомнено, если б в эту минуту Мария Антуанетта заговорила, измученная Андре потеряла бы сознание раньше, чем успела бы понять смысл ее слов или ответить.

Прошла минута — целая вечность — этой ужасной муки, а королева не шевельнулась.

Наконец она поднялась, опершись обеими руками на ручки кресла, и взяла на столе бумагу, которая несколько раз выпадала из ее дрожащих пальцев.

Потом, ступая как тень, причем был слышен лишь шелест ее платья по ковру, она с протянутой рукой подошла к Андре и подала ей бумагу, не произнеся ни слова.

Для этих двух сердец слова были излишни: королеве не нужно было испытывать понятливость Андре, а Андре ни минуты не могла сомневаться в величии души королевы.

Всякая другая предположила бы, что Мария Антуанетта дарит ей большую ренту, или подписанный акт на владение, или патент на какую-нибудь придворную должность.

Андре угадала, что в бумаге заключается нечто другое. Она взяла ее и, не двинувшись с места, стала читать.

Рука Марии Антуанетты вновь упала. Глаза медленно поднялись на Андре.

«Андре, — писала королева, — Вы меня спасли. Вы возвратили мне честь, и Вам принадлежит моя жизнь. Именем этой так дорого оплаченной Вами чести клянусь Вам, что Вы можете называть меня своей сестрой. Попробуйте, и Вы не увидите краски на моем лице.

Я вручаю Вам эту записку: это залог моей благодарности, это приданое, которое я Вам даю.

Ваше сердце — благороднейшее из сердец; оно сумеет оценить подарок, который я Вам предлагаю.

Подписано: Мария Антуанетта Лотарингская и Австрийская».

Андре, в свою очередь, взглянула на королеву, которая с полными слез глазами, с поникшей головой, ожидала ответа.

Она медленно прошла через комнату, бросила в почти погасший камин записку королевы и с глубоким поклоном, не произнеся ни слова, вышла.

Мария Антуанетта сделала шаг, чтобы остановить ее или последовать за нею; но непреклонная графиня, оставив дверь открытою, вернулась к брату в соседнюю гостиную.

Филипп подозвал Шарни, взял его руку и вложил в нее руку Андре, между тем как королева на пороге кабинета следила за этой тяжелой сценой из-за раздвинутой ею портьеры.

Шарни двинулся к выходу, напоминая своим видом жениха смерти, уводимого своей страшной невестой; уходя, он обернулся и устремил взор на бледное лицо Марии Антуанетты, которая смотрела, как он с каждым шагом удаляется от нее навсегда.

По крайней мере, она так думала.

У ворот дворца ожидали два дорожных экипажа. Андре села в первый; видя, что Шарни собирался войти за нею, новая графиня сказала ему:

— Сударь, вы, если не ошибаюсь, уезжаете в Пикардию?

— Да, сударыня, — ответил Шарни.

— А я еду в те края, где скончалась моя мать, господин граф. Прощайте.

Шарни молча поклонился. Лошади умчали Андре.

— Не для того ли вы остались со мной, чтобы объявить мне, что вы мой враг? — спросил тогда Оливье Филиппа.

— Нет, господин граф, — ответил тот, — вы не враг мой, так как вы мой зять.

Оливье протянул ему руку, сел в другой экипаж и уехал.

Филипп остался один. В течение нескольких секунд он молча ломал себе руки в тоске и отчаянии, затем проговорил глухим голосом:

— Боже мой, пошлешь ли ты немного радости на Небе тем, кто исполняет свой долг на земле? Радости! — повторил он с мрачным выражением, бросая последний взгляд на дворец. — Я говорю о радости!.. К чему она? Надеяться на иную жизнь должны только те, кто найдет в ней сердца, любившие их здесь. А меня здесь никто не любил, поэтому у меня даже нет, как у них, утешения — желать смерти.

Устремив на небо беззлобный взгляд, в котором можно было прочесть кроткий укор христианина, чья вера колеблется, он исчез, как Андре, как Шарни, подхваченный последним вихрем той бури, что впоследствии вырвет с корнями престол и сокрушит честь и счастье стольких людей.

КОММЕНТАРИИ

«Ожерелье королевы» («Le collier de la reine»), второй роман из серии «Записки врача», продолжение «Джузеппе Бальзамо», написан Дюма в 1849–1850 гг. Он также посвящен интригам во Франции авантюриста графа Алессандро Калиостро, в предыдущей книге выступавшего под именем Джузеппе Бальзамо. Повествование Дюма развертывается на фоне подлинного исторического события — кражи чрезвычайно дорогого бриллиантового ожерелья, что было предложено королеве Марии Антуанетте, жене Людовика XVI. Эту аферу, которая сильно скомпрометировала монархию и в которой оказались замешаны сама королева и видные придворные, современники называли прологом Великой Французской революции. Действие романа происходит с апреля 1784 г. по май 1786 г.

Впервые роман публиковался по частям в парижской газете «La Presse» («Пресса») с 29.12.1848 г. по 28.01.1850 г.; первое отдельное издание: Paris, Cadot, 11 v., 8vo., 1849–1850.

Публикуемый перевод подвергся тщательной литературной редакции и сверен с оригиналом по изданию Calmann-Lèvy.

… у нас совершилась революция… — Дюма имеет в виду революцию, происшедшую во Франции в феврале 1848 г. В результате ее была свергнута установленная после Июльской революции 1830 г. власть короля Луи Филиппа (1773–1850), происходившего из семьи герцогов Орлеанских, боковой ветви царствовавшей до этого династии Бурбонов, и провозглашена республика, просуществовавшая до декабря 1851 г. (формально до декабря 1852 г.).

… мою книгу «Галлия и Франция»… — Эта книга («Gaule et France») представляет собой очерк истории страны до 1328 г., до вступления на престол Филиппа VI (1293–1350), первого короля из династии Валуа. Работа была впервые издана в Париже в 1833 г. Это первое по времени историческое сочинение Дюма послужило как бы вступлением и подготовительным этапом к написанию целой серии романов на сюжеты из истории Франции. Фрагменты книги были использованы автором в романе «Изабелла Баварская», вышедшем в свет в 1835 г.

Галлия — в древности страна в Западной Европе, населенная племенами кельтов и занимавшая территорию современной Северной Италии, Франции, Бельгии и Люксембурга, а также части Швейцарии и Нидерландов. К середине I в. до н. э. она была завоевана Римом и восприняла его цивилизацию. Галлия и ее население обычно считаются историческими предшественниками Франции и ее народа.

Галс — отрезок пути судна, идущего зигзагообразным курсом, от поворота до поворота.

… сказал «прощай» дружбе с августейшей особой… — 4 марта 1848 г., через неделю после Февральской революции, Дюма опубликовал в газете «Пресса» открытое письмо к своему другу, одному из сыновей короля Луи Филиппа, герцогу Монпансье (1824–1890). В этом послании писатель выражал адресату сочувствие по поводу его изгнания из Франции и заверял в неизменности своих дружеских чувств к нему.

… после 24 февраля… — Французская революция 1848 г. началась с вооруженного восстания в Париже 22 февраля; 24 февраля Луи Филипп отрекся от престола и бежал в Англию.

… Вот и все изменения, которые произошли с нами за только что истекшие страшные восемь месяцев. — Февраль — ноябрь 1848 г. лично для Дюма были отмечены неудачной попыткой выставить свою кандидатуру на выборах во французское Учредительное собрание, тяжелым судебным процессом о разделе имущества с бывшей женой и все углублявшимся кризисом возглавляемого им Исторического театра.

Называя восемь месяцев, истекшие с февраля 1848 г., страшными, Дюма имеет в виду дальнейшее драматическое развитие революционного процесса в Европе. За это время чрезвычайно обострилась политическая борьба во Франции; 23–26 июня в Париже произошло революционное восстание рабочих. В марте 1848 г. волна революций прокатилась по германским государствам, во владениях австрийской монархии, в Италии. В Берлине, Вене, Праге, Милане и других городах произошли вооруженные народные выступления. В Венгрии, Италии и других странах революции привели к национально-освободительным войнам.

… о королеве-женщине… о королеве-мученице. — Имеется в виду Мария Антуанетта (1755–1793), эрцгерцогиня австрийская, с 1770 г. жена Людовика XVI, французская королева в 1774–1792 гг.; казнена во время Французской революции.

… художник по имени Ангел… — То есть Микеланджело Буонарроти (1475–1564), итальянский скульптор, художник, архитектор и поэт эпохи Возрождения. В переводе с итальянского имя его означает «Михаил Архангел».

…в своей милой возлюбленной находил святую Мадонну… — Речь идет о так называемых «идеальных» рисунках Микеланджело — портретах, изображавших идеальный образ женщины, знатной дамы. Во времена Дюма их прототипом ошибочно считалась итальянская поэтесса Виттория Колонна, маркиза Пескара (1490–1547), к которой были обращены многие сонеты и стихотворные послания художника. Мадонна — итальянское название Божьей матери, Богородицы.

Ришелье, Луи Франсуа Арман, герцог де (1696–1788) — французский военачальник, маршал Франции; внучатый племянник кардинала Ришелье; автор интересных мемуаров; герой романов «Шевалье д’Арманталь» и «Джузеппе Бальзамо».

Рафте — этим именем здесь, а также в романах «Шевалье д’Арманталь» и «Джузеппе Бальзамо» назван Рюффе, доверенный слуга и секретарь Ришелье.

… буржуа обедают в два часа, судейские — в три, а знать — в четыре. — В оригинале Дюма употребляет термин robe («судейская мантия»), имея в виду верхушку бюрократии королевской Франции, так называемых «людей мантии», приобретших дворянское достоинство путем покупки земельных владений разорившегося дворянства.

… у… принца де Субиза… — Принцами в королевской Франции назывались члены королевского дома, а также некоторые представители высшей аристократии, потомки некогда независимых или полунезависимых владетелей различных провинций страны.

Субиз, Шарль де Роган, принц де (1715–1787) — французский военачальник, маршал Франции; придворный Людовика XV; сторонник графини Дюбарри.

Роган-Гемене, Луи Рене Эдуар, принц де (1734–1803) — французский дипломат, епископ Страсбурский, с 1779 г. — кардинал; потомок королей и герцогов Бретани; принадлежал к одной из знатнейших аристократических фамилий Франции — роду Роганов, разделившейся на ветви Субиз, Гемене, Монбазон и Шабо.

… покойный французский король… — Людовик XV (1710–1774), король Франции в 1715–1774 гг.

… приказывал называть себя бароном де Гонесом. — Людовик XV называл себя по имени старинного личного владения французских королей, небольшого городка Гонес к северу от Парижа. Этот шутливый псевдоним ведет свое начало от короля Франциска I (правил в 1515–1547 гг.). Подсмеиваясь над пышным титулом своего противника, императора Священной Римской империи Карла V, бывшего одновременно испанским королем Карлосом I, Франциск скромно стал называть себя сеньором де Ванори де Гонес.

Иосиф II (1741–1790) — император Священной Римской империи в 1765–1790 гг.; в 1765–1780 гг. — соправитель своей матери императрицы Марии Терезии, брат французской королевы Марии Антуанетты.

… именовал себя графом Пакенштейном… — Здесь у Дюма неточность: во время своего посещения инкогнито Франции в 1777 г. Иосиф II именовал себя графом Фалькенштейном.

… не кто иной, как шведский король. — Густав III (1746–1792), король Швеции в 1771–1792 гг.; в 1772 г. произвел государственный переворот, устранив от власти аристократическую олигархию и установив свою неограниченную власть; в 1792 г. готовился к войне против революционной Франции, но был убит политическим противником.

Экю — старинная французская монета; до 1601 г. чеканилась из золота, с 1641 г. — из серебра и стоила 3 ливра. В царствование Людовика XV и Людовика XVI в обращении находились также экю стоимостью в шесть ливров.

Ватель — метрдотель принца Конде; в 1671 г. в замке Шантийи он заколол себя шпагой, когда не была доставлена к сроку рыба, заказанная для приглашенного туда Людовика XIV.

… или быть членом Академии, или умереть? — Имеется в виду Французская академия — объединение виднейших деятелей национальной культуры, науки и политики Франции, основанное кардиналом Ришелье в 1635 г. Члены Академии, число которых ограниченно (40 человек), называются «бессмертными», так как на место выбывшего немедленно избирается новый.

Конде, Луи де Бурбон, принц (1621–1686) — французский полководец, прозванный Великим Конде; одержал много побед в войнах середины и второй половины XVII в.; персонаж романов «Двадцать лет спустя» и «Виконт де Бражелон».

Токайское — название группы высококлассных вин, производимых в местности Токай в Венгрии.

Людовик XVI (1754–1793) — внук Людовика XV, король Франции в 1774–1792 гг.; казнен во время Великой Французской революции.

Саверн — город в Эльзасе, провинции Франции. Здесь речь идет о находящемся в нем замке страсбурских архиепископов, одним из которых был Роган.

Пистоль — старинная испанская монета XVI–XVIII вв.; обращалась также в ряде европейских стран. Во Франции с 1640 г. чеканилась по ее образцу монета достоинством в 10 ливров.

Лонэ (Делоне), Бернар Рене, маркиз де (1740–1789) — комендант крепости-тюрьмы Бастилия; после ее штурма 14 июля 1789 г. в начале Великой Французской революции убит восставшими.

Дюбарри, Мари Жанна де Вобернье, графиня (1743–1793) — фаворитка Людовика XV; дочь сборщика податей, бывшая модистка; казнена во время Революции.

Лаперуз (Ла Перуз), Жан Франсуа, Гало, граф де (1741–1788) — французский мореплаватель; в 1785–1788 гг. руководил кругосветной экспедицией, сделавшей много открытий в Тихом океане. Экспедиция пропала без вести и ее остатки были найдены лишь много лет спустя.

Фаврас, Тома де Майи, маркиз де (1744/1745–1790) — французский политический деятель, офицер гвардии; во время Революции был казнен за участие в контрреволюционном заговоре.

Кондорсе, Жан Антуан Никола де Карита, маркиз де (1743–1794) — французский ученый, математик, экономист, социолог и философ, сторонник Просвещения; как политический деятель во время Французской революции примыкал к жирондистам; покончил с собой в тюрьме.

Калиостро, Алессандро, граф (1743–1795) — он же Джузеппе Бальзамо и граф Феникс; один из лидеров европейского масонства, международный авантюрист и чародей-шарлатан. Дюма в цикле романов «Записки врача» сильно идеализирует фигуру Калиостро, приписывая ему стремление к всеобщему равенству и обновлению мира и роль тайного организатора Французской революции.

Бастилия — крепость на окраине Парижа, известная с XIV в., позже вошла в черту города; служила тюрьмой для государственных преступников; в 1789 г., в начале Великой Французской революции, была разрушена.

Версаль — дворцово-парковый ансамбль неподалеку от Парижа; построен Людовиком XIV во второй половине XVII в.; до Революции — резиденция французских королей.

… с того времени как монсеньер был в Бастилии… — Ришелье в 1711 ив 1716–1719 гг. был трижды заключен в Бастилию за свои скандальные любовные похождения с дамами королевского дома и за участие в различных заговорах и интригах.

Люсьенн (или Лувесьенн) — замок-дворец близ Парижа, подаренный Людовиком XV графине Дюбарри.

… она состоит фавориткой всего-навсего герцога… — Намек на близкие отношения Дюбарри с племянником Ришелье, французским политическим деятелем, министром иностранных дел в 1771–1774 гг. Эмманюелем Арманом де Виньеро дю Плесси, герцогом д’Эгильоном (1720–1782), которому она покровительствовала.

Граф Прованский, Луи Станислас Ксавье (1755–1824) — внук Людовика XV, брат короля Людовика XVI, будущий король Франции (1814–1815 и 1815–1824) под именем Людовика XVIII.

Бомарше, Пьер Огюстен Карон де (1732–1799) — французский драматург; «Безумный день, или Женитьба Фигаро» (1784 г.) — одна из его популярнейших комедий.

… в такой строгой последовательности, которая достойна Гомера… — Гомер — легендарный странствующий слепой певец и поэт Древней Греции; жил, согласно предположениям древних авторов, в XII–VII вв. до н. э. Здесь речь идет о приписываемой ему эпической поэме «Илиада», созданной на основе народных преданий в VIII–VII вв. до н. э. и повествующей о нескольких днях Троянской войны — осаде греческими героями города Троя (другое название — Илион) в Малой Азии, — которая происходила, вероятно, в XIII–XII вв. до н. э. Изложение событий в «Илиаде» отличается хронологической последовательностью. Дюма здесь, по-видимому, имеет в виду вторую песнь поэмы, где перечисляются ополчения греческих областей, их вожди и корабли.

Парламенты — в королевской Франции высшие суды, каждый из которых имел свой округ. Наибольшее значение имел Парижский парламент, обладавший некоторыми политическими правами, в частности правом возражения против королевских указов и внесения их в свои книги (регистрации), без чего указы не могли иметь законной силы, а также их отмены. Формально главой парламента являлся король, однако на практике это учреждение часто превращалось в центр оппозиции монархии. В парламенте, кроме профессиональных юристов («людей мантии»), по мере надобности заседали также принцы королевского дома и лица, принадлежавшие к высшей светской и духовной знати. В конце царствования Людовика XV после очередного конфликта с королем парламенты во Франции были уничтожены, но при Людовике XVI восстановлены и окончательно ликвидированы во время Революции.

… ваш отец… имевший меня своим пансионером в тысяча семьсот четырнадцатом году. — Здесь у Дюма неточность: отец Лонэ — Журдан де Лонэ (персонаж романов «Шевалье д’Арманталь» и «Дочь регента») был комендантом Бастилии в 1718–1749 гг.; неверно указан и год пребывания Ришелье в Бастилии.

… в день победы, одержанной Монтекукколи над турками, в тысяча шестьсот шестьдесят четвертом году. — Монтекукколи (Монтекуккули), Раймунд, граф, герцог Мельфи (1609–1680) — австрийский полководец и военный теоретик, по рождению итальянец; один из передовых военных деятелей своего времени, фельдмаршал; 1 августа 1664 г. разбил турецкие войска при городе Сентготхард в Западной Венгрии.

… австрийского императора… — Леопольда I (1640–1705), императора Священной Римской Австрийской империи в 1658–1705 гг.

… отомстил за поражение при Эсеке… когда неверные в тысяча пятьсот тридцать шестом году так жестоко поколотили имперцев… — В оригинале Дюма неточно приводит венгерское название славянского города Оспек в современной Хорватии. Данных о победе турок над австрийцами у этого города в 1536 г. обнаружить не удалось. По-видимому, автор имеет в виду завоевание Турцией Оспека в 1526 г.

… поражение при Креси… — В сражении у города Креси (Креси-ан-Понтьё; Северная Франция) в 1346 г. во время Столетней войны (1337–1453) английские войска разгромили французскую армию.

Эдуард III (1312–1377) — король Англии в 1327–1377 гг.; персонаж романов Дюма «Графиня Солсбери» и «Эдуард III».

Филипп VI (1293–1350) — с 1328 г. король Франции; первый из династии Валуа.

… слепым королем Богемии… — Имеется в виду чешский король Иоанн Люксембургский, по прозвищу Слепой (1295–1346), получивший в 1310 г. чешскую корону в результате династического брака. Он почти не бывал в своем королевстве, принимая участие в различных европейских войнах.

Богемия — прежнее название территории Чехии.

… наблюдали за сражением при Акции. — Акций (Акциум) — мыс на западном побережье Греции; там в 31 г. до н. э. во время гражданской войны в Древнем Риме флот и войска римского полководца Марка Антония и его союзницы египетской царицы Клеопатры были разгромлены соперником Антония Октавианом.

Плутарх (ок. 45 — ок. 127) — древнегреческий писатель и историк, автор «Сравнительных жизнеописаний» знаменитых греков и римлян. Описание битвы при Акции дано Плутархом в очерке «Антоний».

Клеопатра VII (69–30 до н. э.) — последняя царица Древнего Египта (с 51 г. до н. э.); славилась своим умом и красотой.

