Annotation

Авантюрно-любовный сюжет романа «Черный тюльпан» развертывается на фоне одного из критических и драматических периодов в истории Нидерландов — становления государственных институтов этой страны. Вторым фоном романа является повальное увлечение в XVII–XIX вв. жителей этой страны разведением тюльпанов, иногда принимавшее гротескные формы.

- Александр Дюма

- I

- II

- III

- IV

- V

- VI

- VII

- VIII

- IX

- X

- XI

- XII

- XIII

- XIV

- XV

- XVI

- XVII

- XVIII

- XIX

- XX

- XXI

- XXII

- XXIII

- XXIV

- XXV

- XXVI

- XXVII

- XXVIII

- XXIX

- XXX

- XXXI

- XXXII

- ЗАКЛЮЧЕНИЕ

- КОММЕНТАРИИ

- notes

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- 10

- 11

Александр Дюма

ЧЕРНЫЙ ТЮЛЬПАН

I

БЛАГОДАРНЫЙ НАРОД

Двадцатого августа 1672 года город Гаага, такой оживленный, сияющий и нарядный, словно в нем царит вечный праздник, — город Гаага со своим тенистым парком, огромными деревьями, склоненными над готическими зданиями, с зеркальной поверхностью широких каналов, в которых отражаются почти восточные по стилю купола его колоколен, — 20 августа 1672 года город Гаага, столица семи Соединенных провинций, был заполнен высыпавшими на улицу возбужденными толпами граждан. Торопясь и волнуясь, с ножами за поясом, с мушкетами на плечах или с дубинами в руках, они черно-красным потоком стекались со всех сторон к грозной тюрьме Бейтенгоф (ее зарешеченные окна показывают еще и сегодня). В то время по доносу хирурга Тикелара там томился за покушение на убийство Корнелий де Витт, брат Яна де Витта, бывшего великого пенсионария Голландии.

Если бы история этой эпохи, и в особенности того года, с середины которого начинается наш рассказ, не была неразрывно связана с двумя упомянутыми именами, то несколько последующих пояснительных строк могли бы показаться излишними. Но на первых страницах мы всегда обещаем нашему старому другу-читателю, что он получит удовольствие от чтения, и по мере наших сил выполняем это обещание, поэтому мы предупреждаем его: это введение также необходимо для понимания того великого политического события, что легло в основу нашего повествования.

Корнелию, или Корнелиусу де Витту, Ruart de Pulten, то есть главному инспектору плотин страны, бывшему бургомистру своего родного города Дордрехта и депутату Генеральных штатов Голландии, было сорок девять лет, когда голландский народ, устав от республиканского образа правления, как его понимал великий пенсионарий Голландии Ян де Витт, проникся страстной любовью к идее штатгальтерства, в свое время особым эдиктом навсегда упраздненного в Голландии по настоянию Яна де Витта.

Так как очень редко бывает, чтобы общественное мнение в своей капризной изменчивости не связывало определенный принцип с какой-нибудь личностью, то и в данном случае народ связывал республику с двумя суровыми братьями де Виттами, этими римлянами Голландии, пренебрегавшими национальными привычками, непоколебимыми сторонниками свободы без вольности и благосостояния без излишеств. А за идеей штатгальтерства, казалось народу, стоит, склонив свое суровое, осененное мыслью лицо, молодой Вильгельм Оранский, кому современники дали прозвище Молчаливый, принятое и потомками.

Оба брата де Витты проявляли величайшую осторожность в отношениях с Людовиком XIV: они видели рост его влияния в Европе, силу же французского короля они почувствовали на примере самой Голландии, когда столь блестящим успехом закончилась его Рейнская кампания, прославленная «героем романа», как его называли, графом де Гишем и воспетая Буало кампания, в три месяца сломившая могущество Соединенных провинций.

Людовик XIV с давних пор был врагом голландцев, и они оскорбляли его или насмехались над ним всеми способами, правда почти всегда устами находившихся в Голландии французских эмигрантов. Национальное самолюбие голландцев видело в нем современного Митридата, угрожающего их республике.

Народ питал к де Виттам двойную неприязнь. Вызывалась она, с одной стороны, упорной борьбой этих представителей государственной власти с устремлениями всей нации, с другой — усталостью, естественной для всех побежденных народов, надеющихся, что другой вождь сможет спасти их от разорения и позора.

Этим другим вождем, готовым появиться, чтобы дерзновенно начать борьбу с Людовиком XIV, сколь ни грандиозным должно было видеться его будущее, был Вильгельм, принц Оранский, сын Вильгельма II, внук (через Генриетту Стюарт) Карла I — короля английского, тот молчаливый юноша, чья тень, как мы уже говорили, вырисовывалась за идеей штатгальтерства.

В 1672 году ему было двадцать два года. Его воспитателем был Ян де Витт, стремившийся сделать из бывшего принца хорошего гражданина. Именно он, движимый любовью к родине, взявшей в нем верх над любовью к ученику, своим эдиктом об упразднении штатгальтерства на вечные времена лишил принца надежды на получение власти. Но Бог посмеялся над людскими притязаниями устанавливать и ниспровергать земную власть, не советуясь с Царем Небесным. Воспользовавшись своенравием голландцев и страхом, внушаемым Людовиком XIV, Бог изменил политику великого пенсионария и упразднил вечный эдикт, восстановив штатгальтерство для Вильгельма Оранского, на которого у него были свои виды, еще скрытые в таинственных глубинах будущего.

Великий пенсионарий склонился перед волей сограждан; но Корнелий де Витт проявил больше упорства и, несмотря на угрозы смертью со стороны оранжистских толп, осаждавших его дом в Дордрехте, отказался подписать акт, восстанавливавший штатгальтерство.

Только мольбы и рыдания жены заставили его наконец поставить свою подпись под этим документом, но к подписи он прибавил две буквы: «V.C.» — то есть vi coactus («вынужденный силой»).

И только чудом он спасся в этот день от своих врагов.

Что касается Яна де Витта, то и он ничего не выиграл от того, что быстрее и легче склонился перед волей сограждан. Спустя несколько дней после этого события на него было произведено покушение; однако, пронзенный несколькими ударами кинжала, он все же не умер от ран.

Это не удовлетворило оранжистов. Жизнь обоих братьев была постоянной преградой их замыслам. Они изменили свою тактику и пытались добиться клеветой того, чего не могли выполнить при помощи кинжала, рассчитывая в любой миг, когда будет нужно, вернуться к первоначальной своей тактике.

Довольно редко случается, что в нужную минуту у Бога под рукой оказывается великий человек для свершения великого деяния; вот почему, когда случается такое провиденциальное совпадение, история тотчас отмечает имя этого избранника, чтобы им могли восхищаться потомки.

Но когда сам дьявол вмешивается в людские дела, стремясь погубить какого-нибудь человека или целое государство, очень редко бывает, чтобы ему немедленно не подвернулся подлец, которому достаточно шепнуть на ухо одно слово — как он сразу же примется за работу.

Таким подлецом, в данных обстоятельствах оказавшимся весьма подходящей для дьявола личностью, явился, как мы уже, кажется, говорили, Тикелар, по профессии хирург.

Он заявил, что Корнелий де Витт, возмущенный отменой эдикта о штатгальтерстве (это он доказал добавлением к своей подписи) и воспламененный ненавистью к Вильгельму Оранскому, подговорил убийцу освободить Республику от нового штатгальтера и что этим убийцей является он, Тикелар. Однако при одной лишь мысли о данном ему поручении он почувствовал такие угрызения совести, что предпочел лучше разоблачить преступление, чем его совершить.

Можно себе представить, какое возмущение охватило оранжистов при известии о заговоре. 16 августа 1672 года Корнелий был по решению фискального прокурора арестован в своем доме; инспектора плотин, достойного брата Яна де Витта, чтобы вырвать у него признание в заговоре против Вильгельма, подвергли в Бейтенгофской тюрьме предварительной пытке как самого низкого преступника.

Однако Корнелий отличался не только выдающимся умом, но и великим мужеством. Он принадлежал к породе мучеников, преданных своим политическим убеждениям так же, как их преданные религиозной вере предки, улыбавшиеся под пытками, и, в то время как его терзали, он декламировал твердым голосом, скандируя первую строфу оды Горация «Justum et tenacem»[1], ни в чем не признался и не только изнурил палачей, но и поколебал их фанатическую убежденность в своей правоте.

Тем не менее судьи не предъявили Тикелару никакого обвинения, а Корнелия де Витта лишили всех должностей и званий и приговорили к оплате судебных издержек и к вечному изгнанию из пределов Республики.

Этот приговор, вынесенный не просто невиновному, но и великому гражданину, смог отчасти удовлетворить народ, чьим интересам всегда преданно служил Корнелий де Витт. Однако, как мы увидим, этим дело не кончилось.

Афиняне, известные своей неблагодарностью, уступают по этой части голландцам: они удовольствовались изгнанием Аристида.

При первых же слухах о возведенных на брата обвинениях Ян де Витт отказался от своей должности великого пенсионария. Он был достойно вознагражден за свою преданность стране и взял с собой в отставку свои горести и раны — единственные выгоды, которые достаются обычно честным людям, повинным в том, что они трудились для родины, забывая о себе.

А Вильгельм Оранский в это время, стараясь, впрочем, всеми доступными его власти средствами ускорить события, ждал, когда народ, чьим кумиром он был, сложит из трупов обоих братьев две ступеньки, необходимые ему, чтобы взойти на место штатгальтера.

Итак, 20 августа 1672 года, как мы уже сказали в начале этой главы, все население города стекалось к Бейтенгофу, чтобы присутствовать при выходе из тюрьмы Корнелия де Витта, отправлявшегося в изгнание. Всем хотелось увидеть, какие следы оставила пытка на теле этого благородного человека, так хорошо знавшего Горация.

Поспешим добавить, что не вся масса, стекавшаяся к Бейтенгофу, стремилась туда с безобидной целью присутствовать на необычном спектакле: многие из толпы хотели сыграть при этом активную роль или, вернее, выступить в роли, по их мнению плохо сыгранной раньше.

Мы имеем в виду роль палача.

Правда, повторяем, в толпе были также люди, спешившие к зданию тюрьмы с менее враждебными намерениями. Их главным образом интересовало зрелище, столь привлекательное для толпы и льстящее ее самолюбию, — зрелище повергнутого в прах человека, долго и гордо стоявшего во весь свой рост.

Ведь Корнелий де Витт — этот бесстрашный человек, как говорили, — сидел в заключении и был измучен пыткой. Не увидят ли они его бледным, окровавленным, униженным? Разве это не блестящий триумф для гаагских буржуа, еще более завистливых, чем простой народ, — триумф, в котором каждый порядочный горожанин Гааги должен был принять участие?

И к тому же оранжистские подстрекатели, ловко рассеявшиеся в толпе, чтобы превратить ее в острое и одновременно тупое орудие, подумывали: не подвернется ли случай по пути от Бейтенгофа до заставы швырнуть грязью, а может быть, даже и камнями в этого гордеца, главного инспектора плотин, который не только дал принцу Оранскому штатгальтерство лишь vi coactus, но еще хотел убить его?

А более ярые враги Франции говорили, что надо действовать с толком, и, если б нашлись в Гааге смелые люди, они никогда бы не допустили Корнелия де Витта отправиться в изгнание. Ведь он, как только очутится за пределами Голландии, сейчас же снова начнет вместе с Францией плести свои интриги и будет жить со своим негодяем-братом Яном на золото маркиза де Лувуа.

Понятно, что при таком настроении люди, жаждущие зрелища, обычно не идут шагом — они спешат. Вот почему жители Гааги стремительно бежали по направлению к Бейтенгофу.

Среди наиболее торопившихся был и Тикелар, полный озлобления и не знающий, что же ему теперь предпринять. У оранжистов он считался олицетворением порядочности, национальной чести и христианского милосердия.

Этот почтенный негодяй изощрял все свое остроумие и пускал в ход всю силу своего воображения, рассказывая, как Корнелий де Витт пытался купить его совесть, какие суммы он обещал ему и какие адские уловки придумывал он заблаговременно, чтобы устранить для него, Тикелара, все затруднения при покушении на убийство.

И каждая фраза его речи, жадно воспринимаемая толпой, вызывала бурные изъявления восторженной любви к принцу Вильгельму и слепой ненависти к братьям де Виттам.

Толпа готова была проклинать неправедных судей, которые своим приговором давали возможность такому ужасному преступнику, каким был этот негодяй Корнелий де Витт, скрыться живым и невредимым.

А подстрекатели тем временем шептали исподтишка:

— Он ускользнет от нас. Он уедет.

Другие добавляли:

— В Шевенингене его поджидает корабль, французский корабль. Тикелар видел его.

— Доблестный Тикелар! Честный Тикелар! — хором кричала толпа.

— А вы не думаете о том, — произнес кто-то, — что вместе с Корнелием сбежит и Ян, такой же предатель, как и его брат?

— И эти два мерзавца будут проедать во Франции наши деньги, деньги за наши корабли, наши арсеналы, наши верфи, проданные Людовику Четырнадцатому!

— Не дадим им уехать! — воскликнул некий патриот, более ярый, чем прочие.

— К тюрьме! К тюрьме! — завопила толпа.

И под эти возгласы ускорялись шаги горожан, заряжались мушкеты, сверкали топоры и загорались глаза.

Однако никакого насилия пока еще не было совершено, и кавалерийская цепь, охранявшая доступ к Бейтенгофу, стояла суровая, молчаливая и более грозная в своем спокойствии, чем эта возбужденная толпа буржуа с их криками и угрозами. Отряд стоял неподвижно под зорким взглядом своего командира, капитана гаагской кавалерии, сидевшего на коне с обнаженной, но опущенной к стремени шпагой.

Этому отряду кавалерии, единственному барьеру, защищавшему тюрьму, пришлось сдерживать не только бушующую, разнузданную толпу народа, но также и отряд гражданской милиции, выстроенный перед тюрьмой для совместного с кавалерией поддержания порядка. Милиция подавала пример смутьянам провокационными выкриками:

— Да здравствует принц Оранский! Долой предателей!

Правда, присутствие капитана Тилли и его кавалеристов несколько сдерживало пыл вооруженных буржуа, но вскоре они разъярились от собственных криков и, так как им не было понятно, что можно быть храбрым, не производя шума, приняли спокойствие кавалеристов за робость и двинулись к тюрьме, увлекая за собой толпу.

Тогда граф Тилли, нахмурив брови и подняв шпагу, один двинулся им навстречу.

— Эй вы, господа из гражданской милиции, — воскликнул он, — зачем вы тронулись с места и чего вы хотите?

Буржуа замахали мушкетами, продолжая кричать:

— Да здравствует принц Оранский! Смерть предателям!

— Да здравствует принц Оранский? Пусть так, — сказал Тилли, — хотя я и предпочитаю веселые лица мрачным. Смерть предателям? Пусть так, если вам угодно, но при условии, что вы ограничитесь только криками. Кричите сколько вам угодно «Смерть предателям!», но выполнить этой угрозы вам не придется. Я поставлен здесь, чтобы этого не допустить, и не допущу.

И затем, повернувшись к своим солдатам, он скомандовал:

— Целься!

Солдаты Тилли выполнили команду с невозмутимым спокойствием. И милиция и толпа немедленно отступила назад в некотором смятении, вызвавшем улыбку у командира кавалерии.

— Ну-ну, — сказал он тем насмешливым тоном, что свойствен только военным, — не пугайтесь, граждане, мои солдаты не сделают ни одного выстрела, но зато и вы со своей стороны не сделаете ни одного шага к тюрьме.

— А знаете ли вы, господин офицер, что у нас есть мушкеты? — крикнул взбешенный командир гражданской милиции.

— Еще бы, я хорошо вижу, что у вас есть мушкеты, — ответил Тилли, — они все время мелькают у меня перед глазами; но и вы также заметьте, что у нас есть пистолеты, и они прекрасно бьют на пятьдесят шагов, а вы стоите только в двадцати пяти.

— Смерть предателям! — закричали возмущенные буржуа.

— Ну, — проворчал офицер, — вы повторяете все одно и то же; это надоедает.

И он занял свой пост во главе отряда, в то время как волнение вокруг Бейтенгофа все усиливалось.

Однако возбужденные толпы не знали, что в то самое время, когда они чуяли кровь одной из своих жертв, другая жертва, словно спеша навстречу своей судьбе, направлялась в Бейтенгоф и проходила в каких-нибудь ста шагах от площади, позади отряда кавалеристов.

Действительно, Ян де Витт только что вышел из своей кареты и в сопровождении слуги спокойно шел пешком по переднему двору, ведущему к тюрьме.

Он назвал себя привратнику, который, впрочем, и так знал его.

— Здравствуй, Грифус, — сказал он, — я пришел, чтобы увезти из города моего брата Корнелия де Витта, приговоренного, как тебе известно, к изгнанию.

Привратник, похожий на выдрессированного медведя, обученного открывать и закрывать двери тюрьмы, поклонился Яну де Витту и пропустил его внутрь здания, и двери за ним сейчас же закрылись.

Пройдя шагов десять, Ян де Витт встретил очаровательную девушку лет семнадцати-восемнадцати, одетую во фризский костюм: она мило ему поклонилась.

— Здравствуй, славная и очаровательная Роза, — сказал он, взяв ее ласково за подбородок. — Как чувствует себя мой брат?

— О господин Ян, — ответила девушка, — я опасаюсь не за страдания, что ему причинили, они ведь уже прошли.

— Чего же ты боишься, красавица?

— Я опасаюсь, господин Ян, зла, что ему намереваются еще причинить.

— Ах да, — сказал де Витт, — ты думаешь об этой толпе, не правда ли?

— Вы слышите, как она бушует?

— Да, действительно, народ очень возбужден, но, может быть, при виде нас он успокоится, ведь мы ему, кроме добра, ничего не сделали.

— К несчастью, это не довод, — прошептала девушка и удалилась, заметив властный знак, который ей сделал отец.

— Да, дитя мое, ты права.

«Вот молоденькая девушка, — шептал про себя, продолжая свой путь, Ян де Витт, — по всей вероятности, она не умеет даже читать и, следовательно, никогда ничего не читала, но она одним словом охарактеризовала историю человечества».

И Ян де Витт, бывший великий пенсионарий, по-прежнему спокойный, но только более грустный, чем при входе, продолжал свой путь к камере брата.

II

ДВА БРАТА

В тревоге красавицы Розы было верное предчувствие: в то время как Ян де Витт поднимался по лестнице, ведущей в тюрьму, к брату, вооруженные буржуа прилагали все усилия, чтобы удалить отряд Тилли, не дававший им действовать.

При виде их стараний люди, одобрявшие благие намерения своей милиции, громко кричали:

— Да здравствует гражданская милиция!

Что касается г-на Тилли, то он, столь же осторожный, сколь и решительный, вел под охраной пистолетов своего эскадрона переговоры с гражданской милицией, стараясь объяснить ей, что правительством ему дан приказ охранять тремя кавалерийскими взводами тюрьму и прилегающие улицы.

— Зачем этот приказ? Зачем охранять тюрьму? — кричали оранжисты.

— Ну вот, — возражал им г-н Тилли, — теперь вы мне задаете вопросы, на которые я вам не могу ответить. Мне приказали: «Охраняйте!» — я охраняю. Вы, господа, сами почти военные и должны знать, что военный приказ не обсуждается.

— Но этот приказ вам дали для того, чтобы предоставить предателям возможность выйти за пределы города.

— Вполне вероятно, раз предатели осуждены на изгнание, — отвечал Тилли.

— Но от кого исходит приказ?

— От Штатов, черт побери!

— Они предают нас!

— Этого я не знаю.

— И вы также изменник!

— Я?

— Да, вы.

— Ах вот как! Но подумайте, господа горожане, кому мог бы я изменить? Штатам? Но где же здесь измена? Ведь я нахожусь у них на службе и в точности выполняю их приказ.

Граф был совершенно прав, и на его ответ нечего было возразить, поэтому крики и угрозы стали еще громче. Они были ужасны, а граф с самой изысканной вежливостью продолжал:

— Господа горожане, убедительно прошу вас, разрядите свои мушкеты: может произойти случайный выстрел, и, если будет ранен хоть один из моих кавалеристов, мы уложим у вас человек двести. Нам это будет очень неприятно, а вам еще неприятнее, тем более что ни у меня, ни у вас подобных намерений нет.

— Если бы вы это сделали, — отвечали буржуа, — мы бы тоже открыли огонь.

— Да, но если бы вы, стреляя, перебили бы нас всех от первого до последнего, все же от этого не воскресли бы и ваши люди, убитые нами.

— Уступите нам площадь, и вы поступите как честный гражданин.

— Во-первых, я не гражданин, — ответил Тилли, — а офицер, что далеко не одно и то же; к тому же я не голландец, а француз, что еще более усугубляет разницу. Я признаю только правительство, которое платит мне жалованье. Принесите мне от него приказ очистить площадь, и я в ту же минуту сделаю полуоборот: мне самому ужасно надоело здесь торчать.

— Да! Да! — закричала сотня голосов, и ее сейчас же поддержали еще пятьсот других. — К ратуше! К депутатам! Скорей! Скорей!

— Так-так! — бормотал Тилли, глядя, как удаляются самые неистовые из горожан, — идите к ратуше, идите требовать, чтобы депутаты совершили подлость, и вы увидите, удовлетворят ли ваше требование. Идите, друзья мои, идите!

Достойный офицер полагался на честь должностных лиц так же, как и они полагались на его честь солдата.

— Знаете, капитан, — шепнул графу на ухо его старший лейтенант, — пусть депутаты откажут этим бесноватым в их просьбе, но все же пусть они пришлют нам подкрепление: полагаю, оно нам не повредит.

В это время Ян де Витт, оставленный нами, когда он поднимался по каменной лестнице после разговора с тюремщиком Грифусом и его дочерью Розой, подошел к двери камеры, где на матраце лежал его брат Корнелий: как мы уже говорили, фискальный прокурор велел подвергнуть его предварительной пытке.

Приговор об его изгнании был получен, и тем самым отпала надобность в дальнейшем дознании и новых пытках.

Корнелий, вытянувшись на своей постели, лежал с раздробленными кистями, с переломанными пальцами. Он так и не сознался в преступлении, которого не совершал, и после трехдневных страданий вздохнул, наконец, с облегчением, узнав, что судьи, от которых он ожидал для себя смерти, соблаговолили приговорить его только к изгнанию.

Сильный телом и непреклонный духом, он бы очень разочаровал своих врагов, если бы они могли в глубоком мраке бейтенгофской камеры разглядеть игравшую на его бледном лице улыбку мученика, забывающего о всей мерзости земной, когда перед ним раскрывается сияние Неба.

Скорее напряжением своей воли, чем физическим напряжением, Корнелий собрал все свои силы, и теперь он подсчитывал, насколько еще могут юридические формальности задержать его в заключении.

Это было как раз в то время, когда гражданская милиция — а ей вторила толпа — гневно оскорбляла братьев де Виттов и угрожала защищавшему их капитану Тилли. Шум, подобно поднимающемуся морскому приливу, докатился до стен тюрьмы и дошел до слуха узника.

Но, несмотря на угрожающий характер его, этот шум не встревожил Корнелия: он даже не поднялся к узкому решетчатому окну, через которое проникал уличный гул и дневной свет.

Узник был в таком оцепенении от непрерывных физических страданий, что они стали для него почти привычными. Наконец он с наслаждением почувствовал, что его дух и его разум готовы отделиться от тела; ему даже казалось, будто они уже распрощались с телом и витают над ним подобно пламени, взлетающему к небу над почти потухшим очагом.

Он думал также о своем брате.

Несомненно, эта мысль появилась потому, что он каким-то неведомым образом, тайну которого еще предстоит открыть магнетизму, издали почувствовал его приближение. В ту самую минуту, когда Корнелий так отчетливо представил себе брата, что готов был прошептать его имя, дверь камеры распахнулась, вошел Ян и быстрыми шагами направился к ложу заключенного. Корнелий протянул изувеченные руки с забинтованными пальцами к своему прославленному брату, которого ему удалось кое в чем превзойти: если ему не удалось оказать стране больше услуг, чем Ян, то во всяком случае голландцы ненавидели его сильнее, чем брата.

Ян нежно поцеловал Корнелия в лоб и осторожно опустил на тюфяк его больные руки.

— Корнелий, бедный мой брат, — произнес он, — ты очень страдаешь, не правда ли?

— Нет, я больше не страдаю, ведь я увидел тебя.

— Но зато как мучительно мне видеть тебя в таком состоянии, мой бедный, дорогой Корнелий!

— Потому-то и я больше думал о тебе, чем о себе самом, и все их пытки вырвали у меня только одну жалобу: «Бедный брат!» Но ты здесь, и забудем обо всем. Ты ведь приехал за мной?

— Да.

— Я выздоровел. Помоги мне подняться, брат, и ты увидишь, как хорошо я могу ходить.

— Тебе не придется далеко идти, мой друг, — моя карета стоит позади стрелков отряда Тилли.

— Стрелки Тилли? Почему же они стоят там?

— А вот почему: предполагают, — ответил с присущей ему печальной улыбкой великий пенсионарий, — что жители Гааги захотят посмотреть на твой отъезд, и опасаются, как бы не произошло волнений.

— Волнений? — переспросил Корнелий, пристально взглянув на несколько смущенного брата. — Волнений?

— Да, Корнелий.

— Так вот что я сейчас слышал, — произнес узник, как бы говоря сам с собой; потом он опять обратился к брату: — Вокруг Бейтенгофа толпится народ?

— Да, брат.

— Как же тебе удалось?..

— Что?

— Как тебя сюда пропустили?

— Ты хорошо знаешь, Корнелий, что народ нас не особенно любит, — заметил с горечью великий пенсионарий. — Я пробирался боковыми улочками.

— Ты прятался, Ян?

— Мне надо было попасть к тебе не теряя времени. Я поступил так, как принято в политике и на море при встречном ветре: я лавировал.

В эти минуты в тюрьму донеслись с площади еще более яростные крики: то Тилли вел переговоры с гражданской милицией.

— О, ты великий лоцман, Ян, — заметил Корнелий, — но я не уверен, удастся ли тебе сквозь бурный прибой толпы вывести своего брата из Бейтенгофа так же благополучно, как ты провел меж мелей Шельды до Антверпена флот Тромпа.

— Мы все же с Божьей помощью попытаемся, Корнелий, — ответил Ян, — но сначала я должен тебе кое-что сказать.