Александрийская библиотека — наиболее известная библиотека древности; была основана в Александрии (Древний Египет) в III в. до н. э.; оказала большое влияние на развитие книжного дела в мире; существовала около тысячи лет. В IV в. библиотека была частично уничтожена фанатиками-христианами; остатки ее погибли при завоевании Египта арабами в VII–VIII вв. Говоря о восстановлении библиотеки по поручению Клеопатры, Дюма имеет в виду ликвидацию ущерба, который понесло это книгохранилище в 47 г. до н. э. при столкновении занявших город римских войск с восставшим александрийским населением.

Гризетка — во французской литературе девушка-работница не очень строгих правил.

Птолемей XIII Дионис (ум. в 47 г. до н. э.) — царь Египта в 51–47 гг. до н. э.; брат и соперник Клеопатры; погиб во время восстания в Александрии против занявших город римских войск.

Антоний, Марк (ок. 83–30 до н. э.) — древнеримский полководец и государственный деятель; боролся за власть в Риме; после поражения при Акции покончил с собой.

… не поверили мне, когда я им сказал по поводу деревянного коня… — Имеется в виду известный из древнегреческой мифологии и эпической поэмы Гомера «Одиссея» рассказ о гибели города Троя, который греки безуспешно осаждали в течение десяти лет. Отчаявшись взять город силой, они сделали вид, что сняли осаду, оставив в покинутом лагере деревянного коня, в котором спрятались храбрейшие герои. Троянцы, приняв коня за священное изображение, втащили его вместе с врагами в свою крепость. Выражение «троянский конь» вошло в поговорку, как обозначение подарка, таящего в себе опасность.

Кассандра — в древнегреческой мифологии троянская царевна. Бог солнечного света, покровитель искусства Аполлон наделил ее даром прорицания, но, когда она отвергла его любовь, сделал так, что ее пророчествам никто не верил. Кассандра предсказала гибель Трои из-за деревянного коня.

Ионафан — персонаж Библии; сын первого царя древних евреев Саула; храбрый воин, отличившийся в сражениях с враждебным племенем филистимлян. Саул не убивал Ионафана, как сказано у Дюма, а только осудил на смерть, так как тот нарушил наложенное отцом заклятие, однако народ освободил его. Позже Ионафан и Саул погибли в бою (I Царств, 31:2).

Cартин, Антуан Раймон Жан Жильбер Габриель де, граф д’Альби (1729–1801) — французский государственный деятель, начальник парижской полиции в 1759–1774 гг., морской министр в 1774–1780 гг.; персонаж романа «Джузеппе Бальзамо».

Пилат, Понтий (или Понтийский; I в. н. э.) — древнеримский прокуратор (правитель) Иудеи (26–36?); под давлением иудейских первосвященников и народа Иерусалима вынужден был осудить Христа на казнь.

Медея — в древнегреческой мифологии злая волшебница, совершившая множество преступлений; согласно мифам, Медея умела возвращать старикам молодость.

Луидор (или луи, «золотой Людовика») — французская монета XVII–XVIII вв.; в XVIII в. равнялась 24 ливрам.

Химера — в древнегреческой мифологии чудовище с телом льва, головой козы и хвостом-драконом. В переносном смысле — фантазия, неосуществимая мечта.

… неуязвимы, как Ахилл? — Ахилл (Ахиллес) — храбрейший из греческих героев, осаждавших Трою. Согласно одной из легенд, мать Ахилла морская богиня Фетида, чтобы сделать сына бессмертным, опускала его в воды Стикса, реки в подземном царстве душ умерших. При этом она держала его за пятку, которая осталась незакаленной. Отсюда пошло выражение «ахиллесова пята» — т. е. уязвимое место.

Парис — в древнегреческой мифологии и «Илиаде» Гомера троянский царевич, участник войны с греками; убил Ахилла с помощью бога Аполлона.

Вулкан (древнегреческий Гефест) — в античной мифологии бог-кузнец, покровитель огня и ремесел; в отличие от других богов, большинство которых традиция изображает прекрасными, был некрасив и хром.

Елена — в древнегреческой мифологии, а также в «Илиаде» и «Одиссее» Гомера жена Менелая, царя города Спарты; дочь Зевса, прекраснейшая из женщин; ее имя позднее стало символом женской красоты. Похищение Елены Парисом было причиной Троянской войны.

Губерт (ум. в 727 г.) — епископ города Льежа в Бельгии; святой католической церкви; покровитель охотников; его нож (по другим легендам — облачение) считался средством против заражения при укусе бешеной собаки.

… хотя в громадную бочку вливается каждый год новое… — Имеется в виду огромная бочка, вмещающая 140 тысяч литров жидкости, которая находится в замке города Хайдельберг (Гейдельберг) в Западной Германии. Благодаря описанному здесь своеобразному способу хранения, хайдельбергское вино отличается высокими и оригинальными качествами.

Опимий, Луций (II в. до н. э.) — древнеримский военачальник и политический деятель; консул в 121 г. до н. э.; год его консульства был отмечен хорошим урожаем винограда, из которого было произведено высококлассное вино.

Амфора — в Древней Греции и Риме сосуд с узким горлышком, предназначенный для хранения вина или растительного масла.

… Начиная с Кефала, убившего свою жену Прокриду… — В древнегреческой мифологии Кефал (Цефал) — юноша из города Афин, страстный охотник; согласно одному из мифов, он случайно убил на охоте свою жену, которая следила за ним, подозревая в неверности.

Регент — герцог Филипп Орлеанский (1664–1723), племянник Людовика XIV; регент Франции во время малолетства Людовика XV; герой романов «Шевалье д’Арманталь» и «Дочь регента».

Обол — здесь: мелкая медная или бронзовая монета, чеканившаяся в Древней Греции.

… собираюсь плыть вокруг света. — Лаперуз отправился в это путешествие в 1785 г.

Флейт — в XVIII в. трехмачтовое парусное транспортное судно военного флота, вооруженное небольшим числом пушек.

«Астролябия» — корабль назван по имени угломерного прибора, который употреблялся в XVIII в. для определения положения небесных светил. Здесь у Дюма неточность: флагманский корабль экспедиции, которым командовал сам Лаперуз, назывался «Буссоль». Флейтом «Астролябия» командовал лейтенант Поль Антуан Мари Флерио де Лангль (1744–1787), который был убит туземцами на островах южной части Тихого океана.

Пифия — древнегреческая жрица-прорицательница в храме бога Аполлона в Дельфах; одурманенная ядовитыми газами, которые исходили из расщелины в скале, пифия выкрикивала бессвязные слова, истолковываемые потом жрецами.

… как часовой на передовом посту… — В оригинале крылатое французское выражение «enfant perdu» — буквально: «потерянное дитя». Так во французской армии называли солдат, находившихся в передовом дозоре движущегося военного отряда и на дальнем посту охранения, так как подобные задания были сопряжены с особой ответственностью и опасностью. В переносном смысле «enfant perdu» — человек, взявшийся за какое-либо опасное предприятие.

Кук, Джеймс (1728–1779) — английский мореплаватель, руководитель трех кругосветных экспедиций, открывших много островов в Тихом океане.

Сандвичевы острова (современное название — Гавайские) — архипелаг в центральной части Тихого океана; открыты третьей экспедицией Кука в 1778 г. и названы в честь первого лорда английского адмиралтейства в 1771–1782 гг. Джона Монтегью, графа Сэндвича (Сандвича; 1718–1792).

Лессепс, Жан Батист Бартоломе де (1766–1834) — французский путешественник, государственный деятель и дипломат; участвовал в плавании Лаперуза; в 1789 г. отправился с журналами и отчетами экспедиции из Петропавловска-Камчатского во Францию.

… чудовищ Греческого архипелага. — Греческий архипелаг (или просто Архипелаг) — острова Эгейского моря между Балканским полуостровом и Малой Азией. Древние греки в своих мифах населили окружающие их моря многими сверхъестественными существами, некоторым из них отводилось место и на островах и в водах Архипелага.

Колумб, Христофор (1451–1506) — испанский мореплаватель, по рождению итальянец; руководитель нескольких экспедиций для поисков кратчайшего пути в Индию, во время которых открыл острова и часть побережья Южной и Центральной Америки.

Приам — в древнегреческой мифологии и поэмах Гомера царь Трои, погибший при взятии города; по преданию, имел 50 сыновей.

Густав II Адольф (1594–1632) — король Швеции в 1611–1632 гг.; выдающийся полководец; погиб в бою.

Карл XII (1682–1718) — король Швеции в 1697–1718 гг.; противник Петра Великого; погиб во время осады одной из крепостей в Норвегии; обстоятельства его смерти неясны, есть основание предполагать, что он был убит шведскими оппозиционерами, связанными с иностранной разведкой (скорее всего, английской).

Кабанис, Пьер Жан Жорж (1757–1808) — французский философ и врач.

… поедете на эшафот в повозке. — Имеется в виду специальная открытая тележка, в которой привозили осужденных к месту казни во время Революции.

Площадь Людовика XV — один из красивейших центров планировки Парижа; сформирована в 1757 г. вокруг статуи Людовика XV между проспектом Елисейские поля и дворцом Тюильри; в годы Революции неоднократно служила местом казней, в частности на ней был казнен Людовик XVI. Современное название — площадь Согласия.

Вольтер (настоящее имя — Франсуа Мари Аруэ; 1694–1778) — французский писатель и философ-просветитель; сыграл большую роль в идейной подготовке Великой Французской революции.

Тит Лукреций Кар (98/97–55 до н. э.) — древнеримский философ-материалист и поэт; автор философской материалистической поэмы «О природе вещей».

… все прекрасно в этом лучшем из возможных миров. — Дюма имеет в виду осмеянного Вольтером в философской повести «Кандид, или Оптимизм» философа-оптимиста Панглоса, при всех неприятностях неизменно говорившего, что все идет к лучшему. В свою очередь, это выражение восходит к формуле философского оптимизма немецкого философа, математика и физика Готфрида Вильгельма Лейбница (1646–1716), утверждавшего, что «все к лучшему в этом лучшем из возможных миров».

Купеческий старшина (prévôt des marchands) — глава торгового сословия в средневековом Париже, первое лицо в городском самоуправлении. Здесь, по-видимому, имеются в виду либо Антуан Луи де Ле Фебр де Гомартен — купеческий старшина с 1779 по 1784 г., либо сменивший его в этом же году Луи Ле Пелетье.

Корда — французская мера объема дров, равная четырем кубометрам.

Льё — единица длины во Франции; сухопутное льё — 4,444 км.

Вуа — еще одна французская мера объема дров, равная примерно половине корды, то есть двум кубометрам.

Аббат (аббатисса) — титул настоятеля (настоятельницы) католического монастыря. Во Франции с XVI в. аббатами называли также молодых людей духовного звания.

Интендант — здесь: чиновник высокого ранга в королевской Франции, которому поручалась какая-либо отрасль управления.

… предпочитавших Оперу… — Имеется в виду парижский государственный музыкальный театр «Гранд-опера» («Grand Opèra» — «Большая опера»), основанный в конце XVII в.

… украшенным лилиями креслам. — Цветок лилии был геральдическим знаком французских королей.

Ленуар, Пьер (1732–1806/1807) — начальник парижской полиции в 1784 г.

Мансарда — помещение на чердаке под скатом крыши; это название происходит от фамилии французского архитектора Франсуа Мансара (1598–1666), широко применявшего устройство мансард в своих постройках для достижения декоративного эффекта.

Кабриолет — легкий одноконный двухколесный экипаж.

Пэр — звание, которое король жаловал представителям высшей аристократии; пэры составляли особую корпорацию и пользовались определенными правами и привилегиями.

Президенты — здесь: главы палат парламента.

Мерсье, Луи Себастьен (1740–1814) — французский писатель; в 80-х гг. XVIII в. опубликовал многотомную книгу «Картины Парижа», в которой ярко описал жизнь города накануне Революции.

Кур-ла-Рен («Гулянье королевы») — аллея на берегу Сены в Париже, ведущая от королевских дворцов к заставе; получила свое название в 1616 г. как обычное место прогулок королевы Марии Медичи (1573–1642) и ее придворных.

… конец Бульваров, начиная с Елисейских полей. — Бульвары (или Большие бульвары) — кольцевая магистраль Парижа (ныне в центре города), образованная во второй половине XVII в. на месте разрушенных крепостных стен. Здесь имеется в виду окончание бульваров на площади Людовика XV, находящейся на берегу Сены. От площади отходит по направлению к тогдашним окраинам проспект Енисейские поля, в описываемое в романе время еще не полностью застроенный.

Ворота Сен-Дени — декоративная арка на месте бывших крепостных ворот на Больших бульварах.

Вебер, Йозеф (род. в 1755 г.) — молочный брат королевы Марии Антуанетты; автор интересных мемуаров.

Улица Капустного Моста — примыкает к восточной части Больших бульваров; существует до настоящего времени.

Океания — общее название островов в центральной и юго-западной части Тихого океана, расположенных в тропических и субтропических широтах.

Сивиллы (или сибиллы) — легендарные прорицательницы античности.

Маре — в XVII–XVIII вв. аристократический квартал Парижа.

Рантье — человек, живущий на проценты с капитала или на доходы от ценных бумаг.

Генрих III (1551–1589) — король Франции (1574–1589), последний из династии Валуа; в 1573 г. был избран королем Польши, но после смерти своего старшего брата Карла IX вернулся во Францию; был убит католическим монахом-фанатиком; герой романов «Королева Марго», «Графиня де Монсоро» и «Сорок пять».

Жанна де Валуа — Жанна де Люз де Сен-Реми де Валуа, по мужу де Ламотт (1756–1791) — авантюристка, присвоившая себе графский титул; была побочным отпрыском дома Валуа в восьмом колене; организовала похищение бриллиантового ожерелья, предложенного Марии Антуанетте; после суда бежала из тюрьмы в Англию.

… сиамезовые занавеси… — т. е. из сиамеза, хлопчатобумажной материи, имевшей большое распространение в XVII–XVIII вв.

Камка — шелковая цветная ткань с узорами.

Дуэнья — в средние века пожилая женщина, наблюдавшая за поведением молодой дворянки и повсюду ее сопровождавшая.

Грёз, Жан Батист (1725–1805) — французский художник, портретист и жанрист; воспевал в своих картинах добродетели третьего сословия, противопоставляя их распущенности дворянства.

Сибарит — первоначально житель города Сибариса (греческой колонии в Италии), существовавшего в VIII–III вв. до н. э. Богатство города приучило его обитателей к изнеженному образу жизни; слово «сибарит» стало нарицательным: человек, живущий в роскоши.

Де Мизери, баронесса де Бьяш — приближенная Марии Антуанетты; первая дама покоев королевы.

Д’Ормессон — фамилия, которую носили несколько французских юристов и судебных деятелей. Здесь могут быть: или Луи Франсуа де Поль Ле Фьевр д’Ормессон (1718–1789), с 1788 г. первый президент Парижского парламента; или его сыновья Анри Франсуа де Поль Ле Фьевр д’Ормессон (1751–1807), видный чиновник министерства финансов, и Анн Луи Франсуа де Поль Ле Фьевр д’Ормессон де Нуазо (1753–1794), советник Парижского парламента, казненный во время Революции.

Калонн, Шарль Александр де (1734–1802) — французский государственный деятель; генеральный контролер (министр) финансов (1783–1787); во время Французской революции один из вождей контрреволюционной эмиграции.

Ламотт, Марк Антуан Никола, де — французский офицер; муж Жанны де Ламотт; участник аферы с ожерельем королевы.

Венера Медицейская — одна из известных статуй Венеры, в античной мифологии богини любви и красоты (древнегреческой Афродиты); изваяна в I в. до н. э. в Риме; изображает богиню в виде молодой обнаженной красавицы; находится в музее во Флоренции; имеет много повторений времен античности.

… портрет… брата моего пращура. — Предком графини де Ламотт был незаконный сын короля Генриха II, отца Генриха III.

Сен-Реми де Валуа, Жак, барон де — обедневший и опустившийся дворянин; профессиональный браконьер; отец Жанны де Ламотт.

Генрих IV (1553–1610) — король Франции (1589–1610), первый из династии Бурбонов; герой романов «Королева Марго», «Графиня де Монсоро» и «Сорок пять».

Дом Валуа — боковая ветвь французской королевской династии Капетингов, династия королей Франции в 1328–1589 гг.

Дом Бурбонов — королевская династия Франции в 1589–1792, 1814–1815 и 1815–1830 гг.

… четыре брата, которые все погибли столь роковым образом. — Имеются в виду последние законные отпрыски династии Валуа, дети Генриха II и Екатерины Медичи: Франциск II (1544–1560) — король Франции в 1559–1560 гг., герой романа «Две Дианы»; Карл IX (1550–1574) — король Франции в 1560–1574 гг., санкционировавший массовое избиение протестантов (гугенотов) в 1572 г. — Варфоломеевскую ночь, герой романа «Королева Марго»; король Генрих III и герцог Анжуйский Франсуа (1554–1584), герои романов «Королева Марго», «Графиня де Монсоро» и «Сорок пять». Дюма пишет об их трагической гибели, однако исторически достоверно лишь убийство Генриха III; в своих романах Дюма придерживается версии, что Франциск II погиб вследствие преднамеренно неправильного лечения, а Карл IX и герцог Анжуйский были отравлены.

Людовик XIII (1601–1643) — король Франции в 1610–1643 гг.; сын Генриха IV; персонаж романа «Три мушкетера».

Генеалогия — здесь: родословие, история рода; также — историческая дисциплина, изучающая родословия.

Отель-Дьё («Божий дом») — старейшая больница в Париже; основана в VII в.

… служит в жандармах… — Жандармами во Франции в XV–XVIII вв. называлась тяжелая кавалерия, комплектовавшаяся из дворян.

Дюйм — обычно под этим названием имеется в виду английская мера длины — 25,4 мм; здесь, видимо, речь идет о старинном французском дюйме (pouce), равном 27 мм.

Гильошировка (гильоширование; от франц. guillochis) — гравирование узора из линий при помощи специальной машины.

… Вензель, составленный из букв М и Т… — Вензель — узорчатое переплетение начальных букв имени и фамилии человека. В данном случае буквы М и Т означают Марию Терезию (1717–1780), австрийскую императрицу в 1740–1780 гг., мать Марии Антуанетты.

Бел — в древнегреческой мифологии царь Египта, сын бога моря Посейдона.

Грум (англ. groom) — здесь: слуга, едущий на козлах или на запятках экипажа.

Сципион — имя нескольких военачальников и политических деятелей Древнего Рима; здесь скорее всего имеется в виду Публий Корнелий Сципион Африканский Старший (ок. 235 — ок. 183 до н. э.), знаменитый полководец, победитель Ганнибала.

Площадь Бодуайе — находится неподалеку от заднего фасада парижской ратуши.

Пале-Рояль — дворец, построенный в 1629–1639 гг. кардиналом Ришелье и завещанный им Людовику XIII; в середине XVII в. перешел во владение боковой ветви династии Бурбонов — герцогов Орлеанских.

Герцог Орлеанский, Луи Филипп Жозеф (1747–1793) — принц французского королевского дома, один из богатейших людей страны, политический деятель; демонстративно перешел на сторону Революции, для приобретения популярности отказался от своих титулов и принял фамилию Эгалите («Равенство»); казнен по обвинению в попытке восстановления монархии; отец короля Луи Филиппа.

Эннен — имеется в виду либо французский дипломат Пьер Мишель Эннен (1728–1807), либо его брат (1728–1801), судебный деятель.

… Девки из Оперы… имеют по десять тысяч ливров в месяц, чтобы откупаться от больницы. — В XVIII в. в ряде больниц Парижа регулярно проводилось медицинское освидетельствование бродяг, проституток, бездомных и других деклассированных личностей, после чего они принудительно высылались на работу во французские колонии.

Саксонский диалект — восточно-средненемецкий диалект так называемых саксонских земель, ставший базой немецкого языка, общего для всей Германии.

Фиакр — наемный экипаж; свое название получил от особняка Сен-Фиакр в Париже, где в 1640 г. была открыта первая контора по найму карет.

Автомедонт — в «Илиаде» Гомера возничий и боевой товарищ Ахилла. Его имя стало нарицательным для обозначения всякого возницы; иногда употребляется в ироническом смысле.

Ла Мюэтт — королевский охотничий дворец в Булонском лесу под Парижем (ныне общественном парке в черте города), на пути в Версаль.

Метр (или мэтр) — учитель, наставник; почтительное обращение к деятелям искусства, адвокатам и вообще выдающимся лицам. Здесь это обращение употребляется в ироническом смысле.

… миновав улицу Сен-Тома-дю-Лувр, пересекающую площадь Карусель… — т. е. проехав через самый центр Парижа.

Площадь Карусель находится между королевскими дворцами Лувр и Тюильри.

Лувр — дворцовый комплекс в Париже; строился начиная с XII в.; в XVI–XVII вв. резиденция французских королей.

Редингот — длинный сюртук особого покроя; первоначально — одежда для верховой езды.

Дорога Конферанс — имеется в виду проезжая часть набережной Конферанс на правом, северном, берегу Сены, по которой проходил путь от королевских дворцов по направлению к Булонскому лесу и Версалю. В 1633 г. на набережной были поставлены ворота, т. е. городская застава того же названия, упоминающаяся во многих романах Дюма. Название Конферанс (франц. conférence — конференция) набережная получила по случаю происходивших здесь в 1593 г. переговоров Генриха IV с властями Парижа во время осады им города.

… из хороших фамилий… — По закону 1781 г. офицерские чины во Франции стали доступны лишь лицам, имеющим дворянство не менее чем в четвертом поколении.

Флюид — по научным представлениям XVIII в., якобы существующая тончайшая гипотетическая жидкость, наличием которой объяснялись физические явления тепла, магнетизма и электричества; также некий «психический ток», излучаемый человеком.

Плас-д’Арм (площадь Оружия) — огромная парадная площадь перед городским фасадом большого Версальского дворца; разделена решетками и балюстрадами на несколько частей, называемых дворами.

Овернец — уроженец провинции Овернь в центральной части Франции.

Оливье де Шарни — вымышленный персонаж, прототипом которого, по мнению некоторых исследователей творчества Дюма, послужил шведский политический деятель граф Ганс Аксель фон Ферзей (1755–1810), одно время офицер французской армии; был близок к Марии Антуанетте, входил в ее интимный кружок; во время Революции принимал деятельное участие в интригах королевы.

Ришелье, Арман Жан дю Плесси, герцог де (1585–1642) — крупнейший французский государственный деятель; с 1624 г. первый министр Людовика XIII; кардинал; фактический правитель государства; вел борьбу против своеволия и влияния феодальной аристократии; герой романа «Три мушкетера».

Церковь святого Людовика — версальская дворцовая часовня; выходит на Плас-д’Арм.

Людовик IX Святой (1214–1270) — король Франции с 1226 г.; возглавил седьмой (1248 г.) и восьмой (1270 г.) крестовые походы; канонизирован в 1297 г.; день святого Людовика — 25 августа.

… швейцарец первой роты… — Выходцы из Швейцарии в средние века служили наемниками в войсках многих европейских государств; в XVIII в. швейцарские части входили в состав королевской гвардии во Франции.

Гренадеры — солдаты пехоты, обученные бросанию ручных гранат; появились в европейских армиях в первой половине XVII в.; уже в конце этого столетия составляли отборные подразделения, назначавшиеся в самые ответственные места боя.

Морфей — бог сновидений в древнегреческой мифологии; иносказательно — сладкий сон.

Д’Артуа, Шарль, граф (1757–1836) — младший внук Людовика XV, брат Людовика XVI; в 1824–1830 гг. король Франции под именем Карла X; был свергнут в результате Июльской революции 1830 г. и окончил жизнь в эмиграции.

Графиня д’Артуа — Мария Терезия Савойская (ум. в 1805 г.); жена графа д’Артуа с 1773 г.

Харун ар-Рашид (763/766–809) — халиф из династии Аббасидов в 786–809 гг. (духовный и светский правитель Арабского халифата — мусульманского государства со столицей в Багдаде); годы его царствования — время расцвета халифата и арабской культуры. Идеализированный образ Харун ар-Рашида дан в памятнике арабской письменности — сказках «Тысяча и одна ночь».

Визирь (везир) — титул министров и высших сановников в странах Востока; великий визирь — глава правительства в султанской Турции.

Джаффар (ум. в 803 г.) — визирь Харун ар-Рашида; происходил из влиятельного семейства Бармекидов; спутник халифа в легендарных ночных прогулках по Багдаду; вместе с родственниками пал жертвой подозрительности своего государя.

Обюсонский ковер — т. е. ковер из Обюсона, города в центральной части Франции, известного с XVI в. производством художественных ковров.

Буль, Андре Шарль (1642–1732) — французский художник-столяр, искусный резчик, гравер и рисовальщик; придворный мастер Людовика XIV; создатель особого стиля дорогой дворцовой мебели.

Буше, Франсуа (1703–1770) — французский художник; автор портретов, грациозных картин на мифологические и сельские темы и рисунков для декоративных тканей.

Кашемир — легкая шерстяная, полушерстяная или хлопчатобумажная ткань; ее название происходит от области Кашмир в Индии.

Будуар — женская гостиная для приема близких людей.

Гобелен — вышитый вручную ковер-картина. Подобного рода декоративные ткани выпускались основанной в 1662 г. во Франции государственной Королевской мануфактурой мебели. Мануфактура помещалась в Париже в квартале Гобеленов, от имени которого произошло название ее изделий. В свою очередь, квартал был назван так потому, что в этом месте в XV в. находились мастерские красильщика Жана Гобелена и его семьи.

Штоф — плотная узорчатая одноцветная ткань, используемая для портьер и обивки мебели.

Клодион (настоящее имя — Клод Мишель; 1738–1814) — французский скульптор, автор небольших статуэток и моделей для фарфоровых изделий на мифологические темы.

Херес — крепкое испанское вино с небольшим содержанием сахара, отличающееся специфическим вкусом; название получило от города Херес-де-ла-Фронтера в Южной Испании, в окрестностях которого производится.

Часослов — церковно-богослужебная книга, включающая молитвы и песнопения ежедневных церковных служб, в том числе служб, совершаемых в определенное время и называемых «часами», что определило ее название.

… полная аттической соли… — т. е. напоминающая изысканную язвительность речи граждан Древних Афин, расположенных в греческой области Аттика.

… кто может заплатить за них… — В королевской Франции, кроме пожалования по удостоению короля и высших начальников, существовала система продажи воинских чинов и соответствующих им должностей. Такой порядок фактически превращал армейские подразделения в частную собственность командиров, являвшихся по сути дела предпринимателями, обязанными содержать свои части за собственный счет. В свою очередь, они получали доход от королевского жалованья, продажи низших должностей и из сумм, выделяемых на вербовку солдат. Считая воинскую службу своим долгом и одновременно монополией, французское дворянство охотно покупало воинские звания и даже соперничало между собой в их приобретении.

Сен-Жермен, Клод Луи, граф де (1707–1778) — французский военачальник; в 1775–1777 гг. — военный министр; разработал план реформ, сводившихся к укреплению дисциплины во французской армии и сокращению военных расходов. Здесь, однако, у Дюма анахронизм: ко времени действия романа Сен-Жермен уже умер.

… достала из футляра ожерелье… — Это ожерелье было изготовлено по заказу Людовика XV для графини Дюбарри, однако смерть помешала королю оплатить и преподнести подарок. После этого ювелиры, изготовившие ожерелье, пытались продать его нескольким коронованным особам в Европе и наконец предложили Марии Антуанетте.

… это Бёмер и Боссанж… — Шарль Огюст Бёмер, саксонец по происхождению, и Поль Боссанж (или Бассанж) были в течение десяти лет придворными ювелирами французских королей.

Аграф — нарядная пряжка или застежка.

Линейный корабль — основная ударная сила военного флота в XVI — середине XIX вв.; большой парусный трехмачтовый корабль с сильной артиллерией (до 100 и более тяжелых орудий). Назван так потому, что эти суда обычно сражались в линейном боевом порядке — линии баталии.

… французскому королю он нужнее, чем ожерелье королеве. — При Людовике XVI французскому флоту уделялось большое внимание, и он переживал один из периодов своего расцвета.

Месмер, Франц Антон (1733–1815) — австрийский врач, по происхождению швейцарец; выдвинул широко распространенную во второй половине XVIII в. теорию (месмеризм) о магнитном влиянии планет на организм и о способности человека, овладевшего этой силой, применять ее для лечения болезней.

Ламбаль, Мария Терезия Луиза де Савой-Кариньян, принцесса де (1749–1792) — подруга и приближенная Марии Антуанетты; суперинтендантка ее двора; казнена во время Революции.

… окрещу его «Ожерелье королевы». — В оригинале непереводимая игра слов. Французское слово collier означает не только «ожерелье», но и «орденскую цепь».

… будете его восприемницей… — т. е. крестной матерью. Имеется в виду торжественный обычай спуска корабля, когда крестный или крестная, обычно знатная дама, разбивает о его нос бутылку шампанского и дает ему имя.

… бедные цветы, о которых говорит Данте… — Имеется в виду следующий отрывок из поэмы «Божественная комедия» великого поэта, создателя итальянского литературного языка Данте Алигьери (1265–1321):

Как дольний цвет, сомкнутый и побитый

Ночным морозом, — чуть блеснет заря,

Возносится на стебле, весь раскрытый…

(«Ад», II, 127–130; перевод М. Лозинского.)

Пруд Швейцарцев — водоем в Версале, неподалеку от дворцового парка и королевских апартаментов.

Мраморный двор — двор Малого Версальского дворца, построенного в начале XVII в. Людовиком XIII.

Антье, Леонар (ум. в 1819 г.) — личный парикмахер Марии Антуанетты, знаменитый мастер дамских причесок, обычно назывался только по имени; в начале 90-х гг. XVIII в. эмигрировал и до 1814 г. работал в России; персонаж романа «Джузеппе Бальзамо».

Минерва (древнегреческая Афина Паллада) — в античной мифологии богиня-воительница, покровительница наук и мудрости.

Весталки — в Древнем Риме жрицы богини домашнего очага и огня Весты; пользовались в городе всеобщим уважением и почетом и были обязаны строго хранить целомудрие.

Куапель — семья французских художников XVII–XVIII вв. Здесь, по-видимому, имеется в виду Ноэль Куапель (1628–1707), художник и драматург, первый королевский живописец.

Гейнсборо, Томас (1727–1788) — английский художник; мастер портретной живописи.

Жабо — здесь: кружевные или кисейные оборки вокруг ворота или на груди верхней мужской рубашки; были в моде в XVIII в.

Лафайет, Мари Жозеф Поль, маркиз де (1757–1834) — французский военачальник и политический деятель; сражался на стороне американских колоний Англии в Войне за независимость (1775–1783); участник Французской революции; сторонник конституционной монархии; после свержения королевской власти перешел на сторону контрреволюции и эмигрировал.

… командование некоторой частью союзных войск. — Франция и некоторые другие европейские государства были союзниками колоний в Войне за независимость. В войне на стороне колоний участвовали французские войска, флот и добровольцы.

Вашингтон, Джордж (1732–1799) — американский полководец и государственный деятель; главнокомандующий в Войне за независимость; первый президент Соединенных Штатов Америки (1789–1797).

Великие озера — группа больших озер (Верхнее, Гурон, Мичиган, Эри, Онтарио) в восточной части Северной Америки.

… вы вели войну не с индейцами и не с англичанами. — Дюма здесь касается некоторых аспектов связи между американской Войной за независимость и Французской революцией. Хотя в помощи французского правительства и симпатиях общества к американцам были сильны мотивы взятия реванша у Англии за многочисленные поражения в борьбе за мировое первенство, эта война значительно способствовала распространению во Франции либеральных и республиканских идей. Эти настроения захватили и часть французского дворянства, многие представители которого сражались в Америке, а затем участвовали в Революции. Однако Революция нанесла прежде всего удар по монархии, с которой эти дворяне, несмотря на их революционные взгляды, были теснейшим образом связаны, и по всему дворянству в целом. К тому же война стоила Франции двух миллиардов ливров, что ускорило финансовый крах монархии, ставший одной из причин Революции.

… любимом Трианоне… — Имеется в виду Малый Трианон, небольшой дворец в дворцово-парковом ансамбле Версаля; был построен архитектором Ж. А. Габриелем в 1773 г. для графини Дюбарри; затем он стал любимым местом пребывания Марии Антуанетты.

Жюсьё, Бернар (1699–1777) — французский ботаник; основатель ботанического сада в Версале, в котором расположил растения по разработанной им «естественной системе».

Руссо, Жан Жак (1712–1778) — французский философ, писатель и композитор, сыграл большую роль в идейной подготовке Великой Французской революции.

Поход — особый барабанный бой (в ритме марша) при отдании чести.

Зоря (или заря) — военный сигнал, подаваемый на барабане, горне или трубе только в определенное время, чаще всего перед какой-нибудь торжественной церемонией; ведет свое начало от сигнала для закрытия увеселительных заведений, прекращения движения и выхода по вечерам военных патрулей в средневековом городе.

Сен-Жорж, шевалье де (1745–1799/1801) — капитан гвардии герцога Орлеанского, по другим сведениям — королевский мушкетер; мулат с острова Гваделупа, сын французского дворянина и рабыни-негритянки; спортсмен и музыкант; в 1792 г. с организованной им ротой присоединился к революционной армии.

Калло, Жак (1592/1593–1635) — французский художник и график; автор картин на военные и религиозные сюжеты; здесь речь идет о цикле его гравюр «Искушения святого Антония», на которых их герой изображен обуреваемым страшными видениями.

Гойя, Франсиско Хосе (1746–1828) — знаменитый испанский художник и гравер, новатор живописи; в его картинах, особенно в серии гравюр «Капричос», нередки изображения различных сказочных и фантастических существ.

… Их хозяин, господин де Лозен… — Имеется в виду Арман Луи де Гонто, герцог де Бирон (1747–1793); французский военачальник; участник Войны за независимость американских колоний и войн Французской революции; был обвинен в измене и казнен. Относительно его имени Дюма допускает здесь неточность: Бирон стал носить титул герцога де Лозена только с 1788 г.

Сильфы (и сильфиды) — духи воздуха в кельтской и германской мифологии и в средневековом европейском фольклоре.

… Господин де Сюфрен, овеянный славой победитель… — Пьер Андре Сюфрен де Сен-Тропез (1726–1788), знаменитый французский адмирал; внес большой вклад в развитие военно-морского искусства; во время Войны за независимость командовал эскадрой в индийских водах, где одержал несколько побед над английским флотом.

… морским министром, которого я к нему послал… — т. е. маркизом Шарлем де Кастри (1727–1801), маршалом Франции, морским министром с 1780 г.

Сын (дочь) Франции — старинный титул детей французского короля.

Гайдуки (от венгер. hajduk — погонщик) — в XVIII в. во Франции выездные лакеи, одетые по моде того времени в венгерские костюмы.

Шевалье — рыцарь, кавалер; дворянский титул во Франции.

… человечек Гофмана… — Гофман, Эрнст Теодор Амадей (1776–1812) — немецкий писатель и композитор. Здесь, по-видимому, имеется в виду главный герой гротеско-сатирической повести-сказки «Крошка Цахес по прозванию Циннобер».

Самоеды — старое название саамских племен северной Руси.

Пуритане (от лат. puritas — чистота) — сторонники течения в протестантизме, распространенного в Англии в XVI–XVII вв.; выступали против королевского абсолютизма и официальной англиканской церкви; проповедовали строгость и чистоту нравов.

Орфей — в древнегреческой мифологии замечательный певец, музыкант и поэт; своей музыкой укрощал диких зверей и заставлял двигаться камни; жил не в Фессалии, как пишет Дюма, а во Фракии.

Куаньи, Мари Франсуа Анри де Франкето, маркиз, затем герцог де (1737–1821) — французский военачальник; маршал Франции; главный конюший Людовика XVI; один из самых преданных придворных Марии Антуанетты.

Водрёй — скорее всего здесь имеется в виду придворный Марии Антуанетты граф Жозеф Франсуа де Водрёй (ум. в 1817 г.), принимавший активное участие в придворных интригах.

Каплун — кастрированный и специально откармливаемый на мясо петух.

Кассандр — один из главных персонажей старинных французских балаганных фарсов: глупый отец, обманываемый своими детьми и всеми осмеиваемый.

Валер — имя влюбленного молодого человека в нескольких комедиях Мольера.

Адонис — в древнегреческой мифологии прекрасный юноша, возлюбленный богини любви и красоты Афродиты.

Квакеры (от англ. quaker — трясущийся, дрожащий) — члены протестантской секты «Общество друзей», основанной в Англии в середине XVII в.; отвергали официальную церковную организацию с ее пышной обрядностью и роскошью; считали высшим выражением своей веры «внутренний свет» и добродетельный образ жизни; с конца XVII в. учение квакеров и их общины были широко распространены в английских колониях в Северной Америке, а затем в США.

…то есть Иосиф — де Таверне… — В одном из эпизодов Библии (Бытие, 39: 7–20) герой еврейского народа Иосиф, проданный в рабство в Египет, сопротивляется домогательствам влюбленной в него жены хозяина. Называя Филиппа Иосифом, старый Таверне намекает на целомудренность любви сына к королеве.

… мадам королевскую принцессу… — «Мадам» (в оригинале «madame Royale») — в дореволюционной Франции титул дочерей короля и жены старшего из его братьев. Здесь имеется в виду старшая дочь Людовика XVI и Марии Антуанетты Мария Тереза Французская (1778–1851), в будущем герцогиня Ангулемская, жена сына графа д’Артуа.

Месье (господин) — титул старшего из братьев короля в феодальной Франции.

Бальи — здесь титул Сюфрена в иерархии военно-монашеского ордена Иоанна Иерусалимского (Мальтийского).

Фонтенбло — замок-дворец неподалеку от Парижа; известен с XII в.; одна из летних резиденций французских монархов.

Вильжюиф — небольшой городок к югу от Парижа.

Конде — по-видимому, Луи Жозеф де Бурбон, принц де Конде (1736–1818); родственник французской королевской династии; в будущем активный участник борьбы против Французской революции в качестве главы корпуса дворян-эмигрантов.

Пентьевр, Луи Жан Мари де Бурбон, герцог де (1725–1793) — принц французского королевского дома; участник войн Людовика XV; меценат и благотворитель; пользовался популярностью среди населения Парижа.

Ла Тремуль, Луи, принц де (1767–1837) — французский военачальник.

… решила обмануть бдительность окружающих притворным увлечением игрой. — На самом деле карточная игра была страстью Марии) Антуанетты.

Кордегардия — помещение для военного караула, а также для содержания под стражей.

Тулон — город и порт на Средиземном море; одна из главных баз французского флота.

Тюренн, Анри де Ла Тур д’Овернь, виконт де (1611–1675) — знаменитый французский полководец; маршал Франции.

Катина, Никола де (1637–1712) — французский полководец; маршал Франции; участник войн Людовика XIV.

Барт, Жан (1650–1702) — французский военный моряк; прославился своими смелыми крейсерскими операциями.

Тринкомали — город на восточном берегу острова Цейлон (Шри-Ланка).

Наваб (набоб) — в Индии XVII–XVIII вв. первоначально наместник провинции, затем — титул самостоятельного правителя.

Хайдар-Али (1702–1782) — правитель княжества Майсур в Индии в 1761–1782 гг.; вел решительную борьбу против английских колонизаторов.

Дюге-Труэн, Рене (1673–1736) — французский флотоводец, известный своими крейсерскими операциями.

Мушкетон — ручное огнестрельное оружие облегченного образца.