— Говори.

С площади снова донеслись крики.

— Как разъярены эти люди! — заметил Корнелий. — Против тебя? Или против меня?

— Я думаю, что против нас обоих, Корнелий. Я хотел сказать тебе, брат, что оранжисты, распуская про нас гнусную клевету, ставят нам в вину переговоры с Францией.

— Глупцы!..

— Да, но они все же упрекают нас в этом.

— Но ведь если бы наши переговоры успешно закончились, они избавили бы их от поражений при Рисе, Орсэ, Везеле и Рейнберге. Они избавили бы их от перехода французов через Рейн, и Голландия все еще могла бы считать себя среди своих каналов и болот непобедимой.

— Все это верно, брат, но еще вернее то, что если бы сейчас нашли нашу переписку с господином де Лувуа, то, сколь бы опытным лоцманом я ни был, мне не удалось бы спасти тот утлый челнок, который должен увезти за пределы Голландии де Виттов, вынужденных теперь искать счастья на чужбине. Эта переписка доказала бы честным людям, как сильно я люблю свою страну и какие жертвы готов был лично принести во имя ее свободы, во имя ее славы, и погубила бы нас в глазах оранжистов, наших победителей. Я надеюсь, дорогой Корнелий, что ты ее сжег перед отъездом из Дордрехта, когда направлялся ко мне в Гаагу.

— Брат, — ответил Корнель, — твоя переписка с господином де Лувуа доказывает, что в последнее время ты был самым великим, самым великодушным и самым мудрым гражданином семи Соединенных провинций. Я дорожу славой своей родины, особенно дорожу твоей славой, брат, и, конечно, я не сжег этой переписки.

— Тогда мы погибли для этой земной жизни, — спокойно сказал бывший великий пенсионарий, подходя к окну.

— Нет, Ян, наоборот, мы спасем нашу жизнь и одновременно вернем себе былую популярность.

— Что же ты сделал с этими письмами?

— Я доверил их в Дордрехте моему крестнику, известному тебе Корнелиусу ван Барле.

— О бедняга! Этот милый, наивный мальчик, этот редкий ученый, он знает столько вещей, а думает только о своих цветах, посылающих свой привет Богу, да о Боге, позволяющем вырасти этим цветам! И ты дал ему на хранение этот смертоносный пакет! Да, брат, этот славный бедняга Корнелиус погиб.

— Погиб?

— Да. Ван Барле проявит либо душевную силу, либо слабость. Если окажется сильным, — а как бы он ни был далек от того, что с нами произошло, как бы ни хоронил себя в Дордрехте, каким бы ни был рассеянным, но рано или поздно он узнает, что с нами случилось, — он будет гордиться связью с нами; если окажется слабым — он испугается своей близости к нам. Сильный — он громко заговорит о нашей тайне; слабый — он ее так или иначе выдаст. В том и другом случае, Корнелий, он погиб, но и мы тоже. Итак, брат, бежим скорее, если еще не поздно.

Корнелий приподнялся на своем ложе и взял за руку брата, который вздрогнул от прикосновения повязки.

— Разве я не знаю своего крестника? — сказал Корнелий. — Разве я не научился читать каждую мысль в его голове, каждое чувство в его душе? Ты спрашиваешь меня: силен ли он? Ты спрашиваешь меня: слаб ли он? Ни то ни другое. Но не все ли равно, каков он сам. Ведь в данном случае важно лишь, чтоб он не выдал тайны, но он и не может ее выдать, так как он ее даже не знает.

Ян с удивлением повернулся к брату.

— Главный инспектор плотин ведь тоже политик, воспитанный в школе Яна, — продолжал с кроткой улыбкой Корнелий. — Повторяю тебе, брат, что ван Барле не знает ни содержания, ни значения доверенного ему пакета.

— Тогда поспешим, — воскликнул Ян, — пока еще не поздно, дадим ему распоряжение сжечь пакет!

— С кем же мы пошлем это распоряжение?

— С моим слугой Краке, который должен был сопровождать нас верхом на лошади. Он вместе со мной пришел в тюрьму, чтобы помочь тебе сойти с лестницы.

— Подумай хорошенько, прежде чем сжечь эти славные документы.

— Я думаю, что раньше всего, мой храбрый Корнелий, братьям де Виттам необходимо спасти свою жизнь, чтобы спасти затем свою репутацию. Если мы умрем, кто защитит нас, Корнелий? Кто сможет хотя бы понять нас?

— Так ты думаешь, что они убьют нас, если найдут эти бумаги?

Не отвечая брату, Ян протянул руку по направлению к площади Бейтенгофа, откуда до них донеслись яростные крики.

— Да, да, — сказал Корнелий, — я хорошо слышу эти крики, но что они значат?

Ян распахнул окно.

— Смерть предателям! — донеслись до них вопли толпы.

— Теперь ты слышишь, Корнелий?

— И это мы — предатели? — удивился заключенный, подняв глаза к небу и пожимая плечами.

— Да, это мы, — повторил Ян де Витт.

— Где Краке?

— Вероятно, за дверью камеры.

— Так позови его.

Ян открыл дверь: верный слуга действительно ожидал за порогом.

— Войдите, Краке, и запомните хорошенько, что вам скажет мой брат.

— О нет, Ян, словесного распоряжения недостаточно; к несчастью, мне необходимо написать его.

— Почему же?

— Потому что ван Барле никому не отдаст и не сожжет пакета без моего точного приказа.

— Но сможешь ли ты, дорогой друг, писать? — спросил Ян. — Ведь твои бедные руки, опаленные и изувеченные…

— О, были бы только перо и чернила!

— Вот, по крайней мере, карандаш.

— Нет ли у тебя бумаги? Мне ничего не оставили.

— Вот Библия, оторви первую страницу.

— Хорошо.

— Но твой почерк сейчас будет неразборчив.

— Пустяки, — сказал Корнелий, взглянув на брата, — эти пальцы, вынесшие огонь палача, и эта воля, победившая боль, объединятся в одном общем усилии, и не бойся, брат, строчки будут безукоризненно ровные.

И действительно, Корнелий взял карандаш и стал писать.

Тогда стало заметно, как от давления израненных пальцев на карандаш на повязке показалась кровь.

На висках великого пенсионария выступил пот. Корнелий писал:

«Дорогой крестник!

Сожги пакет, который я тебе вручил, сожги его, не рассматривая, не открывая, чтобы содержание его осталось тебе неизвестным. Тайны такого рода, какие заключены в нем, убивают его хранителей. Сожги его, и ты спасешь Яна и Корнелия.

Прощай и люби меня.

Корнелий де Витт.

20 августа 1672 года».

Ян со слезами на глазах вытер с бумаги каплю благородной крови, просочившуюся через повязку, и с последними напутствиями передал письмо Краке. Затем он вернулся к Корнелию, который от испытанных страданий еще больше побледнел и, казалось, был близок к обмороку.

— Теперь, — сказал он, — когда до нас донесется свист старой боцманской дудки Краке, это будет означать, что наш храбрый слуга выбрался из толпы. Тогда и мы тронемся в путь.

Не прошло и пяти минут, как продолжительный и сильный свист, словно это было на корабле, своими раскатами прорезал вершины черных вязов и заглушил вопли толпы у Бейтенгофа.

В знак благодарности Ян простер руки к небу.

— Теперь, — сказал он, — двинемся в путь, Корнелий…

III

ВОСПИТАННИК ЯНА ДЕ ВИТТА

В то время как все более и более неистовые крики собравшейся у Бейтенгофа толпы заставили Яна де Витта торопить отъезд Корнелия, — в это самое время, как мы уже упоминали, депутация от горожан направилась в ратушу, чтобы выразить требование отозвать кавалерийский отряд Тилли.

От Бейтенгофа до Хогстрета совсем недалеко. В толпе можно было заметить незнакомца: он уже давно с любопытством следил за подробностями разыгравшейся сцены. Вместе с делегацией — или, вернее, за ней — он направился к городской ратуше, чтобы поскорее узнать, что там произойдет.

Это был молодой человек, не старше двадцати двух-двадцати трех лет, не отличавшийся, судя по внешнему виду, большой силой. Он старался скрыть свое бледное длинное лицо под тонким платком из фрисландского полотна, которым беспрестанно вытирал покрытый потом лоб и пылающие губы. По всей вероятности, у него были веские основания не желать, чтобы его узнали.

У него был зоркий, словно у хищной птицы, взгляд, длинный орлиный нос, тонкий прямой рот, походивший на открытые края раны. Если бы Лафатер жил в ту эпоху, этот человек мог бы служить ему прекрасным объектом для его физиогномических наблюдений, которые с самого начала привели бы к неблагоприятным для этого объекта выводам.

«Какая разница существует между внешностью завоевателя и морского разбойника?» — спрашивали древние. И отвечали: «Та же разница, что между орлом и стервятником».

У одного — уверенность, у другого — волнение.

Мертвенно-бледное лицо, хрупкое болезненное сложение, беспокойная походка человека, следовавшего от Бейтенгофа к Хогстрету за злобной толпой, могли быть признаками, характерными или для подозрительного хозяина, или для встревоженного вора. И полицейский, конечно, увидел бы в нем второго: так старательно человек, интересующий нас в данный миг, пытался скрыть свое лицо.

К тому же он был одет очень просто и, по-видимому, не имел при себе никакого оружия. Его худая, но довольно жилистая рука с сухими, но белыми, тонкими, аристократическими пальцами опиралась на плечо офицера, который, до той минуты как его спутник пошел за толпой, увлекая его за собой, стоял, держась за эфес шпаги, и с вполне понятным интересом следил за происходившими событиями.

Дойдя до площади Хогстрета, человек с бледным лицом спрятался вместе со своим товарищем за какой-то распахнутой ставней и устремил свой взор на балкон ратуши.

В ответ на неистовые крики толпы окно ратуши распахнулось и на балкон вышел человек, чтобы поговорить с народом.

— Кто это вышел на балкон? — спросил офицера молодой человек, взглядом указывая на оратора, казавшегося очень взволнованным и скорее державшегося за перила, чем опиравшегося на них.

— Это депутат Бовельт, — ответил офицер.

— Что за человек этот депутат Бовельт? Знаете вы его?

— Порядочный человек, как мне кажется, монсеньер.

При этой характеристике Бовельта, данной офицером, молодой человек сделал движение, в котором выразилось и странное разочарование, и явная досада. Офицер заметил это и поспешил добавить:

— По крайней мере, так говорят, монсеньер. Что касается меня, то я этого утверждать не могу, так как лично не знаю господина Бовельта.

— Порядочный человек, — повторил тот, кого называли монсеньером, — но что вы хотите этим сказать? Честный? Смелый?

— О, пусть монсеньер извинит меня, но я не осмелился бы дать точную характеристику этого лица, ибо повторяю вашему высочеству, я знаю его только по наружности.

— Впрочем, — сказал молодой человек, — подождем и тогда увидим.

Офицер наклонил голову в знак согласия и замолчал.

— Если этот Бовельт — порядочный человек, — продолжал принц, — то он не особенно благосклонно примет требование этих одержимых.

Нервное подергивание руки принца, помимо его воли судорожно вздрагивавшей на плече спутника, подобно движениям пальцев музыканта по клавишам, выдавало жгучее нетерпение, и порою, а особенно в настоящее время, он плохо скрывал его под ледяным и мрачным выражением лица.

Послышался голос предводителя делегации горожан, требовавшего от депутата, чтобы тот сказал, где находятся другие депутаты, его коллеги.

— Господа, — отвечал им г-н Бовельт, — я говорю вам, что в данную минуту я здесь один с господином Аспереном и ничего не могу решать на свой страх и риск.

— Приказ! Приказ! — раздались тысячи голосов.

Бовельт пытался говорить, но его слов не было слышно, и можно было видеть только быстрые, отчаянные движения его рук.

Убедившись, однако, что он не может заставить толпу слушать его, Бовельт повернулся к открытому окну и позвал г-на Асперена.

Господин Асперен также вышел на балкон. Его встретили еще более бурными криками, чем г-на Бовельта за десять минут до того.

Он также пытался говорить с толпой, но, вместо того чтобы слушать увещания г-на Асперена, толпа предпочла прорваться сквозь правительственную стражу, которая, впрочем, не оказала никакого сопротивления суверенному народу.

— Пойдемте, — спокойно сказал молодой человек, когда толпа врывалась в главные ворота ратуши. — Переговоры, как видно, будут происходить внутри, полковник. Пойдемте послушаем, о чем там будут говорить.

— О монсеньер, монсеньер, будьте осторожны!

— Почему?

— Многие из этих депутатов встречались с вами, и достаточно лишь одному узнать ваше высочество…

— Да, чтобы можно было обвинить меня в подстрекательстве. Ты прав, — сказал молодой человек, и его щеки на миг покраснели от досады, что он проявил несдержанность и обнаружил свои желания. — Да, ты прав, останемся здесь. С этого места нам будет видно, какими вернутся они оттуда — удовлетворенные или нет, и таким образом мы сможем определить, насколько порядочен господин Бовельт — честен он или смел. Это меня очень интересует.

— Но, — заметил офицер, посмотрев с удивлением на того, кого он называл монсеньером, — я думаю, что ваше высочество ни одной минуты не предполагает, что депутаты прикажут кавалеристам Тилли удалиться. Не правда ли?

— Почему? — холодно спросил молодой человек.

— Потому что этот приказ был бы просто равносилен подписанию смертного приговора господам Корнелию и Яну де Виттам.

— Мы это сейчас узнаем, — холодно ответил его высочество. — Одному лишь Богу известно, что творится в сердцах людей.

Офицер украдкой посмотрел на непроницаемое лицо своего спутника и побледнел.

Этот офицер был человек честный и смелый.

С того места, где остановились принц и его спутник, были хорошо слышны голоса и топот толпы на лестнице ратуши.

Затем этот шум стал распространяться по всей площади, вырываясь из здания через открытые окна зала с балконом, на котором появлялись господа Бовельт и Асперен (они теперь вошли внутрь, опасаясь, по всей вероятности, как бы напирающая толпа не перекинула их через перила).

Потом за окнами замелькали неспокойные бесформенные тени.

Зал, где происходили переговоры, заполнился народом.

Вдруг шум на мгновение затих, а после этого вновь усилился и достиг такой мощи, что старое здание сотрясалось до самого гребня крыши.

Поток людей снова покатился по галереям и лестницам — теперь уже к выходной двери, из-под сводов которой он вихрем вырвался наружу.

Во главе первой группы скорее летел, чем бежал, человек с искаженным омерзительной радостью лицом.

То был хирург Тикелар.

— Вот он! Вот он! — кричал он, размахивая в воздухе бумажкой.

— Они получили приказ, — пробормотал пораженный офицер.

— Ну вот, теперь я убедился, — спокойно сказал принц. — Вы не знали, мой дорогой полковник, честный или смелый человек этот Бовельт. Он ни то ни другое.

Провожая спокойным взглядом катившийся перед ним поток толпы, он добавил:

— Теперь пойдемте к Бейтенгофу, полковник; я думаю, что там мы сейчас увидим необычное зрелище.

Офицер поклонился и, не отвечая, последовал за своим повелителем.

Площадь и все кругом заполняла бесчисленная толпа, но кавалеристы Тилли продолжали успешно сдерживать ее по-прежнему, а главное — с той же твердостью.

Вскоре граф Тилли услышал все возраставший шум — то приближался людской поток; затем он заметил его первые валы: они наплывали с быстротою бурного водопада.

В то же мгновение он увидел над судорожно простертыми руками и сверкающим оружием развевающуюся в воздухе бумагу.

— О-о, — заметил он, приподнявшись на стременах и коснувшись своего лейтенанта эфесом шпаги, — мне кажется, что эти мерзавцы добились приказа.

— Подлые негодяи! — воскликнул офицер.

Действительно, это был приказ, который гражданская милиция принесла с радостным ревом.

Она тотчас же двинулась вперед и с громкими криками и опущенным оружием направилась к кавалеристам графа де Тилли.

Но граф был не такой человек, чтобы позволить вооруженным горожанам приблизиться больше, чем это полагалось.

— Стой! — закричал он. — Стой! Назад от лошадей или я скомандую «Вперед!».

— Вот приказ! — закричала сотня дерзких голосов.

Тилли с изумлением взял его, окинул быстрым взглядом и очень громко произнес:

— Люди, подписавшие этот приказ, — истинные палачи Корнелия де Витта. Что касается меня, то я скорее дал бы отрубить себе обе руки, чем согласиться написать хоть одну букву этого гнусного приказа.

И, оттолкнув эфесом шпаги человека, хотевшего у него взять обратно приказ, он сказал:

— Одну минуту, бумага эта не пустячная, и я должен ее сохранить.

Он сложил приказ и бережно положил его в карман своего камзола.

Затем, повернувшись к отряду, скомандовал:

— Кавалеристы, направо!

И не громко, но все же так, что слова его были отчетливо слышны, он произнес:

— А теперь, убийцы, делайте свое дело.

Бешеный вопль ярой ненависти и дикой радости, клокотавший на Бейтенгофской площади, провожал кавалерию.

Кавалеристы отъезжали медленно.

Граф оставался сзади, до последней минуты сдерживая оголтелую толпу, которая постепенно двигалась вперед, вслед за его лошадью.

Как видите, Ян де Витт не преувеличивал опасности положения, когда помогал брату подняться и торопил его покинуть тюрьму.

И вот Корнелий, опираясь на руку бывшего великого пенсионария, стал спускаться по лестнице во двор.

Внизу он увидел красавицу Розу: она вся дрожала от волнения.

— О господин Ян, — сказала она, — какая беда!

— Что случилось, дитя мое? — спросил де Витт.

— Говорят, что они направились в ратушу требовать там приказа господину Тилли очистить площадь.

— Да, — заметил Ян, — это правда, дитя мое: если кавалеристы удалятся, то для нас создастся действительно скверное положение.

— Если бы вы разрешили дать вам совет… — начала девушка, трепеща от волнения.

— Говори, дитя мое. Не удивлюсь, если Господь заговорит со мной твоими устами.

— Вот что, господин Ян, я на вашем месте не выходила бы на главную улицу.

— Почему же, раз кавалеристы Тилли находятся еще на своем посту?

— Да, но они обязаны оставаться у тюрьмы, лишь пока этот приказ не будет отменен.

— Безусловно.

— А есть у вас приказ, чтобы Тилли сопровождал вас за городскую черту?

— Нет.

— Тогда, как только вы минуете первых кавалеристов, вы попадете в руки толпы.

— Ну, а гражданская милиция?

— О, она-то больше всего и беснуется.

— Как же быть?

— На вашем месте, господин Ян, — продолжала застенчиво девушка, — я вышла бы через потерну. Она ведет на безлюдную улочку; вся же толпа находится на большой улице, ожидая у главных ворот; оттуда я бы пробралась к городской заставе, через которую вы хотите выехать.

— Но брат не сможет дойти, — сказал Ян.

— Я попытаюсь, — ответил с твердостью Корнелий.

— Но разве у вас нет кареты? — спросила девушка.

— Карета там, у главного входа.

— Нет, — возразила девушка, — я решила, что ваш кучер — верный человек, и велела ему находиться у потерны.

Братья с умилением переглянулись и обратили свои взгляды, преисполненные величайшей благодарности, на девушку.

— Теперь, — сказал великий пенсионарий, — остается узнать, согласится ли Грифус открыть нам эту дверь.

— О нет, он никогда не согласится на это, — сказала Роза.

— Как же быть?

— А я предвидела его отказ и, пока он разговаривал через тюремное окно с одним из кавалеристов, вытащила из связки ключ.

— И этот ключ у тебя?

— Вот он, господин Ян.

— Дитя мое, — сказал Корнелий, — я ничего не могу тебе дать в награду за оказываемую мне услугу, кроме Библии, которую ты найдешь в моей камере: это последний дар честного человека, и надеюсь, он принесет тебе счастье.

— Спасибо, господин Корнелий, я никогда с ней не расстанусь, — сказала девушка.

Потом со вздохом она добавила про себя:

«Какое несчастье, что я не умею читать!»

— Крики усиливаются, дитя мое, и я думаю, что нам нельзя терять ни минуты, — сказал Ян.

— Идемте же, — промолвила прелестная фризка и внутренним коридором повела обоих братьев в противоположную сторону тюрьмы.

В сопровождении Розы они спустились по лестнице ступенек в двенадцать, пересекли маленький дворик с зубчатыми стенами и, открыв ворота под каменным сводом, вышли на пустынную улицу по другую сторону тюрьмы, где их ожидала карета со спущенной подножкой.

— Скорее, скорее господа! — умолял испуганный кучер. — Вы слышите, как они кричат?

Усадив Корнелия в карету первым, великий пенсионарий повернулся к девушке.

— Прощай, дитя мое, — сказал он, — все наши слова могли бы только в очень слабой степени выразить нашу благодарность. Мы вручаем твою судьбу воле Божьей, и я надеюсь, Господь вспомнит о том, что ты спасла жизнь двух человек.

Роза почтительно поцеловала протянутую ей великим пенсионарием руку.

— Скорее, скорее, — сказала она, — они, кажется, уже выламывают ворота!

Ян быстро вскочил в карету, сел рядом с братом и, закрывая полог, крикнул кучеру:

— К Толь-Геку!

Через эту заставу дорога вела в маленький порт Шевенинген, где братьев ожидало небольшое судно.

Две сильные фламандские лошади галопом подхватили карету, унося в ней беглецов.

Роза следила за ними, пока они не завернули за угол.

Затем она вернулась, заперла за собой дверь и бросила ключ в колодец.

Шум, заставивший Розу предположить, что народ взламывает ворота, действительно производила толпа, которая, добившись, чтобы отряд Тилли удалился с площади, ринулась к тюремным воротам.

Тюремщик Грифус — надо ему отдать справедливость — упорно отказывался открыть тюремные ворота, но все же было ясно, что они, хотя и были прочными, недолго устоят перед напором толпы. В то время как побледневший от страха Грифус размышлял, не лучше ли открыть ворота, чем дать их выломать, он почувствовал, как кто-то осторожно дернул его за платье.

Он обернулся и увидел Розу.

— Ты слышишь, как они беснуются? — спросил он.

— Я так хорошо их слышу, отец, что на вашем месте…

— … ты открыла бы? Ведь так?

— Нет, я дала бы им взломать ворота.

— Но ведь тогда они убьют меня!

— Конечно, если они вас увидят.

— Как же они могут не увидеть меня?

— Спрячьтесь.

— Где?

— В потайной камере.

— А ты, мое дитя?

— Я тоже спущусь туда с вами, отец. Мы там запремся, а когда они уйдут из тюрьмы, выйдем из нашего убежища.

— Черт побери, да ты права! — воскликнул Грифус. — Удивительно, — добавил он, — сколько рассудительности в такой маленькой головке.

Тем временем при общем восторге толпы ворота начали трещать.

— Скорее, скорее, отец! — воскликнула девушка, открывая маленький люк.

— А как же наши узники? — заметил Грифус.

— Бог их уж как-нибудь спасет, а мне разрешите позаботиться о вас, — сказала молодая девушка.

Грифус последовал за дочерью, и люк захлопнулся над их головой как раз в тот миг, когда во взломанные ворота врывалась толпа.

Камера, куда Роза увела отца, называлась потайной и давала двум героям нашей повести, которых мы вынуждены сейчас на некоторое время покинуть, надежное убежище. О существовании потайной камеры знали только власти. Туда иногда заключали особо важных преступников, опасаясь, чтобы из-за них не возник мятеж или чтобы их не похитили.

Толпа ринулась в тюрьму с криком:

— Смерть предателям! На виселицу Корнелия де Витта! Смерть! Смерть!

IV

ПОГРОМЩИКИ

Молодой человек, все так же скрывая свое лицо под широкополой шляпой, все так же опираясь на руку офицера, все так же вытирая свой лоб и губы платком, стоял неподвижно на углу Бейтенгофской площади, теряясь в тени навеса запертой лавки, и смотрел на разъяренную толпу: действие, которое разыгрывалось перед ним, казалось, уже близилось к концу.

— Я думаю, — сказал он офицеру, — что вы, ван Декен, были правы: приказ, подписанный господами депутатами, является поистине смертным приговором господину Корнелию. Вы слышите эту толпу? Похоже, что она действительно очень зла на господ де Виттов.

— Да, — ответил офицер, — такого крика я еще никогда не слышал.

— Кажется, они уже добрались до нашего узника. Посмотрите-ка! Ведь это окно камеры, где находился в заключении Корнелий?

Действительно, какой-то мужчина ожесточенно выламывал железную решетку в окне камеры Корнелия, покинутой минут десять назад.

— Удрал! Удрал! — кричал мужчина. — Его здесь больше нет!

— Как нет? — спрашивали с улицы те, кто, придя последними, не могли уже попасть в тюрьму, настолько она была переполнена.

— Его нет, его нет! — повторял яростно мужчина. — Его здесь нет, он скрылся!

— Что он сказал? — спросил, побледнев, молодой человек, тот, кого называли его высочеством.

— О монсеньер, то, что он сказал, было бы великим счастьем, если бы только было правдой.

— Да, конечно, это было бы большим счастьем, если бы это было так, — заметил молодой человек. — К несчастью, этого не может быть.

— Однако же посмотрите! — сказал офицер.

В окнах тюрьмы показались искаженные яростью лица людей, от злости скрежетавших зубами и кричавших:

— Спасся, убежал! Ему помогли скрыться!

Оставшаяся на улице толпа со страшными проклятиями повторяла: «Спаслись! Бежали! Скорее за ними! Надо их догнать!»

— Монсеньер, — сказал офицер, — Корнелий де Витт, кажется, действительно, спасся.

— Да, из тюрьмы, пожалуй, но из города он еще не убежал, — ответил молодой человек. — Вы увидите, ван Декен, что ворота, который несчастный рассчитывал найти открытыми, будут закрыты.

— А разве был дан приказ закрыть городские заставы, монсеньер?

— Нет, я не думаю. Кто мог бы дать подобный приказ?

— Так почему же вы так полагаете?

— Бывают роковые случайности, — небрежно заметил принц, — и самые великие люди иногда падают жертвой таких случайностей.

При этих словах офицер почувствовал, как по нему прошла дрожь: он понял, что заключенный погиб.

В эту минуту, точно удар грома, разразился неистовый рев толпы, убедившейся, что Корнелия де Витта в тюрьме больше нет.