Ангулемский, Луи Антуан, герцог Бурбонский, герцог (1775–1844) — старший сын графа д’Артуа; французский военачальник; в годы Французской революции, империи Наполеона I и после революции 1830 г. — эмигрант.

Хьюз (Юз), сэр Эдвард (1720–1794) — английский адмирал; во время Войны за независимость американских колоний командовал английскими морскими силами в водах Индийского океана.

Титул «сэр», который по английским обычаям прилагается исключительно к имени, а не к фамилии его носителя, Дюма использует здесь неправильно.

… завладеть своим призом. — Призами в морском праве того времени назывались военные или торговые корабли противника, ставшие собственностью того, кто их захватил.

Дек — палуба корабля.

Полиньяк, Иоланда Мартина Габриель де Поластрон, госпожа де (1749–1793) — принцесса, воспитательница детей Марии Антуанетты и ее близкая подруга; имела на королеву большое влияние.

… обернулся… к теткам короля… — По-видимому, имеются в виду дочери Людовика XV: Мария Аделаида (1732–1800); Виктория Луиза Мария Тереза (1733–1799); Софи Филиппина Элизабет Жюстина (род. в 1734 г.).

Эрцгерцогиня, эрцгерцог — титулы принцесс и принцев австрийского императорского дома.

Бретейль, Луи Огюст ле Тоннелье, барон де (1733–1807) — французский дипломат; был послом во многих европейских столицах; в 1783–1787 — министр двора; противник Французской революции; эмигрант.

Дофина — титул жены дофина, наследника французского престола.

Великий раздаватель милостыни Франции — титул первого священника короля.

Планта, Фредерик, барон де — знатный швейцарский дворянин; доверенное лицо Рогана в бытность его послом в Вене.

Рыцарь Круглого стола — член сообщества рыцарей, составлявших свиту легендарного британского короля Артура и пировавших за общим круглым столом. Подвиги рыцарей Круглого стола воспеты в популярных средневековых поэмах и романах.

… обычный серокафтанник? — То есть слуга в сером выходном платье.

Гемене, Анри Луи Мари де Роган, принц де (1745–1803) — французский генерал; придворный Людовика XV и Людовика XVI.

… герб не разделен на четыре части… — Гемене — одна из ветвей семейства Роганов, следовательно, их гербы отличаются только делением гербового щита на части, в которых помещаются их геральдические знаки.

… решетка святого Лаврентия… — Святой Лаврентий (210–258) — христианский мученик, диакон римской церкви, по происхождению испанец; во время гонений на христиан при императоре Валериане (253–260) его долго жгли на железной решетке, требуя выдать церковные сокровища.

… мушку около левого глаза… — Мушки — небольшой кусочек черной тафты, который, согласно моде XVIII в., дамы прикрепляли в различные места лица. Расположение мушки являлось знаком определенных эмоций.

… за ручной тележкой… — Своеобразный вид наемного экипажа XVIII в.: двухколесная тележка, которую катил человек.

Портшез — ручные носилки в виде кресла.

Королевская площадь — самый ранний (начало XVII в.) образец созданной по единому плану парижской площади; расположена в аристократическом квартале Маре; современное название — площадь Вогезов.

Фут — мера длины, имевшая в различных странах разную величину; старинный парижский фут составлял около 32,5 см.

Жирандоль — фигурный подсвечник с несколькими свечами.

Консоль — подставка для чего-нибудь, прикрепленная к стене; род полки.

Дама́ — то же, что камка (см. выше).

Утрехтский бархат — т. е. бархат из нидерландского города Утрехта, известного производством ткани этого рода.

Сюлли, Максимильен де Бетюн, барон де Рони, герцог де (1560–1641) — французский государственный деятель; друг Генриха IV; с 1594 г. — первый министр; политика Сюлли способствовала развитию экономики Франции.

Триктрак — настольная игра древнего восточного происхождения; состоит в передвижении фишек по специальной доске на число клеток, соответствующее количеству очков, выпавших на игральных костях, и занятии этими фишками определенного положения. Клавесин — струнный щипковый клавишный музыкальный инструмент, похожий на фортепиано; известен с начала XVI в.

Спинет — струнный щипковый клавишный музыкальный инструмент; род клавесина.

Систра (или систр) — древний египетский ударный музыкальный инструмент.

Мальборо, Джон Черчилл, герцог (1650–1722) — английский полководец и государственный деятель; фельдмаршал; отличился в боевых действиях против Франции.

Гризайль — однотонная живопись, обычно серого или коричневою цвета.

Верне, Клод Жозеф (1714–1789) — французский художник-маринист.

Драпри — занавеси со складками из тяжелой ткани.

Камлот — плотная шерстяная или полушерстяная ткань.

… у дома Фенгре… — Во французском языке слово «дом» (maison) имеет также значение «фирма», «заведение».

… Отделанный малинскими кружевами. — Малин (Мехелен) — город в северной части Бельгии, известный кружевным производством.

Помпадур, Жанна Антуанетта Пуассон, маркиза де (1721–1764) — фаворитка Людовика XV; оказывала значительное влияние на дела государства.

Шуази (Шуази-ле-Руа) — небольшой город неподалеку от Парижа, известный знаменитым замком, построенным в XVII в.

Бра (от франц. bras — рука) — светильник, укрепленный на стене.

Химера — В данном же случае, очевидно, имеются в виду фантастические животные и птицы, изображения которых украшали средневековые церкви и дома.

… после ужина в предместье… — Речь идет о предместье Сен-Антуан, расположенном к востоку от старого Парижа, вблизи квартала Маре.

… церковь Жен-мироносиц. — Жены-мироносицы — святые женщины; после распятия, смерти и возложения Иисуса во гроб, высеченный в скале на горе Голгофа под Иерусалимом, пришли, чтобы умастить тело Христа благовонными мазями, миром (Марк, 16:1–8; Лука, 24: 1–10).

… десяти локтей роста… — Локоть — старинная мера длины (примерно 50 см).

Геральдика — наука о составлении и описании гербов, гербоведение.

Елизавета Французская (1764–1794) — младшая сестра Людовика XVI; казнена во время Французской революции.

Луи, Антуан (1723–1792) — знаменитый французский хирург.

Сирены — в древнегреческой мифологии полуптицы-полуженщины, завлекавшие своим чарующим пением мореходов на гибельные места. В переносном смысле сирена — коварная обольстительная женщина.

Сен-Мартен, Луи Клод (1743–1803) — французский писатель и философ-мистик, по прозвищу Неведомый философ.

… народ, мнения которого… не спрашивали целых полтора века… — Речь идет о том, что Генеральные штаты (собрание представителей сословий Франции — духовенства, дворянства и горожан, созываемое по указу короля для решения различных государственных дел, главным образом вопросов налогообложения) не собирались с 1614 г., то есть 170 лет. Называя Генеральные штаты выразителем мнения народа, Дюма допускает преувеличение: в Штаты не входили представители громадного большинства населения — крестьянства и городских низов.

… Месмер выступил впервые в Германии с теорией о влиянии планет на людей. — Имеется в виду первое сочинение Месмера «О влиянии планет», вышедшее в свет в 1766 г.

Галилей, Галилео (1564–1642) — итальянский ученый, физик и астроном.

Ньютон, Исаак (1643–1727) — английский ученый, математик, механик и астроном; основатель классической физики.

Галль, Франц Иосиф (1758–1828) — австрийский врач и анатом; изучал проблемы связи психики и мозга; основатель френологии, науки об определении способностей человека по строению его черепа.

Грандье, Урбен (1590–1634) — французский священник; был сожжен по обвинению в колдовстве, а фактически за памфлет против кардинала Ришелье; герой одноименной книги из сборника Дюма «Знаменитые преступления».

Парижская академия наук — во время, описываемое в романе, распространенное название Королевской академии наук, основанной в 1666 г. и объединявшей исследователей естественно-научных проблем; с 1793 г. — Академия естественных наук.

Лондонское королевское общество (полное название: Лондонское королевское общество для содействия успехам естествознания) — ведущее научное учреждение Англии, выполняющее функции национальной академии наук; основано в 1660 г.

Берлинская академия — академия наук в Берлине, тогдашней столице Пруссии — одного из германских государств; создана в 1700 г., фактически начала действовать в 1711 г.; объединяла ученых-естествоиспытателей.

… греческого философа, отрицавшего движение и посрамленного в споре своим противником… — Имеется в виду Зенон из Элеи (ок. 490–430 до н. э.), древнегреческий философ элейской школы; отстаивал идеи основателя этой школы Парменида (ок. 540 — ок. 470 до н. э.), отрицавшего множественность и подвижность вещей. Согласно легенде, аргументы Зенона против движения были отвергнуты философом-моралистом Диогеном Синопским, который стал ходить перед ним. Однако эта легенда не соответствует истине, так как Диоген (ум. ок. 330–320 до н. э.) жил на сто лет позже Зенона.

Шторк, Антон, барон фон (1731–1803) — известный австрийский медик, придворный врач и главный директор больниц в Вене; автор многих ученых трудов.

Венцель — знаменитый австрийский врач-окулист.

«Темная вода» — французское название амавроза, затемнения или потери зрения — глазной болезни, вызванной поражением центральной нервной системы и потерей жизнеспособности зрительного нерва.

Делон, Шарль (ум. в 1786 г.) — французский врач; горячий защитник системы Месмера; автор книги «Магнетизм животных».

Спа — небольшой курортный город в Бельгии, известный своими минеральными источниками.

Бергас, Никола де (1750–1832) — французский адвокат; поклонник Месмера; автор сочинения в защиту его системы.

Товарищество на вере (в оригинале — commandite) — коммерческое предприятие, в котором один или несколько акционеров-товарищей гарантируют его обязательства всем своим имуществом, а остальные участники — только своими вкладами. Вкладчики доверяют судьбу вложенных средств товарищам, полагаясь на их добросовестность. Товарищества на вере были формой акционерных обществ преимущественно на ранних стадиях развития капиталистических отношений, и распространение их постепенно сокращалось.

Молинизм — учение испанского иезуита Луиса Молинй (1535–1600) о Божьей благодати (ниспосланной свыше силе).

Глюк, Христоф Виллибальд (1714–1787) — композитор; крупнейший реформатор оперы XVIII в.; по национальности чех; в 1773–1779 гг. жил в Париже.

Пиччини (Пиччинни), Никколо (1728–1800) — итальянский оперный композитор; в 1776 г. был приглашен в Париж, где сторонники итальянской оперы противопоставляли его Глюку, что вызвало так называемую «войну глюкистов и пиччинистов».

… интересоваться Энциклопедией… — Имеется в виду «Энциклопедия, или Толковый словарь искусств, наук и ремесел», выходивший во Франции в 1751–1780 гг. Вдохновителями и редакторами «Энциклопедии» были философ-материалист, писатель и теоретик искусства Дени Дидро (1713–1784) и философ-просветитель, математик и физик Жан Лерон д’Аламбер (1717–1783). Авторов «Энциклопедии», среди которых были самые передовые ученые и писатели Франции XVIII в., несмотря на известную разницу во взглядах, объединяло непрятие феодального общества и церковного мировоззрения. Энциклопедисты сыграли выдающуюся роль в идейной подготовке Французской революции.

Мемуары Бомарше — четыре памфлета, выпущенные в 1773–1774 гг. и разоблачающие нравы французского судопроизводства. Поводом к их написанию была проигранная автором тяжба относительно его справедливых имущественных претензий к компаньону по коммерческим операциям, а также угрожавшее ему судебное преследование по лживому обвинению в клевете на разбиравших его дело судей. Несмотря на происки королевских сановников, осудивших памфлеты и его самого, Бомарше в конце концов выиграл процесс и стал признанным писателем-трибуном.

… заключение мирного договора с Англией и признание республики Соединенных Штатов. — Соединенные Штаты Америки как независимое государство были признаны по Версальскому мирному договору 1783 г. между Англией, с одной стороны, и США и их союзниками (Францией, Испанией и Нидерландами) — с другой.

Корнуоллис (Корнваллис), Чарльз Манн, маркиз (1738–1805) — английский военачальник и государственный деятель; участник войны против американских колоний; в 1781 г. армия Корнуоллиса, окруженная с суши американскими войсками, а с моря французским флотом, была принуждена капитулировать.

Неккер, Жак (1732–1804) — швейцарский банкир и экономист; в 1777–1781 и в 1788–1790 гг. глава французского финансового ведомства; пытался провести ряд реформ для укрепления монархии и предотвращения ее финансового краха.

Спиритуализм (от лат. spiritualis — духовный) — философское воззрение, рассматривающее дух как первооснову действительности. Здесь Дюма допускает некоторую неточность: термин «спиритуализм» был введен в философию только в XIX в.

Позитивизм (от лат. positivus — положительный) — философское направление, представители которого считают, что единственным источником позитивного (то есть подлинного) знания являются только специальные науки, которые не нуждаются в философии как исследовании проблем мировоззрения.

Эпикур (341–270 до н. э.) — древнегреческий философ-материалист, атеист; учил, что целью философии является обеспечение безмятежности духа, свободы от страха перед смертью и явлениями природы.

Мистицизм — мировоззрение, основанное на признании непостижимости человеческим разумом реальной жизни, вера в сверхъестественные силы и в возможность непосредственного общения человека с потусторонним миром.

… вокруг книги заблуждений и истины… — Имеется в виду сочинение Сен-Мартена «О заблуждениях и истине», вышедшее в свет в Лионе в 1775 г.; для конспирации издание было помечено Эдинбургом.

Третье сословие — наименование в XV–XVIII вв. податного населения Франции, то есть все французское население, за исключением двух привилегированных, не облагаемых налогами сословий — духовенства и дворянства.

Прометей — в древнегреческой мифологии титан (бог старшего поколения), восставший против Зевса, верховного Бога; благородный друг и учитель людей: похитил для них у богов огонь, научил зодчеству, ремеслам, мореплаванию (что спасло людей от гибели во время посланного богами на землю потопа), чтению, письму и др. За это Зевс, разгневавшись, подверг Прометея жестокой каре.

… имевшие еще вид кадрилей… — Кадриль — популярный в XVIII–XIX вв. салонный танец с четным количеством пар, располагавшимися одна против другой и исполнявшими танцевальные фигуры поочередно.

… разрушение целого мира и нечто подобное тому, что происходило после смерти Цезаря и до восшествия на престол Августа… — Цезарь, Гай Юлий (102/100–44 до н. э.) — древнеримский полководец, государственный деятель и писатель, диктатор; был убит заговорщиками — сторонниками республики.

Август (63 до н. э. — 14 н. э.) — с 27 г. до н. э. первый римский император.

Время после убийства Цезаря в Древнем Риме было заполнено ожесточенной политической борьбой и гражданскими войнами, в результате которых республиканский строй был заменен режимом единоличного правления императора, правда сохранившего некоторые внешние формы республики.

… Наполеон был человеком, который провел грань между феодальным и демократическим миром. — Наполеон I Бонапарт (1769–1821) — французский полководец и государственный деятель; реформатор военного искусства; в 1799 г. совершил государственный переворот и установил режим своей личной власти; с 1804 г. — император. Во время его правления произошло политическое и юридическое закрепление результатов Великой Французской революции и завершено становление буржуазного общества во Франции.

… подъехала… к Вандомской площади… — Здесь у Дюма неточность: это название, данное по имени некогда стоявшего на ее месте дворца герцога Вандомского и сохранившееся до настоящего времени, площадь получила только после Французской революции в последние годы XVIII в. Во время, описываемое в романе, она называлась площадью Людовика Великого (т. е. Людовика XIV) в честь территориальных приобретений Франции в годы правления этого короля (1643–1715).

Итальянская комедия — знаменитый итальянский драматический театр (другое его название — Театр итальянцев), существовавший в Париже с конца XVI в.; кроме итальянских пьес, ставил также спектакли классического французского репертуара; в 1762 г. слился с театром Комической оперы.

Матрона — в Древнем Риме почтенная замужняя женщина, мать семейства.

Дюгазон, Роза (урожденная Лефевр; 1755–1821) — актриса театра Итальянской комедии в Париже; дала свое имя одному из театральных женских амплуа.

… как некогда Христос изгонял злых духов из тел бесноватых. — Исцеление бесноватых, т. е. одержимых злыми духами, — одно из обычных чудес Иисуса, которое неоднократно описывается в Евангелиях.

Дюра, Генриетта Филиппика де Ноай, маркиза де — фрейлина французского двора.

… как Лаокоона и его сыновей обвивали кольца змей. — Лаокоон — в древнегреческой мифологии и античной литературе троянский жрец Аполлона. Он пытался, заподозрив ловушку, помешать своим согражданам ввезти в город деревянного коня. Однако боги, предрешившие гибель Трои, послали двух огромных змей, которые удушили Лаокоона и двух его сыновей. Это было воспринято троянцами как знак желания богов, чтобы конь находился у них, и они втащили его в город.

Пилястра — четырехгранная колонна, одной гранью вделанная в стену.

… Вышел… как Феб-Аполлон из вод… — Феб (греч. — «светлый») — второе имя Аполлона. Возлюбленная Зевса богиня Латона родила Аполлона на плавучем острове, так как ревнивая Гера запретила ей вступать на твердую землю.

Мадемуазель Олива́ (точнее, баронесса д’Олива́) — имя, которым называла себя парижская проститутка Мари Николь Леге (1761–1789), в будущем участница аферы с ожерельем королевы; героиня романа «Джузеппе Бальзамо».

… сюжет для статьи вам, журналисту! — Журналистом в романе Дюма называет Марка Антуана Рето де Вилета, бывшего жандарма, секретаря и друга Жанны де Ламотт, в будущем участника аферы с ожерельем.

Анаграмма — слово или словосочетание, которое образуется из расположения в ином порядке букв, составляющих другое слово.

… историю принца Илу и принцессы Аттенаутны, властительницы Цанфрии… «Кризисы принцессы Аттенаутны у факира Ремсема»… — Все упомянутые здесь собственные имена — анаграммы.

… пометьте, что напечатано в Лондоне. — В условиях королевского деспотизма, засилья цензуры и отсутствия свободы печати во Франции XVII–XVIII вв. такая уловка являлась обычной для оппозиционных изданий, чтобы их можно было выпустить в свет, а их авторы и издатели избежали наказания. Многие мемуары, памфлеты, научные издания и др. (как, например, апокрифические записки д’Артаньяна, использованные Дюма в романе «Три мушкетера») или действительно публиковались за границей, или помечались различными иностранными городами.

Новый мост — знаменитый (ныне самый старый) и самый красивый каменный мост в Париже, строительство его было закончено в начале XVII в.; известен конной статуей Генриха IV, воздвигнутой в 1614 г.; фигурирует в романах «Три мушкетера», «Шевалье д’Арманталь» и др.

Лафонтен, Жан де (1621–1695) — французский поэт, автор басен; член Французской академии.

… пожалела, что живет не у Ботанического сада. — Путь от площади Людовика Великого до улицы Дофины составляет примерно треть пути от этой площади до Ботанического сада, основанного в 1626 г., расширенного в XVIII в. и превращенного в годы Революции в научно-исследовательское и учебное заведение.

Сен-Лазар — женский исправительный дом в Париже; известен с XII в.

Георгий Победоносец — христианский святой, великомученик; жил, по преданию, в IV в.; до принятия христианства служил в римской армии, отличался воинской доблестью и носил высокий военный чин.

Парад — оборонительный удар при фехтовании.

Домино — маскарадный костюм: длинный плащ с капюшоном.

Улица Анжуйского Дофина — находится на левом берегу Сены неподалеку от реки; проложена в 1607 г. в связи со строительством Нового моста; была названа в честь сына Генриха IV герцога Гастона Анжуйского, умершего в возрасте 4 лет. Современное название — улица Нель (или Нельская).

Анжу — историческая область в Западной Франции; с IX в. фактически независимое графство; с XIII в. — одно из владений королевского дома; с XIV в. — герцогство.

Quia corpus delicti aberat — «так как доказательство преступления отсутствует». Юридическая формула corpus delicti — то есть состав преступления, его вещественное доказательство — была введена итальянским юристом, исследователем римского права Проспером Фаринацием (1544–1618).

Кварта, терция (терс) — виды оборонительных ударов при фехтовании на шпагах, защита левой и правой стороны туловища.

Мулине — в фехтовании удар, при котором шпага или палка двигается вокруг корпуса нападающего.

Капуцин — член католического монашеского ордена, основанного в XVI в.; свое название монахи ордена получили от носимого ими остроконечного капюшона, по-итальянски — cappucio.

… Вместо подписи стоял пастырский крест. — То есть там был изображен крест священника (пастыря), носимый им на груди и являющийся знаком его духовного звания.

… между Марией Терезией и Жанной де Ламотт разница была слишком велика… — Намек на пребывание кардинала Рогана в Вене в качестве французского посла при австрийском дворе.

… В Венгрии портреты коронованных особ обыкновенно передаются из семьи в семью. — С XVI в. Венгрия входила в состав австрийской монархии, и австрийские императоры были одновременно венгерскими королями.

Гиппогриф — сказочное животное: наполовину лошадь, наполовину хищная птица гриф.

Горгоны — в древнегреческой мифологии крылатые чудовища с женскими головами, на которых вместо волос были змеи. Лица горгон были столь ужасны, что человек при взгляде на них обращался в камень.

Вампир — в суеверных представлениях многих европейских народов мертвец, выходящий из могилы и сосущий кровь живых людей.

Малые апартаменты — внутренние покои королевы в одном из крыльев Большого Версальского двора, предназначенные для приема наиболее близких к ней лиц.

Туаз — единица длины во Франции — 1,949 м.

Фортуна — древнеримская богиня счастья, случая, судьбы, удачи. В переносном смысле — наименование судьбы, счастливого случая, удачи.

… как для вас пойти… в курительную. — В оригинале tabagie; применительно к XVIII в. это слово означало кабак или курительную комнату в общественном месте, зачастую в игорном доме.

… кардинал Ришелье танцевал сарабанду? — Перед Анной Австрийской… — Анна Австрийская (1601–1666) — королева Франции с 1615 г., происходила из царствовавшего в Австрии и Испании дома Габсбургов (отсюда ее прозвище), жена Людовика XIII и мать Людовика XIV; во время его несовершеннолетия — регентша; героиня романов «Три мушкетера», «Двадцать лет спустя», «Виконт де Бражелон» и «Женская война». По утверждению одного мемуариста XVII в., Анна Австрийская, желая пошутить над влюбленным в нее Ришелье, попросила его исполнить в маскарадном костюме испанский танец сарабанду, объясняя свою просьбу желанием полюбоваться его грацией и ловкостью. Кардинал согласился и был осмеян Анной и ее приближенными, что послужило причиной пробуждения в нем ненависти к королеве. Достоверность этого эпизода, который изложен Дюма в книге «Людовик XIV и его век», историки подвергают сомнению.

Ордонанс — во Франции XII–XVIII вв. и начале XIX в. указ короля. Ворота Сен-Мартен — декоративная арка на Больших бульварах на месте старых крепостных ворот; воздвигнута в XVII в. в честь Людовика XIV.

Ленуар, Самсон Никола (1730–1810) — французский архитектор; строитель здания парижской Оперы.

Моро-младший, Жан Мишель (1741–1814) — французский художник и график.

Дюрамо, Луи (1733–1796) — французский художник; автор картин на исторические сюжеты и настенных росписей.

Кариатида — вертикальная внешняя архитектурная опора, оформленная в виде человеческой фигуры.

Капитель — верхняя часть колонны между стволом ее опоры и подпираемым ею перекрытием.

Архивольт — обрамление арочного проема, выделяющее дугу арки из плоскости стены.

Французская гвардия — гвардейский пехотный полк, одна из старейших частей регулярной французской армии; был сформирован в 1563 г.; принадлежал к так называемой внешней гвардии, предназначенной для участия в боевых действиях.

В июле 1789 г. солдаты полка перешли на сторону Революции и участвовали в штурме Бастилии. В августе того же года указом Людовика XVI полк был распущен.

«Адель из Понтьё» — опера на сюжет одноименного французского романа начала XVIII в.; ее премьера состоялась в октябре 1781 г.

… Королева подарила мне дофина… — Имеется в виду наследник престола, первый сын Марии Антуанетты и Людовика XVI Луи Жозеф Ксавье Франсуа (1781–1789).

Крон, Луи Гидо де (1736–1794) — начальник (генерал-лейтенант) полиции Парижа в 1785 г.

Ост-Индия — Восточная Индия; старинное, появившееся в эпоху Великих географических открытий XV–XVI вв. общее название стран Южной и Юго-Восточной Азии, которых европейские мореплаватели достигли, путешествуя в восточном направлении. Дано в противовес Вест-Индии, Западной Индии — общего названия островов Атлантического океана и Карибского моря, расположенных между Южной и Северной Америкой. Этот регион получил такое наименование, так как испанцы, искавшие морской путь в Индию, огибая земной шар в западном направлении, ошибочно приняли его земли за оконечность азиатского материка.

… состоите в некоей академии… — Слово «академия» (académie) во французском языке имеет также значение «игорный дом».

… Если только вы не сыщик. — Намек на ужесточение полицейского режима в Париже в то время, что было расценено населением столицы как серьезное покушение на присущий ему дух независимости и вызвало большое недовольство.

… только софа господина Кребийона-сына. — Имеется в виду вышедший в свет в 1742 г. роман «Софа» французского писателя Клода Проспера Жолио Кребийона (1707–1777), сына драматурга Проспера Жолио Кребийона (1674–1762). Это произведение, несмотря на экзотическую обстановку, в которой развертывается его действие, является изображением светской жизни Франции XVIII в. Намеки на реальные события и лица придавали книге характер скандальной хроники.

Гревская площадь — расположенная перед парижской ратушей, вплоть до XX в. служила местом казней (современное название: площадь Ратуши).

Чандернагор — небольшой порт в северо-восточной части Индии около города Калькутта; был под властью Франции с перерывами до середины XX в.

Рупия — здесь: старинная индийская серебряная монета; чеканилась с середины XVI в.; с конца XVII в. стала чеканиться англичанами.

Шёнбрунн — дворец в предместье Вены; построен в XVIII в.; летняя резиденция австрийских императоров.

Сапфо (или Сафо; первая половина VI в. до н. э.) — древнегреческая поэтесса; возглавляла на острове Лесбос содружество девушек из знатных семей, которых обучала музыке, слаганию песен и пляскам; ей приписывают воспевание женского гомосексуализма, получившего название сапфизма (или лесбийской любви).

… одного из тех ночных соглядатаев, которых фантазия поэтов заставляет летать над городами и дворцами. — Имеется в виду эпизод романа «Хромой бес» французского писателя Алена Рене Лесажа (1668–1747).

Гимар Мари Мадлен, госпожа Депро (1743–1816) — знаменитая танцовщица парижской Гранд-Опера.

Готический стиль (готика) — условное обозначение стилистического направления, которое господствовало в искусстве средневековой Европы с XII по XIV–XV вв.

Ватто, Антуан (1684–1721) — французский художник; мастер бытового жанра в живописи (сцены галантных празднеств).

Тритон — в древнегреческой мифологии сын бога моря Посейдона; морское божество, чудовище; изображался с рыбьим хвостом вместо ног, с трезубцем и раковиной в руках.

Селадон — здесь вид фарфоровых изделий с бледной серовато-зеленой глазурью; название получил по имени Селадона — влюбленного пастуха, героя популярного романа «Астрея» французского писателя Оноре д’Юрфе (1568–1625), — так как в пьесах, написанных на основе этого произведения, он обычно появлялся в серо-зеленом одеянии.

Арабески (от франц. arabesques — арабский) — вид сложного орнамента из геометрических фигур или цветов и листьев; получил распространение в Европе под влиянием искусства Востока.

Шарден, Жан Батист Симеон (1699–1779) — французский художник; автор натюрмортов, портретов и картин на темы жизни третьего сословия.

Терракотовая скульптура (или терракота, от итал. terra — «земля» и cotta — «обожженная») — изделие из неглазурованной обожженной глины. Терракотовые портреты и статуэтки, выполненные в XVIII в. во Франции, относятся к высшим достижениям этого искусства.

Рубенс, Питер Пауэл (1577–1640) — знаменитый фламандский художник; автор портретов и картин на религиозные, мифологические и аллегорические сюжеты.

Эндимион — в древнегреческой мифологии прекрасный юноша, возлюбленный богини луны Селены (или Фебы). Согласно одному варианту мифа. Селена усыпила Эндимиона, чтобы беспрепятственно навещать и целовать его в уединенной пещере; по другому — Эндимион сам выбрал вечный сон, чтобы сохранить красоту и юность. Образ спящего Эндимиона — распространенный сюжет изобразительного искусства.

Бушардон, Эдм (1698–1762) — французский скульптор, работы которого отличались простотой и четкостью формы; был также автором серии зарисовок из жизни Парижа XVIII в. Среди работ Бушардона — бюст кардинала Рогана.

Порфир — строительный и декоративный камень.

… От ворот Сен-Мартен до церкви святого Сюльпиция путь неблизкий. — Церковь святого Сюльпиция — одно из замечательнейших строений старого Парижа; известна с XII в.; современное здание построено в XVIII в. и славится богатыми украшениями и росписью.

Церковь находится на одноименной площади в Сен-Жерменском предместье Парижа на левом берегу Сены, южнее левобережного отрезка Больших бульваров, в то время как ворота Сен-Мартен — помещаются на противоположной, северной их части на правом берегу реки.

Фараон — азартная карточная игра, широко распространенная в XVIII в.

Оршад — прохладительный напиток; в XVIII в. приготовлялся из миндального молока, дынных семечек и воды.

Королева Португальская — Мария I Франциска Изабель (1734–1816); королева Португалии с 1777 г.; в 1791 г. сошла с ума.

… Новый посол господин да Суза… — В качестве мнимого посла дон Мануэл называет Жоао да Суза (1730–1812), португальского ориенталиста, филолога и государственного деятеля.

Риза-бей (точнее Мехмет-Риза-бей) — первый посол Ирана, прибывший во Францию (в 1715 г.). Кроме этой страны, посол посетил также Данию, Гамбург, Берлин, Польшу и Россию.

… шаха персидского… — Хусейна (или Султан-Хусейна), шаха Ирана из династии Сефевидов в 1694–1722 гг.

Христианнейшее (наихристианнейшее) величество — старинный титул французских королей.

Исфахан — город в центральной части Ирана; в конце XVI — конце XVIII вв. столица страны.

Корреспондент — здесь: лицо, торговая фирма или банк, выполняющее коммерческие поручения лица или учреждения, находящихся в другом городе.

… вина… какое ваше превосходительство может найти только в самом Порту. — Имеется в виду портвейн, крепкое виноградное вино, получившее название от города Порту в Северной Португалии, где оно выделывается.

Киники (или циники) — последователи древнегреческой философской школы, основанной в IV в. до н. э.; отвергали общепринятые нормы морали; призывали к простоте и возврату к природе, что считали средством духовного возрождения человека.

Топаз — драгоценный камень; бывает винно-желтого, розового и других цветов.

Гранд — титул высшей знати в Испании.

Бри — графство в исторической провинции Шампань в Восточной Франции; славится своим виноделием.

Тоннер — город в долине реки Йонны в Северо-Восточной Франции, известный производством многих сортов высококлассных вин.

Летаргия (иначе: летаргический сон; от греч. lethe — «забвение» и argia — «бездействие») — болезненный сон, который может сопровождаться почти полной остановкой дыхания и сердцебиения и продолжаться несколько недель.

Аргус — в древнегреческой мифологии стоокий великан; олицетворение звездного неба; часть его глаз оставалась открытой даже во время сна. В переносном смысле Аргус — бдительный страж; иногда это название употребляется в ироническом смысле.

Школьная набережная — расположена на правом северном берегу Сены около дворца Лувр; современное название — набережная Лувра (или Луврская).

Истинно верующее величество — старинный почетный титул королей Португалии.

Стразы (страсы) — искусственные драгоценные камни из свинцового стекла.

Шоколад — здесь имеется в виду жидкий шоколад, напиток, модный во Франции, славившейся умелым его приготовлением. Говоря, что шоколад был национальным напитком дона Мануэла, Дюма хочет сказать, что Португалии принадлежит честь распространения этого продукта, но допускает при этом неточность: шоколад был завезен в начале XVI в. в Европу испанцами, а не португальцами.

Демарш — в дипломатии заявление или какое-либо другое действие, имеющее целью оказать давление на правительство или представителей, с которыми ведутся переговоры.

Потемкин, Григорий Александрович, светлейший князь Таврический (1739–1791) — русский государственный и военный деятель, генерал-фельдмаршал; фаворит и ближайший сподвижник российской императрицы Екатерины II Алексеевны (1729–1796; царствовала с 1762 г.); способствовал присоединению к России и освоению Крыма и Северного Причерноморья, строительству Черноморского флота; был известен богатством и роскошным образом жизни.

… португальцы играют в Бразилии с бриллиантами… — Бразилия, известная запасами и добычей алмазов, с начала XVI до начала XIX вв. была португальской колонией.

Галион — название парусных судов, которые в XVI–XVII вв. перевозили драгоценные металлы и камни, а также другие товары из испанских колоний в Америке и Азии в Европу. Многие из этих кораблей гибли в пути от бурь, нападений вражеских флотов и пиратов.

Илоты — государственные рабы в древнегреческом городе-государстве Спарта. Сословие илотов образовалось из земледельческого населения покоренных областей; они были прикреплены к земельным участкам полноправных граждан — спартиатов.

Августинцы — члены нищенствующего монашеского ордена католической церкви, который возник в XIII в. в результате объединения нескольких общин, ведущих начало с IV в. и соблюдавших правила, разработанные святым Августином (354–430).

Фузилёры — пехотинцы-стрелки, вооруженные фузеями — ружьями с кремневыми замками; во Франции в XVIII в. составляли большую часть пехоты.

Сьёр — господин (в официальных бумагах).

Брольи, Франсуа Виктор (1718–1804) — французский военачальник; маршал Франции; в 1792 г. командовал корпусом эмигрантов, сражавшихся против Революции.

Австриячка — прозвище Марии Антуанетты, принцессы австрийского дома.

Ларив, Жан Моди де (1749–1827) — французский драматический актер-трагик. Здесь, возможно, имеется в виду сыгранная им в 1783 г. роль Пирама в трагедии «Пирам и Тисба» французского поэта Теофиля де Вио (1590–1626).

Эстли, Филипп (1742–1814) — английский наездник и театральный предприниматель; владел конными цирками в Лондоне и Париже… что между ними нет обрезанных. — Во времена массового обращения звонкой монеты различного рода мошенники часто срезали с нее небольшие малозаметные кусочки драгоценного металла.

Геркулес (Геракл) — величайший из героев в древнегреческой мифологии; прославился своей атлетической мощью и богатырскими подвигами.

… дракон в садах Гесперид поджидал охотников за золотыми яблоками. — Геспериды — в древнегреческой мифологии дочери бога вечерней зари Геспера; хранительницы яблони, которая росла в их саду на Крайнем Западе земли и приносила золотые плоды; охранял ее дракон Ладон. Согласно одному из мифов, Геркулес убил дракона и похитил золотые яблоки. По другому мифу, Геркулес спас Гесперид от пиратов и получил от них яблоки в подарок. Еще по одному из мифов, Геркулес получил яблоки от титана Атласа, поддерживая вместо него небесный свод, пока тот ходил за плодами.

Non bis in idem («Не дважды за то же») — одна из аксиом юриспруденции: никто не должен быть наказан дважды за одно преступление.

Булонский лес — ныне общественный парк в черте города.

Венсенский лес — находился у восточной окраины Парижа: окружал старинное, известное с XII–XIII вв. королевское владение Венсен (включало замок-крепость, построенный в XIV в. и служившей в XVII–XVIII вв. государственной тюрьмой, а также дворец, построенный в середине XVII в. кардиналом Мазарини); ныне общественный парк в черте города.

Сатори — плато под Парижем; место военных учений и маневров.

Финт — в фехтовании удар с обманным движением.

Нептун (древнегреческий Посейдон) — бог моря в античной мифологии.

Возрождение (Ренессанс) — период в культурном и идейном развитии стран Западной и Центральной Европы в XIV–XVI вв., переходный от средневековья к новому времени. Отличительные черты Ренессанса — его антифеодальный и светский антицерковный характер, гуманистическая направленность, расцвет наук и искусств, обращение к наследию древности, как бы его «возрождение». В архитектуре Возрождения взамен церковных зданий главное место заняли светские, отличавшиеся величественностью, гармоничностью и соразмерностью человеку.

Нестор — в древнегреческой мифологии, «Илиаде» и «Одиссее» Гомера один из греческих героев, осаждавших Трою; мудрый старец.

… Vide pedes, vide manus! — сказал Христос апостолу Фоме. — Имеется в виду эпизод из евангельского рассказа о воскресении Христа. Фома, один из апостолов, не поверил в воскресение и сказал: «Если не увижу на руках Его ран от гвоздей, и не вложу перста моего в раны от гвоздей, и не вложу руки моей в ребра Его, не поверю». Через несколько дней Иисус явился к ученикам и сказал Фоме: «Подай перст твой сюда и посмотри руки Мои; подай руку твою и вложи в ребра Мои; и не будь неверующим, но верующим» (Иоанн, 20: 25–27).

Эскулап (древнегреческий Асклепий) — в античной мифологии сын бога Аполлона; искуснейший врач, который воскрешал даже мертвых и за это нарушение установленного порядка был поражен молнией верховного бога Зевса. В более позднее время почитался в Древней Греции и Риме как бог врачевания.

… любите презирающих вас… — Калиостро перефразирует здесь одно из евангельских поучений Христа: «А я говорю вам: любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вам и молитесь за обижающих вас и гонящих вас» (Матфей, 5: 44).

… Вы говорите: «Отдайте кесарю кесарево», а я говорю вам: «Отдайте Богу Богово». — Имеется в виду евангельский рассказ о попытках фарисеев «уловить Его <то есть Христа> в словах». Иисусу был задан вопрос, согласуется ли его проповедь о том, что не надо угождать кому-либо, с уплатой податей кесарю, то есть римскому императору, под властью которого тогда находилась Иудея. На это Иисус, указав на изображение и имя императора на монете, сказал: «Отдавайте кесарево кесарю, а Божие Богу» (Матфей, 22: 21).

… Кавалер ордена Цинцината! — Речь идет об ордене Общества Цинцината, созданного в мае 1783 г. офицерами американской армии. Орденом награждались за боевые заслуги американские и иностранные офицеры, участники Войны за независимость. Попытка Вашингтона превратить орден в государственный была расценена общественностью США как нарушение принципа равенства и не удалась.

Луций Квинт Цинцинат (V в. до н. э.) — древнеримский военачальник и политический деятель, известный своей доблестью, гражданскими добродетелями и приверженностью к простой сельской жизни.

… и, как наместник Тиберия, я умываю руки… — Имеется в виду эпизод евангельского рассказа о суде над Христом. После его осуждения прокуратор Понтий Пилат умыл перед народом, требующим казни Иисуса, руки и сказал: «Невиновен я в крови Праведника Сего; смотрите вы» (Матфей, 27: 24). Отсюда произошло выражение «умыть руки», то есть отстраниться от чего-либо, снять с себя ответственность.

Тиберий Цезарь Август (42 до н. э. — 37 н. э.) — римский император с 14 г. н. э., в царствование которого, по преданию, совершились суд и казнь Христа.

Французский сад — т. е. так называемый регулярный парк, в котором главное место занимал дворец, окруженный газонами, лесными массивами и водоемами строгой геометрической формы. Образцы таких парков появились во Франции в XVII в.

Ленотр (Ле Нотр), Андре (1613–1700) — французский архитектор; представитель классицизма; мастер садово-паркового искусства; создатель типа регулярного парка.