Корнелий и Ян тем временем выехали на широкую улицу, которая вела к Толь-Геку, и приказали кучеру ехать несколько тише, чтобы их карета не вызывала никаких подозрений.

Но когда кучер доехал до середины улицы, когда он увидел издали заставу, когда он почувствовал, что тюрьма и смерть позади, а впереди свобода и жизнь, он пренебрег мерами предосторожности и пустил лошадей в галоп.

Вдруг он остановился.

— Что случилось? — спросил Ян, высунув голову из окна кареты.

— О сударь! — воскликнул кучер, — здесь…

От волнения он не мог закончить фразу.

— Ну, в чем же дело? — сказал великий пенсионарий.

— Решетка заперта.

— Как заперта? Обычно днем ее не запирают.

— Посмотрите сами.

Ян де Витт высунулся из кареты и увидел, что решетчатые ворота действительно заперты.

— Поезжай, — сказал он кучеру, — у меня с собой приказ о высылке; привратник отопрет.

Карета снова понеслась вперед, но чувствовалось, что кучер погоняет лошадей без прежней уверенности.

Когда Ян де Витт высунул голову из кареты, его увидел и узнал какой-то трактирщик, который с некоторым запозданием запирал у себя двери, торопясь догнать своих товарищей у Бейтенгофа.

Он вскрикнул от удивления и помчался вдогонку за теми двумя, что бежали впереди.

Шагов через сто он догнал их и стал что-то рассказывать. Все трое остановились, следя за удалявшейся каретой, но, видно, они еще не были вполне уверены в том, что узнали того, кто в ней сидит.

Карета между тем подъехала к самым воротам.

— Открывайте! — закричал кучер.

— Открыть, — сказал привратник с порога своей сторожки, — открыть, а чем?

— Ключом, черт побери, — отозвался кучер.

— Ключом, это верно, но для этого надо его иметь.

— Как, у вас нет ключа от ворот?

— Нет.

— Куда же он подевался?

— У меня его взяли.

— Кто взял?

— Тот, кому, по всей вероятности, нужно было, чтобы никто не выходил из города.

— Мой друг, — сказал великий пенсионарий, высовывая голову из дверцы кареты и ставя все на карту, — ворота нужно открыть для меня, Яна де Витта, и моего брата Корнелия: я сопровождаю его в изгнание.

— О господин де Витт, я в отчаянии, — воскликнул, подбегая к карете, привратник, — но клянусь вам честью, что ключ у меня взяли!

— Когда?

— Сегодня утром.

— Кто?

— Молодой человек, лет двадцати двух, бледный и худой.

— Почему же ты отдал ему ключ?

— Потому, что у него был приказ, скрепленный подписью и печатью.

— А кем он был подписан?

— Господами из ратуши.

— Да, — сказал спокойно Корнелий, — по-видимому, нас ждет неминуемая гибель.

— Ты не знаешь, всюду ли приняты эти меры предосторожности?

— Этого я не знаю.

— Трогай, — сказал кучеру Ян. — Бог велит человеку делать все возможное, чтобы спасти свою жизнь. Поезжай к другой заставе.

— Спасибо, мой друг, за доброе намерение, — обратился он к привратнику, в то время как кучер разворачивал карету. — Намерение равноценно поступку. Ты хотел спасти нас, в глазах Господа это все равно как если бы тебе это удалось.

— Ах, — испугался привратник, — посмотрите, что там творится!

— Гони галопом сквозь ту кучку людей, — крикнул кучеру Ян, — и поворачивай на улицу влево: это единственная наша надежда!

Ядром кучки людей, о которой говорил Ян, были те трое горожан, которые, как мы видели недавно, провожали взглядами карету. Пока Ян разговаривал с привратником, она увеличилась на семь-восемь человек.

У вновь прибывших людей были явно враждебные намерения по отношению к карете.

Как только они увидели, что лошади галопом летят на них, они стали поперек улицы и, размахивая дубинами, закричали: «Стой! Стой!»

Кучер, со своей стороны, метнулся вперед и осыпал их ударами кнута.

Наконец люди и карета столкнулись.

Братьям де Виттам в закрытой карете ничего не было видно. Но они почувствовали, как лошади стали на дыбы, и затем ощутили сильный толчок. На один миг карета как бы заколебалась и вздрогнула всем корпусом, затем снова понеслась, переехав через что-то или кого-то, и удалилась под непрерывный град проклятий.

— Я боюсь, — сказал Корнелий, — что мы натворили беды.

— Гони! Гони! — кричал Ян.

Но, вопреки этому приказу, кучер вдруг остановил лошадей.

— Что случилось? — спросил Ян.

— Посмотрите, — сказал кучер.

Ян выглянул.

В конце улицы, по которой должна была проехать карета, показалась вся толпа с Бейтенгофской площади и, подобно урагану, с ревом надвигалась на них.

— Бросай лошадей и спасайся, — сказал кучеру Ян. — Дальше ехать бесполезно, мы погибли.

— Вот, вот они! — разом закричали пятьсот голосов.

— Да, вот они, предатели, убийцы! Разбойники! — откликнулись люди, бежавшие позади кареты. Они несли на руках раздавленное тело товарища, хотевшего схватить лошадей под уздцы, но опрокинутого ими.

По нему-то и проехала карета, как это почувствовали братья.

Кучер остановил лошадей, но, несмотря на настояния своего господина, отказался искать спасения в бегстве.

Карета оказалась в западне между гнавшимися за ней и бежавшими ей навстречу.

В одно мгновение она, подобно плавучему острову, поднялась над волнующейся толпой.

Вдруг этот остров остановился. Какой-то кузнец оглушил молотом одну из лошадей, и она упала в постромках.

В это время в одном из ближайших домов приоткрылась ставня и в окне можно было увидеть бледное лицо и темные глаза молодого человека, наблюдавшего за готовившейся расправой.

Позади него показалось лицо офицера, почти такое же бледное.

— О Боже мой, Боже мой, монсеньер, что же сейчас произойдет? — прошептал офицер.

— Конечно, произойдет нечто ужасное, — ответил тот.

— О, смотрите, монсеньер, они вытащили из кареты великого пенсионария, они его избивают, они его истязают!

— Да, правда, этих людей охватило прямо-таки яростное возмущение, — заметил молодой человек тем же бесстрастным тоном, который он сохранял неизменно.

— А вот они вытаскивают из кареты и Корнелия, Корнелия, уже истерзанного и изувеченного пыткой! О, посмотрите, посмотрите!

— Да, действительно, это Корнелий.

Офицер слегка вскрикнул и тотчас отвернулся.

Корнелий еще не успел сойти наземь, он еще стоял на подножке кареты, когда ему нанесли удар железным ломом и размозжили голову.

Однако он поднялся, но тут же снова рухнул на землю.

Затем стоявшие впереди схватили его за ноги и поволокли в гущу толпы. Виден был кровавый след, что оставляло за собой его тело. Толпа с радостным гиканьем окружила Корнелия.

Молодой человек побледнел еще сильнее, хотя казалось, что большей бледности быть не может, и на мгновение закрыл глаза.

Офицер заметил это выражение жалости, впервые проскользнувшее на лице молодого человека, и хотел воспользоваться тем, что душа его сурового спутника смягчилась.

— Пойдемте, пойдемте, монсеньер, — сказал он, — они сейчас убьют и великого пенсионария.

Но молодой человек уже открыл глаза.

— Да, — сказал он, — этот народ неумолим: плохо тому, кто его предает.

— Монсеньер, — сказал офицер, — может быть, еще есть какая-нибудь возможность спасти этого несчастного, воспитателя вашего высочества; если есть какое-то средство, скажите мне, и я, хотя бы рискуя жизнью…

Вильгельм Оранский — ибо это был он — зловеще нахмурил свой лоб, усилием воли погасил мрачное пламя ярости, блеснувшее за опушенными веками, и ответил:

— Полковник ван Декен, прошу вас, отправляйтесь к моим войскам и передайте приказ быть на всякий случай в боевой готовности.

— Но как же я оставлю ваше высочество одного среди этих разбойников?

— Не беспокойтесь обо мне больше меня самого! — резко оборвал полковника принц. — Ступайте.

Офицер удалился с поспешностью, которая свидетельствовала не столько о его повиновении, сколько о том, что он был рад уйти и не присутствовать при гнусном убийстве второго брата.

Он еще не успел закрыть за собой дверь, как Ян, последними усилиями добравшись до крыльца, расположенного почти напротив дома, где прятался его воспитанник, зашатался под ударами, сыпавшимися на него со всех сторон.

— Мой брат? Где мой брат? — стонал он.

Кто-то из разъяренной толпы ударом кулака сбил с него шляпу.

Другой показал ему обагренные кровью руки: он только что распорол живот Корнелию и прибежал сюда, чтобы не упустить случая проделать то же самое с великим пенсионарием, пока тело его убитого брата волокли на виселицу.

Ян жалобно застонал и закрыл рукой глаза.

— Ах, ты закрываешь глаза, — сказал один из солдат гражданской милиции, — так я тебе их выколю!

И он ткнул ему в лицо острие пики — тотчас же брызнула кровь.

— Брат! — воскликнул де Витт, пытаясь, хотя кровь заливала ему глаза, разглядеть, что сталось с Корнелием. — Брат!

— Ступай же за ним! — прорычал другой убийца, приставив к виску Яна мушкет и спуская курок.

Но выстрела не последовало.

Тогда убийца повернул свое оружие, обеими руками схватился за дуло и оглушил Я на де Витта ударом приклада.

Ян де Витт пошатнулся и упал к его ногам.

Но, сделав последнее усилие, он тут же поднялся.

— Брат! — воскликнул он таким жалобным голосом, что молодой человек не выдержал и закрыл перед собой ставню.

Впрочем, видеть уже было почти нечего, так как третий убийца в упор выстрелил из пистолета и размозжил Яну череп.

Ян упал и больше уже не поднимался.

Тогда каждый из негодяев, осмелевших, ибо они увидели, что он мертв, стал палить из мушкета в его труп; каждый хотел ударить его дубинкой, шпагой или ножом; каждый жаждал его крови; каждый порывался оторвать лоскут от его одежды.

Потом, когда оба брата были изуродованы и растерзаны, толпа поволокла их голые окровавленные трупы к наспех сооруженной виселице, где добровольные палачи повесили их вниз головой.

Тут на них накинулись самые подлые; живых они не смели коснуться, но зато теперь кромсали мертвые тела: отрезали от них клочки кожи и мяса и расходились по городу продавать куски плоти Яна и Корнелия по десяти су за каждый.

Мы не знаем, видел ли молодой человек сквозь еле заметную щель в ставне конец ужасающей расправы; но в то время, когда вешали тела обоих мучеников, он, пересекая толпу, слишком поглощенную своим веселым делом, чтобы обратить на него внимание, направился ко все еще закрытым воротам Толь-Гек.

— О сударь, — воскликнул привратник, — вы мне принесли ключ?

— Да, дружище, вот он, — ответил молодой человек.

— О, какое несчастье, что вы не принесли ключа хотя бы на полчаса раньше! — сказал, вздыхая, привратник.

— Почему? — спросил молодой человек.

— Тогда бы я мог открыть ворота господам де Виттам. А так, найдя заставу запертой, они должны были повернуть обратно и попали в руки своих преследователей.

— Открывайте ворота, открывайте ворота! — послышался голос какого-то, по-видимому, очень спешившего человека.

Принц обернулся и узнал полковника ван Декена.

— Это вы, полковник? — сказал он. — Вы еще не выехали из Гааги? С большим же запозданием выполняете вы мое распоряжение.

— Монсеньер, — ответил полковник, — я подъезжаю уже к третьей заставе, те две были заперты.

— Ну так здесь этот славный парень отопрет нам ворота. Отпирай, дружище, — обратился принц к привратнику, застывшему в изумлении: он расслышал, как полковник ван Декен назвал монсеньером этого бледного человека, с которым он только что запросто разговаривал.

И, чтобы исправить ошибку, он поспешно бросился открывать ворота заставы, распахнувшиеся со скрипом.

— Не желает ли ваше высочество взять мою лошадь? — спросил Вильгельма ван Декен.

— Благодарю вас, полковник, моя лошадь ждет меня в нескольких шагах отсюда.

И, вынув из кармана золотой свисток, служивший в ту эпоху для зова слуг, он резко и продолжительно свистнул. В ответ на свист прискакал верхом стремянной, держа в поводу вторую лошадь.

Вильгельм, не касаясь стремян, вскочил в седло и помчался к дороге, ведущей в Лейден.

Доскакав до нее, он обернулся.

Полковник следовал за ним на расстоянии корпуса лошади.

Принц сделал знак, чтобы он поравнялся с ним.

— Знаете ли вы, — сказал он, не останавливаясь, — что эти негодяи убили и господина Яна де Витта, как и его брата?

— Ах, ваше высочество, — грустно ответил полковник, — я предпочел бы, чтобы на вашем пути к штатгальтерству Голландией еще оставались эти два препятствия.

— Конечно, было бы лучше, — согласился принц, — если бы не случилось того, что произошло. Но, в конце концов, что сделано, то сделано, не наша в этом вина. Поедем быстрее, полковник, чтобы быть в Алфене раньше чем придет послание, которое, по всей вероятности, Штаты пошлют мне в лагерь.

Полковник поклонился, пропустил вперед принца и поскакал на том же расстоянии от него, какое разделяло их до разговора.

— Да, хотелось бы мне, — злобно шептал Вильгельм Оранский, хмуря брови, сжимая губы и вонзая шпоры в брюхо лошади, — хотелось бы мне посмотреть, какое выражение лица будет у Людовика Солнца, когда он узнает, как поступили с его дорогими друзьями, господами де Виттами. О Солнце! Солнце! Недаром зовусь я Вильгельмом Молчаливым; Солнце, бойся за свои лучи!

Он быстро мчался на добром коне, этот молодой принц, упорный противник короля, этот штатгальтер, еще накануне неуверенный в своей власти, к которой теперь гаагские горожане сложили ему прочные ступеньки из трупов Яна и Корнелия де Виттов — недавних благородных властителей перед людьми и перед Господом.

V

ЛЮБИТЕЛЬ ТЮЛЬПАНОВ И ЕГО СОСЕД

В то время как гаагские горожане раздирали на части трупы Яна и Корнелия, в то время как Вильгельм Оранский, окончательно убедившийся в смерти двух своих противников, скакал по дороге в Лейден в сопровождении полковника ван Декена, которого он нашел слишком сострадательным, чтобы и в дальнейшем считать его достойным доверия, каким удостаивал до сих пор, — верный слуга Краке, понятия не имевший об ужасных событиях, свершившихся после его отъезда, тоже мчался на прекрасном коне по обсаженным деревьями дорогам, пока не выехал за пределы города и окрестных деревень.

Оказавшись вне опасности и не желая вызывать никаких подозрений, он оставил своего коня в конюшне и спокойно продолжал путь по реке, пересаживаясь с лодки в лодку и добравшись таким образом до Дордрехта. Лодки ловко проплывали по самым коротким извилистым рукавам реки, которые омывали своими влажными объятиями очаровательные островки, окаймленные ивами, тростниками и пестреющей цветами травой, где, лоснясь на солнце, беспечно пасся тучный скот.

Краке издали узнал Дордрехт, этот веселый город, расположенный у подножия холма со множеством мельниц на нем. Он увидел красивые красные с белыми полосами домики с кирпичными фундаментами, омываемыми водой. На их открытых балконах над рекой развевались шитые золотом шелковые ковры, дивные творения Индии и Китая, а около ковров свисали длинные лески — постоянная западня для прожорливых угрей, привлекаемых сюда кухонными отбросами, что ежедневно выкидывали из окон в воду.

Краке еще с лодки сквозь вертящиеся крылья многочисленных мельниц заметил на склоне холма бело-розовый дом — цель своего путешествия. Дом этот четко вырисовывался на темном фоне исполинских вязов, в то время как гребень крыши утопал в желтоватой листве тополей. Он был расположен так, что падавшие на него, словно в воронку, лучи солнца высушивали, согревали и даже обезвреживали туманы, которые, несмотря на густую ограду из листьев, каждое утро и каждый вечер заносились туда ветром с реки.

Высадившись среди обычной городской сутолоки, Краке немедленно отправился к этому дому. Необходимо описать его читателю, что мы сейчас и сделаем.

Это был белый, чистый, сверкающий дом, впрочем, еще более основательно вымытый и начищенный внутри, чем снаружи. И жил в нем счастливый смертный.

Этим счастливым смертным, rara avis[2], как говорит Ювенал, был доктор ван Барле, крестник Корнелия. Он жил там с самого детства, ибо это был дом его отца и его деда, славных купцов славного города Дордрехта.

Торгуя с Индией, г-н ван Барле-отец скопил от трехсот до четырехсот тысяч флоринов; после смерти своих добрых и горячо любимых родителей в 1668 году ван Барле-сын нашел эти деньги совершенно новенькими, хотя одни из них были отчеканены в 1640 году, другие — в 1610-м. А это говорило о том, что то были флорины ван Барле-отца и ван Барле-деда. Поспешим заметить, что четыреста тысяч флоринов были только наличными, так сказать, карманными деньгами героя этой истории Корнелиуса ван Барле, поскольку от своих владений в провинции он получал ежегодно еще около десяти тысяч флоринов.

Когда достойный гражданин, отец Корнелиуса, умирал через три месяца после похорон своей жены (она скончалась первой, словно для того, чтобы облегчить мужу путь к смерти, так же как она облегчала ему жизненный путь), он, обнимая в последний раз сына, сказал ему:

— Если ты хочешь жить настоящей жизнью, то ешь, пей и проживай деньги, ибо работать целые дни на деревянном стуле или в кожаном кресле, в лаборатории или в лавке — это не значит жить. Ты тоже умрешь, когда придет твой черед, и если тебе не посчастливится иметь сына, то наше имя угаснет и мои флорины будут очень удивлены, оказавшись в руках неизвестного хозяина, эти новенькие флорины, которых никто никогда не взвешивал, кроме меня, моего отца и чеканщика. А главное, не следуй примеру твоего крестного отца, Корнелия де Витта: он всецело ушел в политику, самую неблагодарную из профессий, и, безусловно, плохо кончит.

Затем достойный г-н ван Барле умер, оставив в полном отчаянии своего сына Корнелиуса, равнодушного к флоринам и очень любившего отца.

Итак, Корнелиус остался одиноким в большом доме.

Напрасно его крестный отец Корнелий предлагал ему общественные должности; напрасно он хотел соблазнить его славой, когда Корнелиус, чтобы пойти навстречу желанию крестного, отправился вместе с ван Рюйтером на военном корабле «Семь провинций», шедшем во главе ста тридцати девяти судов, с которыми знаменитый адмирал готовился в одиночку бросить вызов соединенным силам Англии и Франции. Когда ведомый лоцманом Леже, он приблизился на расстояние выстрела из мушкета к боевому судну «Принц», на котором находился брат английского короля герцог Йоркский; когда нападение его патрона ван Рюйтера было проведено энергично и умело и герцог Йоркский, чувствуя, что его корабль захватят, едва успел перейти на борт «Святого Михаила»; когда он увидел, как «Святой Михаил», разбитый и изрешеченный голландскими ядрами, вышел из строя; когда он увидел, как взорвался корабль «Граф Сандвич» и погибло в волнах и в огне четыреста матросов; когда он убедился, что в конце концов, после того как двадцать судов было разнесено в куски, три тысячи человек убито и пять тысяч ранено, исход боя все же остался нерешенным и каждая сторона приписывала победу себе, так что все надо было начинать сначала и лишь к списку морских сражений прибавилось новое название — сражение у Саутуолдской бухты; когда он понял, сколько времени теряет человек, закрывающий глаза и затыкающий уши, стремясь мыслить даже в те часы, в которые ему подобные палят друг в друга из пушек, — тогда-то Корнелиус распростился с ван Рюйтером, с главным инспектором плотин и со славой. Он облобызал колени великого пенсионария, к которому чувствовал глубокое уважение, и вернулся в свой дом в Дордрехте. Он вернулся, обогащенный правом на заслуженный отдых, своими двадцатью восемью годами, железным здоровьем, проницательным умом и убеждением более ценным, чем капитал в четыреста тысяч и доход в десять тысяч флоринов, — убеждением, что человек всегда получает от Неба слишком много, чтобы быть счастливым, но достаточно — чтобы не узнать счастья.

Поэтому, стремясь создать себе счастье по своему вкусу, Корнелиус стал изучать растения и насекомых. Он собрал и классифицировал всю флору островов, составил коллекцию насекомых всей провинции, написал о них трактат с собственноручными рисунками и, наконец, не зная, куда девать свое время, а главное — деньги, количество которых ужасающе увеличивалось, стал выбирать среди увлечений своей страны и своей эпохи одно из самых изысканных и самых дорогих увлечений.

Он полюбил тюльпаны.

Как известно, то была эпоха, когда фламандцы и португальцы, соревнуясь в этом роде садоводства, дошли буквально до обожествления тюльпана и сделали с этим привезенным с востока цветком то, чего никогда ни один натуралист не осмеливался сделать с человеческим родом из опасения вызвать ревность у самого Бога.

Вскоре от Дордрехта до Монса только и говорили о тюльпанах мингера ван Барле. Его гряды, оросительные канавы, его сушильни, его коллекции луковиц приходили осматривать так же, как когда-то знаменитые римские путешественники осматривали галереи и библиотеки Александрии.

Ван Барле начал с того, что истратил весь свой годовой доход на составление коллекции; затем, для улучшения ее, он впервые посягнул на новенькие флорины, и его труд увенчался блестящим успехом. Он вывел пять разных видов тюльпанов, дав им названия: «Жанна» — имя своей матери, «Барле» — фамилию своего отца, «Корнелий» — имя своего крестного отца; остальных названий мы не помним, но любители, без сомнения, найдут их в каталогах того времени.

В начале 1672 года Корнелий де Витт приехал в Дордрехт, чтобы провести три месяца в своем старом доме, ибо известно, что не только Корнелий родился в Дордрехте, но и вся семья де Виттов происходила из этого города.

Как раз в это время Корнелий стал блистать, по выражению Вильгельма Оранского, самой полной непопулярностью. Однако же для своих земляков, добродушных жителей Дордрехта, он еще не был преступником, заслуживающим виселицы, и хотя они и были не очень довольны его слишком стойкими республиканскими взглядами, но все же, гордясь его личными достоинствами, приветствовали его местным вином.

Поблагодарив сограждан, Корнелий пошел посмотреть родной дом и распорядился, чтобы там произвели кое-какой ремонт, прежде чем приедет г-жа де Витт, его жена, с детьми.

Затем он направился к дому своего крестника, вероятно единственного в Дордрехте человека, еще не знавшего о прибытии инспектора плотин в родной город.

Насколько Корнелий де Витт вызывал к себе повсюду ненависть, рассеивая зловредные семена, именуемые политическими страстями, настолько ван Барле приобрел всеобщую симпатию, совершенно отказавшись от политики и всецело занявшись разведением своих тюльпанов.

Ван Барле любили и работники его, и прислуга, и он даже не представлял себе, что на свете может существовать человек, который желал бы зла другому человеку.

И однако же, пусть это будет сказано к стыду человечества, Корнелиус ван Барле имел, не подозревая этого, врага, куда более злобного, более ожесточенного, более непримиримого, чем имели инспектор плотин и его брат среди оранжистов, крайне враждебно настроенных против этой удивительной братской дружбы, безоблачной при их жизни и только что перенесенной по ту сторону смерти силой их взаимной преданности.

Увлекшись тюльпанами, Корнелиус стал тратить на них и свои ежегодные доходы, и флорины отца.

В Дордрехте, дверь в дверь с ван Барле, жил некий горожанин по имени Исаак Бокстель, который, как только достиг вполне сознательного возраста, стал страдать тем же увлечением и приходил в восторженное состояние при одном только слове тюльбан (как утверждает французский флорист, то есть наиболее сведущий историк этого цветка, сингальское «тюльбан» было первым словом, служившим для обозначения того венца творения, что теперь называют «тюльпаном»).

Бокстель не имел счастья быть богатым, как ван Барле. С большими усилиями, с большим терпением и трудом разбил он при своем доме в Дордрехте сад для культивирования тюльпанов. Он возделал там, согласно всем необходимым предписаниям, землю и дал грядам ровно столько тепла и прохлады, сколько полагалось по правилам садоводства.

Исаак знал температуру своих парников до одной двадцатой градуса. Он изучил силу давления ветра и устроил такие приспособления, что ветер только слегка колебал стебли его цветов.

Его тюльпаны стали нравиться. Они были красивы и даже изысканны. Многие любители приходили посмотреть на них. Наконец Бокстель выпустил в мир Линнея и Турнефора новый вид тюльпанов, дав ему свое имя. Этот тюльпан получил широкое распространение: завоевал Францию, попал в Испанию и проник даже в Португалию. Король дон Альфонс VI, изгнанный из Лиссабона и поселившийся на острове Терсейра, где он развлекался, в отличие от занимавшегося поливкой гвоздик Великого Конде, разведением тюльпанов, посмотрел на «Бокстель» и сказал: «Неплохо».

Когда Корнелиус ван Барле после всех своих прежних занятий страстно увлекся тюльпанами, он несколько перестроил свой дом, расположенный, как мы уже говорили, рядом с домом Бокстеля. Он нарастил этаж на одном из зданий своей усадьбы, чем лишил сад Бокстеля тепла приблизительно на полградуса и соответственно на полградуса охладил его, не считая того, что отрезал доступ ветра в сад Бокстеля и этим нарушил все расчеты своего соседа.

В конце концов, с точки зрения Бокстеля, это было не столь существенно. Он считал ван Барле только художником, то есть своего рода безумцем, который пытается, искажая чудеса природы, воспроизвести их на полотне; если он пристроил над мастерской один этаж, чтобы иметь больше света, — это его право. Господин ван Барле был художником, так же как г-н Бокстель был цветоводом, разводящим тюльпаны. Первому нужно было солнце для его картин, и он отнял полградуса у тюльпанов г-на Бокстеля.

Закон был на стороне г-на ван Барле. Bene sit[3].

К тому же Бокстель установил, что избыток солнечного света вредит тюльпанам и что этот цветок растет лучше и ярче окрашивается под мягкими лучами утреннего и вечернего солнца, чем под палящим полуденным зноем.

Итак, он был почти благодарен Корнелиусу ван Барле за бесплатную постройку заграждения от солнца.

Может быть, это было не совсем так; может быть, Бокстель говорил о своем соседе ван Барле не совсем то, что он о нем думал, ведь сильные души в тяжелые минуты жизни находят удивительную поддержку в философии.

Но, увы, что сталось с этим несчастным Бокстелем, когда он увидел, что окна заново выстроенного этажа украсились луковицами, их детками, тюльпанами в ящиках с землей, тюльпанами в горшках и, наконец, всем, что характеризует профессию маньяка, разводящего тюльпаны!

Там находились целые пачки этикеток, полки, ящики с отделениями и железные сетки, предназначенные для прикрытия этих ящиков, чтобы обеспечить постоянный доступ свежего воздуха к ним без риска, что туда проникнут мыши, жуки, долгоносики, а также полевые мыши и крысы — эти любители тюльпанов по две тысячи франков за луковицу.

Бокстель остолбенел при виде всего этого оснащения, но он не постигал еще размера своего несчастья. Ван Барле знали как любителя всего, что радует взгляд. Он до тонкости изучал природу для своих картин, законченных, как картины Герарда Доу, его учителя, и Мириса — его друга. Может быть, он собирался писать картину — комнату садовода, разводящего тюльпаны, для чего и собрал в своей новой мастерской все эти принадлежности?

Однако же, хотя Бокстель и убаюкивал себя этой обманчивой идеей, он все же сгорал от пожирающего его любопытства. Как только наступил вечер, он приставил к стене, разделявшей их владения, лестницу и стал разглядывать, что делается у соседа ван Барле. Он убедился, что громадная площадь земли, раньше усеянная различными растениями, была взрыта и разбита на грядки; земля смешана с речным илом — сочетание, самое благоприятное для тюльпанов, и все было окаймлено дерном, чтобы предупредить осыпание земли. Кроме того, Бокстель убедился, что грядки расположены так, чтобы они согревались восходящим и заходящим солнцем и оберегались от солнца полуденного; что запас воды достаточный, и она тут же под рукой; что весь участок обращен на юго-юго-запад, — словом, соблюдены все условия не только для успеха, но и для усовершенствования дела. Сомнений больше не было: ван Барле стал разводить тюльпаны.

Бокстель тут же представил себе, как этот ученый человек, с капиталом в четыреста тысяч флоринов и ежегодной рентой в десять тысяч, употребит все свои способности и все свои возможности на выращивание тюльпанов. Он предвидел в смутном, но близком будущем его успех и заранее почувствовал такие страдания, что его руки разжались, ноги ослабли, и он в отчаянии скатился с лестницы вниз.

Итак, значит, не для тюльпанов на картинах, а для настоящих тюльпанов ван Барле отнял у него полградуса тепла. Итак, ван Барле будет иметь превосходное солнечное освещение и, кроме того, обширную комнату для хранения луковиц и их деток, светлую, чистую, с хорошей вентиляцией, — роскошь, недоступную для Бокстеля, который был вынужден пожертвовать для этих целей своей собственной спальней и, чтобы испарения человеческого тела не вредили растениям, смирился с тем, что ему пришлось спать на чердаке.

Итак, дверь в дверь, стена в стену, у Бокстеля будет соперник, конкурент, быть может, победитель. Этот соперник не какой-нибудь маленький, не ведомый никому садовод, а крестник Корнелия де Витта, то есть человек известный.

Как видно, Бокстель был менее рассудителен, чем индийский царь Пор, который, потерпев поражение от Александра Македонского, утешался тем, что его победитель — великая знаменитость.

Действительно, что будет, если ван Барле выведет когда-нибудь новый вид тюльпана и назовет его «Яном де Виттом», а другой перед тем назовет «Корнелием»? Ведь тогда можно будет задохнуться от бешенства.

Таким образом, в своем завистливом предвидении Бокстель, пророк собственного несчастья, угадывал то, что могло произойти.

И вот, сделав это открытие, он провел самую ужасную ночь, какую только можно себе представить.

VI

НЕНАВИСТЬ ЛЮБИТЕЛЯ ТЮЛЬПАНОВ

С этого времени Бокстелем овладела уже не забота, а страх. Когда человек трудится над осуществлением какой-нибудь заветной цели, это придает усилиям его духа и тела мощь и благородство. Их-то Бокстель и утратил, думая только о том, какой вред причинит ему замысел соседа.

Ван Барле, как можно было предполагать, применил к делу все свои изумительные природные дарования и добился превосходных результатов, вырастив красивейшие тюльпаны.

Корнелиус успешнее кого бы то ни было в Харлеме и Лейдене (городах с самой благоприятной почвой и самым здоровым климатом) достиг большого разнообразия в окраске и в форме тюльпанов и увеличил количество разновидностей их.

Он принадлежал к той изобретательной и простодушной школе, что с седьмого века взяла своим девизом афоризм «Пренебрегать цветами — значит оскорблять Бога», развитый в 1653 году одним из ее приверженцев.

Это была посылка, на которой последователи школы тюльпановодства, самой необычайной из всех школ, построили в 1653 году следующий силлогизм:

«Пренебрегать цветами — значит оскорблять Бога.

Тюльпаны прекраснее всех цветов.

Поэтому тот, кто пренебрегает ими, безмерно оскорбляет Бога».

На основании подобного заключения четыре или пять тысяч цветоводов Голландии, Франции и Португалии (мы не говорим уже о цветоводах Цейлона, Индии и Китая) могли бы, при наличии злой воли, поставить весь мир вне закона и объявить раскольниками, еретиками и достойными смерти сотни миллионов людей, равнодушных к тюльпанам.

И не следует сомневаться, что Бокстель, хотя и был смертельным врагом ван Барле, стал бы во имя этого сражаться вместе с ним под одними знаменами.

Итак, ван Барле достиг больших успехов, и о нем стали всюду столько говорить, что Бокстель навсегда исчез из списка известных тюльпановодов Голландии, а представителем дордрехтского тюльпановодства стал скромный и безобидный ученый Корнелиус.

Так из маленькой веточки черенка вдруг появляются необычайные побеги и от бесцветного шиповника с четырьмя лепестками ведет свое начало великолепная благоухающая роза. Так иногда корни королевского рода выходили из хижины дровосека или из лачуги рыбака.

Ван Барле, весь ушедший в свои работы по высаживанию, выращиванию и сбору цветов, ван Барле, прославляемый всеми тюльпановодами Европы, даже и не подозревал, что рядом с ним живет несчастный развенчанный король, чьим престолом он завладел. Он успешно продолжал опыты и благодаря своим победам в течение двух лет покрыл свои гряды чудеснейшими творениями, равных которым никогда никто не создавал после Бога, за исключением, может быть, только Шекспира и Рубенса.

И вот, чтобы получить представление о страдальце — такого Данте забыл поместить в своем «Аде», — нужно было только посмотреть на Бокстеля. В то время как ван Барле полол, удобрял и орошал грядки, в то время как он, стоя на коленях на краю грядки, выложенной дерном, занимался обследованием каждой жилки на цветущем тюльпане, раздумывая о том, какие новые видоизменения можно было бы в них внести, какие сочетания цветов можно было бы еще испробовать, — в то время Бокстель, спрятавшись за небольшим кленом (он посадил его у стены, устроив себе как бы ширму), с воспаленными глазами, с пеной у рта следил за каждым шагом, за каждым движением своего соседа. И когда тот казался ему радостным, когда он улавливал на его лице улыбку или в глазах проблески счастья, он посылал ему столько проклятий, столько свирепых угроз, что непонятно даже, как это ядовитое дыхание зависти и злобы не проникло в стебли цветов и не внесло туда зачатков разрушения и смерти.

Вскоре — так быстро разрастается зло, овладевшее человеческой душой, — Бокстель уже не довольствовался тем, что наблюдал только за Корнелиусом. Он хотел видеть также и его цветы, ведь он был в душе художником, и достижения соперника хватали его за живое.

Он купил подзорную трубу и при ее помощи мог следить не хуже самого хозяина за всеми изменениями растения с момента его прорастания, когда на первом году показывается из-под земли бледный росток, и вплоть до момента, когда, по прошествии пяти лет, начинает округляться благородный и изящный бутон, а на нем проступают неопределенные тона будущего цвета и когда затем распускаются лепестки цветка, раскрывая наконец тайное сокровище чашечки.

О, сколько раз несчастный завистник, взобравшись на лестницу, замечал на грядках ван Барле такие тюльпаны, что ослепляли его своей изумительной красотой и подавляли его своим совершенством!

И тогда, после периода восхищения, которое он не мог побороть в себе, им овладевала лихорадочная зависть, разъедавшая грудь, превращавшая сердце в источник мучительных страданий.

Сколько раз во время этих терзаний — описание их не поддается перу! — Бокстеля охватывало искушение спрыгнуть ночью в сад, переломать растения, изгрызть зубами луковицы тюльпанов и даже принести в жертву безграничному гневу самого владельца их, если бы тот осмелился защищать свои цветы.

Но убить тюльпан — это в глазах настоящего садовода преступление ужасающее!

Убить человека — это еще куда ни шло.

Однако же непрерывные, ежедневные достижения ван Барле в науке, которых он добивался как бы инстинктом, доводили Бокстеля до такого приступа озлобления, что он замышлял забросать палками и камнями гряды тюльпанов своего соседа.

Но он представлял себе, как на другое утро при виде этого разрушения ван Барле произведет дознание и установит, что дом расположен далеко от улицы, что в семнадцатом веке камни и палки не падают больше с неба, как во времена амаликитян, и виновник преступления, даже если он действовал ночью, будет разоблачен и не только наказан правосудием, но и обесчещен на всю жизнь в глазах всех европейских тюльпановодов. Тогда Бокстель сменил ненависть на хитрость и решил применить тот способ, что не скомпрометировал бы его.

Правда, он долго искал его, но наконец нашел.

Однажды ночью он привязал двух кошек одну к другой за задние лапы бечевкой в десять футов длины и бросил их со стены на середину самой главной гряды, можно сказать королевской гряды, где находились не только «Корнелий де Витт», но также «Брабантец» — молочно-белый и пурпурно-красный, «Мраморный» из Ротра — сероватый, красный и ярко-алый, «Чудо», выведенный в Харлеме, а также тюльпаны «Голубиный темный» и «Голубиный блекло-светлый».

Обезумевшие от падения с высокой стены, животные, оказавшись на грядке, сначала бросились в разные стороны, пока не натянулась связывающая их бечевка. Но затем, чувствуя невозможность бежать дальше, они с диким мяуканием заметались во все стороны, ломая своей бечевкой цветы, — в общем, разыгралась битва. После пятнадцатиминутной яростной борьбы им удалось разорвать связывавшую их бечевку и они исчезли.

Бокстель, спрятавшись за кленом, ничего не видел в ночной тьме, но по бешеному крику двух кошек он представил себе картину разрушения, и сердце его, освобождаясь от желчи, наполнялось радостью.

Желание убедиться в причиненных им повреждениях у Бокстеля было так велико, что он остался на месте до утра, чтобы собственными глазами посмотреть, в какое состояние пришли грядки его соседа после кошачьей драки.

Он окоченел от предрассветного тумана, но не чувствовал холода, согреваясь надеждой на месть, когда горе соперника вознаградит его за все страдания.

При первых лучах солнца дверь белого дома открылась. Показался ван Барле и направился к грядкам с улыбкой человека, проведшего ночь в своей постели и видевшего приятные сны.

Вдруг он замечает на земле, еще накануне ровной, как зеркало, борозды и бугры; вдруг он замечает, что симметричные гряды его тюльпанов в полном беспорядке, подобно солдатам батальона, среди которого упала бомба.

Побледнев как полотно, он бросился к грядам.

Бокстель задрожал от радости. Пятнадцать или двадцать тюльпанов, разодранных и помятых, лежали на земле: одни согнутые, другие совсем поломанные и уже увядшие. Из их ран вытекал сок — эту драгоценную кровь ван Барле согласился бы восполнить ценой своей собственной крови.

О неожиданность, о радость ван Барле! О неизъяснимая боль Бокстеля! Ни один из четырех знаменитых тюльпанов — именно на них покушался завистник — не был поврежден. Они гордо поднимали прекрасные головки над трупами своих сотоварищей. Этого было достаточно, чтобы утешить ван Барле. Этого было достаточно, чтобы повергнуть убийцу в отчаяние. Он рвал на себе волосы при виде совершенного им преступления (и совершенного напрасно).

Ван Барле, оплакивая постигшее его несчастье, хотя оно, в конце концов, по воле Бога оказалось менее значительным, чем оно могло бы быть, не понимал причины случившегося. Он только навел справки и узнал, что ночью слышалось ужасающее мяуканье. Впрочем, он и сам убедился в том, что тут побывали кошки, по следам их когтей, по клочкам шерсти, оставленным ими на грядках, на которых, так же как и на листьях раздавленных цветов, дрожали равнодушные капли росы. Желая избегнуть в будущем подобного случая, он распорядился, чтобы впредь в саду, в сторожке у гряд, ночевал садовник.

Бокстель слышал, как сосед давал это распоряжение. Он видел, как в тот же день принялись строить сторожку, и довольный, что остался вне подозрений, но возбужденный больше чем когда-либо против удачливого садовода, стал ждать более подходящего случая.

Это происходило приблизительно в то время, когда общество тюльпановодов Харлема назначило премию тому, кто вырастит (мы не решаемся сказать «сфабрикует») большой черный тюльпан без единого пятнышка, — задача никем еще не разрешенная и считавшаяся неразрешимой, так как в то время в природе не существовало даже темно-коричневых тюльпанов.

И все с полным основанием говорили, что учредители конкурса могли бы с тем же успехом назначить премию в два миллиона флоринов, вместо ста тысяч, так как все равно добиться разрешения задачи невозможно.

Тем не менее весь мир тюльпановодов переживал величайшее волнение.

Некоторые любители увлеклись этой идеей, хотя и не верили в возможность ее осуществления; но такова уж сила воображения садоводов: считая заранее свою задачу невыполнимой, они все же только и думали об этом большом черном тюльпане, считавшемся такой же химерой, как черный лебедь Горация или белый дрозд французских легенд.

Ван Барле был в числе тех тюльпановодов, кто увлекся этой идеей; Бокстель был в числе тех, кто строил на ней расчеты.

Как только эта идея засела в проницательной и изобретательной голове ван Барле, он сейчас же спокойно принялся за посевы и все необходимые работы, для того чтобы превратить красный цвет тюльпанов, уже культивировавшийся им, в коричневый, а коричневый — в темно-коричневый.

На следующий же год ван Барле вывел тюльпаны темно-коричневой окраски, и Бокстель видел их на его грядах, в то время как он сам добился лишь светло-коричневого тона.

Быть может, было бы полезно изложить читателям замечательные теории, доказывающие, что тюльпаны приобретают окраску под влиянием сил природы; быть может, нам были бы благодарны, если б мы установили, что нет ничего невозможного для садовода, благодаря своему таланту и терпению использующего тепло солнечных лучей, мягкость воды, соки земли и движение воздуха. Но мы не собираемся писать трактата о тюльпанах вообще: мы решили написать историю одного лишь тюльпана, и этим ограничимся, как бы ни соблазняла нас другая тема.

Бокстель, снова побежденный превосходством своего противника, почувствовал полное отвращение к цветоводству и, дойдя почти до состояния безумия, целиком предался наблюдению за работой ван Барле.

Дом его соперника стоял на открытом месте. Освещенный солнцем сад, комнаты с большими окнами, сквозь которые снаружи видны были ящики, шкафы, коробки и этикетки, — подзорная труба позволяла заметить все мельчайшие подробности. У Бокстеля в земле сгнивали луковицы, в ящиках высыхала рассада, на грядах увядали тюльпаны, но он отныне, не жалея ни своих сил, ни своего зрения, интересовался лишь тем, что делалось у ван Барле. Казалось, он дышал только через стебли его тюльпанов, утолял жажду водой, орошающей их, и утолял голод мягкой и хорошо измельченной землей — ею сосед посыпал свои драгоценные луковицы. Однако наиболее интересная работа производилась не в саду.

Когда часы били час ночи, ван Барле поднимался в свою лабораторию, в остекленную комнату, куда с помощью подзорной трубы легко проникал взгляд Бокстеля, и там, едва только сменившая дневной свет лампа ученого освещала окна и стены, можно было увидеть, как работает гениальная изобретательность его соперника.

Бокстель наблюдал, как тот просеивает семена, как поливает их жидкостями, предназначенными для того, чтобы вызвать в них те или иные изменения, как подогревает некоторые семена, потом смачивает их, потом соединяет с другими путем своеобразной, чрезвычайно тщательной и искусной прививки. Ван Барле прятал в темном помещении те семена, что должны были дать черный цвет; выставлял на солнце или на свет лампы те, что должны были дать красный; ставил под присущие воде отблески те, из которых должны были вырасти белые тюльпаны — чистейшее воспроизведение недоступной пониманию водной стихии.

Эта невинная магия, плод соединившихся друг с другом детских грез и мужественного гения, этот терпеливый, упорный труд, к которому Бокстель считал себя неспособным, вся эта жизнь, все эти мысли, все надежды — все улавливалось подзорной трубой завистника.

Странное дело: такой интерес и такая любовь к искусству не погасили все же в Исааке Бокстеле его дикую зависть и жажду мщения. Иногда, направляя на ван Барле свою трубу, он представлял себе, что целится в него из мушкета, не дающего промаха, и искал пальцем собачку, чтобы произвести выстрел и убить ван Барле.

Но пора установить связь этих дней, когда один работал, а другой подглядывал, с приездом Корнелия де Витта, главного инспектора плотин, в свой родной город.

VII

СЧАСТЛИВЫЙ ЧЕЛОВЕК ЗНАКОМИТСЯ С НЕСЧАСТЬЕМ

Корнелий, покончив с семейными делами, в январе 1672 года прибыл к своему крестнику Корнелиусу ван Барле.

Близился вечер.

Хотя Корнелий и не был большим знатоком садоводства, хотя он и не особенно увлекался искусством, все же он осмотрел весь дом, от мастерской до оранжереи, от картин до тюльпанов. Он поблагодарил своего племянника за то, что тот был на палубе флагманского корабля «Семь провинций» во время сражения у Саутуолдской бухты, и за то, что тот назвал его именем великолепный тюльпан. Корнелий говорил с ним приветливым, благодушным отеческим тоном, и, пока он рассматривал сокровища ван Барле, у двери счастливого человека с любопытством и даже с почтением стояла толпа.

Весь этот шум возбудил внимание Бокстеля, который в это время закусывал у своего очага.

Он справился, в чем дело, и, выяснив, тотчас же забрался в свой наблюдательный пункт: несмотря на холод, он примостился там со своей подзорной трубой.

С осени 1671 года эта подзорная труба не приносила ему больше пользы. Зябкие, как истые дети востока, тюльпаны не выращиваются зимой под открытым небом. Им нужны комнаты, мягкие постели в ящиках и нежное тепло печей. Поэтому всю зиму Корнелиус проводил в своей лаборатории среди книг и картин. Он очень редко входил в комнату, где хранились луковицы, разве только для того чтобы согреть ее случайными лучами изредка появлявшегося в небе солнца, заставляя их проникать туда через застекленный люк в потолке.

В тот вечер, о котором мы говорим, после осмотра всего дома в сопровождении слуг Корнелий тихо сказал ван Барле:

— Сын мой, удалите слуг и постарайтесь, чтобы мы на некоторое время остались одни.

Корнелиус поклонился в знак согласия.

Затем он громко произнес:

— Не хотите ли, сударь, теперь осмотреть сушильню для тюльпанов?

Сушильня! Этот pandæmonium[4] тюльпановодства, это дарохранилище, этот sanctum sanctorum[5] был недоступен для непосвященных, как некогда Дельфы.

Никогда слуга не переступал его порога своей дерзкой ногой, как сказал бы великий Расин, преуспевавший в ту эпоху. Корнелиус позволял проникнуть туда только безобидной метле старой служанки-фризки, своей кормилицы (с тех пор как Корнелиус посвятил себя выращиванию тюльпанов, она не решалась больше класть в рагу луковиц из боязни, как бы не очистить и не заправить божество своего питомца).

Итак, только при одном слове «сушильня» слуги, что несли светильники, почтительно удалились. Корнелиус взял из рук ближайшего из них свечи и повел своего крестного отца в сушильню.

Добавим к уже сказанному нами, что это была та самая застекленная комната, на которую Бокстель беспрерывно наводил свою подзорную трубу.

Завистник был, конечно, на своем посту.

Сначала он увидел, как осветились стены и стекла.

Затем появились две тени.

Одна из них, большая, величественная, села за стол, на который Корнелиус поставил светильник.

И Бокстель узнал бледное лицо Корнелия де Витта, длинные, на пробор расчесанные волосы, спадавшие ему на плечи.

Главный инспектор плотин, сказав Корнелиусу несколько слов — по движению губ содержания их завистник не мог угадать, — вынул из внутреннего кармана и передал ему тщательно запечатанный белый пакет. По тому, с каким видом Корнелиус взял этот пакет и спрятал в один из своих шкафов, Бокстель заподозрил, что это были очень важные бумаги.

Правда, сначала он подумал, что драгоценный пакет содержит какие-нибудь луковицы, только что прибывшие из Бенгалии или с Цейлона; но он тут же сообразил, что Корнелий не разводил тюльпаны и занимался только людьми — тоже растениями, но на вид менее приятными, да и цветения от них гораздо труднее добиться.

И он пришел к мысли, что пакет содержит просто-напросто бумаги и что бумаги эти политического характера.

Но зачем его соседу бумаги, касавшиеся политики? Ведь ученый Корнелиус не только чуждался этой науки, но даже хвастался этим, считая ее более темной, чем химия и даже алхимия.

Без сомнения, Корнелий, поскольку ему уже угрожала утрата популярности у своих соотечественников, предусмотрительно передал своему крестнику ван Барле пакет на хранение. И это было тем более дальновидно со стороны Корнелия, что, конечно, не у Корнелиуса, чуждого всяких политических интриг, станут искать эти бумаги.

К тому же, если бы пакет содержал луковички, Корнелиус (а Бокстель хорошо знал своего соседа) не выдержал бы и тотчас стал бы рассматривать их как знаток, чтобы по достоинству оценить сделанный ему подарок.

Он же, наоборот, почтительно взял пакет из рук инспектора плотин и так же почтительно положил его в ящик, засунув в самую глубь: с одной стороны, вероятно, для того чтобы его не было видно, а с другой — чтобы он не занимал слишком много места, предназначенного для луковиц.

Когда пакет был положен в ящик, Корнелий де Витт поднялся, пожал руку крестнику и направился к двери.

Корнелиус поспешно схватил светильник и бросился вперед, чтобы получше осветить ему путь.

Огонь постепенно удалялся из застекленной комнаты, потом он замерцал на лестнице, затем — в вестибюле и наконец — на улице (на ней еще было много людей, желавших взглянуть, как инспектор плотин снова сядет в карету).

Завистник не ошибся в своих подозрениях: пакет, переданный Корнелием и заботливо спрятанный крестником, содержал в себе переписку Яна с г-ном де Лувуа.

Однако, как об этом рассказывал брату Корнелий, пакет был вручен таким образом, что не вызвал у крестника ни малейших подозрений о политической важности содержащихся в нем бумаг.

При этом он дал единственное указание — не отдавать пакет никому, кроме него самого или по его личной записке, не отдавать никому, кто бы этого ни потребовал.

И Корнелиус, как мы видели, запер пакет в шкаф с редкими луковицами.

Когда главный инспектор плотин уехал, когда затих шум и погасли огни, наш ученый и вовсе перестал думать о пакете. Но о нем, наоборот, весьма задумался Бокстель; он, подобно опытному лоцману, видел в этом пакете отдаленное незаметное облачко, которое, приближаясь, растет и таит в себе бурю.

Вот все вехи нашей повести, расставленные на этой тучной почве, которая тянется от Дордрехта до Гааги. Тот, кто хочет, пусть следует за ними в будущее, которое раскрывается в следующих главах; что касается нас, то мы сдержали данное нами слово, доказав, что никогда ни Корнелий, ни Ян де Витт не имели во всей Голландии таких яростных врагов, какого имел ван Барле в лице своего соседа мингера Исаака Бокстеля.

Тем временем, благоденствуя в неведении, ван Барле подвинулся на своем пути к цели, намеченной обществом садоводов Харлема: из темно-коричневого тюльпана он вывел тюльпан цвета жженого кофе.

Возвращаясь к Корнелиусу в тот самый день, когда в Гааге произошли знаменательные события, о которых мы уже рассказывали, мы застаем его около часу пополудни у одной из грядок. Он снимал с нее еще бесплодные луковицы от посаженных тюльпанов цвета жженого кофе; их цветение ожидалось весной 1673 года, и оно должно было дать тот знаменитый черный тюльпан, которого добивалось общество садоводов Харлема.

Итак, 20 августа 1672 года в час дня Корнелиус находился у себя в сушильне. Поставив ноги на перекладину стола, а локти — на скатерть, он с наслаждением рассматривал три маленькие луковички, полученные от только что снятой луковицы: луковички безупречные, неповрежденные, совершенные — неоценимые зародыши одного из чудеснейших произведений науки и природы, которое в случае удачи опыта должно было навсегда прославить имя Корнелиуса ван Барле.

«Я выведу большой черный тюльпан, — говорил про себя Корнелиус, отделяя луковички, — получу обещанную премию в сто тысяч флоринов и раздам их бедным Дордрехта; таким образом, ненависть, что вызывает каждый богатый во время гражданской войны, утратит свою остроту и я, не опасаясь ни республиканцев, ни оранжистов, смогу по-прежнему содержать свои гряды в отличном состоянии. Тогда мне не придется больше опасаться, что во время бунта лавочники из Дордрехта и моряки из порта придут вырывать мои луковицы, чтобы накормить ими свои семьи, как они мне иногда грозят втихомолку, когда до них доходит слух, что я купил луковицу за двести или триста флоринов. Это решено: я раздам бедным сто тысяч флоринов, премию Харлема. Хотя…»

На этом слове «хотя» Корнелиус ван Барле сделал паузу и вздохнул.

«Хотя, — продолжал он размышлять, — было бы очень приятно потратить эти сто тысяч флоринов на расширение моего цветника или даже на путешествие на Восток — на родину прекраснейших цветов.

Но, увы, не следует больше мечтать об этом: мушкеты, знамена, барабаны и прокламации — вот что господствует в данное время».

Ван Барле поднял глаза к небу и вздохнул.