Мансар (Ардуэн-Мансар), Жюль (1646–1708) — французский архитектор; представитель классицизма; руководил в 1678–1689 гг. строительством дворца в Версале.

Лафельяд (Ла Фельяд), Франсуа, виконт д’Обюссон, герцог де (1625–1691) — французский военачальник; маршал Франции; придворный Людовика XIV.

Трианоны — здесь имеются в виду два дворца, входящие в дворцово-парковый ансамбль Версаля: построенный в 70-х гг. XVII в. Фарфоровый Трианон и построенный в 90-х гг. XVII в. Большой Трианон, одна из королевских резиденций.

Английский сад — тип свободно распланированного пейзажного парка, возникший в середине XVIII в. В основе композиции такого парка лежали мотивы живой природы.

… уцелевшей от великого века… — т. е. времени царствования Людовика XIV.

… фаворитов, которых в насмешку называют двенадцатью цезарями… — обыгрывая таким образом название сочинения древнеримского историка и писателя Светония (Гая Светония Транквилла; ок. 70 — ок. 140) «Жизнеописание двенадцати цезарей», содержащее обстоятельные биографии Юлия Цезаря и первых одиннадцати римских императоров.

Цезарь — ставшее обычным после Юлия Цезаря и его приемного сына Цезаря Августа (Октавиана) наименование римских императоров.

Французскими комментаторами Дюма в качестве двенадцати основных фаворитов российской императрицы выделены следующие лица:

Сергей Васильевич Салтыков (1726 — после 1764) — камергер двора; был близок к Екатерине, тогда еще великой княгини, в 50-х гт. XVIII в. и деятельно участвовал в ее интригах; позднее дипломат, в 1762–1763 гг. посол в Париже.

Станислав Август Понятовский (1732–1798) — польский магнат; в 1757–1758 гг. посол в Петербурге; в 1764 г. при поддержке Екатерины II избран королем Польши; в 1795 г. отрекся от престола.

Григорий Григорьевич Орлов (1734–1783) — гвардейский офицер, активный участник государственного переворота 1762 г., возведшего Екатерину II на российский престол; был награжден графским титулом и богатейшими поместьями; выполнял ряд ответственных поручений; с начала 70-х гг. в отставке.

Александр Семенович Васильчиков — гвардейский офицер, фаворит царицы в 1772–1774 гт.

Григорий Александрович Потемкин — см. выше.

Петр Васильевич Завадовский (1739–1812) — граф, государственный деятель и просветитель, был близок к императрице в 1775–1777 гг.; принимал участие в делах внутреннего управления; открыл в России много школ; в 1802–1812 гг. министр народного просвещения.

Семен Гаврилович Зорич (настоящая фамилия — Неранчич; 1745–1799) — генерал; родом крестьянин-серб; флигель-адъютант императрицы в 1777–1778 гг.

Иван Николаевич Римский-Корсаков (1754–1831) — флигель- и генерал-адъютант Екатерины II в 1778–1779 гт.

Александр Дмитриевич Ланской (1754–1784) — генерал-адъютант.

Александр Петрович Ермолов (1754–1836) — генерал; был фаворитом императрицы в 1786 г.

Александр Матвеевич Дмитриев-Мамонов (1758–1803) — граф, флигель- и генерал-адъютант Екатерины II в 1786–1789 гг.

Платон Александрович Зубов (1767–1822) — князь, генерал; фаворит императрицы в 90-х гг. XVIII в.; занимал ряд высоких постов; в 1801 г. участвовал в свержении с престола сына Екатерины Павла I.

Мессалина, Валерия — первая жена римского императора в 41–54 гт. Клавдия (10 до н. э. — 54 н. э.), известная своей жестокостью и распутством; была казнена за организацию заговора против мужа.

… флот одержал победу… — Дюма имеет в виду в целом успешные действия французских морских сил против английского флота в американских и индийских водах во время Войны за независимость североамериканских колоний Англии.

Севинье, Мари де Рабютен-Шанталь, маркиза де (1626–1696) — французская писательница; получила известность своими письмами к дочери, являющимися ценным историческим источником.

… напечатано в «Меркурии». — Имеется в виду издание «Французский Меркурий» («Mercure de France»), периодические сборники, которые начал выпускать с 1672 г. французский писатель и журналист Жан Даннео де Визе (1638–1710). «Французский Меркурий» выходил до начала XIX в. и печатал новости двора, небольшие стихотворения и рассказы; получил свое название в честь Меркурия (древнегреческого Гермеса), божества античной мифологии, первоначально олицетворявшего могучие силы природы, затем покровителя путешественников, торговцев и воров, вестника верховного бога Зевса (Юпитера).

Музы — в древнегреческой мифологии первоначально три, а затем девять богинь-покровительниц поэзии, искусств и наук; спутницы бога Аполлона.

… Супругу доброму… — т. е. Менелаю (см. выше).

Мадригал — небольшое стихотворение, содержащее комплимент (обычно женщине), преувеличенно лестную характеристику.

… «Так оно лучше… стану приятен друзьям». — Цитируются «Сатиры» (I, 4, 134–135) древнеримского поэта Квинта Горация Флакка (65 до н. э. — 8 н. э.).

… ожидает в Бычьем глазу. — Бычьим глазом (франц. Oeil-de-boeuf) называлась передняя королевской спальни в Версале, освещенная овальным окном в форме бычьего глаза (отсюда и ее название). Там придворные дожидались начала церемонии вставания и утреннего выхода короля.

Малый сад — часть паркового ансамбля Версаля позади здания главного дворца.

Мом — в древнегреческой мифологии сын Ночи; олицетворение злословия и насмешки; согласно преданию, лопнул от злости, не найдя никаких недостатков у богини любви и красоты Афродиты.

Сепия — темно-коричневая краска, а также рисунок, выполненный такой краской.

Лавальер, Луиза Франсуаза де Ла Бом Ле Блан де (1644–1710) — фаворитка Людовика XIV; получила от него титул герцогини; после разрыва с королем ушла в монастырь; героиня романов «Двадцать лет спустя» и «Виконт де Бражелон».

… пытки отменены. — Допрос под пыткой был окончательно отменен во Франции только в 1789 г.

… напоминает богов трагедии, нужных для развязки. — Имеется в виду так называемый «бог из машины» (лат. «deus ex machina»), постановочный прием в античном театре: неожиданное спасительное вмешательство божества, которое появлялось на сцене при помощи машины и разрешало сложные взаимоотношения действующих лиц.

Тиара — тройная корона папы римского; один из знаков его достоинства.

Со — дворец и парк неподалеку от Парижа (ныне в черте города), созданные во второй половине XVII в. Лебреном, Ленонтром и Ардуэн-Мансаром для Ж. Б. Кольбера, министра Людовика XIV; в описываемое время принадежали герцогу де Пентьевру, свекру принцессы де Ламбаль.

Диана (древнегреческая Артемида) — в античной мифологии целомудренная богиня — покровительница природы, плодородия, охоты; в более позднее время богиня луны, сестра-близнец Аполлона.

Селадон — В переносном смысле — воздыхатель.

… белее горностая… — Белым с черными пятнышками мехом горностая отделывались парадные мантии коронованных особ.

… другое имя, которое оканчивается на «ена». — Здесь имеется в виду одно из прозвищ Венеры: Анадиомена — «выныривающая», «выходящая из воды», так как, согласно одному из мифов, Афродита родилась на острове Кипр из морской пены.

Бьевр, Ж. Ф. Марешаль, маркиз де (1747–1789/1792) — французский литератор, известный острослов и каламбурист.

Паладин — доблестный рыцарь, преданный королю и дамам.

Алиби — в юриспруденции доказательство невиновности, заключающееся в том, что подозреваемый в момент совершения преступления находился в другом месте.

A parte — реплика, произносимая актером вполголоса, как бы для себя; условно считается неслышимой для партнера.

Латона (Лето) — в древнегреческой мифологии мать Аполлона и Артемиды-Дианы.

… окруженным холодным поясом черной воды. — Эти слова Дюма имеют двойной смысл. Во-первых, Латона родила Аполлона и Диану на острове Делос, то есть в окружении воды. Во-вторых, это намек на многочисленные водоемы в парке Версаля, некоторые из которых были украшены статуями античных божеств.

Картечь (от итал. cartoccio — сверток) — артиллерийский снаряд для поражения живой силы противника на близком расстоянии; в XVII–XIX вв. состоял из железного или картонного корпуса, заполненного чугунными пулями. При выстреле корпус разрывался и пули снопом вылетали из ствола орудия.

Олимп — священная гора древних греков в Фессалии; в античной мифологии считалась местом пребывания богов.

Уашентон — французское произношение фамилии Вашингтон.

Грей, Джейн (1537–1554) — внучатая племянница английского короля Генриха VIII (правил в 1509–1547 гг.); после смерти его сына Эдуарда VI (правиле 1547–1553 гг.) была провозглашена королевой Англии, но вскоре была свергнута с престола сторонниками сестры Эдуарда VI и его законной наследницы Марии I Тюдор (правила в 1553–1558 гг.), а в следующем году обезглавлена.

… как и цветку у Вергилия… — Вергилий (Публий Вергилий Марон; 70–19 до н. э.) — древнеримский поэт, автор героического эпоса «Энеида», посвященного подвигам и странствиям героя Троянской войны Энея. Здесь имеется в виду отрывок из этой поэмы, в котором автор сравнивает погибающего воина с полевым цветком, срезанным плугом (IX, 435–436).

… тысяча бессвязных мыслей, тех причудливых призраков с туманными контурами, которые, по словам Аристофана, уподобляются людям в минуты страстей… — Аристофан (ок. 446- ок.385 до н. э.) — древнегреческий поэт и драматург, прозванный «отцом комедии». Здесь имеется в виду его пьеса «Облака», в которой автор осмеял некоторые взгляды современных ему философов.

В виде призраков с туманными контурами в комедии выступает хор из двадцати четырех женщин-облаков. Они символизировали туманность и расплывчатость критикуемых автором идей.

Армида — героиня поэмы «Освобожденный Иерусалим» итальянского поэта Торквато Тассо (1544–1595); поэтическая красавица, увлекшая многих рыцарей. В нарицательном смысле — обольстительная женщина.

Цирцея (или Кирка) — в древнегреческой мифологии и «Одиссее» Гомера волшебница, владычица острова Эя на Крайнем Западе земли; превратила спутников Одиссея в свиней и его самого удерживала у себя целый год. В переносном смысле — коварная обольстительница.

… я сжег свои корабли. — То есть сделал решительный шаг, после которого невозможно отступление. По предположению исследователей, это выражение восходит к книге Плутарха «О добродетелях женщин», в которой рассказывается, как после падения Трои троянки остановили бегство своих мужей тем, что сожгли корабли, на которых те хотели спастись. Вместе с тем в исторических сочинениях эта формула связывается со многими эпизодами древней, средневековой и новой истории.

Тюрго, Анн Робер Жак (1727–1781) — французский государственный деятель, философ-просветитель, экономист; с 1774 г. генеральный контролер (министр) финансов; с целью упорядочения бюджета провел ряд реформ в интересах буржуазии, ущемлявших духовенство и дворянство; в 1776 г. уволен в отставку, а его реформы отменены.

Жанна Вобернье — девичья фамилия графини Дюбарри.

Максима (от лат. maxima — основное правило, принцип) — здесь: выраженный в краткой формулировке, изречении, афоризме какой-либо принцип, норма поведения человека.

… Не будучи армянами на манер Руссо… — Намек на пребывание Руссо в 60 гг. XVIII в. в Швейцарии. Для прогулок по горам он тогда приспособил для себя необычный костюм, который называл армянским. Это одеяние состояло из просторного верхнего платья, сшитого на восточный манер, широких шаровар и меховой шапки.

…мы знакомы все-таки с философией и знаем о естественных теориях неравенства сословий и способностей людей. — Речь здесь идет о концепции естественного права, обозначающей совокупность принципов, правил, прав и ценностей, продиктованных естественной природой человека и как бы независимых от социальных условий и государственного строя, и о противоречиях во взглядах Вольтера и Руссо на это право. Руссо полагал, что истинную сущность человека представляет его «естественное состояние», то есть положение первобытного дикаря, искаженное в условиях цивилизации. Он первый отметил, что собственность породила противоречие между естественными потребностями людей и условиями их удовлетворения, неравенство. Вольтера же отличало уважение к человеческому уму и науке, способным расчистить путь ко всему новому и разумному; он высмеивал призывы Руссо возвратиться к природе, недоверие его противника к историческому движению.

Денье — старинная французская мелкая монета, 1/240 часть ливра.

Шатле — название двух замков в старом Париже. В Большом Шатле помещался уголовный суд, в Малом Шатле, о котором здесь идет речь, — тюрьма.

Колонна Медичи — сооружение для астрономических наблюдений; составляла часть обсерватории астролога — флорентийского астронома Козимо Руджери (ум. в 1615 г.) — в особняке, построенном для французской королевы Екатерины Медичи (1519–1589; царствовала с 1547 г.).

Башомон, Луи Пети де (1690–1771) — французский литератор; автор мемуаров, являющихся ценным источником по истории XVIII в.

Делорм, Филибер (1515–1570) — французский архитектор и теоретик архитектуры; создал тип колонны французского ордера: впервые внес в трактовку этого элемента национальные особенности.

Пенгре, Александр Ги (1711–1796) — французский ученый, богослов и астроном; автор труда о кометах.

Смертные грехи — в христианском богословии тяжкие отступления от Божьих заповедей и законов. Католическая теология насчитывает семь смертных грехов; чревоугодие, леность, любострастие, зависть, гордость, скупость и гнев.

Шатле — имеется в виду Большой Шатле (см. выше).

lnde irae — полностью: «Inde irae et lacrimae» («Отсюда гнев и слезы») — слова из стихотворения (Сатиры, I, 165) древнеримского поэта Децима Юния Ювенала (ок. 60 — ок. 127).

Альгвасил — название различных должностных лиц в средневековой Испании; здесь: полицейский.

«… кто сделал все это!» — Дюма перефразирует здесь слова воина Ниса, героя поэмы «Энеида» Вергилия. Пробравшись ночью со своим другом Эвриалом в лагерь врагов, Нис погубил многих из них. Когда же друзья уходили и Эвриал был схвачен, Нис вернулся к своим противникам и крикнул им: «Вот я, виновный во всем!» (IX, 427). Союз Ниса и Эвриала в литературе неоднократно приводится в качестве примера верной мужской дружбы.

Люксембургский сад — обширный парк королевского дворца Люксембург в Париже, построенного в 1615 г. французским архитектором Саломоном де Броссом (1571–1626); с начала XVIII в. стал одним из обычных мест свиданий и прогулок парижан. Дворец и сад расположены неподалеку от Нового моста, к югу.

… его богохульства перемежались благодарностями Меркурию… — Меркурий — божество античной мифологии, первоначально олицетворявший могучие силы природы, затем покровителя путешественников, торговцев и воров, вестника верховного бога Зевса (Юпитера).

… Если вы предпочитаете больницу… — В XVIII в. в ряде больниц Парижа регулярно проводилось медицинское освидетельствование бродяг, проституток, бездомных и других деклассированных личностей, после чего они принудительно высылались на работу во французские колонии.

Церковь святого Павла — церковь дома католического монашеского ордена общества Иисуса (иезуитов) в Париже; была разрушена во время Революции. Ее имя перешло к стоявшему рядом храму, который с тех пор называется церковью святых Павла и Людовика!

Постенница (или стенница) — род трав типа крапивы (но без жгучих волосков), растет в умеренном климате по камням и скалам.

Поставец — невысокий шкаф для посуды.

Гарпократ — древнеегипетский бог Гор, изображавшийся в виде младенца с пальцем у рта. Древние греки и римляне истолковали это как эмблему молчания, поэтому Гор стал у них богом молчания Гарпократом.

Севрский фарфор — изделия знаменитой фарфоровой мануфактуры в Севре, небольшом городке под Парижем, неподалеку от Версаля. Мануфактура производила главным образом предметы роскоши и славилась росписью посуды и скульптурой из фарфора по моделям крупнейших мастеров.

Алоэ — род многолетних травянистых южных растений; из африканского вида алоэ добываются волокна для изготовления ковров, толстых тканей и веревок.

Сандаловое дерево (сантал) — вечнозеленое эфирномасличное тропическое дерево; его душистая древесина используется для различных поделок.

Бриз — ветер с суточной сменой направления, дующий на побережье моря или озера.

… за ограду соседнего монастыря. — По-видимому, ныне не существующего монастыря Святого причастия монахов-бенедиктинцев. Этот орден был основан святым Бенедиктом Нурсийским в VI в.; его устав предусматривал, кроме духовных упражнений и физического труда, также занятия науками.

Кружало — опорная дуга, обычно из досок, по которой выкладывается каменный свод здания.

Sic transit gloria mundi — «Так проходит мирская слава». Средневековое обращение к папе римскому при вступлении его на престол, долженствующее напомнить ему о бренности его власти и могущества. Возможно, восходит к богословскому сочинению «Подражание Иисусу Христу», приписываемому многим авторам.

Сангвиник (от лат. sanguis — кровь, жизненная сила) — восходящее к античности обозначение лица, обладающего определенным типом (одним из четырех) темперамента: человек с быстрой возбудимостью и легкой сменой эмоций, с живым характером.

Данжевиль — сценическое имя знаменитой французской драматической актрисы Мари Анн Бото (1714–1796).

Сфинкс — в древнегреческой мифологии чудовище с львиным телои и человеческой головой; поселившись на скале у проезжей дороги, он подкарауливал путников и пожирал тех, кто не сумел разгадать его загадку: «Кто ходит сперва на четырех ногах, затем на двух, а потом на трех?» Когда Эдип ответил: «Человек», Сфинкс бросился со скалы. Его имя в нарицательном смысле стало символом тайны, загадочности.

Мазарини, Джулио (1602–1661) — французский государственный деятель, по рождению итальянец, с 1643 г. — первый министр, кардинал; фаворит королевы Анны Австрийской; продолжал политику Ришелье, добился гегемонии Франции в Европе; герой романов «Двадцать лет спустя», «Виконт де Бражелон» и «Женская война».

Фронда (от франц. fronde — праща) — общественное движение за ограничение королевской власти во Франции в 1648–1653 гг., вылившееся в гражданскую войну и сопровождавшееся восстаниями крестьян и городской бедноты. В 1648–1649 гг. в Париже разыгрались события так называемой «парламентской», или «старой», Фронды — возглавляемого парламентом восстания буржуазии, требовавшей проведения некоторых финансовых и административных реформ, и поддержанное народными массами столицы. В 1650–1653 гг. за ним последовала «новая» Фронда, или «Фронда принцев», — восстание вельмож, преследовавших в основном частные интересы. Правительство подавило обе Фронды частично силой оружия, частично вступив в переговоры с их главарями, используя их страх перед народным движением.

На фоне Фронды происходит действие романов Дюма «Двадцать лет спустя» и «Женская война».

В переносном смысле фронда — несерьезная, неопасная оппозиция.

Откупщик — во Франции XVI–XVII вв. лицо, приобретавшее с торгов право сбора в свою пользу от имени государства некоторых налогов и податей. При этом он предварительно вносил в казну фиксируемую сумму предполагаемого дохода. На практике такая система вела к злоупотреблениям и обогащению откупщиков за счет населения, так как уплаченные государству деньги возвращались к ним со значительным превышением.

Неккер, Сюзанна, урожденная Кюршо де ла Нассе (1739–1794) — французская писательница; автор небольших публицистических произведений на моральные темы; с 1764 г. — жена министра Неккера; филантропка; хозяйка салона, в котором собирались выдающиеся литераторы и ученые второй половины XVIII в.

Элида — в Древней Греции область на северо-западе полуострова Пелопоннес, славившаяся своим коневодством. На территории Элиды находилось общегреческое святилище Олимпия, где проходили олимпийские игры, в программу которых входили состязания на колесницах.

Талант — самая крупная денежно-весовая единица античности; в разных странах имел различное значение; аттический талант, наиболее распространенный, равнялся 26,2 кг.