Затем, вновь устремив свой взгляд на луковицы, занимавшие в его мыслях гораздо больше места, чем мушкеты, барабаны, знамена и прокламации, он подумал:

«Вот, однако же, прекрасные луковички; какие они гладкие, какой прекрасной формы, какой у них грустный вид, обещающий моему тюльпану цвет черного дерева! Жилки на их кожице так тонки, что они даже незаметны невооруженному глазу. О, уж наверняка ни одно пятно не испортит траурного одеяния цветка, который своим рождением будет обязан мне.

Как назвать это детище моих бдений, моего труда, моих мыслей? Tulipa nigra Barlœnsis[6]…

Да, Barlœnsis. Прекрасное название! Все европейские тюльпановоды, то есть, можно сказать, вся просвещенная Европа, вздрогнет, когда ветер разнесет на все четыре стороны известие:

“Большой черный тюльпан создан”.

“Его название?” — спросят любители.

“Tulipa nigra Barlœnsis”.

“Почему Barlœnsis?”

“В честь имени творца его, ван Барле”, — будет ответ.

“А кто такой ван Барле?”

“Это тот, кто уже создал пять новых разновидностей: “Жанну”, “Яна де Витта”, “Корнелия” и другие”.

Ну что же, вот мое честолюбие. Оно никому не будет стоить слез. И о моем Tulipa nigra Barlœnsis будут говорить и тогда, когда, быть может, мой крестный, этот великий политик, будет известен только благодаря моему тюльпану, который я назвал его именем.

Очаровательные луковички!

Когда мой тюльпан расцветет, — продолжал мечтать Корнелиус, — и если к тому времени волнения в Голландии прекратятся, я раздам бедным только пятьдесят тысяч флоринов, ведь, в конечном счете, и это немало для человека, который, в сущности, никому ничего не должен. Остальные пятьдесят тысяч флоринов я употреблю на научные опыты. С этими пятьюдесятью тысячами флоринов я добьюсь, что тюльпан станет благоухать. О, если бы мне удалось добиться, чтобы тюльпан издавал аромат розы, или гвоздики, или, даже еще лучше, совершенно новый аромат! Если бы я мог вернуть этому царю цветов его естественный аромат, утерянный им при переходе со своего восточного трона на европейский, тот аромат, каким он должен обладать в Индии, в Гоа, в Бомбее, в Мадрасе, и особенно на том острове, где некогда, как уверяют, был земной рай, именуемый Цейлоном. О, какая слава! Тогда, клянусь! Тогда я предпочту быть Корнелиусом ван Барле, чем Александром Македонским, Цезарем или Максимилианом.

Восхитительные луковички!..»

Корнелиус наслаждался созерцанием и весь ушел в сладкие грезы.

Вдруг звонок в его кабинете зазвучал сильнее обычного.

Корнелиус вздрогнул, прикрыл рукой луковички и обернулся.

— Кто там?

— Сударь, — ответил слуга, — это нарочный из Гааги.

— Нарочный из Гааги? Что ему нужно?

— Сударь, это Краке.

— Краке, доверенный слуга Яна де Витта? Хорошо. Хорошо, хорошо, пусть он подождет.

— Я не могу ждать, — раздался голос в коридоре.

И в ту же минуту, нарушая запрещение, Краке устремился в сушильню.

Неожиданное, почти насильственное вторжение было таким нарушением обычаев его дома, что Корнелиус ван Барле при виде вбежавшего в комнату Краке сделал судорожное движение рукой, прикрывавшей луковички, и сбросил две из них на пол; они покатились: одна — под соседний стол, другая — в камин.

— А, дьявол! — воскликнул Корнелиус, бросившись вслед за своими луковичками. — В чем дело, Краке?

— Вот, — сказал Краке, положив записку на стол, на котором оставалась лежать третья луковичка. — Вы должны, не теряя ни минуты, прочесть эту бумагу.

И Краке скрылся, даже не оглядываясь назад: ему показалось, что на улицах Дордрехта заметны признаки волнения, подобного тому, какое он недавно наблюдал в Гааге.

— Хорошо, хорошо, мой дорогой Краке, — сказал Корнелиус, доставая из-под стола драгоценную луковичку, — прочтем, прочтем твою бумагу.

Подняв луковичку, он положил ее на ладонь и стал внимательно осматривать.

— Ну вот, одна неповрежденная. Дьявол Краке! Ворвался как бешеный в сушильню. А теперь посмотрим другую.

И, не выпуская из руки беглянки, ван Барле направился к камину и, стоя на коленях, стал ворошить золу — к счастью, она была холодной.

Он скоро нащупал вторую луковичку.

— Вот и она.

И, рассматривая ее почти с отеческим вниманием, сказал:

— Невредима, как и первая.

В этот миг, когда Корнелиус еще на коленях рассматривал вторую луковичку, дверь так сильно сотряслась, а вслед за этим распахнулась с таким шумом, что Корнелиус почувствовал, как от гнева, этого дурного советчика, запылали его щеки и уши.

— Что там еще? — закричал он. — Или в этом доме все с ума сошли!

— Сударь, сударь! — воскликнул, поспешно вбегая в сушильню, слуга, лицо которого было еще бледнее, а вид еще растеряннее, чем у Краке.

— Ну что? — спросил Корнелиус, предчувствуя в повторном нарушении всех его правил какое-то несчастье.

— О сударь, бегите, бегите скорее! — кричал слуга.

— Бежать? Почему?

— Сударь, дом переполнен стражей!

— Что им надо?

— Они ищут вас.

— Зачем?

— Чтобы арестовать.

— Арестовать меня?

— Да, сударь, и с ними судья.

— Что бы это значило? — спросил ван Барле, сжимая в руке обе луковички и устремляя растерянный взгляд на лестницу.

— Они идут, они идут наверх! — закричал слуга.

— О мой благородный господин, о мое дорогое дитя! — кричала кормилица, в свою очередь вбежавшая в сушильню. — Возьмите золото, драгоценности и бегите, бегите!

— Но каким путем я могу бежать, кормилица? — спросил ван Барле.

— Прыгайте в окно!

— Двадцать пять футов.

— Вы упадете на пласт мягкой земли.

— Да, но я упаду на мои тюльпаны.

— Все равно, прыгайте!

Корнелиус взял третью луковичку, подошел к окну, раскрыл его, но, представив себе вред, который будет причинен его грядам, он пришел в больший ужас, чем от расстояния, какое ему пришлось бы пролететь при падении.

— Ни за что! — сказал он и сделал шаг назад.

В это мгновение за перилами лестницы показались алебарды солдат.

Кормилица простерла к небу руки.

Что касается Корнелиуса ван Барле, то надо сказать, к чести его (не как человека, а как тюльпановода), что все свое внимание он устремил на драгоценные луковички.

Он искал глазами бумагу, во что бы можно было их завернуть, заметил листок из Библии, который Краке положил на стол, взял его и, не вспомнив даже — так сильно было его волнение, — откуда взялся этот листок, завернул в него все три луковички, спрятал их за пазуху и стал ждать.

В эту минуту вошли солдаты, возглавляемые судьей.

— Это вы доктор Корнелиус ван Барле? — спросил судья, хотя он прекрасно знал молодого человека. Он в этом отношении действовал согласно правилам правосудия, а оно, как известно, придает допросу сугубо важный характер.

— Да, это я, метр ван Спеннен, — ответил Корнелиус, вежливо раскланиваясь с судьей. — И вы это отлично знаете.

— Выдайте нам спрятанные документы, подстрекающие к мятежу.

— Подстрекающие к мятежу? — повторил Корнелиус, ошеломленный таким обращением.

— О, не притворяйтесь удивленным.

— Клянусь вам, метр ван Спеннен, я не знаю, что вы хотите этим сказать.

— Ну, тогда, доктор, я вам помогу, — сказал судья. — Выдайте нам бумаги, спрятанные у вас в январе сего года предателем Корнелием де Виттом.

В уме Корнелиуса словно что-то озарилось.

— Вот вы и начинаете вспоминать, не правда ли? — сказал ван Спеннен.

— Конечно, но вы говорите о подстрекательских бумагах, а таких у меня нет.

— Итак, вы отрицаете?

— Безусловно.

Судья обернулся, чтобы окинуть взглядом весь кабинет.

— Какую комнату в вашем доме называют сушильней? — спросил он.

— Мы как раз в ней находимся.

Судья заглянул в небольшую записку, лежавшую поверх других бумаг, которые находились в его руке.

— Хорошо, — сказал он с уверенностью и повернулся к Корнелиусу. — Вы мне выдадите эти бумаги? — спросил он.

— Но я не могу, господин ван Спеннен, эти бумаги не мои, они мне отданы на хранение и потому неприкосновенны.

— Доктор Корнелиус, — сказал судья, — именем Штатов я приказываю вам открыть этот ящик и выдать мне спрятанные там бумаги.

И судья пальцем указал на третий ящик шкафа, стоящего у камина.

Действительно, в этом ящике и лежал пакет, который главный инспектор плотин передал своему крестнику; было очевидно, что полиция прекрасно осведомлена обо всем.

— Ах, вы не хотите, — сказал ван Спеннен, увидев, что ошеломленный Корнелиус не двигается с места. — Тогда я открою сам.

Судья выдвинул ящик во всю его длину и раньше всего наткнулся на десятка два луковиц, заботливо уложенных рядами и снабженных надписями, затем он нашел и пакет с бумагами, который был точно в том же виде, в каком его вручил своему крестнику несчастный Корнелий де Витт.

Судья сломал печать, разорвал конверт, бросил жадный взгляд на первые попавшиеся ему листки и воскликнул грозным голосом:

— Ах, значит, правосудие получило не ложный донос!

— Как, — спросил Корнелиус, — в чем дело?

— О, господин ван Барле, бросьте притворяться невинным и следуйте за мной.

— Следовать за вами? — воскликнул доктор.

— Да, потому что именем Штатов я вас арестую.

Именем Вильгельма Оранского пока еще не арестовывали. Для этого он еще слишком недавно стал штатгальтером.

— Арестовать меня? — вскричал Корнелиус. — Что же я такого совершил?

— Это меня не касается, доктор, вы объяснитесь с вашими судьями.

— Где?

— В Гааге.

Корнелиус в полном изумлении поцеловал кормилицу, падающую в обморок, пожал руки своим слугам, обливающимся слезами, и двинулся за судьей. Тот посадил его в карету как государственного преступника и велел как можно быстрее везти в Гаагу.

VIII

НАЛЕТ

Легко догадаться, что все случившееся было дьявольским делом рук мингера Исаака Бокстеля.

Мы знаем, что при помощи подзорной трубы он во всех подробностях наблюдал встречу Корнелия де Витта со своим крестником.

Мы знаем, что он ничего не слышал, но все видел.

Мы знаем, что по тому, как Корнелиус бережно взял пакет и положил его в тот ящик, куда он запирал самые драгоценные луковицы, Бокстель догадался о важности бумаг, доверенных главным инспектором плотин своему крестнику.

Как только Бокстель, уделявший политике куда больше внимания, чем его сосед Корнелиус, узнал об аресте Корнелия де Витта как виновного в измене государству, он сразу же подумал, что ему, вероятно, достаточно сказать только одно слово — и крестник будет так же арестован, как и его крестный.

Однако, как ни возрадовалось сердце Бокстеля, он все же сначала содрогнулся при самой мысли о доносе и о том, что донос может привести человека на эшафот.

Но в злых мыслях самое страшное то, что злые души постепенно сживаются с ними.

К тому же мингер Бокстель поощрял себя следующим софизмом:

«Корнелий де Витт — плохой гражданин, раз он арестован по обвинению в государственной измене.

Что касается меня, то я честный гражданин, раз меня ни в чем не обвиняют, и я свободен как ветер.

Поэтому, если Корнелий де Витт — плохой гражданин, что является непреложным фактом, раз он обвинен в государственной измене и арестован, то его сообщник Корнелиус ван Барле является не менее плохим гражданином.

Итак, раз я честный гражданин, а долг всех честных граждан доносить на граждан плохих, то я, Исаак Бокстель, обязан донести на Корнелиуса ван Барле».

Но, может быть, эти рассуждения, как бы благовидны они ни были, не овладели бы так сильно Бокстелем и, может быть, завистник не поддался бы простой жажде мести, терзавшей его сердце, если бы демон зависти не объединился с демоном жадности.

Бокстель знал, каких результатов добился уже ван Барле в своих опытах по выращиванию большого черного тюльпана.

Как ни скромен был доктор Корнелиус ван Барле, он не мог скрыть от близких, что почти уверен в успехе: в 1673 году он получит премию в сто тысяч флоринов, объявленную обществом садоводов Харлема.

И то, что Корнелиус ван Барле был в этом почти уверен, обернулось лихорадкой, одолевавшей Исаака Бокстеля.

Арест Корнелиуса произвел бы большое смятение в его доме. И в ночь после ареста никому не пришло бы в голову оберегать в саду его тюльпаны.

И в эту ночь Бокстель мог бы перебраться через забор, и так как он знал, где находится луковица большого черного тюльпана, то он и забрал бы ее. И, вместо того чтобы расцвесть у Корнелиуса, черный тюльпан расцвел бы у него, и премию в сто тысяч флоринов вместо Корнелиуса получил бы он, не считая уже великой чести назвать новый цветок Tulipa nigra Boxtellensis[7].

Это был бы результат, который удовлетворял не только его жажду мщения, но и его алчность.

Когда он бодрствовал, все его мысли были заняты только большим черным тюльпаном, и во сне он грезил только им.

Наконец 19 августа, около двух часов пополудни, искушение стало настолько сильным, что мингер Исаак не мог ему больше противиться.

И он написал анонимный донос, который был настолько точен, что не мог вызвать сомнений в достоверности, и послал его по почте.

Никогда еще ядовитая бумага, опущенная в венецианские бронзовые пасти, не производила более скорого и более ужасного действия.

В тот же вечер главный судья получил этот донос. Он тотчас же назначил своим коллегам заседание на следующее утро. Утром они собрались, постановили арестовать ван Барле и приказ об аресте вручили метру ван Спеннену.

Ван Спеннен выполнил его как честный голландец — и мы это видели, — арестовав Корнелиуса ван Барле именно в то время, когда оранжисты города Гааги раздирали трупы Корнелия и Яна де Виттов.

Со стыда ли, по слабости ли воли, но в этот день Исаак Бокстель не решился направить свою подзорную трубу ни на сад, ни на лабораторию, ни на сушильню.

Он и без того слишком хорошо знал, что произойдет в доме несчастного доктора Корнелиуса. Он даже не встал и тогда, когда его единственный слуга, завидовавший слугам ван Барле не менее, чем Бокстель завидовал их господину, вошел в комнату.

Бокстель сказал ему:

— Я сегодня не встану, я болен.

Около девяти часов вечера он услышал шум на улице и вздрогнул. В этот миг он был бледнее настоящего больного и дрожал сильнее, чем человек, одержимый лихорадкой.

Вошел слуга. Бокстель укрылся под одеяло.

— О сударь, — воскликнул слуга, который догадывался, что, сокрушаясь о несчастье, постигшем их соседа, он сообщит своему господину приятную новость, — о сударь, вы не знаете, что сейчас происходит?

— Откуда же мне знать? — ответил Бокстель еле слышным голосом.

— Сударь, сейчас арестовывают вашего соседа Корнелиуса ван Барле по обвинению в государственной измене.

— Что ты! — пробормотал слабеющим голосом Бокстель. — Разве это возможно?

— По крайней мере, так говорят; к тому же я сам видел, как к нему вошли судья ван Спеннен и лучники.

— Ну, если ты сам видел, это другое дело, — ответил Бокстель.

— Во всяком случае я еще раз схожу разведать, — сказал слуга. — И не беспокойтесь, сударь, я буду вас держать в курсе дела.

Бокстель легким кивком поощрил усердие своего слуги.

Слуга вышел и через четверть часа вернулся обратно.

— О сударь, — сказал он, — все, что я вам рассказал, это истинная правда.

— Так что же?

— Господин ван Барле арестован; его посадили в карету и увезли в Гаагу.

— В Гаагу?

— Да, и там, если верить разговорам, ему несдобровать.

— А что говорят?

— Представьте, сударь, говорят — но это еще только слухи, и еще нет полной уверенности, — говорят, что там горожане убивают сейчас господ Корнелия и Яна де Виттов.

— О!.. — простонал или, вернее, прохрипел Бокстель, закрыв глаза, чтобы не видеть ужасной картины, которая, безусловно, ему представилась.

— Черт возьми, — заметил, выходя, слуга, — мингер Исаак Бокстель, по всей вероятности, очень болен, раз при такой новости он не соскочил с кровати.

Действительно, Исаак Бокстель был очень болен, он был болен, как человек, только что убивший другого человека.

Но он убил человека с двойной целью. Первая была достигнута, теперь оставалось достигнуть второй.

Приближалась ночь. Бокстель ждал именно этой ночи.

Наступила ночь; он встал.

Затем он влез на свой клен.

Он правильно рассчитал: никто и не думал охранять сад, ибо дом и слуги были в полном смятении.

Бокстель слышал, как пробило десять часов, потом одиннадцать, двенадцать.

В полночь он, с бьющимся сердцем, с дрожащими руками, с мертвенно-бледным лицом, слез с дерева, взял лестницу, приставил ее к ограде и, поднявшись до предпоследней ступени, прислушался.

Кругом было спокойно. Ни один звук не нарушал ночной тишины.

Единственный огонек брезжил во всем доме: он теплился в комнате кормилицы.

Мрак и тишина ободрили Бокстеля.

Он перебросил ногу через ограду, задержался на секунду на самом верху, потом, убедившись, что ему нечего бояться, перекинул лестницу из своего сада в сад Корнелиуса и спустился по ней вниз.

Зная в точности место, где были посажены луковицы будущего черного тюльпана, он побежал в том направлении, но не прямо через грядки, а по дорожкам, чтобы не оставить следов. Дойдя до места, с дикой радостью погрузил он свои руки в мягкую землю.

Он ничего не нашел и решил, что ошибся местом.

Пот градом выступил у него на лбу.

Он копнул рядом — ничего.

Копнул справа, слева — ничего.

Спереди и сзади — ничего.

Он чуть было не лишился рассудка, так как заметил, наконец, что земля была взрыта еще утром.

Действительно, в то время, когда Бокстель лежал еще в постели, Корнелиус спустился в сад, вырыл луковицу и, как мы видели, разделил ее на три маленькие луковички.

У Бокстеля не хватило решимости оторваться от заветного места. Он перерыл руками больше десяти квадратных футов.

И в конце концов он перестал сомневаться в своем несчастье.

Обезумев от ярости, он добежал до лестницы, перекинул ногу через забор, снова перенес лестницу от Корнелиуса к себе, бросил ее в сад и спрыгнул вслед за ней.

Вдруг его осенила последняя надежда.

Луковички находятся в сушильне.

Остается проникнуть в сушильню, так же как он проник в сад.

Там он их найдет.

В сущности, сделать это было не труднее, чем проникнуть в сад.

Стекла в сушильне поднимались и опускались, как в оранжерее.

Корнелиус ван Барле открыл их этим утром, и никому не пришло в голову закрыть их.

Все дело было в том, чтобы раздобыть достаточно высокую лестницу, длиною в двадцать футов, вместо двенадцатифутовой.

Бокстель не раз видел, что на улице, где он жил, ремонтировали дом. К нему была приставлена гигантская лестница.

Она-то, если ее не унесли рабочие, несомненно подошла бы ему.

Он побежал к тому дому. Лестница стояла на своем месте.

Бокстель взял ее и с большим трудом дотащил до своего сада. Еще с большим трудом ему удалось приставить ее к стене дома Корнелиуса.

Лестница как раз доходила до верхней подвижной рамы.

Бокстель положил в карман зажженный потайной фонарь, поднялся по лестнице и проник в сушильню.

Войдя в это святилище, он остановился, опираясь на стол. Ноги у него подкашивались, сердце сильно билось.

Здесь было более жутко, чем в саду. Простор как бы лишает собственность ее священной неприкосновенности. Тот, кто смело перепрыгивает через изгородь или забирается на стену дома, часто останавливается у двери или у окна комнаты.

В саду Бокстель был только воришкой; в комнате он был вором.

Однако же мужество вернулось к нему, ведь он пришел сюда не для того, чтобы вернуться с пустыми руками.

Он тщетно искал, открывая и закрывая все ящики и даже самый заветный ящик, где лежал пакет, оказавшийся роковым для Корнелиуса. Он нашел «Жанну», «Витта», коричневый тюльпан и тюльпан цвета жженого кофе — все они были снабжены этикетками с надписями, как в ботаническом саду. Но черного тюльпана или, вернее, луковичек, в которых он дремал перед тем как расцвести, не было и следа.

И все же в книге записи семян и луковичек, что ван Барле вел по бухгалтерской системе, и с бо́льшим старанием и точностью, чем велись бухгалтерские книги в первейших торговых домах Амстердама, Бокстель прочел следующие строки:

«Сегодня, 20 августа 1672 года, я вырыл луковицу большого черного тюльпана, от которого получил три превосходные луковички».

— Луковички! Луковички! — рычал Бокстель, переворачивая в сушильне все вверх дном. — Куда он их мог спрятать?

Вдруг изо всей силы он ударил себя по лбу и воскликнул:

— О я несчастный! О трижды проклятый Бокстель! Разве с луковичками расстаются!? Разве их оставляют в Дордрехте, когда уезжают в Гаагу! Разве можно существовать без своих луковичек, если это луковички большого черного тюльпана!? Он успел их забрать, негодяй! Они у него, он увез их в Гаагу!

Это был луч, осветивший Бокстелю бездну его бесполезного преступления.

Как громом пораженный, Бокстель упал на тот самый стол, на то самое место, где несколько часов назад несчастный ван Барле долго и с упоением восхищался луковичками черного тюльпана.

— Ну, что же, — сказал завистник, поднимая свое мертвенно-бледное лицо, — в конце концов, если они у него, он сможет хранить их только до тех пор, пока жив, и…

Не высказанная до конца гнусная мысль отразилась в его ужасающей улыбке.

— Луковички находятся в Гааге, — сказал он. — Значит, я не могу больше жить в Дордрехте.

В Гаагу, за луковичками в Гаагу!

И Бокстель, не обращая внимания на огромное богатство, которое он покидал (так он был захвачен стремлением к другому неоценимому сокровищу), вылез в окно, спустился по лестнице, отнес свое орудие воровства туда, откуда он его взял, и, рыча, подобно хищному животному, вернулся к себе домой.

IX

ФАМИЛЬНАЯ КАМЕРА

Когда бедного ван Барле заключили в тюрьму Бейтенгоф, было около полуночи.

Предположения Розы сбылись. Найдя камеру Корнелия пустой, толпа пришла в такую ярость, что, подвернись под руку этим бешеным людям старик Грифус, он, безусловно, поплатился бы за отсутствие своего заключенного.

Но этот гнев излился на обоих братьев, застигнутых убийцами в результате мер, принятых Вильгельмом, этим необычайно предусмотрительным человеком, велевшим запереть городские ворота.

Наступил, наконец, час, когда тюрьма опустела, когда после громоподобного рева, катившегося по лестницам, наступила тишина.

Роза воспользовалась этим: она вышла из своего тайника и вывела оттуда отца.

Тюрьма была совершенно пуста. Зачем оставаться в тюрьме, когда кровавая расправа идет у Толь-Гека?

Грифус, дрожа всем телом, вышел вслед за мужественной Розой. Они пошли кое-как запереть ворота. Мы говорим «кое-как», ибо ворота были наполовину сломаны.

Было видно, что здесь прокатился мощный поток гнева.

Около четырех часов вновь послышался шум. Но этот шум уже не был опасен для Грифуса и его дочери. Толпа волокла трупы, чтобы повесить их на обычном месте казни.

Роза снова спряталась, но на этот раз только для одного — чтобы не видеть ужасного зрелища.

В полночь постучали в ворота Бейтенгофа или, вернее, в баррикаду, которая их заменяла.

Это привезли Корнелиуса ван Барле.

Когда Грифус принял нового гостя и прочел в сопроводительном приказе звание арестованного, он пробормотал с угрюмой улыбкой тюремщика:

— Крестник Корнелия де Витта. Ну, молодой человек, здесь у нас есть как раз ваша фамильная камера; в нее мы вас и поместим.

И, довольный своей остротой, свирепый оранжист взял фонарь и ключи, чтобы провести Корнелиуса в камеру, только утром покинутую Корнелием де Виттом, чтобы отправиться в то изгнание, которое во времена революций имеют в виду великие моралисты, изрекая как аксиому высокой политики: «Только мертвые не возвращаются».

Итак, Грифус готовился проводить ван Барле в камеру его крестного отца.

По пути к камере несчастный цветовод услышал только лай собаки и увидел только лицо молодой девушки.

Волоча за собой толстую цепь, собака вылезла из большой ниши, выдолбленной в стене, и стала обнюхивать Корнелиуса, чтобы, когда ей будет приказано разорвать заключенного, она узнала его.

Едва же под рукой Корнелиуса заскрипели перила лестницы, как под самой лестницей открыла окошечко своей комнаты молодая девушка. Лампа в ее правой руке осветила прелестное розовое личико, обрамленное тугими косами чудесных белокурых волос; левой же рукой она запахивала на груди ночную рубашку: неожиданный приезд Корнелиуса прервал ее сон.

Получился прекрасный сюжет для художника, вполне достойный кисти Рембрандта: черная спираль лестницы, освещаемой красноватым огнем фонаря Грифуса; на самом верху ее суровое лицо тюремщика; позади — задумчивое лицо Корнелиуса, склонившегося над перилами, чтобы заглянуть вниз; под ним, внизу, в рамке освещенного окна, — милое личико и стыдливый жест Розы, несколько смущенной, быть может, потому что рассеянный и грустный взгляд Корнелиуса, стоявшего на верхних ступеньках, скользил по белым округлым плечам девушки.

Дальше внизу, совсем в тени, в том месте лестницы, где мрак скрывал все подробности, красным огнем пламенели глаза громадной сторожевой собаки, потряхивавшей своей цепью, на кольцах которой блестело пятно от двойного света — лампы Розы и фонаря Грифуса.

Но и сам великий Рембрандт не смог бы передать страдальческого выражения, появившегося на лице Розы, когда она увидела медленно поднимавшегося по лестнице бледного красивого молодого человека, к которому относились зловещие слова ее отца: «Вы получите фамильную камеру».

Однако это видение длилось только один миг, гораздо меньше времени, чем нам потребовалось на ее описание. Грифус продолжал свой путь, а за ним поневоле последовал и Корнелиус. Спустя пять минут он вошел в камеру (описывать ее незачем, так как читатель уже знаком с ней).

Грифус пальцем указал заключенному кровать, на которой еще днем столько выстрадал мученик, отдавший Богу душу, снова взял свой фонарь и вышел.

Корнелиус, оставшись один, бросился на кровать, но уснуть не мог. Он не спускал глаз с зарешеченного окна, выходившего на Бейтенгоф; он видел через него появляющийся поверх деревьев первый проблеск света, который падал на землю, словно белое покрывало.

Ночью время от времени раздавался быстрый топот лошадей, скачущих галопом по Бейтенгофу, слышалась тяжелая поступь патруля, шагающего по булыжнику площади, а фитили аркебуз, вспыхивая при западном ветре, посылали вверх, вплоть до тюремных окон, свои быстро перемещавшиеся искорки.

Но когда рождающийся день посеребрил гребни остроконечных крыш города, Корнелиус подошел к окну, чтобы скорее узнать, нет ли хоть одного живого существа вокруг него, и грустно оглядел окрестность.

В конце площади, вырисовываясь на фоне серых домов, неправильным силуэтом возвышалось что-то черноватое, в предутреннем тумане приобретавшее темно-синий оттенок.

Корнелиус узнал виселицу.

На ней висели два бесформенных разодранных чучела — то были два кровоточащих скелета.

Добрые гаагские горожане растерзали тела своих жертв, но честно приволокли на виселицу их трупы, и имена убитых красовались на огромной доске.

Корнелиусу, с его зрением двадцативосьмилетнего человека, удалось разобрать на ней следующие строки, написанные толстой кистью маляра, рисующего вывески:

«Здесь повешены великий злодей по имени Ян де Витт и ничтожный негодяй, Корнелий де Витт, его брат, — два врага народа, но большие друзья французского короля».

Корнелиус закричал от ужаса и в безумном исступлении стал стучать ногами и руками в дверь так стремительно и с такой силой, что прибежал разъяренный Грифус с огромной связкой ключей в руке.

Он отворил дверь, изрыгая проклятия по адресу заключенного, осмелившегося побеспокоить его в неурочный час.

— Что это! Уж не взбесился ли этот новый де Витт? — воскликнул он. — Да, похоже, что де Витты действительно одержимы дьяволом!

— Сударь, сударь! — сказал Корнелиус, схватив тюремщика за руку, и потащил его к окну. — Посмотрите, что я там прочел!

— Где там?

— На той доске.

И, бледный, весь дрожа и задыхаясь, Корнелиус указал на возвышавшуюся в глубине площади виселицу с циничной надписью.

Грифус расхохотался.

— А, — ответил он, — вы прочли… Ну что же, дорогой господин, вот куда докатываются, когда ведут знакомство с врагами его высочества принца Оранского.

— Господ де Виттов убили, — прошептал, падая с закрытыми глазами на кровать, Корнелиус; на лбу его выступил пот, руки беспомощно повисли.

— Господа де Витты подверглись народной каре, — возразил Грифус. — Вы именуете это убийством, я же называю это казнью.

И, увидев, что заключенный не только затих, но пришел в полное изнеможение, он вышел из камеры, громко хлопнув дверью и с шумом задвинув засов.

Придя в себя, Корнелиус увидел, что он один, и стал смотреть на свою камеру — на «фамильную камеру», по изречению Грифуса — как на роковое преддверие к печальной смерти.

И поскольку Корнелиус был философ, а самое главное — поскольку он был христианин, он стал молиться за упокой души крестного отца, затем — великого пенсионария, а под конец смирился со всеми бедами, что Богу будет угодно ему послать.

После этого, спустившись с небес на землю, а с земли вернувшись в свою камеру и убедившись, что, кроме него, в ней никого нет, он вынул из-за пазухи три луковички черного тюльпана и спрятал их в самом темном углу, за камнем, на который ставят традиционный сосуд.

Столько лет бесполезного труда! Разбитые мечты! Его открытие канет в ничто, так же как он сойдет в могилу. В тюрьме нет ни одной травинки, ни одной горстки земли, ни одного луча солнца!

При этой мысли Корнелиус впал в мрачное отчаяние; вышел он из него только благодаря чрезвычайному событию.

Что это за чрезвычайное событие?

О нем мы расскажем в следующей главе.

X

ДОЧЬ ТЮРЕМЩИКА

В тот же вечер, когда Грифус нес пищу заключенному, он, открывая дверь камеры, поскользнулся на мокрой плите и упал. Стараясь удержать равновесие, он неловко подвернул руку и сломал ее повыше кисти.

Корнелиус бросился было к тюремщику, но Грифус, не почувствовав сразу серьезности повреждения, сказал:

— Ничего серьезного. Не подходите.

И он хотел подняться, опираясь на руку, но рука согнулась. Тут Грифус ощутил сильнейшую боль и закричал.

Он понял, что сломал руку. И этот человек, столь жестокий с другими, упал без чувств на порог и лежал без движения — холодный, словно покойник.

Дверь камеры оставалась открытой, и Корнелиус почувствовал себя почти свободным.

Но ему и в голову не пришла мысль воспользоваться этим несчастным случаем. Он тут же понял по тому, как согнулась рука Грифуса, по треску, который раздался при этом, что случился перелом, причиняющий пострадавшему боль. И Корнелиус думал только о том, как оказать помощь, забыв о враждебности, с какой тюремщик отнесся к нему при их первой встрече.

В ответ на шум, вызванный падением Грифуса, и на его жалобный стон послышались быстрые шаги на лестнице и сейчас же появилась девушка. При виде ее у Корнелиуса вырвался возглас удивления; в свою очередь девушка негромко вскрикнула.

Это была прекрасная фризка. Заметив на полу отца и склоненного над ним заключенного, она подумала сначала, что Грифус, чья грубость ей хорошо была известна, пал жертвой борьбы, затеянной им с заключенным.

Корнелиус сразу уловил это подозрение, зародившееся у молодой девушки.

Но, посмотрев на молодого человека, девушка поняла истину, и, устыдившись своих подозрений, обратила на него свои прекрасные глаза и сказала со слезами:

— Простите и спасибо, сударь. Простите за дурные мысли и спасибо за оказываемую помощь.

Корнелиус покраснел.

— Оказывая помощь ближнему, — ответил он, — я только выполняю свой христианский долг.

— Да, и оказывая ему помощь вечером, вы забываете о тех оскорблениях, что он вам нанес утром. Это более чем человечно, сударь, это более чем по-христиански.

Корнелиус посмотрел на красавицу, пораженный тем, что слышит столь благородные и столь сочувственные слова из уст простой девушки.

Но он не успел выразить свое удивление. Грифус, придя в себя, раскрыл глаза, и его обычная грубость ожила вместе с ним.

— Вот что получается, — сказал он, — когда торопишься принести ужин заключенному: торопясь — падаешь, падая — ломаешь себе руку, потом валяешься на полу без всякой помощи.

— Замолчите, отец, — сказала Роза. — Вы несправедливы к молодому человеку: я его застала как раз в ту минуту, когда он оказывал вам помощь.

— Он? — спросил недоверчиво Грифус.

— Да, это правда, и я готов лечить вас и впредь.

— Вы? — спросил Грифус. — А разве вы доктор?

— Да, это моя основная профессия.

— Так что вы сможете вылечить мне руку?

— Безусловно.

— Что же вам для этого потребуется?

— Две деревянные дощечки и бинты для перевязки.

— Ты слышишь, Роза? — сказал Грифус. — Заключенный вылечит мне руку; мы избавимся от лишнего расхода; ну, помоги мне подняться: я словно налит свинцом.

Роза подставила раненому свое плечо; он обвил здоровой рукой шею девушки и, сделав усилие, поднялся на ноги, а Корнелиус пододвинул к нему кресло, чтобы избавить его от лишних движений.

Грифус сел, затем обернулся к своей дочери:

— Ну, что же, ты разве не слышала? Пойди принеси то, что требуется.

Роза спустилась и вскоре вернулась с двумя дощечками от бочонка и длинным бинтом.

Корнелиус снял с тюремщика куртку и засучил рукава его рубашки.

— Вам именно это нужно, сударь? — спросила Роза.

— Да, мадемуазель, — ответил Корнелиус, бросив взгляд на принесенные предметы, — да, это как раз то, что мне нужно. Теперь я поддержу руку вашего отца, а вы придвиньте стол.

Роза придвинула стол. Корнелиус положил на него сломанную руку, чтобы она лежала ровнее, и с удивительной ловкостью соединил концы переломанной кости, приладил дощечки и наложил бинт.

В самом конце перевязки тюремщик опять потерял сознание.

— Пойдите принесите уксус, мадемуазель, — сказал Корнелиус, — мы потрем ему виски, и он придет в себя.

Но, вместо того чтобы выполнить это поручение, Роза, убедившись, что отец действительно в бессознательном состоянии, подошла к Корнелиусу.

— Сударь, — сказала она, — услуга за услугу.

— Что это значит, милое дитя?

— А это значит, сударь, что судья, который должен вас завтра допрашивать, приходил узнать, в какой вы камере, и ему сказали, что вы в той же камере, где находился Корнелий де Витт. Услышав это, он так зловеще усмехнулся, что я опасаюсь, не ожидает ли вас какая-нибудь беда.

— Но что же мне могут сделать? — спросил Корнелиус.

— Вы же видите отсюда эту виселицу!

— Но ведь я невиновен, — сказал Корнелиус.

— А разве были виновны те двое, что там повешены, измученные, изуродованные?

— Да, это правда, — омрачился Корнелиус.

— К тому же, — продолжала Роза, — общественное мнение хочет, чтобы вы были виновны. Но виновны вы или нет, ваш процесс начнется завтра, и послезавтра вы будете осуждены: в наше время эти дела делаются быстро.

— Какие же выводы вы делаете из этого? — спросил Корнелиус.

— А вот какие: я одна, я слаба, я женщина, отец лежит в обмороке, собака в наморднике — следовательно, никто и ничто не мешает вам скрыться. Спасайтесь бегством — вот какие выводы я делаю.

— Что вы говорите?

— Я говорю, что мне, к сожалению, не удалось спасти ни господина Корнелия, ни господина Яна де Витта, и мне бы очень хотелось спасти хотя бы вас. Только торопитесь, вон у отца уже появилось дыхание; через минуту, быть может, он откроет глаза, и тогда будет слишком поздно. Вы колеблетесь?

Корнелиус стоял как вкопанный, глядя на Розу, и казалось, что он смотрит на нее, совершенно не слушая, о чем она говорит.

— Вы что, не понимаете разве? — нетерпеливо спросила девушка.

— Нет, я понимаю, — ответил Корнелиус, — но…

— Но?

— Я отказываюсь. В этом обвинят вас.

— Не все ли равно? — ответила Роза, покраснев.

— Спасибо, дитя мое, — возразил Корнелиус, — но я остаюсь.

— Вы остаетесь? Боже мой! Боже мой! Разве вы не поняли, что вас приговорят… приговорят к смерти на эшафоте, а может быть, вас убьют, разорвут на куски, как господина Яна и господина Корнелия! Ради всего святого! Я вас заклинаю, не беспокойтесь обо мне и бегите из этой камеры! Берегитесь: она приносит несчастье де Виттам!

— Эй! Кто там упоминает имена этих негодяев, этих мерзавцев, этих подлых преступников де Виттов? — воскликнул пришедший в себя тюремщик.

— Не волнуйтесь, друг мой, — сказал Корнелиус, кротко улыбаясь. — При переломе раздражаться очень вредно.

Обратившись к Розе, он сказал шепотом:

— Дитя мое, я невиновен и буду ждать своих судей с безмятежным спокойствием невиновного.

— Тише! — сказала Роза.

— Почему?

— Отец не должен подозревать, что мы с вами переговаривались.

— А что тогда будет?

— А будет то, что он не позволит мне больше приходить сюда, — ответила девушка.

Корнелиус с улыбкой принял это наивное признание. Казалось, что его несчастье озарил луч света.

— Ну, о чем вы там шепчетесь? — закричал Грифус, поднимаясь и поддерживая свою правую руку левой.

— Ни о чем, — ответила Роза. — Господин объясняет мне тот распорядок, которому вы должны следовать.

— Распорядок, которому я должен следовать! Распорядок, которому я должен следовать! У тебя тоже, голубушка, есть распорядок, которому ты должна следовать.

— Какой распорядок, отец?

— Не заходить в камеры к заключенным, а если приходишь, то не засиживайся там. Иди-ка впереди меня, да побыстрей!

Роза и Корнелиус обменялись взглядом.

Взгляд Розы говорил: «Видите?»

Взгляд Корнелиуса означал: «Да будет так, как угодно Господу!»

XI

ЗАВЕЩАНИЕ КОРНЕЛИУСА ВАН БАРЛЕ

Роза не ошиблась. На другое утро в Бейтенгоф явились судьи и учинили допрос Корнелиусу ван Барле. Но допрос длился недолго. Было установлено, что Корнелиус хранил у себя роковую переписку де Виттов с Францией.

Он и не отрицал этого.

Судьи сомневались только в том, что эта корреспонденция была ему передана его крестным отцом Корнелием де Виттом. Но так как со смертью двух мучеников Корнелиусу не было необходимости что-либо скрывать, то он не только не скрыл, что бумаги были вручены ему лично Корнелием, но рассказал также, как и при каких условиях пакет был ему передан.

Признание свидетельствовало о том, что крестник замешан в преступлении крестного отца.

Соучастие Корнелиуса было совершенно ясно.

Корнелиус не ограничился только этим признанием. Он подробно рассказал о своих симпатиях, привычках и привязанностях. Он рассказал о своем безразличном отношении к политике, о любви к искусству, наукам и цветам. Он сказал, что, с тех пор как Корнелий приезжал в Дордрехт и доверил ему эти бумаги, он к ним больше не прикасался и даже не замечал их.

На это ему возразили: не может быть, чтобы сказанное им было правдой, так как пакет был заперт именно в том шкафу, куда Корнелиус каждый день заглядывал и с содержимым которого постоянно имел дело.

Корнелиус ответил, что это верно, но что он раскрывал этот шкаф только затем, чтобы убедиться, достаточно ли сухи луковицы, и чтобы посмотреть, не дали ли они ростков.

Ему возражали, что, здраво рассуждая, это его равнодушие к пакету едва ли правдоподобно, ибо невозможно допустить, чтобы он, получая из рук своего крестного отца пакет на хранение, не знал важности его содержания.

На это он ответил, что Корнелий был очень осторожным человеком и к тому же слишком любил своего крестника, чтобы познакомить его с такими бумагами, ибо это могло доставить их хранителю только тревогу.

Ему возразили: если бы это было так, то г-н де Витт на всякий случай приложил бы к пакету какое-нибудь свидетельство, удостоверявшее, что его крестник не имеет никакого отношения к этой переписке, или во время своего процесса мог бы написать ему письмо, которое могло бы служить Корнелиусу оправданием.

Корнелиус отвечал, что, по всей вероятности, крестный считал, что его пакету не грозит никакая опасность, так как он был спрятан в шкафу, считавшемся в доме ван Барле столь же священным, как ковчег Завета, и, следовательно, он находил такое удостоверение бесполезным. Что касается письма, то ему припоминается: перед самым арестом, когда он был поглощен исследованием одной из своих редчайших луковичек, к нему в сушильню вошел слуга Яна де Витта и передал какую-то бумагу; но обо всем этом у него осталось только смутное воспоминание, словно о мимолетном видении. Слуга исчез, а бумагу, если хорошенько поищут, может быть, и найдут.

Что до Краке, то его найти было невозможно: видимо, он покинул Голландию.

А обнаружить бумагу было так маловероятно, что даже не стали предпринимать поисков.

Лично Корнелиус особенно и не настаивал на этом, так как, если бы даже бумага и нашлась, еще неизвестно, имеет ли она какое-нибудь отношение к переписке, ставшей поводом для обвинения.

Судьи делали вид, будто они желают, чтобы Корнелиус защищался энергичнее. Они проявляли к нему некое благосклонное терпение, обычно указывающее или на то, что следователь как-то заинтересован в судьбе обвиняемого, или на то, что он чувствует себя победителем, уже сломившим противника и держащим его всецело в своих руках, поэтому и нет необходимости проявлять к нему уже ненужную суровость.

Корнелиус не принимал этого лицемерного покровительства и в своем последнем ответе — он произнес его с благородством мученика и со спокойствием праведника — сказал:

— Вы спрашиваете меня, господа, о таких делах, о которых я ничего не могу сказать, кроме чистой правды. И вот эта правда. Пакет попал ко мне указанным мною путем, и я перед Богом даю клятву в том, что не знал и не знаю до сих пор его содержания. Я только в день ареста узнал, что это была переписка великого пенсионария с маркизом де Лувуа. Я уверяю, наконец, что мне также неизвестно, каким образом узнали, что этот пакет у меня, и не могу понять, как можно усматривать преступление в том, что я принял на хранение какие-то бумаги, врученные мне моим знаменитым и несчастным крестным отцом.

В этом заключалась вся защитительная речь Корнелиуса. Судьи ушли на совещание.

Они решили: всякий зародыш гражданских раздоров гибелен, так как он раздувает пламя войны, и в интересах всех его надо погасить.

Один из судей, слывший глубоким наблюдателем, определил, что этот молодой человек, по виду такой флегматичный, в действительности может быть очень опасным человеком: под своей ледяной личиной он скрывает пылкое желание отомстить за господ де Виттов, своих близких.

Другой заметил, что любовь к тюльпанам прекрасно уживается с политикой, и история доказывает, что многие весьма опасные люди садовничали так рьяно, как будто это было их единственным занятием, в то время как на самом деле они были заняты совсем другим. Доказательством могут служить Тарквиний Древний, разводивший мак в Габиях, и Великий Конде, поливавший гвоздики в Венсенском донжоне, в то время как они обдумывали: первый — свое возвращение в Рим, а второй — свое освобождение из тюрьмы.

И в заключение судья выдвинул следующую дилемму.

Или г-н Корнелиус ван Барле сильнее всего любит свои тюльпаны, или сильнее всего любит политику; в том и в другом случае он говорит нам неправду: во-первых, поскольку найденными у него письмами доказано, что он занимался политикой; во-вторых, поскольку доказано, что он занимался тюльпанами, и луковички, находящиеся здесь, подтверждают это. Наконец — в этом и состоит величайшая гнусность, — то обстоятельство, что Корнелиус ван Барле занимался одновременно и тюльпанами и политикой, свидетельствует: натура у обвиняемого двойственная, двуличная, раз он способен одинаково увлекаться и тюльпанами и политикой, а это характеризует его как человека самого опасного для народного спокойствия. И можно провести некоторую, вернее, полную аналогию между ним и Тарквинием Древним и Конде, которые только что были приведены в пример.

В конце всех этих рассуждений утверждалось, что принц, штатгальтер Голландии, несомненно, будет бесконечно благодарен магистратуре города Гааги за то, что она облегчает ему управление Соединенными провинциями, истребляя в корне всякие заговоры против его власти.

Этот довод взял верх над всеми остальными, и, чтобы окончательно пресечь всякие зародыши заговоров, судьи единогласно вынесли смертный приговор г-ну Корнелиусу ван Барле, заподозренному и уличенному в том, что он, Корнелиус ван Барле, под маской невинного любителя тюльпанов принимал участие в гнусных интригах и в возмутительном заговоре господ де Виттов против голландского народа и в их тайных сношениях с врагами — французами.

Кроме того, приговор гласил, что вышеуказанный Корнелиус ван Барле будет выведен из тюрьмы Бейтенгоф и отправлен на эшафот, воздвигнутый на площади того же названия, где исполнитель судебных решений отрубит ему голову.

Совещание это было серьезное, и длилось оно около получаса. В это время заключенный был возвращен в камеру, куда и пришел секретарь суда прочесть ему приговор.

У метра Грифуса от перелома руки повысилась температура, и он был вынужден остаться в постели. Его ключи перешли в руки сверхштатного служителя; тот ввел секретаря, а за ним пришла и стала на пороге прекрасная фризка Роза. Она держала у рта платок, чтобы заглушить свои вздохи и рыдания.

Корнелиус выслушал приговор скорее с удивлением, чем с грустью.

Прочитав приговор, секретарь спросил Корнелиуса, не имеет ли он что-нибудь возразить.

— Если правду сказать, нет, — ответил Корнелиус. — Признаюсь только, что из всех причин смерти, какие дальновидный человек может предвидеть, для того чтобы устранить их, я никогда не допускал этой причины.

После такого ответа секретарь поклонился Корнелиусу ван Барле с тем почтением, какое эти чиновники оказывают большим преступникам любого рода.

Когда он собрался выйти, Корнелиус остановил его:

— Кстати, господин секретарь, скажите, пожалуйста, а на какой день назначена казнь?

— На сегодня, — ответил секретарь, несколько смущенный хладнокровием осужденного.

За дверью раздались рыдания.

Корнелиус хотел посмотреть, кто это может быть, но Роза угадала его движение и отступила назад.

— А на который час, — опять спросил Корнелиус, — назначена казнь?

— В полдень, сударь.

— Черт возьми, — заметил Корнель, — мне кажется, что минут двадцать тому назад я слышал, как часы пробили десять. Я не могу терять ни одной минуты.

— Чтобы исповедаться, сударь, не так ли? — сказал, кланяясь до земли, секретарь. — Вы можете требовать какого угодно священника.

При этих словах он вышел, пятясь, а заместитель тюремщика последовал за ним, собираясь запереть дверь из камеры. Но в эту минуту дрожащая белая рука просунулась между этим человеком и тяжелой дверью.

Корнелиус видел только золотой чепец с белыми кружевными ушками — головной убор прекрасных фризок; он слышал только какой-то шепот, после чего привратник положил тяжелые ключи в протянутую к нему белую руку и, спустившись на несколько ступенек, сел посредине лестницы, которую таким образом он охранял наверху, а собака — внизу.

Золотой чепец повернулся, и Корнелиус увидел заплаканное личико и полные слез большие голубые глаза прекрасной Розы.

Молодая девушка подошла к Корнелиусу, прижав руки к своей груди.

— О сударь, сударь… — начата она и не докончила своей фразы.

— Милое дитя, — сказал взволнованный Корнелиус, — чего вы хотите от меня? Теперь я ни в чем не волен, предупреждаю вас.

— Сударь, я прошу у вас об одной милости, — сказала Роза, простирая руки то ли к небу, то ли к Корнелиусу.

— Не плачьте так, Роза, — сказал заключенный, — ваши слезы волнуют меня больше, чем предстоящая смерть. И вы знаете, что, чем невиновнее заключенный, тем спокойнее он должен принять смерть. Он должен идти на нее даже с радостью, потому что умрет как мученик. Ну, перестаньте плакать, милая Роза, и скажите мне, чего вы желаете.

Девушка упала на колени.

— Простите моего отца, — сказала она.

— Вашего отца? — спросил удивленный Корнелиус.

— Да, он был так жесток с вами. Но такова уж его натура. Он груб со всеми — не только с вами.

— Он наказан, Роза, он больше чем наказан, получив перелом руки, и я его прощаю.

— Спасибо, — сказала Роза. — А теперь скажите — не могла ли бы я лично сделать что-нибудь для вас?

— Вы можете осушить ваши прекрасные глаза, дорогое дитя, — сказал с нежной улыбкой Корнелиус.

— Но для вас… для вас…

— Милая Роза, тот, кому осталось жить только один час, был бы слишком большим сибаритом, если бы вдруг стал чего-либо желать.

— Ну, а священник, которого вам предложили?

— Я всю мою жизнь поклонялся Богу, Роза, всегда поклонялся ему в его деяниях, благословлял его волю. Богу не в чем меня упрекнуть, и потому я не стану просить у вас священника. Последняя мысль, что меня занимает, Роза, тоже имеет отношение к прославлению Бога. Помогите мне, дорогая моя, осуществить эту мечту.

— О господин Корнелиус, говорите, говорите! — воскликнула девушка, заливаясь слезами.

— Дайте мне вашу прелестную руку и обещайте, что вы не будете надо мной смеяться, дитя мое…

— Смеяться? — с отчаянием воскликнула девушка. — Смеяться в такой миг! Да вы, видно, даже не посмотрели на меня, господин Корнелиус.

— Нет, я смотрел на вас, Роза, смотрел и телесным и духовным взором. Я еще никогда не встречал женщины красивее вас и с более чистой душой, чем ваша, и если с этой минуты я не смотрю на вас, простите меня, это только потому, что, готовый уйти из жизни, не хочу в ней оставить ничего, с чем мне было бы жалко расстаться.

Роза вздрогнула. Когда заключенный произносил последние слова, на Бейтенгофской дозорной башне пробило одиннадцать часов.

Корнелиус понял.

— Да, да, — сказал он, — надо торопиться, вы правы, Роза.

Затем он вынул из-за пазухи, куда снова спрятал их, больше не опасаясь обыска, три завернутые в бумажку луковички.

— Мой милый друг, я очень любил цветы. Это было в то время, когда я не знал, как можно любить что-либо другое. О, не краснейте, не отворачивайтесь, Роза, если бы я даже признавался вам в любви, все равно, милое мое дитя, это не имело бы никаких последствий. Там, на площади Бейтенгофа, лежит стальное орудие, и через шестьдесят минут оно покарает меня за эту дерзость. Итак, я любил цветы, Роза, и открыл, как мне, по крайней мере, кажется, тайну большого черного тюльпана: вырастить его до сих пор считалось невозможным, и за него, как вы знаете, а быть может, не знаете, обществом садоводов Харлема объявлена премия в сто тысяч флоринов. Эти сто тысяч флоринов, — видит Бог, что не о них я жалею, — находятся в этой бумаге. Они выиграны тремя луковичками, завернутыми в нее, и вы можете взять их себе, Роза. Я дарю вам их.

— Господин Корнелиус!

— О, вы можете их взять, Роза. Вы этим никому не нанесете ущерба, дорогое дитя. Я одинок во всем свете. Мой отец и мать умерли; у меня никогда не было ни сестры, ни брата; я никогда ни в кого не был влюблен, а если меня кто-нибудь любил, то я об этом не знал. Впрочем, вы сами видите, Роза, как я одинок: в этот час только вы находитесь в моей камере, утешая и поддерживая меня.