Бекингем, Джордж Вильерс, герцог (1592–1628) — английский государственный деятель; фаворит и министр королей Якова I (1566–1625) и Карла I (1600–1649); герой романа Дюма «Три мушкетера».

Эстафета — почта, доставляемая конным нарочным.

Жан Малыш — привратник, персонаж комедии «Сутяги» французского драматурга Жана Расина (1639–1699).

Эдикт — особо важный указ короля.

… держалась как спартанка. — Жители города-государства Спарта в Древней Греции славились своей дисциплинированностью и твердостью характера.

… как Карл XII в Бендерах… — Шведский король Карл XII летом 1709 г. после уничтожения его армии под Полтавой бежал с остатком своих войск в принадлежавшую тогда Турции крепость Бендеры в Бессарабии. Там он оставался до начала 1713 г., пытаясь получить помощь султана для продолжения войны с Россией. В конце концов турецко-шведские переговоры привели к конфликту. Ставка Карла после упорного сопротивления была взята турками и татарами, а сам он захвачен в плен и отправлен в Болгарию, откуда в 1714 г. вернулся в свои немецкие владения.

Мономания (от греч. monos — «один», «единственный» и mania — «безумие», «страсть») — здесь: патологическое стремление, направленное на один определенный предмет.

Пикардия — историческая провинция в Северной Франции.

… Я ведь не врач Антиоха и Стратоники… — Антиох I Сотер (323–261 до н. э.) — царь Сирии (281–261 до н. э.), сын царя Селевка I Никатора (ок. 358–280 до н. э.; царствовал приблизительно с 312 г. до н. э.); был так страстно влюблен в свою мачеху Стратонику, что заболел от этого. Узнав от своего придворного медика, знаменитого врача Эразистрата о причине болезни сына, Селевк отдал ему Стратонику в жены и сделал его правителем нескольких областей своего царства.

Демустье, Шарль Альбер (1760–1801) — французский литератор; уроженец Виллер-Котре.

Месса — церковная служба у католиков, обедня.

Аббатство Сен-Дени — старинный монастырь близ Парижа (ныне находится в черте города), основанный в VII в.; с XIII в. — усыпальница французских королей. Здесь имеется в виду женский монастырь в городке Сен-Дени, возникшем около аббатства.

Трапписты — католический монашеский орден, основанный в 1636 г. в монастыре Ла Трапп во Франции (отсюда его название). Устав ордена отличался особой строгостью: монахи ходили без рубашек, скудно питались и соблюдали обет молчания.

Картезианцы — католический монашеский орден, основанный в XI в. во Франции. Его члены стояли по своему образованию выше, чем монахи в большинстве других орденов, а монастыри отличались гостеприимством и благотворительностью. Свое имя орден получил от латинизированного названия своего первого монастыря Шартрез (Chartreuse).

… говорил, как Людовик XV: «После нас хоть конец света»… — Дюма здесь перефразирует приписываемое Людовику XV известное изречение «После нас хоть потоп» («Après nous le deluge»). Однако, по свидетельству некоторых мемуаристов XVIII в., это выражение принадлежит его фаворитке маркизе Помпадур. Этими словами она утешала короля после поражения, которое прусские войска нанесли в 1757 г. французской армии в сражении при Росбахе во время Семилетней войны 1756–1763 г. Возможно также, что эта фраза является отзвуком стиха неизвестного греческого поэта, часто цитируемого древнеримскими авторами: «После моей смерти пусть мир в огне погибнет».

… отчет которого… просветил Францию… — Имеется в виду «Отчет г-на Неккера королю, представленный в январе 1781 года». В этом сочинении автор проанализировал состояние финансов Франции и высказался за изменение государственной финансовой политики. «Отчет» Неккера вызвал недовольство двора, и автор его был уволен в отставку.

… Когда Неккер хотел произвести справедливое распределение налогов, когда он намеревался нанести удар по землям дворянства и доходам духовенства, он насильственно намечал контуры некоей невозможной революции. — Содержание и смысл проектов Неккера Дюма передает не совсем точно. Неккер предлагал сократить выплату пенсий и пожалований придворной аристократии, уменьшить дворцовый штат, значительно сократив тем самым расходы, и ввести единую систему налогообложения, которая распространилась бы и на привилегированные сословия — дворянство и духовенство. Цель этих преобразований, не затрагивавших основ старого феодального порядка во Франции, состояла в попытке свести надвигавшуюся революцию к спокойной реформе. Однако экономический и политический кризис абсолютной монархии во Франции был во второй половине XVIII в. настолько глубок, а социальные противоречия в стране настолько обострены, что предложенные реформы вряд ли смогли бы предотвратить революцию.

Марка — здесь: средневековая единица монетного веса. Французская марка равнялась приблизительно 245 г, испанская — 237 г. Из марки драгоценного металла чеканилось определенное количество монет одного достоинства. Ниже Калонн излагает свой финансовый проект, суть которого сводится к порче монеты, то есть к чеканке из одного и того же количества золота большего, чем ранее, числа монет того же номинала.

Унция — здесь: самая распространенная до введения метрической системы единица веса (около 30 г).

В проекте Калонна стоимость марки золота оценивается в унциях серебра.

Ассигновка — документ, по которому банк или казначейство выдает деньги, выделенные какому-либо лицу или учреждению.

… там, где ничего нет, сам король теряет свои права. — Французское выражение, соответствующее русской пословице: «На нет и суда нет».

… австрийская губа… — т. е. Мария Антуанетта. Графиня называет ее так потому, что отличительным признаком членов австрийского императорского дома Габсбургов, к которому принадлежала королева, была оттопыренная нижняя губа.

Бенефиции — здесь: доходы от церковных должностей.

Граф де Феникс — один из псевдонимов Калиостро; происходит от символа вечного возрождения, сказочной птицы феникс, которая, согласно древним легендам, в старости сжигала себя на костре и возрождалась из пепла юной.

… Из России пришли дурные вести. — Речь идет о дипломатических осложнениях. Франция в это время не без оснований подозревала Российскую империю во враждебных намерениях по отношению к Турции, своей союзнице. В 1785 г. был заключен направленный против Оттоманской империи союз России и Австрии. Французский посол в Петербурге граф Луи Филипп де Сегюр (1753–1830) обвинял русских представителей в турецких владениях в подстрекательстве борьбы греков за независимость, на что русские дипломаты отвечали резкими протестами. Кроме того, на переговорах о заключении торгового договора, проходивших в Петербурге, российские уполномоченные отказывались принять предложенные французской стороной условия.

Лионский залив — часть Средиземного моря, прилегающая к южному берегу Франции.

… Некоторые провинции отказывались платить налоги. — Так, еще в 1782 г. штаты (собрание представителей сословий) Прованса принудили короля отказаться от права взимать пошлины на ввозимое в города масло, а штаты южных провинций Беарна и Фуа отказались утвердить вновь введенные налоги.

Uxorius — полностью: uxorius omnes — «преданный своей жене». Так Гораций говорит о Тибре, муже Реи Сильвии, матери легендарных основателей Рима Ромула и Рема, которую называет Илией (Оды, I, 2).

… И еще находятся люди, утверждающие, что мы расхищаем финансы… — При Людовике XVI расходы на содержание королевского двора, на траты королевы и на различные пособия принцам и придворным резко возросли: один граф д’Артуа получил на уплату своих долгов 23 миллиона ливров.

Берлина — дорожная коляска, изобретенная в Берлине и потому получившая такое название.

Дора, Клод Жозеф (1734–1780) — французский поэт, автор изящных, но бессодержательных стихов, эпиграмм и комедий, а также серьезного труда о современной ему немецкой литературе.

Игра в мельницу — детская забава, похожая на игру в классы.

Тампль (франц. temple — храм) — укрепленный монастырь, построенный в XII в.; был парижской резиденцией военно-монашеского ордена тамплиеров (храмовников), принявших это имя, так как их дом в Иерусалиме, где в начале XII в. был основан орден, стоял на месте разрушенного храма иудейского царя Соломона. В парижском Тампле после своего низложения в 1792 г. был заключен Людовик XVI. В середине XIX в. монастырь был снесен.

По имени Тампля получили свои названия прилегавшие к нему улица, бульвар и предместье. Улица Тампля ведет от ратуши в северо-восточном направлении к одноименному отрезку Больших бульваров и предместью.

Атлас (Атласские горы) — горная система на северо-западе Африки.

Селимена — героиня комедии французского драматурга Мольера (настоящее имя — Жан Батист Поклен; 1622–1673), молодая, красивая и кокетливая женщина. Во французском театре ее имя стало нарицательным для амплуа кокетки.

Квартал Сен-Жермен — территория, прилегающая к старейшей церкви Парижа Сен-Жермен-де Пре («Святого Германа в Лугах»), построенной в VI в. Этот храм расположен на левом, южном, берегу Сены, неподалеку от улицы Дофины, где ранее жила Олива́.

… женщины ничуть не изменились с того времени, когда дочери Иуды накануне брака по любви отправлялись в горы оплакивать свое девство. — Возможно, Дюма имеет в виду следующий библейский миф. Судия народа израильского Иеффай, возглавлявший борьбу израильтян (в том числе людей из колена Иуды) против враждебного племени аммовитян, обещал Богу принести в жертву в случае победы первого, кто выйдет ему навстречу. Первая вышла его дочь, которая и была предана всесожжению. Однако прежде Иеффай по ее просьбе отпустил ее на два месяца в горы оплакать свое девство. С тех пор еврейские девушки ежегодно уходили на четыре дня в горы оплакивать принесенную в жертву девственницу (Судей, 11:30–40).

Менильмонтан — холм у восточной окраины Парижа.

Бельвиль — холм у северо-восточной окраины Парижа.

… романтическим героиням, проводившим ночи в Северной башне. — Возможно, здесь опечатка в первой публикации романа, перешедшая в последующие издания, и вместо «Северная башня» («Tour du Nord») надо читать «Нельская башня» («Tour de Nesle»). Это название одной из ранних пьес Дюма, написанной на сюжет французской истории: несколько королев и принцесс XIV в. сделали местом тайных любовных свиданий старинную крепостную Нельскую башню (прикрывавшую Париж с юга).

Мариво, Пьер Карле де Шамблен де (1688–1673) — французский писатель; автор галантно-авантюрных, сатирических и бытовых романов и комедий; примыкал к просветителям; член Французской академии.

Граф де Габалис — герой опубликованной в 1670 г. и вызвавшей большой интерес современников книги «Граф де Габалис, или Сумасбродные тайны кабалистов розового креста» французского литератора аббата Монфокон де Виллара (1635–1673); глава всех тайных обществ Европы.

Попенкур — в XVIII в. пригород Парижа, расположенный к востоку от линии бывших крепостных стен — магистрали Больших бульваров; ныне находится в черте города.

Шаронн — восточный пригород Парижа; ныне вошел в черту города.

Бютт-Шомон — холм у восточной окраины Парижа.

Кладбище Пер-Лашез — одно из самых больших и известных кладбищ Парижа; находится в восточной части города; названо по имени духовника Людовика XIV иезуита отца Лашеза (père La Chaise; 1624–1709), который подолгу жил в расположенном в XVII–XVIII вв. на этом месте доме призрения иезуитов. По другим сведениям, Лашез владел находившимся здесь виноградником. В данном случае у Дюма анахронизм: кладбище было открыто только в 1804 г.

Вавилонская башня — намек на библейскую легенду о том, как люди вознамерились построить в городе Вавилоне башню, которая доставала бы до неба. Тогда разгневанный Бог смешал языки строителей, и, перестав понимать друг друга, они рассеялись по земле. (Бытие, 11: 3–9).

Ноев ковчег — имеется в виду библейская легенда о всемирном потопе, присутствующая в религиозной и мифологической традиции многих народов. Согласно Библии, Бог, разгневавшись на людей за их грехи, решил уничтожить род человеческий и послал на землю сорокадневный дождь. Из всех людей спасся только праведник патриарх Ной с семьей и отобранными им животными. Для этого он по божественному откровению построил специальное судно — ковчег (Бытие, 6–9).

… телеграфические знаки… — О телеграфе см. ниже.

Дикий бадьян (или ясенец) — многолетнее травянистое эфирномасличное растение с цветами; растет в Южной Европе и Сибири, Монголии и Средней Азии; используется в медицине.

Арбалет — ручное метательное средневековое оружие, стреляющее короткими стрелами; состоит из лука, укрепленного на деревянном ложе с механизмом для натягивания тетивы.

Телеграф — имеется в виду оптический телеграф, называвшийся также семафором, изобретенный и введенный в широкое употребление во Франции в конце XVIII в.; применялся до середины следующего столетия. Передача сообщений осуществлялась при помощи подвижных планок, которые могли принимать 196 различных положений, изображая столько же отдельных знаков букв и слогов. Наблюдение за ними велось с другой станции с помощью подзорных труб. Передача сведений при помощи семафора происходила довольно быстро, но затруднялась погодными условиями и была невозможна ночью.

Кантон — низовая административно-территориальная единица во Франции и некоторых других странах.

Перистиль — колоннада или галерея, окружающая площадь, двор или сад.

… император Иосиф II, прибыв во Францию, позволил себе прочесть курс философии и политики своему зятю, христианнейшему королю. — Иосиф II находился во Франции в первой половине 1777 г. с тайным неофициальным визитом под именем графа Фалькенштейна. Целями его поездки были: во-первых, добиться согласия Людовика XVI на операцию, которая излечила бы короля от импотенции и позволила иметь наследника, что, в свою очередь, значительно укрепило бы положение королевы при дворе; во-вторых, повлиять на Марию Антуанетту и заставить ее отказаться от поступков (огромные траты, чрезмерная тяга к развлечениям и т. д.), ведущих к потере ее популярности у французов; в-третьих, провести переговоры об укреплении франко-австрийского союза. Первая и третья задачи визита были Иосифом II выполнены. Между императором и королем было установлено согласие по всем политическим вопросам.

… думая, что перед ним один из принцев крови… — В королевской Франции слово «монсеньер» (monseigneur — всемилостивейший государь) было титулом и обращением к дофину, принцам королевского дома, епископам, министрам и другим высокопоставленным лицам.

Рэйли, сэр Уолтер (ок. 1552–1618) — английский военный моряк, путешественник, историк и поэт; фаворит королевы Елизаветы I (1533–1603; царствовала с 1558 г.); принимал деятельное участие в религиозных войнах XVI в. в Европе на стороне протестантов, в английской колонизации Северной Америки и в борьбе с Испанией за колониальное господство.

Юпитер (древнегреческий Зевс) — в античной мифологии верховный бог, повелитель грома и молний, отец и властитель богов.

Фортуна — выражение «колесо Фортуны» означает поворот судьбы, случай, слепое счастье, так как богиня Фортуна обычно изображалась стоящей на шаре или колесе, являвшихся символами ее изменчивости.

Валер и Дорина — герои комедии Мольера «Тартюф, или Обманщик»: влюбленный молодой человек и горничная.

Амарилис (Амариллида) — пастушка, персонаж эклог (стихотворений о мирной жизни на лоне природы) Вергилия, вошедших в его «Буколики»; оттуда это имя перешло в популярные во Франции в XVI–XVII вв. пасторальные романы, изображающие идиллическую жизнь пастухов и пастушек.

Ипполит (Гипполит) — в древнегреческой мифологии, античной и позднейшей драматургии сын афинского царя Тесея; был оклеветан своей мачехой Федрой, любовь которой отверг, и изгнан.

Саванны — природные зоны, расположенные в обоих полушариях к югу и северу от зоны тропических лесов; характеризуются травянистым покровом почвы с отдельными группами или одиночными деревьями. Здесь: травянистые степи Северной Америки.

Ньюфаундленд — большой остров у восточных берегов Северной Америки; в XVIII в. принадлежал Англии, ныне — часть одноименной провинции Канады.

Делиль, Жак (1738–1813) — французский поэт и переводчик; член Французской академии.

Боскет (от. итал. boschetto — лесок, рощица) — группа ровно подстриженных деревьев или кустов в парке.

… — Я женщина, — отвечала г-жа де Ламотт, пародируя латинского поэта, — и ничто женское мне не чуждо. — Имеется в виду выражение из комедии «Самоистязатель» древнеримского комедиографа Теренция (Публий Теренций Афер; ок. 195–159 до н. э.): «Я человек, и ничто человеческое мне не чуждо».

Сен-Валери — рыболовный порт на Ла-Манше, недалеко от города Дьепа.

Василиск — мифическое животное, в «Естественной истории» древнеримского писателя и ученого Плиния Старшего (23/24–79) описанное как якобы в действительности существующее; небольшая змея, от ядовитого дыхания которой сохнут травы и трескаются камни.

… подобно героям известной басни, уже гадали, как будут увозить полученную сумму… — Намек на басню Лафонтена «Молочница и горшок с молоком». Ее героиня по дороге на рынок мечтала о том, что купит на вырученные деньги. Однако, размечтавшись, она споткнулась, разбила горшок и осталась ни с чем.

«Королем не могу быть, герцогом — не хочу, Роган я есмь» — девиз рода Роганов.

Успение — христианский праздник Успения (дня смерти) Пресвятой Богородицы; отмечается 15 августа.

Хранитель печатей — звание министра юстиции в королевской Франции.

Клоака (лат. cloaca) — в Древнем Риме подземный канал для стока нечистот. В переносном смысле — грязное место, безнравственная среда.

Миазмы (греч. miasma — скверна) — устарелое обозначение заразных начал, попадающих в человеческий организм из окружающей среды.

… «Зло обрушится на голову того, кто его совершил». — Слова из «Послания к колоссянам святого апостола Павла», 3:25. В русском переводе Нового Завета: «А кто неправо поступит, тот получит по своей неправде».

Цицерон, Марк Туллий (106–43 до н. э.) — древнеримский политический деятель и писатель, знаменитый оратор.

… irritabile genus rhetorum! — «Раздражительное племя ораторов». Это перифраз слов «genus irritabile vatum» из стиха Горация: «Много терплю, чтоб смягчить раздражительных племя поэтов» (Послания, 11,2,102).

Котурны — обувь с очень толстой подошвой, которую надевали в античном театре трагические актеры, чтобы увеличить рост и тем самым придать своему герою представительность и величавость.

Чичисбей — в Италии XVI–XVIII вв. спутник, телохранитель замужней женщины; в переносном смысле — любовник.

Гидра (точнее — Лернейская гидра) — в древнегреческой мифологии многоголовая змея, убитая величайшим из героев Гераклом. В нарицательном смысле — многоголовое чудовище.

Капитул — обычно коллегия священников при епископе или кафедральном соборе в католической и англиканской церквах, а также общее собрание членов монашеского ордена. Здесь — коллегия монахинь (как правило, наиболее знатного происхождения) при настоятельнице монастыря.

Клир — общее наименование священников какой-либо церкви. Название происходит от греч. kleros («жребий») и ведет свое начало от времен раннего христианства, когда духовенство избиралось по жребию.

Послушница (послушник) — лицо, готовящееся к пострижению в монахи или исполняющее какие-либо обязанности в монастыре, не имея монашеского звания.

Суверен — носитель верховной власти.

… количество меда, предназначенного ею для приручения отшельницы… — Здесь, видимо, намек на сюжет из древнегреческой мифологии: чтобы умилостивить Цербера — ужасного трехглавого пса, охраняющего вход в подземное царство душ умерших, — греки клали в гроб медовую лепешку, которую покойник должен был отдать ему.

Шампань — историческая провинция в северо-восточной части Франции. По-видимому, слуга Таверне носит фамилию или прозвище по имени своей родины.

Жеронт — обычное имя старика в старых французских комедиях; здесь: образ старика-отца в комедиях Мольера «Плутни Скапена» и «Лекарь поневоле».

Шалый — глуповатый герой одноименной ранней комедии Мольера (в некоторых переводах — «Ветреник»), сюжет которой был заимствован из итальянской драматургии.