— Но, сударь, сто тысяч флоринов…

— Ах, будем серьезны, дорогое дитя, — сказал Корнелиус. — Сто тысяч флоринов составят прекрасное приданое к вашей красоте. Вы получите эти сто тысяч флоринов, так как я уверен в своих луковичках. Они будут ваши, дорогая Роза, и взамен я прошу только, чтобы вы мне обещали выйти замуж за честного молодого человека, которого будете любить и который будет любить вас так же сильно, как я любил цветы. Не прерывайте меня, Роза, мне осталось только несколько минут…

Бедная девушка задыхалась от рыданий.

Корнелиус взял ее за руку.

— Слушайте меня, — продолжал он. — Вот как вы должны действовать. Вы возьмете в моем саду в Дордрехте землю. Попросите у моего садовника Бютрейсхейма земли из моей гряды номер шесть. Насыпьте эту землю в глубокий ящик и посадите туда луковички. Они расцветут в будущем мае, то есть через семь месяцев, и, как только вы увидите цветок на стебле, старайтесь ночью охранять его от ветра, а днем — от солнца. Тюльпан будет черного цвета, я уверен. Тогда вы известите об этом председателя общества садоводов Харлема. Комиссия определит цвет тюльпана, и вам отсчитают сто тысяч флоринов.

Роза тяжело вздохнула.

— Теперь, — продолжал Корнелиус, смахнув с ресницы слезу (она относилась больше к прекрасному черному тюльпану, который ему не суждено будет увидеть, чем к жизни, с которой он готовился расстаться), — у меня больше нет никаких желаний, разве только, чтобы тюльпан этот назывался Rosa Barlœnsis[8], то есть напоминал бы одновременно и мое и ваше имя. И так как вы, по всей вероятности, не знаете латинского языка и можете забыть это название, то постарайтесь достать карандаш и бумагу, и я вам это запишу.

Роза зарыдала и протянула ему книгу в шагреневом переплете с инициалами «К» и «В».

— Что это такое? — спросил заключенный.

— Увы, — ответила Роза, — это Библия вашего несчастного крестного отца Корнелия де Витта. Он черпал из нее силы, чтобы переносить пытки и, не бледнея, выслушать свой приговор. Я ее нашла в этой камере после смерти мученика. Я ее храню как реликвию. Сегодня я принесла ее вам, потому что мне кажется: эта книга имеет поистине божественную силу. Слава Богу, вам не потребовалась подобная поддержка — Господь наделил вас такой силой! Напишите здесь ваше пожелание, господин Корнелиус, и хотя, к несчастью, я не умею читать, все, что вы напишете, будет выполнено.

Корнелиус взял Библию и благоговейно поцеловал ее.

— Чем же я буду писать? — спросил он.

— В Библии есть карандаш, — сказала Роза, — он там лежал, я его и сохранила.

Это был тот карандаш, что Ян де Витт дал своему брату и забыл получить обратно.

Корнелиус взял его и на второй странице — первая, как мы, помним, была оторвана, — готовый умереть, подобно Корнелию, написал такой же твердой рукой, как и его крестный:

«23 августа 1612 года, перед тем как отдать Богу душу на эшафоте, хотя я и ни в чем не виновен, завещаю Розе Грифус единственное имущество, сохранившееся из всего, что у меня было в этом мире, — все остальное конфисковано. Я завещаю ей три луковички, из коих (я в этом глубоко убежден) вырастет в мае месяце будущего года большой черный тюльпан, за который назначена обществом садоводов Харлема премия в сто тысяч флоринов. Я желаю, чтобы Роза Грифус как единственная моя наследница получила вместо меня эту премию, при одном условии, что она выйдет замуж за мужчину приблизительно моих лет, который полюбит ее и которого полюбит она, и назовет новую разновидность тюльпана — большой черный тюльпан — RosaBarlœnsis, то есть объединив наши имена.

Да смилуется надо мною Бог и да даст он ей доброго здоровья.

Корнелиус ван Барле».

Потом, отдавая Библию Розе, он сказал:

— Прочтите.

— Увы, — ответила девушка Корнелиусу, — я уже вам говорила, что не умею читать.

Тогда Корнелиус прочел Розе написанное им завещание.

Рыдания бедной девушки усилились.

— Принимаете вы мои условия? — спросил заключенный, печально улыбаясь и целуя дрожащие кончики пальцев прекрасной фризки.

— О, я не смогу, сударь, — прошептала она.

— Вы не сможете, мое дитя? Почему же?

— Потому что есть одно условие, которое я не смогу выполнить.

— Какое? Мне казалось, однако, что мы обо всем договорились.

— Вы мне даете эти сто тысяч флоринов в виде приданого?

— Да.

— Чтобы я вышла замуж за любимого человека?

— Безусловно.

— Ну, вот видите, сударь, эти деньги не могут быть моими. Я никогда никого не полюблю и не выйду замуж.

И, с трудом произнося эти слова, Роза пошатнулась и от скорби чуть не потеряла сознание.

Испуганный ее бледностью и обморочным состоянием, Корнелиус протянул руки, чтобы поддержать ее, как вдруг на лестнице послышались тяжелые шаги, еще какие-то другие, зловещие звуки и лай пса.

— За вами идут! — воскликнула, ломая руки, Роза. — Боже мой, Боже мой! Не нужно ли вам еще что-нибудь сказать мне?

И она упала на колени, закрыв лицо руками, задыхаясь от рыданий и обливаясь слезами.

— Я хочу вам еще сказать, чтобы вы тщательно спрятали ваши три луковички и заботились о них согласно моим указаниям и во имя любви ко мне. Прощайте, Роза!

— О да, — сказала она, не поднимая головы, — о да, все, что вы сказали, я сделаю, за исключением замужества, — добавила она совсем тихо, — ибо это, это, клянусь вам, для меня невозможно.

И она спрятала на своей трепещущей груди бесценное сокровище Корнелиуса.

Шум, который услышали Корнелиус и Роза, был вызван приближением секретаря, возвращавшегося за осужденным в сопровождении палача, солдат из стражи при эшафоте и толпы любопытных — постоянных посетителей тюрьмы.

Корнелиус без малодушия, но и без напускной храбрости принял их скорее дружелюбно, чем враждебно, и позволил им выполнять свои обязанности так, как они находили это нужным.

Он взглянул из своего маленького окошечка с решеткой на площадь и увидел там эшафот и шагах в двадцати виселицу: по приказу штатгальтера с нее уже были сняты поруганные останки двух братьев де Виттов.

Перед тем как последовать за стражей, Корнелиус поискал глазами ангельский взгляд Розы, но позади шпаг и алебард он увидел только лежавшее у деревянной скамьи тело и помертвевшее лицо, наполовину скрытое длинными волосами.

Однако, лишаясь чувств, Роза, чтобы выполнить желание своего друга, приложила руку к своему бархатному корсажу и даже в бессознательном состоянии продолжала инстинктивно оберегать ценный дар, доверенный ей Корнелиусом.

Выходя из камеры, молодой человек мог заметить в сжатых пальцах Розы пожелтевший листок Библии, на котором Корнелий де Витт с таким трудом и с такой болью написал несколько строк, и если бы Корнелиус прочел их, они несомненно могли бы спасти и человека и тюльпан.

XII

КАЗНЬ

Чтобы дойти от тюрьмы до эшафота, Корнелиусу нужно было сделать не более трехсот шагов.

Когда он спустился с лестницы, собака спокойно пропустила его. Корнелиусу показалось даже, что она посмотрела на него с кротостью, похожей на сострадание.

Быть может, собака узнавала осужденных и кусала только тех, кто выходил отсюда на свободу.

Понятно, что, чем короче путь из тюрьмы к эшафоту, тем больше он запружен любопытными.

Та же толпа, не утолившая еще жажду крови, пролитой три дня назад, ожидала здесь новую жертву.

И как только показался Корнелиус, на дворе раздался неистовый рев. Он разнесся по площади и покатился по улицам, в разных направлениях уходивших от эшафота. Таким образом эшафот походил на остров, о который ударяются волны четырех или пяти рек.

Чтобы не слышать угроз, воплей и воя, Корнелиус глубоко погрузился в свои мысли.

О чем думал этот праведник, идя на смерть?

Он не думал ни о своих врагах, ни о своих судьях, ни о своих палачах.

Он мечтал о том, как будет взирать с того света на прекрасные тюльпаны родом то ли с Цейлона, то ли из Бенгалии, то ли из других мест, сидя, как все безгрешные, одесную Господа. Тогда он сможет с печалью смотреть на эту землю, где убили господ Яна и Корнелия де Виттов за то, что они слишком много думали о политике, и где сейчас убьют г-на Корнелиуса ван Барле за то, что он слишком много думал о тюльпанах.

«Один удар меча, — говорил себе этот философ, — и моя прекрасная мечта осуществится».

Но было еще неизвестно, одним ли ударом покончит с ним палач или продлит мучения бедного любителя тюльпанов, как это было с г-ном де Шале, с г-ном де Ту и с другими неумело казненными людьми.

Тем не менее ван Барле решительно поднялся по ступенькам эшафота.

Он взошел на эшафот гордый тем, что был другом знаменитого Яна де Витта и крестником благородного Корнелия, растерзанных толпой негодяев, которые снова собрались, чтобы теперь поглазеть на него.

Он встал на колени, произнес молитву и с радостью заметил: если на плаху положить голову, оставаясь с открытыми глазами, то до последнего мгновения ему видно будет окно с решеткой в Бейтенгофской тюрьме.

Наконец настало время сделать это ужасное движение. Корнелиус опустил свой подбородок на холодный сырой чурбан, но глаза его на миг невольно закрылись, чтобы он мог мужественнее принять тот страшный удар, что должен обрушиться на его голову и лишить жизни.

На полу эшафота сверкнул отблеск: он был от меча, поднятого палачом.

Ван Барле попрощался со своим черным тюльпаном, уверенный, что проснется, приветствуя Господа, в другом мире, озаренном другим светом и другими красками.

Трижды он ощутил на трепещущей шее холодный ветерок от меча.

Но какая неожиданность!..

Он не почувствовал ни удара, ни боли.

Он не увидел перемены красок.

Потом до сознания ван Барле вдруг дошло, что чьи-то руки, он не знал, чьи они, довольно бережно приподняли его, и он встал, слегка пошатываясь.

Он раскрыл глаза.

Около него кто-то что-то читал на большом пергаменте, скрепленном красной печатью.

То же самое желтовато-бледное солнце, каким ему и подобает быть в Голландии, светило в небе, и то же самое окно с решеткой смотрело на него с вышины Бейтенгофа, и та же самая толпа негодяев, но уже не вопящая, а изумленная, смотрела на него с площади.

Оглядевшись, прислушавшись, ван Барле понял, что его высочество Вильгельм, принц Оранский, побоявшись по всей вероятности, как бы те примерно семнадцать фунтов крови, что текли в жилах ван Барле, не переполнили чаши небесного правосудия, сжалился над его мужеством и возможной невиновностью.

Вследствие этого его высочество даровал ему жизнь. Вот почему меч, поднявшийся с устрашающим блеском, три раза взлетел над его головой, подобно зловещей птице, летавшей над головой Турна, но не опустился на его шею и оставил нетронутым его позвоночник.

Вот почему не было ни боли, ни удара. Вот почему солнце все еще продолжало улыбаться ему в не особенно яркой, правда, но все же очень приятной лазури небесного свода.

Корнелиус, рассчитывавший увидеть Бога и тюльпаны всей вселенной, был несколько разочарован, но вскоре утешился тем, что благополучно управляет мудрой пружиной, той частью тела, которую греки именовали τραχηλοζ, а мы, французы, скромно именуем шеей.

И, кроме того, Корнелиус надеялся, что помилование будет полным, что его выпустят на свободу и он вернется к своим грядкам в Дордрехте.

Но Корнелиус ошибался.

Как сказала приблизительно в то же время г-жа де Севинье, в письме бывает постскриптум, и там-то и заключается самое существенное.

В постскриптуме Вильгельм, штатгальтер Голландии, приговаривал Корнелиуса ван Барле к вечному заключению.

Он был недостаточно виновным, чтобы быть казненным, но слишком виновным, чтобы остаться на свободе.

Корнелиус выслушал этот постскриптум, но первая досада его, вызванная разочарованием, скоро рассеялась.

«Ну, что же, — подумал он, — еще не все потеряно. В вечном заключении есть свои хорошие стороны. В вечном заключении есть Роза. Есть также и мои три луковички черного тюльпана».

Но Корнелиус забыл о том, что Семь провинций могут иметь семь тюрем, по одной в каждой, и что пища заключенного обходится дешевле в другом месте, чем в Гааге, столице страны.

Его высочество Вильгельм — по-видимому, у него не было средств содержать ван Барле в Гааге — отправил его отбывать вечное заключение в крепость Левештейн, расположенную, правда, около Дордрехта, но, увы, все-таки очень далеко от него.

Левештейн, по словам географов, расположен в конце острова, который образуют Ваал и Маас против Горкума.

Ван Барле был достаточно хорошо знаком с историей своей страны, чтобы не знать, что знаменитый Гроций был после смерти Барневельта заключен в этот же замок и что Штаты, в своем великодушии к знаменитому публицисту, правоведу, историку, поэту и богослову, ассигновали ему на содержание двадцать четыре голландских су в сутки.

«Мне же, человеку куда менее важному, чем Гроций, — подумал ван Барле, — с трудом ассигнуют двенадцать су, и я буду жить очень скудно, но, в конце концов, все же буду жить».

И вдруг его поразило ужасное воспоминание.

— Ах, — воскликнул Корнелиус, — там сырая и туманная местность! Такая неподходящая почва для тюльпанов! И, затем, Роза, Роза… ведь ее не будет в Левештейне, — шептал он, склонив на грудь голову, только что чуть не скатившуюся значительно ниже.

XIII

ЧТО ТВОРИЛОСЬ В ЭТО ВРЕМЯ В ДУШЕ ОДНОГО ЗРИТЕЛЯ

В то время как Корнелиус размышлял о своей судьбе, к эшафоту подъехала карета. Она предназначалась для заключенного. Ему предложили сесть в нее; он повиновался.

Его последний взгляд был обращен к Бейтенгофу. Он надеялся увидеть в окне успокоенное лицо Розы, но карета была запряжена сильными лошадьми, и они быстро вынесли ван Барле из толпы, ревом выражавшей свое одобрение великодушию штатгальтера и — одновременно! — брань по адресу де Виттов и их спасенного от смерти крестника.

Зрители рассуждали таким образом: «Счастье еще, что мы поторопились расправиться с великим злодеем Яном и с ничтожным негодяем Корнелием, а то, без сомнения, милосердие его высочества отняло бы их у нас так же, как оно отняло у нас вот этого».

Среди зрителей, привлеченных казнью ван Барле на площадь Бейтенгоф и несколько разочарованных оборотом, какой приняла казнь, самым разочарованным был один хорошо одетый горожанин. Он с утра еще так усиленно работал ногами и локтями, что в конце концов от эшафота его отделял только ряд солдат, окруживших место казни.

Многие жаждали видеть, как прольется гнусная кровь преступного Корнелиуса; но, выражая это жестокое желание, никто не проявлял такого остервенения, как вышеуказанный горожанин.

Наиболее азартные пришли в Бейтенгоф на рассвете, чтобы захватить лучшие места; но он опередил их и провел всю ночь на пороге тюрьмы, а оттуда попал в первые ряды, как мы уже говорили, работая unguibus et rostro[9], любезничая с одними и награждая ударами других.

И когда палач возвел осужденного на эшафот, этот горожанин, забравшись на тумбу у фонтана, чтобы лучше видеть и самому быть виденным, сделал палачу знак, означавший:

— Решено, не правда ли?

В ответ ему последовал знак палача:

— Будьте покойны.

Кто же был горожанин, состоявший, вероятно, в хороших отношениях с палачом, и что означал этот обмен знаками?

Очень просто: то был мингер Исаак Бокстель, тотчас же после ареста Корнелиуса приехавший в Гаагу, чтобы попытаться раздобыть три луковички черного тюльпана.

Бокстель попробовал сначала использовать Грифуса в своих интересах, но тот, отличаясь верностью хорошего бульдога, обладал и его недоверчивостью и злобностью. Он увидел в ненависти Бокстеля нечто совершенно обратное: он принял его за преданного друга Корнелиуса, который, осведомляясь о пустячных вещах, пытается устроить побег заключенному.

Поэтому на первое предложение Бокстеля добыть луковички, спрятанные, по всей вероятности, если не на груди заключенного, то в каком-нибудь уголке камеры, Грифус прогнал его, напустив на него собаку.

Но Бокстель не был обескуражен тем, что клок его штанов остался в зубах у пса. Он снова начал атаку. Грифус в это время находился в постели в лихорадочном состоянии, с переломленной рукой. Он даже не принял посетителя. Бокстель тогда обратился к Розе, предлагая девушке взамен трех луковичек головной убор из чистого золота. Но, хотя благородная девушка не знала еще цены того, что ее просили украсть и за что ей предлагали невиданно хорошую плату, она направила искусителя к палачу — не только последнему судье, но и последнему наследнику осужденного.

Совет Розы породил новую идею в голове Бокстеля.

Тем временем приговор был вынесен — как мы видели, спешный приговор. У Исаака уже не оставалось времени, чтобы подкупить кого-нибудь, так что он остановился на мысли, поданной ему Розой, и пошел к палачу.

Исаак не сомневался в том, что Корнелиус умрет, прижимая луковички тюльпана к сердцу.

В действительности же Бокстель не мог предусмотреть любви Розы и милосердия Вильгельма.

Если бы не Роза и Вильгельм, расчеты завистника оказались бы правильными.

Если бы не Вильгельм, Корнелиус бы умер.

Если бы не Роза, Корнелиус бы умер, прижимая луковички к своему сердцу.

Итак, мингер Бокстель направился к палачу, выдал себя за близкого друга осужденного и купил у него за непомерную сумму — свыше ста флоринов! — всю одежду будущего покойника; палачу оставались только золотые и серебряные украшения.

Но что значила эта сумма в сто флоринов для человека, почти уверенного, что он покупает за эти деньги премию общества садоводов Харлема?

Это значило ссудить деньги из расчета один к тысяче, что было, согласитесь, недурной операцией.

Палач, со своей стороны, зарабатывал сто флоринов без всяких хлопот или почти без всяких хлопот. Ему только нужно было после казни пропустить мингера Бокстеля и его слуг на эшафот и отдать ему бездыханный труп его друга.

К тому же подобные явления были обычны среди приверженцев какого-нибудь деятеля, кончавшего жизнь на эшафоте Бейтенгофа.

Фанатик, вроде Корнелиуса, мог свободно иметь другом такого же фанатика, что дал бы сто флоринов за его останки.

Итак, палач принял предложение. Он выставил только одно условие: получить плату вперед.

Бокстель, подобно людям, которые входят в ярмарочные балаганы, мог остаться недовольным и при выходе не пожелать внести плату.

Но Бокстель заплатил вперед и стал ждать.

После этого можно судить о том, насколько он был взволнован и почему он следил за стражей, секретарем, палачом; его беспокоило каждое движение ван Барле: как он ляжет на плаху; как он упадет, и не раздавит ли он, падая, бесценные луковички; позаботился ли он, по крайней мере, положить их хотя бы в золотую коробочку, так как золото — самый стойкий из металлов.

Мы не решаемся описать то впечатление, какое произвела на этого достойного смертного задержка в выполнении приговора. Ради чего палач теряет время, сверкая своим мечом над головой Корнелиуса, вместо того чтобы отрубить эту голову? Но когда Бокстель увидел, как секретарь суда взял осужденного за руку и поднял его, вынимая из кармана пергамент, когда он услышал публичное чтение о помиловании, дарованном штатгальтером, он потерял человеческий облик. Ярость тигра, гиены, змеи вспыхнула в его глазах. Будь он ближе к ван Барле, он бросился бы на него и убил бы.

Следовательно, Корнелиус будет жить. Он поселится в Левештейне, унесет туда, в тюрьму, луковички, и, быть может, там найдется сад, где ему и удастся вырастить свой черный тюльпан.

Бывают события, которые не в силах изобразить перо бедного писателя и которые он вынужден предоставить во всей их простоте фантазии читателя.

Бокстель, лишившись чувств, упал со своей тумбы прямо на кучку оранжистов, недовольных, как и он, тем оборотом, что приняли события. Они подумали, что крик, который испустил Бокстель, был выражением радости, и наградили его кулачными ударами не хуже, чем это сделали бы с той стороны пролива.

Но что могли прибавить несколько кулачных ударов к страданиям, испытываемым Бокстелем?

Он хотел было броситься вдогонку за каретой, уносившей Корнелиуса с его луковичками тюльпанов. Но, торопясь, он не заметил камня под ногой, споткнулся, потерял равновесие, отлетел шагов на десять и поднялся, только когда вся грязная толпа Гааги прошла по его спине.

Его явно преследовало несчастье, однако он поплатился только изодранным платьем, истоптанной спиной и пораненными руками.

Можно было подумать, что для Бокстеля оказалось достаточно всех этих неудач.

Но это было бы ошибкой.

Поднявшись на ноги, он вырвал из своей головы столько волос, сколько смог, и принес их в жертву жестокой и бесчувственной богине, именуемой завистью.

Подношение было, безусловно, приятно богине, у которой, как говорит мифология, на голове вместо волос — змеи.

XIV

ГОЛУБИ ДОРДРЕХТА

Для Корнелиуса ван Барле было, конечно, большой честью, что его отправили в ту самую тюрьму, где когда-то сидел ученый Гроций.

По прибытии в тюрьму его ожидала еще большая честь. Случилось так, что, когда благодаря великодушию принца Оранского туда отправили тюльпановода ван Барле, камера в Левештейне, где сидел знаменитый друг Барневельта, оказалась свободной.

Правда, она пользовалась в замке плохой репутацией с тех пор, как Гроций, осуществив блестящую мысль своей жены, бежал из заключения в ящике из-под книг, который забыли осмотреть.

С другой стороны, ван Барле казалось хорошим предзнаменованием, что ему дали именно эту камеру, так как, по его мнению, ни один тюремщик не должен был бы сажать второго голубя в ту клетку, откуда так легко улетел первый.

Это историческая камера. Но мы не станем терять время на описание подробностей, а упомянем только об алькове, предназначавшемся для супруги Гроция. Это была обычная тюремная камера, хотя и историческая, разве только, в отличие от других, более высокая. Из ее окна с решеткой открывался прекрасный вид.

К тому же интерес нашего повествования не заключается в описании каких бы то ни было помещений.

Для ван Барле жизнь выражалась не в одном процессе дыхания. Бедному заключенному, помимо его легких, дороги были два предмета, обладать которыми отныне он мог только в воображении: цветок и женщина, оба утраченные для него навеки.

К счастью, добряк ван Барле ошибался. Господь, оказавшийся к нему благосклонным в ту минуту, когда он шел на эшафот, и смотревший на него с отеческой улыбкой, создал ему в самой тюрьме, в камере Гроция, существование, полное таких переживаний, о каких любитель тюльпанов никогда и не думал.

Однажды утром, стоя у окна и вдыхая свежий воздух, доносившийся из долины Ваала, он любовался видневшимися на горизонте за лесом труб мельницами своего родного Дордрехта и вдруг заметил, как оттуда целой стаей летят голуби и, трепеща на солнце, садятся на острые щипцы крыш Левештейна.

«Эти голуби, — подумал ван Барле, — прилетают из Дордрехта и, следовательно, могут вернуться обратно. Если бы кто-нибудь привязал к крылу голубя записку, то, возможно, она дошла бы до Дордрехта, где обо мне горюют».

И, помечтав еще некоторое время, ван Барле добавил: «Этим “кто-нибудь” буду я».

Можно быть терпеливым, когда вам двадцать восемь лет и вы осуждены на вечное заключение, то есть приблизительно на двадцать две или на двадцать три тысячи дней.

Ван Барле не покидала мысль о его трех луковичках, ибо, подобно сердцу, которое бьется в груди, она жила в его памяти. Итак, ван Барле все время думал только о них, соорудил ловушку для голубей и стал их приманивать туда всеми средствами, какие предоставлял ему его стол (для него ежедневно выдавалось восемнадцать голландских су, равных двенадцати французским). И после целого месяца безуспешных попыток ему удалось поймать самку.

Он употребил еще два месяца, чтобы поймать самца, затем запер их вместе и в начале 1673 года, после того как самка снесла яйца, выпустил ее на волю. Уверенная в своем самце, в том, что он выведет за нее птенцов, она радостно улетела в Дордрехт, унося под крылышком записку.

Вечером она вернулась обратно.

Записка оставалась под крылом.

Она сохраняла эту записку таким образом пятнадцать дней, что вначале очень разочаровало, а потом и вовсе привело в отчаяние ван Барле.

На шестнадцатый день голубка прилетела без записки.

Записка была адресована Корнелиусом его кормилице, старой фризке, и он обращался к милосердию всех, кто найдет записку, умоляя передать ее по назначению как можно скорее.

К этой записке была приложена другая, адресованная Розе.

Бог, который разносит своим дыханием семена желтых левкоев по стенам старинных замков и посылает им дождь, чтобы они могли расцвести, — Бог помог кормилице получить это письмо.

И вот каким путем.

Уезжая из Дордрехта в Гаагу, а из Гааги в Горкум, мингер Исаак Бокстель покинул не только свой дом, своего слугу, свой наблюдательный пункт, свою подзорную трубу, но и своих голубей.

Слуга, оставшийся без жалованья, проел сначала те небольшие сбережения, какие у него были, а затем стал поедать голубей.

Увидев это, голуби, оставшиеся в живых, стали перелетать с крыши Исаака Бокстеля на крышу Корнелиуса ван Барле.

Добрая кормилица чувствовала постоянную потребность любить кого-нибудь. Она очень привязалась к птицам, что прилетели просить у нее приюта. Когда слуга Исаака потребовал последних двенадцать или пятнадцать голубей, чтобы съесть их, как он уже съел двенадцать или пятнадцать их собратьев, она предложила купить их по шесть голландских су за штуку.

Это было вдвое больше действительной стоимости голубей. Слуга, конечно, согласился с большой радостью.

Таким образом, кормилица стала законной владелицей голубей завистника.

Эти голуби, вероятно разыскивая хлебные зерна иного свойства и конопляные семена иного вкуса, объединились с другими собратьями и в своих перелетах посещали Гаагу, Левештейн и Роттердам.