Ехидна — в древнегреческой мифологии хищное чудовище — полуженщина-полузмея; порождение царства мертвых и мать многих чудовищ.

Фронтен — ловкий слуга, герой старинных французских комедий. Наиболее удачно воплощение этого образа в комедии Лесажа «Тюркаре».

… вакхическая вольность. — То есть вольное поведение во время вакханалии, празднества в честь бога вина Вакха (древнегреческого Диониса). Вакханалии носили разнузданный характер; в переносном смысле означают дикий разгул, оргию.

Сбир — название низшего служителя инквизиции или судебного и полицейского стражника в Италии.

Вермон, Матье Жак (1735 — последние годы XVIII в.) — французский священник; известный ученый; в 1769 г. был направлен в Вену, чтобы завершить образование Марии Антуанетты.

Синдик — здесь: старшина торговой гильдии, цеха ремесленников или какого-либо общества в средневековой Европе.

Адепт — ревностный приверженец какого-либо учения.

… была занята сочинением мемуаров. — Мемуары Жанны де Ламотт, содержащие ее оправдания, а также обвинения и самую грязную клевету на Марию Антуанетту, были написаны в Лондоне после бегства авантюристки из тюрьмы; там же и появились в свет в 1788 г., хотя издание было помечено Кёльном. Попытки французского двора выкупить у Ламотт ее рукопись до публикации не увенчались успехом. Графиня взяла деньги, новее же издала свои записки. После 1788 г. они с некоторыми изменениями выходили еще дважды. Возможно, что употребляя здесь слово «mémoires», Дюма имеет в виду не воспоминания, мемуары в собственном смысле слова, а памятные записки Ламотг своим защитникам.

Верженн, Шарль Гравье, граф де (1717–1787) — французский государственный деятель и дипломат; в 1774–1783 гг. министр иностранных дел; с 1783 г. — президент финансового совета.

Доримена — имя героинь двух пьес Мольера: молодая кокетка в комедии «Брак поневоле» и маркиза из комедии-балета «Мещанин во дворянстве».

Фрозина — героиня комедий Мольера «Любовная досада» и «Скупой».

Журден — глупый буржуа из комедии-балета «Мещанин во дворянстве»; его дурачат все остальные персонажи, включая Доримену, за которой он ухаживает.

Ретраншемент — вспомогательное фортификационное сооружение XVI–XIX вв.; воздвигалось позади главных укреплений и составляли их вторую линию.

Мария Тереза (1638–1683) — испанская инфанта, дочь короля Филиппа IV; с 1600 г. королева Франции, жена Людовика XIV.

Мария Лещинская (1703–1768) — дочь польского короля Станислава Лещинского; с 1725 г. королева Франции, жена Людовика XV.

Синклит — в Древней Греции собрание высших сановников; в ироническом смысле — сборище каких-либо лиц.

Стратагема — военная хитрость или вообще ухищрение, уловка.

… парламентов господина де Мопу. — Постоянное противостояние королевской власти и парламентов во Франции при Людовике XV закончилось сначала существенным ограничением прав парламентов, а затем их уничтожением. Король отверг право парламентов представлять нацию, выкупил у владельцев их должности в парламенте и создал вместо них верховные суды, которые Дюма называет парламентами господина де Мопу.

Мопу, Рене Никола Шарль Огюстен де (1714–1792) — французский политический и судебный деятель; канцлер (глава судебного ведомства) и хранитель печатей (1768–1774); проводил политику укрепления власти короля и ограничения прав парламента; по его инициативе Людовик XV провел в 1771 г. уничтожение этого института.

Иллюминаты («просвещенные», «просветленные») — название нескольких тайных союзов, существовавших в Испании, Франции и Германии в XVI–XVIII вв. Возможно, речь идет о религиозно-мистическом обществе, возникшем во Франции в 1722 или 1723 г и позднее, по одним сведениям, слившемся с французскими масонами, а по другим — продолжавшем свою деятельность самостоятельно до начала Революции.

Также возможно, что здесь имеется в виду тайный орден иллюминатов, созданный в Баварии в 1776 г. и близкий к масонам. Орден ставил целями самоусовершенствование своих членов, развитие светского обучения, борьбу против суеверий и деспотизма. Руководители ордена видели в этом средство для постепенного создания в духе Просвещения XVIII в. гармонического общественного строя свободы и равенства и всемирной республики. В 1784–1786 гг. орден был разгромлен баварским правительством.

Оккультные науки (от лат. occultus — тайный, сокровенный) — общее название учений, признающих существование скрытых сил в человеке и космосе, познание которых доступно лишь «посвященным».

… того знаменитого письма из Лондона… — Имеется в виду изданное в 1786 г. «Письмо графа Калиостро английскому народу», продолжение его «Мемуаров».

14 июля 1789 года — день взятия Бастилии.

… если только Бастилия сделается местом народного гулянья. — Королевская крепость-тюрьма Бастилия после взятия ее восставшим народом 14 июля 1789 г. была разобрана в течение года. На месте, где она стояла, была разбита площадь, получившая ее имя. Со времени Великой Французской революции на этой площади устраиваются празднества и гуляния.

… о котором мечтала Дидона, говорившая: «Ах, если б мне было дано видеть играющего на моих коленях маленького Аскания!» — Дидона — царица Карфагена; возлюбленная Энея в эпической поэме Вергилия «Энеида»; приняла смерть на костре, когда Эней оставил ее. Асканий (или Иул) — герой «Энеиды»: сын Энея от брака с Креусой, дочерью царя Трои Приама. Здесь Дюма пересказывает слова Дидоны (IV, 327–330, перевод С. Ошерова):

Если бы я от тебя хоть зачать ребенка успела,

Прежде чем скроешься ты! Если б рядом со мною в чертогах

Маленький бегал Эней и тебя он мог мне напомнить —

То соблазненной себе и покинутой я б не казалась».

Ризница — помещение в церкви для хранения облачений и утвари.

… Все святые тут будут! — Непереводимая игра слов: имя Туссен (Toussaint) и слова tous saints — «Все святые» — произносятся одинаково.

Вольтерьянцы — слово «вольтерьянец» в XVIII — начале XIX вв. было синонимом слова «вольнодумец».

… как Ксенофонт во время знаменитого отступления… — Ксенофонт (ок. 430–355/354 до н. э.) — древнегреческий историк и писатель, автор сочинений на самые различные темы; в 401 г. как греческий наемник принял участие в междоусобиях Древней Персии. После поражения восстания он, избранный одним из начальников греков, совершил с ними отступление через всю Малую Азию к проливу Босфор. Этот поход описан Ксенофонтом в труде «Анабасис», имеющем мемуарный характер.

Консьержери — старинная часть Дворца правосудия в Париже; первоначально замок-резиденция консьержа — высшего исполнительного чиновника Парижского парламента, затем — тюрьма, ныне — музей. В августе — октябре 1793 г. в Консьержери была заключена Мария Антуанетта.

Алигр, Этьенн Франсуа д’ (1726–1793) — французский судебный деятель; первый президент Парижского парламента; в годы Революции — эмигрант.

… приговорить… к галерам. — Галера — в VII–XVIII вв. боевое гребное судно. Гребцами на галерах в западноевропейских государствах в средние века, помимо рабов, служили уголовные преступники.

Во Франции в начале XVIII в. ссылка на галеры была заменена отбыванием каторжных работ на суше. Однако выражения «приговорить к галерам», «попасть на галеры» сохранились как обороты речи, которые Дюма часто использует.

Линон — сорт очень тонкого батиста.

… на площади перед Дворцом правосудия… — Имеется в виду площадь Дофины перед главным, западным фасадом Дворца правосудия, здания парламента на острове Сите на Сене, историческом центре Парижа. Сам Дворец правосудия представляет собой перестроенный в XVII и XVIII вв. бывший замок французских королей, в котором парламент был помещен в середине XIV в.

Лакричная вода — по-видимому, вода с сиропом из корня лакричника (другое название — солодка), многолетнего травянистого растения из семейства бобовых.

… сдобренной анисом… — т. е. эфирным маслом из плодов травянистого растения аниса или анисового дерева (бадьяна), которое употребляется в ликеро-водочной промышленности. Однако, возможно, здесь речь идет о конфетах, для изготовления которых применялись остатки вина в бочках.

Мост Менял — первый мост, построенный в Париже; перекинут через северный рукав Сены и ведет от Дворцового бульвара, проходящего у заднего фасада Дворца правосудия, к замку Большой Шатле. Относительно использования арок моста у Дюма неточность: до конца XVIII в. под первой аркой моста рубили мясо мясники.

Нерон, Клавдий Цезарь (37–68) — римский император с 54 г.; был известен своей жестокостью.

Тит, Флавий Веспасиан (39–81) — римский император в 79–81 гг. (с 73 г. — соправитель своего отца императора Веспасиана); под его руководством было подавлено восстание в Иудее и в 70 г. разрушен Иерусалим.

… Заключение in расе… — т. е. в подземной монастырской темнице для провинившихся монахинь, где заключенные обычно оставались до самой смерти. Название, по-видимому, происходит от слов латинской погребальной молитвы «Requiescat in расе!» — «Да почиет в мире!»

Фурии (древнегреческие эринии) — богини мщения в античной мифологии; преследовали человека, совершившего преступление, навлекая на него несчастья, потерю рассудка и угрызения совести.

В переносном смысле фурия — неистово-злая женщина.

Палестра — название гимнастической школы для мальчиков в Древней Греции.

Оракул — в древности название жреца-прорицателя, дававшего от имени божества ответы на вопросы верующих; также места, где давались пророчества.

Плерезы — траурные нашивки на платье.

Агридженто (древний Агригент) — город в Сицилии.

Черный роман — в западноевропейской литературе второй половины XVIII — начала XIX вв. одно из названий романа ужасов, полного изображений сверхъестественных явлений и страшных событий; научное название — готический роман.

Софизм — ложное, но формально правильное умозаключение, основанное на сознательном нарушении правил логики.

Луве де Кувре, Жан Батист (1760–1797) — французский политический деятель, журналист и писатель; участник Французской революции. Однако здесь у Дюма анахронизм: фривольно-авантюрный многотомный роман Луве «Приключения шевалье де Фобласа» появился в свет только в 1787–1790 гг.

Кабала (или каббала) — средневековое мистическое течение в иудейской религии, проповедовавшее поиск основы всех вещей в цифрах и буквах еврейского алфавита.

Скитал — в древнегреческом городе-государстве Спарта пергаментный свиток, на котором писались официальные документы.

Господин Парижский — прозвище палача города Парижа.

Робеспьер, Максимилиан (1758–1794) — деятель Великой Французской революции; один из руководителей партии якобинцев, представлявших радикальное крыло французской буржуазии; в 1793–1794 гг. возглавлял революционное правительство.

Марат, Жан Поль (1743–1793) — ученый-естествоиспытатель, философ и публицист; по профессии врач; виднейший деятель Французской революции; один из лидеров революционно-демократической группировки якобинцев; убит Шарлоттой Корде.

… точно гальванизированный мертвец… — т. е. мертвое тело, мышцы которого сокращаются под действием электрического разряда. Название происходит от имени итальянского анатома и физиолога Луиджи Гальвани (1737–1798), открывшего явление возникновения электрического тока в мертвых тканях при введении в них металлических стержней, а также наличия в живых тканях самостоятельного электричества.

… Мария Антуанетта Лотарингская… — Отцом Марии Антуанетты был герцог Лотарингский Карл Стефан (1708–1765), выбранный в 1745 г. императором Священной Римской империи и ставший основателем лотарингской ветви австрийской династии Габсбургов.

notes

Примечания

1

Эпилог «Галлии и Франции». (Примеч. автора.)

2

Офицером, доставившим последние известия о Лаперузе, был г-н де Лессепс, единственный человек из экспедиции, который вернулся во Францию. (Примеч. автора.)

3

Боже мой (нем.).

4

Здесь и далее стихи в переводе Г. Адлера.

5

Подъезжайте сюда, Вебер! (нем.)

6

«Не дважды за то же» (лат.).

7

Взгляни на ноги, взгляни на руки! (лат.)

8

В сторону (итал.).

9

Отсюда гнев (лат.).

10

Так проходит мирская слава (лат.).

11

Сновидения страдальца (лат.).

12

В этом вся трудность (буквально: «здесь узел»; лат.).

13

Преданным (лат.).

14

Раздражительное племя ораторов (лат.).

15

В мире, с миром (лат.).

Table of Contents

Александр Дюма ОЖЕРЕЛЬЕ КОРОЛЕВЫ

ПРЕДИСЛОВИЕ

Пролог

I СТАРЫЙ ДВОРЯНИН И СТАРЫЙ ДВОРЕЦКИЙ

II ЛАПЕРУЗ

Часть первая

I ДВЕ НЕЗНАКОМКИ

II ОБСТАНОВКА ОДНОЙ КВАРТИРЫ

III ЖАННА ДЕ ЛАМОТТ ДЕ ВАЛУА

IV БЕЛ

V ДОРОГА В ВЕРСАЛЬ

VI ПРИКАЗ

VII В СПАЛЬНЕ КОРОЛЕВЫ

VIII МАЛЫЙ УТРЕННИЙ ВЫХОД КОРОЛЕВЫ

IX НА ПРУДУ ШВЕЙЦАРЦЕВ

X ИСКУСИТЕЛЬ

XI «СЮФРЕН»

XII ГОСПОДИН ДЕ ШАРНИ

XIII СТО ЛУИДОРОВ КОРОЛЕВЫ

XIV МЕТР ФЕНГРЕ

XV КАРДИНАЛ ДЕ РОГАН

XVI МЕСМЕР И СЕН-МАРТЕН

XVII ЧАН

XVIII МАДЕМУАЗЕЛЬ ОЛИВА́

XIX ГОСПОДИН БОСИР

XX ЗОЛОТО

XXI ДОМИК

XXII НЕСКОЛЬКО СЛОВ ОБ ОПЕРЕ

XXIII БАЛ В ОПЕРЕ

Часть вторая

I БАЛ В ОПЕРЕ (Продолжение)

II САПФО

III АКАДЕМИЯ ГОСПОДИНА ДЕ БОСИРА

IV ПОСОЛ

V ГОСПОДА БЁМЕР И БОССАНЖ

VI В ПОСОЛЬСТВЕ

VII ТОРГ

VIII ДОМ ГАЗЕТЧИКА

IX КАК ДВА ДРУГА СТАНОВЯТСЯ ВРАГАМИ

X ДОМ НА УЛИЦЕ НЁВ-СЕН-ЖИЛЬ

XI ГЛАВА СЕМЕЙСТВА ТАВЕРНЕ

XII ЧЕТВЕРОСТИШИЕ ГРАФА ПРОВАНСКОГО

XIII ПРИНЦЕССА ДЕ ЛАМБАЛЬ

XIV У КОРОЛЕВЫ

XV АЛИБИ

XVI ГОСПОДИН ДЕ КРОН

XVII ИСКУСИТЕЛЬНИЦА

XVIII ЧЕСТОЛЮБИЕ, ЧТО ХОЧЕТ ПРОСЛЫТЬ ЛЮБОВЬЮ

XIX ГЛАВА, В КОТОРОЙ ИЗ-ПОД МАСОК НАЧИНАЮТ ПОЯВЛЯТЬСЯ ЛИЦА

XX ГЛАВА, В КОТОРОЙ ГОСПОДИН ДЮКОРНО ПЕРЕСТАЕТ ПОНИМАТЬ, ЧТО ПРОИСХОДИТ ВОКРУГ

XXI ИЛЛЮЗИИ И ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТЬ

XXII ГЛАВА, В КОТОРОЙ МАДЕМУАЗЕЛЬ ОЛИВА́ НАЧИНАЕТ СПРАШИВАТЬ СЕБЯ, ЧТО ЖЕ С НЕЙ ХОТЯТ СДЕЛАТЬ

XXIII ПУСТЫННЫЙ ДОМ

XXIV ЖАННА В РОЛИ ПОКРОВИТЕЛЬНИЦЫ

XXV ЖАННА В РОЛИ ПОКРОВИТЕЛЬСТВУЕМОЙ

XXVI БУМАЖНИК КОРОЛЕВЫ

XXVII ГЛАВА, ГДЕ МЫ СНОВА ВСТРЕЧАЕМСЯ С ДОКТОРОМ ЛУИ

XXVIII AEGRI SOMNIA[11]

XXIX ГЛАВА, В КОТОРОЙ НАГЛЯДНО ПОКАЗАНО, ЧТО БОЛЕЗНЬ СЕРДЦА ТРУДНЕЕ ПОНЯТЬ, ЧЕМ БОЛЕЗНЬ ТЕЛА

XXX БРЕД

XXXI ВЫЗДОРОВЛЕНИЕ

XXXII ДВА КРОВОТОЧАЩИХ СЕРДЦА

XXXIII МИНИСТР ФИНАНСОВ

XXXIV ВЕРНУВШИЕСЯ ИЛЛЮЗИИ. УТРАЧЕННАЯ ТАЙНА

Часть третья

I ДОЛЖНИК И КРЕДИТОР

II ДОМАШНИЕ РАСЧЕТЫ

III МАРИЯ АНТУАНЕТТА — КОРОЛЕВА, ЖАННА ДЕ ЛAMОТТ — ЖЕНЩИНА

IV РАСПИСКА БЁМЕРА И ПИСЬМО КОРОЛЕВЫ

V ПЛЕННИЦА

VI НАБЛЮДАТЕЛЬНЫЙ ПУНКТ

VII ДВЕ СОСЕДКИ

VIII СВИДАНИЕ

IX РУКА КОРОЛЕВЫ

X ЖЕНЩИНА И КОРОЛЕВА

XI ЖЕНЩИНА И ДЕМОН

XII НОЧЬ

XIII ПРОЩАНИЕ

XIV РЕВНОСТЬ КАРДИНАЛА

XV БЕГСТВО

XVI ПИСЬМО И РАСПИСКА

XVII КОРОЛЕМ НЕ МОГУ БЫТЬ, ГЕРЦОГОМ — НЕ ХОЧУ, РОГАН Я ЕСМЬ

XVIII ФЕХТОВАНИЕ И ДИПЛОМАТИЯ

XIX ДВОРЯНИН, КАРДИНАЛ И КОРОЛЕВА

XX ОБЪЯСНЕНИЕ

XXI АРЕСТ

XXII ПРОТОКОЛЫ

XXIII ПОСЛЕДНЕЕ ОБВИНЕНИЕ

XXIV СВАТОВСТВО

XXV СЕН-ДЕНИ

XXVI УМЕРШЕЕ СЕРДЦЕ

XXVII ГЛАВА, ГДЕ ОБЪЯСНЯЕТСЯ, ПОЧЕМУ БАРОН СТАЛ ТОЛСТЕТЬ

XXVIII ОТЕЦ И НЕВЕСТА

XXIX СНАЧАЛА ДРАКОН, ПОТОМ ЕХИДНА

XXX КАК СЛУЧИЛОСЬ, ЧТО ГОСПОДИН ДЕ БОСИР, РАССЧИТЫВАЯ ПООХОТИТЬСЯ НА ЗАЙЦА, САМ БЫЛ ЗАТРАВЛЕН АГЕНТАМИ ГОСПОДИНА ДЕ КРОНА

XXXI ГОЛУБКИ ПОСАЖЕНЫ В КЛЕТКУ

XXXII БИБЛИОТЕКА КОРОЛЕВЫ

XXXIII КАБИНЕТ НАЧАЛЬНИКА ПОЛИЦИИ

XXXIV ДОПРОСЫ

XXXV ПОСЛЕДНЯЯ НАДЕЖДА ПОТЕРЯНА

XXXVI КРЕСТИНЫ МАЛЕНЬКОГО БОСИРА

XXXVII ПОЗОРНАЯ СКАМЬЯ

XXXVIII ОБ ОДНОЙ РЕШЕТКЕ И ОДНОМ АББАТЕ

XXXIX ПРИГОВОР

XL КАЗНЬ

XLI БРАКОСОЧЕТАНИЕ

КОММЕНТАРИИ

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15