Случаю, а вернее, Богу, которого мы видим в самом сердце всего сущего, было угодно, чтобы Корнелиус ван Барле поймал как раз одного из этих голубей.

Отсюда следует, что если бы завистник не покинул Дордрехта, чтобы поспешить за своим соперником сначала в Гаагу, а затем в Горкум или Левештейн, что все равно, поскольку эти две местности разделены лишь слиянием Ваала и Мааса, то записка Корнелиуса ван Барле попала бы в его руки, а не в руки кормилицы. И тогда наш бедный заключенный, как ворон римского сапожника, потерял бы даром и свой труд и время. И, вместо того чтобы иметь возможность описать разнообразные события, которые, подобно разноцветному ковру, будут разворачиваться под нашим пером, нам пришлось бы описывать целый ряд грустных, бледных и темных, как ночной покров, дней.

Итак, записка попала в руки кормилицы ван Барле.

И вот однажды, в первых числах февраля, когда, оставляя за собой рождающиеся звезды, с неба спускались первые сумерки, Корнелиус услышал вдруг на лестнице башни голос, заставивший его вздрогнуть.

Он приложил руку к сердцу и прислушался: то был мягкий, мелодичный голос Розы.

Сознаемся, если бы это произошло помимо истории с голубями, Корнелиус не был бы так поражен неожиданностью и не ощутил бы той чрезвычайной радости, какую он испытал сейчас. Голубь вместо письма принес ему под крылом надежду, и он, зная Розу, ежедневно ожидал, если только до нее дошла записка, известий и о своей любимой и о своих луковичках.

Он приподнялся, прислушиваясь и наклоняясь к двери.

Да, это, несомненно, был тот же голос, что так нежно волновал его в Гааге.

Но сможет ли теперь Роза, которая приехала из Гааги в Левештейн, Роза, которой удалось каким-то неведомым Корнелиусу путем проникнуть в тюрьму, — сможет ли она так же счастливо проникнуть к заключенному?

В то время как Корнелиус ломал себе голову над этими вопросами, волновался и беспокоился, открылось окошечко его камеры и Роза, сияющая от счастья, нарядная, еще прекраснее после пережитого ею в течение пяти месяцев горя — только слегка побледнели ее щеки, — прислонила свою голову к решетке окошечка и сказала:

— Сударь, сударь, вот и я.

Корнелиус простер руки, устремил к небу глаза и радостно воскликнул:

— О Роза! Роза!

— Тише, говорите шепотом, отец идет следом за мной, — сказала девушка.

— Ваш отец?

— Да, там, во дворе, внизу, у лестницы. Он получает указания от коменданта. Он сейчас поднимется.

— Указания от коменданта?..

— Слушайте, я постараюсь объяснить вам все в нескольких словах. У штатгальтера есть усадьба в одном льё от Лейдена. Собственно, это просто большая молочная ферма. Всеми животными этой фермы ведает моя тетка, его кормилица. Получив ваше письмо — увы! я даже не смогла прочесть, но мне прочла его ваша кормилица, — я сейчас же побежала к своей тетке и оставалась там до тех пор, пока туда не приехал принц. А когда он туда приехал, я попросила его перевести отца с должности привратника гаагской тюрьмы на должность тюремного надзирателя в крепость Левештейн. Принц не подозревал моей цели; если бы он знал ее, то, может быть, и отказал бы, но тут он, напротив, удовлетворил мою просьбу.

— Таким образом, вы здесь.

— Как видите.

— Таким образом, я буду видеть вас ежедневно?

— Так часто, как я только смогу.

— О Роза, моя прекрасная мадонна Роза, — воскликнул Корнелиус, — так, значит, вы меня немного любите?

— Немного… — сказала она. — О, вы недостаточно требовательны, господин Корнелиус.

Корнелиус страстно протянул к ней руки, но сквозь решетку могли встретиться только их пальцы.

— Отец идет, — сказала девушка.

И Роза быстро отошла от двери и устремилась навстречу старому Грифусу, показавшемуся на лестнице.

XV

ОКОШЕЧКО

За Грифусом следовала его собака.

Он поводил ее по всей тюрьме, чтобы в нужную минуту она могла узнать заключенных.

— Отец, — сказала Роза, — вот знаменитая камера, из которой бежал Гроций; вы знаете, кто такой Гроций?

— Знаю, знаю, негодяй Гроций, друг этого злодея Барневельта — его казнь я видел, будучи еще ребенком. Гроций! Из этой камеры он и бежал? Ну, так я ручаюсь, что теперь никто больше из нее не сбежит.

И, открыв дверь, он впотьмах обратился с речью к заключенному.

Собака же в это время обнюхивала с ворчанием икры узника, как бы спрашивая, по какому праву он остался жив, когда она видела, как его уводил секретарь суда и палач.

Но красавица Роза отозвала собаку к себе.

— Сударь, — начал Грифус, подняв фонарь, чтобы немного осветить все вокруг, — в моем лице вы видите своего нового тюремщика. Я являюсь старшим надзирателем, и все камеры находятся под моим наблюдением. Я не злой человек, но непреклонно выполняю все то, что касается дисциплины.

— Но я вас прекрасно знаю, мой дорогой Грифус, — сказал заключенный, став в освещенное фонарем пространство.

— Ах, так это вы, господин ван Барле, — сказал Грифус, — ах, так это вы, вот как встречаешься с людьми!

— Да, и я, к своему большому удовольствию, вижу, дорогой Грифус, что ваша рука в прекрасном состоянии, раз вы держите в ней фонарь.

Грифус нахмурил брови.

— Вот видите, — сказал он, — в политике всегда делают ошибки. Его высочество даровал вам жизнь — я бы этого никогда не сделал.

— Вот как! Но почему же? — спросил Корнелиус.

— Потому что вы и впредь будете устраивать заговоры. Ведь вы, ученые, общаетесь с дьяволом.

— Ах, метр Грифус, — сказал, смеясь, молодой человек, — вы на меня так злы за тот способ, которым я вам вылечил руку, или за ту плату, которую я с вас взял за лечение?

— Наоборот, черт побери, наоборот, — проворчал тюремщик, — вы слишком хорошо мне ее вылечили, в этом есть какое-то колдовство: не прошло и шести недель, как я стал владеть ею, словно с ней ничего не случилось. До такой степени хорошо, что врач Бейтенгофа — а он свое дело знает — предложил мне ее снова сломать, чтобы вылечить по правилам, обещая, что на этот раз я не смогу ею действовать раньше чем через три месяца.

— И вы на это не согласились?

— Я сказал: нет! До тех пор пока я смогу делать крестное знамение этой рукой (Грифус был католиком), мне наплевать на дьявола.

— Но если вы плюете на дьявола, господин Грифус, то тем более вам должно быть наплевать на ученых.

— О, ученые, ученые! — воскликнул Грифус, не отвечая на это заявление. — Я предпочитаю охранять десять военных, чем одного ученого. Военные курят, пьют, напиваются. Они становятся кроткими как овечки, когда им дают водку или мозельвейн. Но, чтобы ученый стал пить, курить или напиваться? Ну уж нет! О да, они трезвенники, они ничего не тратят, сохраняют свою голову ясной, чтобы устраивать заговоры! Но я начал с того, что сказал: устраивать вам заговоры будет нелегко. Прежде всего — ни книг, ни бумаги, никакой чертовщины. Ведь благодаря книгам Гроцию удалось бежать.

— Я вас уверяю, метр Грифус, — сказал ван Барле, — что, быть может, было время, когда я подумывал о побеге, но теперь у меня, безусловно, нет этих помыслов.

— Хорошо, хорошо, — сказал Грифус, — следите за собой; я также буду следить. Все равно, все равно его высочество допустил большую ошибку.

— Не отрубив мне голову? Спасибо, спасибо, господин Грифус.

— Конечно. Вы видите, как теперь спокойно себя ведут господа де Витты.

— Какие ужасные вещи вы говорите, господин Грифус, — сказал Корнелиус, отвернувшись, чтобы скрыть свою горечь. — Вы забываете, что один из этих несчастных был моим другом, а другой… другой — моим вторым отцом.

— Да, но я помню, что тот и другой были заговорщиками. И к тому же я говорю так скорее из чувства сострадания.

— А, вот как! Ну, так объясните мне это, дорогой Грифус, я что-то плохо понимаю.

— Да. Если бы вы остались на плахе палача Гербрука…

— То что же было бы?

— А то, что вам не пришлось бы больше страдать. Между тем здесь — я этого не скрываю — я сделаю вашу жизнь очень тяжелой.

— Спасибо за обещание, господин Грифус.

И в то время как заключенный иронически улыбался старому тюремщику, Роза за дверью отвечала молодому человеку улыбкой, полной ангельского утешения.

Грифус подошел к окну.

Было еще достаточно светло, чтобы можно было видеть, не различая подробностей, широкий горизонт, терявшийся в сером тумане.

— Какой отсюда вид? — спросил тюремщик.

— Прекрасный, — ответил Корнелиус, глядя на Розу.

— Да, да, слишком много простора, слишком много простора.

В это время встревоженные голосом незнакомца голуби вылетели из своего гнезда и, испуганные, скрылись в тумане.

— Что это такое?

— Мои голуби, — ответил Корнелиус.

— Мои голуби! — закричал тюремщик. — Мои голуби! Да разве заключенный может иметь что-нибудь свое?

— Тогда, — ответил Корнелиус, — это голуби, которых мне сам Бог послал.

— Вот уже одно нарушение правил, — продолжал Грифус. — Голуби! Ах, молодой человек, молодой человек, я вас предупреждаю, что не позднее чем завтра эти птицы будут вариться в моем котелке.

— Вам нужно сначала поймать их, метр Грифус, — возразил Корнелиус. — Вы считаете, что у меня нет прав на этих голубей, но вы, клянусь, имеете на них прав еще меньше, чем я.

— То, что отложено, еще не потеряно, — проворчал тюремщик, — и не позднее завтрашнего дня я им сверну шеи.

И, давая Корнелиусу это злое обещание, Грифус перегнулся через окно, осматривая устройство гнезда. Это позволило Корнелиусу подбежать к двери и подать руку Розе, прошептавшей ему:

— Сегодня, в девять часов вечера.

Грифус, всецело занятый своим желанием захватить голубей завтра же, как он обещал, ничего не видел, ничего не слышал и, закрыв окно, взял за руку дочь, вышел, запер замок на два оборота, задвинул засовы и направился к другому заключенному пообещать ему что-нибудь в таком же роде.

Как только он вышел, Корнелиус подбежал к двери и стал прислушиваться к удаляющимся шагам. Когда они совсем стихли, он подошел к окну и совершенно разрушил голубиное гнездо.

Он предпочел навсегда расстаться со своими пернатыми друзьями, чем обрекать на смерть этих милых вестников, которым он был обязан счастьем вновь видеть Розу.

Ни посещение тюремщика, ни его грубые угрозы, ни мрачная перспектива его надзора, которым он так злоупотреблял (Корнелиусу это было хорошо известно), — ничто не могло рассеять отрадных грез узника, а в особенности той сладостной надежды, что воскресило в его сердце присутствие Розы.

Он с нетерпением ждал, когда на башне Левештейна часы пробьют девять.

Роза сказала: «Ждите меня в девять часов».

Последний звук бронзового колокола еще дрожал в воздухе, а молодой человек уже слышал на лестнице легкие шаги и шорох пышного платья прелестной фризки, и вскоре дверная решетка — на нее устремил свой пылкий взор Корнелиус — осветилась.

Окошечко раскрылось с наружной стороны двери.

— А вот и я! — воскликнула Роза, задыхаясь от быстрого подъема по лестнице. — А вот и я!

— О милая Роза!

— Так вы довольны, что видите меня?

— И вы еще спрашиваете!? Но расскажите, как вам удалось прийти сюда.

— Слушайте, мой отец каждый вечер засыпает почти сразу после ужина, и тогда я укладываю его спать, слегка оглушенного можжевеловой настойкой. Никому этого не рассказывайте, так как благодаря его сну я смогу каждый вечер на час приходить сюда, чтобы поговорить с вами.

— О, благодарю вас, Роза, дорогая Роза!

При этих словах Корнелиус так плотно прижал лицо к решетке, что Роза отодвинула свое.

— Я принесла вам ваши луковички, — сказала она.

Сердце Корнелиуса вздрогнуло: он не решался сам спросить Розу, что она сделала с драгоценным сокровищем, которое он ей оставил.

— А, значит, вы их сохранили!

— Разве вы не дали мне их как очень дорогую для вас вещь?

— Да, но, раз я вам их отдал, мне кажется, они теперь принадлежат вам.

— Они принадлежали бы мне после вашей смерти, а вы, к счастью, живы. О, как я благославляла его высочество! Если Бог наградит принца Вильгельма всем тем, что я ему желала, то король Вильгельм будет самым счастливым человеком не только в своем королевстве, но и во всем мире. Вы живы, говорю я, и, оставив себе Библию вашего крестного, я решила вернуть вам ваши луковички. Я только не знала, как это сделать. И вот я решила попросить у штатгальтера место тюремщика в Горкуме для отца, когда ваша кормилица принесла мне письмо. О, уверяю вас, мы много слез пролили вместе с нею. Но ваше письмо только утвердило меня в моем решении, и тогда я уехала в Лейден. Остальное вы уже знаете.

— Как, дорогая Роза, вы еще до моего письма думали приехать ко мне сюда?

— Думала ли я об этом? — ответила Роза (любовь преодолела у нее стыдливость), — все мои мысли были заняты только этим!

Говоря это, Роза была так хороша, что Корнелиус опять прижал свое лицо и губы к решетке, вероятно, чтобы поблагодарить молодую девушку.

Роза отшатнулась, как и в первый раз.

— Правда, — сказала она с кокетством, свойственным каждой молодой девушке, — правда, я довольно часто жалела, что не умею читать, но никогда я так сильно не жалела об этом, как в тот раз, когда кормилица передала мне ваше письмо. Я держала его в руках: оно обладало живой речью для других, а для меня, бедной дурочки, было немым.

— Вы часто сожалели о том, что не умеете читать? — спросил Корнелиус. — Почему?

— Потому что мне хотелось читать все письма, что я получаю, — ответила, улыбаясь, девушка.

— Вы получаете письма, Роза?

— Сотнями.

— Но кто же вам пишет?

— Кто мне пишет? Да все студенты, которые проходят по Бейтенгофу, все офицеры, которые идут на учение, все приказчики и даже торговцы, которые видят меня у моего окошка.

— И что же вы делали, дорогая Роза, с этими записками?

— Раньше мне их читала какая-нибудь приятельница, и это меня очень забавляло, а с некоторых пор — зачем мне слушать все эти глупости? — я их просто сжигаю.

— С некоторых пор! — воскликнул Корнелиус, и глаза его засветились любовью и счастьем.

Роза, покраснев, опустила глаза.

И она не заметила, как приблизились уста Корнелиуса, но, увы, они соприкоснулись только с решеткой. Но, несмотря на это препятствие, до губ молодой девушки донеслось горячее дыхание, обжигавшее, как самый нежный поцелуй.

Когда это пламя коснулось ее губ, Роза так побледнела, как, наверно, не бледнела даже в Бейтенгофе в день казни. Она жалобно застонала, закрыла свои прекрасные глаза и с трепещущим сердцем кинулась бежать, тщетно пытаясь усмирить рукой его биение. Корнелиус, оставшись один, вдыхал нежный аромат волос Розы, оставшийся, подобно пленнику, за решеткой.

Роза убежала так стремительно, что забыла вернуть Корнелиусу три луковички его черного тюльпана.

XVI

УЧИТЕЛЬ И УЧЕНИЦА

Как мы видели, старик Грифус совсем не разделял расположения своей дочери к крестнику Корнелия де Витта.

В Левештейне находилось только пять заключенных, и надзор за ними был нетруден, так что должность тюремщика была чем-то вроде синекуры, данной Грифусу на старости лет.

Но в своем усердии достойный тюремщик всей силой своего воображения усложнил порученное ему дело. В его глазах Корнелиус предстал перворазрядным преступником, а следовательно, самым опасным из всех заключенных. Грифус следил за каждым его шагом, обращался к нему всегда с самым суровым видом, заставляя его нести кару за его ужасный, как он говорил, мятеж против милосердного штатгальтера.

Он заходил в камеру ван Барле по три раза в день, надеясь застать его на месте преступления, но Корнелиус, с тех пор как его корреспондентка оказалась тут же рядом, отрешился от всякой переписки. Возможно даже, что, если бы Корнелиус получил полную свободу и возможность поселиться где ему угодно, он предпочел бы жизнь в тюрьме с Розой и своими луковичками, чем где-нибудь в другом месте без Розы и без луковичек.

Роза обещала приходить каждый вечер в девять часов для беседы с дорогим заключенным и, как мы видели, в первый же вечер исполнила свое обещание.

На другой день она пришла с той же таинственностью, с теми же предосторожностями, как и накануне. Вот только она дала себе слово не приближать лица к самой решетке. И, чтобы сразу же завести разговор, который мог бы серьезно заинтересовать ван Барле, она начала с того, что протянула ему сквозь решетку три луковички, завернутые все в ту же бумажку.

Но, к большому удивлению Розы, ван Барле отстранил ее белую ручку кончиками своих пальцев.

Молодой человек обдумал все.

— Выслушайте меня, — сказал он, — мне кажется, что мы слишком рискуем, вкладывая все наше состояние в один мешок. Вы понимаете, дорогая Роза, мы собираемся выполнить задание, до сих пор считавшееся невыполнимым. Нам нужно вырастить большой черный тюльпан. Примем же все предосторожности, чтобы в случае неудачи нам не пришлось ни в чем себя упрекать. Вот каким путем, я думаю, мы достигнем цели.

Роза напрягла все свое внимание, чтобы выслушать заключенного, и не потому, что она лично придавала всему сказанному им большое значение, а лишь по той причине, что этому придавал значение бедный тюльпановод.

Корнелиус продолжал:

— Вот как я думаю наладить наше совместное участие в этом важном деле.

— Я слушаю, — сказала Роза.

— В этой крепости есть, по всей вероятности, какой-нибудь садик, а если нет садика, то дворик, а если не дворик, то какая-нибудь насыпь.

— У нас здесь чудесный сад, — сказала Роза, — он тянется вдоль реки, и в нем много прекрасных старых деревьев.

— Не можете ли вы, дорогая Роза, принести мне оттуда немного земли, чтобы я мог судить о ней?

— Завтра же принесу.

— Вы возьмете немного земли в тени и немного на солнце, чтобы я мог определить по обоим образчикам ее сухость и влажность.

— Будьте покойны.

— Когда я выберу землю, мы разделим луковички. Одну луковичку возьмете вы и посадите в указанный мною день в ту землю, что я выберу. Она, безусловно расцветет, если вы будете ухаживать за ней согласно моим указаниям.

— Я не покину ее ни на минуту.

— Другую луковичку вы оставите мне, и я попробую вырастить ее здесь, в своей камере, что будет для меня развлечением в те долгие часы, которые я провожу без вас. Признаюсь, я очень мало надеюсь на эту луковичку и заранее смотрю на нее, бедняжку, как на жертву моего эгоизма. Однако же иногда солнце проникает и ко мне. Я постараюсь самым искусным образом использовать все, даже тепло и пепел моей трубки. Наконец, мы будем — вернее, вы будете — держать в запасе третью луковичку, нашу последнюю надежду на случай, если первые два опыта не удадутся. Таким путем, дорогая Роза, невозможно, чтобы, достигнув своей цели, мы не выиграли бы ста тысяч флоринов — ваше приданое и не добились бы высшего счастья.

— Я поняла, — ответила Роза. — Завтра я принесу землю, и вы выберете ее для меня и для себя. Что касается земли для вас, то мне придется потратить на это много вечеров, так как каждый раз я смогу приносить только понемногу.

— О, нам нечего торопиться, милая Роза. Наши тюльпаны должны быть посажены не раньше чем через месяц. Как видите, у нас еще много времени. Только для посадки вашей луковички вы будете точно выполнять все мои указания, не правда ли?

— Я вам это обещаю.

— И, когда она будет посажена, вы будете сообщать мне все обстоятельства, касающиеся нашего воспитанника, а именно: изменения температуры, следы на аллее и на грядке. По ночам вы будете прислушиваться, не посещают ли наш сад кошки. Две несчастные кошки испортили у меня в Дордрехте целые две грядки.

— Хорошо, я буду прислушиваться.

— В лунные ночи… Виден ли от вас сад, милое дитя?

— Окна моей спальни выходят в сад.

— Отлично. В лунные ночи вы будете следить, не выползают ли из отверстий стены крысы. Крысы — опасные грызуны: их нужно остерегаться; я встречал тюльпановодов, которые горько жаловались на Ноя за то, что он взял в ковчег пару крыс.

— Я послежу и, если там есть крысы и кошки…

— Хорошо, нужно все предусмотреть. Затем, — продолжал ван Барле, ставший очень подозрительным за время своего пребывания в тюрьме, — затем есть еще одно животное, гораздо более опасное, чем крысы и кошки.

— Что это за животное?

— Это человек. Вы понимаете, дорогая Роза, люди крадут один флорин, рискуя из-за такой ничтожной суммы попасть на каторгу; тем более они могут украсть луковичку тюльпана, стоящего сто тысяч флоринов.

— Никто, кроме меня, не войдет в сад.

— Вы мне это обещаете?

— Я клянусь вам в этом.

— Хорошо, Роза. Спасибо, дорогая Роза. О! Теперь вся радость для меня будет исходить от вас.

И так как губы ван Барле с таким же пылом, как накануне, приблизились к решетке, а к тому же настало время уходить, Роза отстранила голову и протянула руку.

В этой красивой руке, за которой кокетливая молодая девушка особенно ухаживала, была луковичка тюльпана.

Корнелиус страстно поцеловал кончики пальцев руки Розы. Потому ли, что эта рука держала одну из луковичек большого черного тюльпана? Или потому, что эта рука принадлежала Розе? Это мы предоставляем разгадывать лицам, более опытным, чем мы.

Итак, Роза ушла с двумя другими луковичками, крепко прижимая их к груди.

Прижимала ли она их к груди потому, что это были луковички черного тюльпана, или потому, что луковички ей дал Корнелиус ван Барле? Нам кажется, что эту задачу легче решить, чем предыдущую.

Как бы там ни было, но с этого времени жизнь заключенного стала приятной и полной смысла.

Роза, как мы видели, передала ему одну из луковичек.

Каждый вечер она приносила ему по горсти земли из той части сада, которую он нашел лучшей и которая была действительно превосходной.

Широкий кувшин, удачно надбитый Корнелиусом, послужил ему вполне подходящим горшком. Он наполнил его наполовину землей, что ему принесла Роза, смешав ее с высушенным речным илом, и у него получился прекрасный чернозем.

В начале апреля он посадил туда первую луковичку.

Мы не смогли бы описать стараний, уловок и ухищрений, к каким прибег Корнелиус, чтобы скрыть от наблюдений Грифуса радость, получаемую им от работы. Для заключенного философа полчаса — это целая вечность ощущений и мыслей.

Роза приходила каждый день побеседовать с Корнелиусом.

Тюльпаны — о них Роза за это время прослушала целый курс — являлись главной темой их разговоров. Но, как бы ни была интересна эта тема, нельзя все же постоянно говорить только о тюльпанах. Итак, говорили и о другом, и, к своему великому удивлению, любитель тюльпанов увидел, как может расшириться круг тем для разговоров.

Только Роза, как правило, стала держать свою красивую головку на расстоянии шести дюймов от окошечка, ибо прекрасная фризка, безусловно, перестала доверять себе самой, по-видимому, с тех пор как она почувствовала, что дыхание заключенного может даже сквозь решетку обжечь сердце молодой девушки.

Одно обстоятельство беспокоило в это время Корнелиуса почти так же сильно, как его луковички, и он постоянно думал о нем.

Его смущала зависимость Розы от ее отца.

Таким образом, и жизнь ван Барле, известного врача, прекрасного художника, человека высокой культуры, цветовода, безусловно первым открывшего то чудо творения, которое, как это заранее было решено, должно было получить наименование Rosa Barlœnsis, — и жизнь ван Барле, и даже больше — счастье его, зависели от малейшей прихоти другого человека. И уровень умственного развития этого человека был самый низкий. Человек-тюремщик — существо менее разумное, чем замок, который он запирал, и более жесткое, чем засов, который он задвигал. Это было что-то вроде Калибана из «Бури», нечто среднее между человеком и зверем.

Итак, счастье Корнелиуса зависело от этого человека, который мог в одно прекрасное утро заскучать в Левештейне, найти, что здесь плохой воздух, что можжевеловая настойка недостаточно вкусна, покинуть крепость и увезти с собой дочь. И вновь Роза с Корнелиусом были бы разлучены. Господь, устав так много делать для своих созданий, в конце концов может не послать им новой встречи.

— И тогда, дорогая Роза, к чему послужат почтовые голуби, — спросил Корнелиус, — раз вы не сможете ни прочесть моих писем, ни изложить мне своих мыслей?

— Ну что же, — ответила Роза (в глубине души она, так же как и Корнелиус, опасалась разлуки), — в нашем распоряжении по часу каждый вечер; употребим это время с пользой.

— Но мне кажется, — заметил Корнелиус, — что мы его и сейчас употребляем не без пользы.

— Употребим его с еще большей пользой, — улыбаясь, повторила Роза. — Научите меня читать и писать. Уверяю вас, ваши уроки пойдут мне впрок, и тогда, если мы будем когда-нибудь разлучены, то только по своей собственной воле.

— О, — воскликнул Корнелиус, — тогда перед нами вечность!

Роза опять улыбнулась, пожав слегка плечами.

— Разве вы останетесь вечно в тюрьме? — ответила она. — Разве, даровав вам жизнь, его высочество не даст вам свободы? Разве вы не вернете себе свое имущество? Разве вы не станете вновь богатым? А будучи богатым и свободным, разве вы, проезжая верхом на лошади или в карете, удостоите взглядом бедную Розу, дочь тюремщика, дочь почти палача?

Корнелиус пытался протестовать и протестовал бы, без сомнения, от всего сердца, с искренностью души, переполненной любовью.

Но молодая девушка прервала его.

— Как поживает ваш тюльпан? — спросила она, все еще улыбаясь.

Говорить с Корнелиусом о его тюльпане было для Розы способом заставить его забыть обо всем, даже о ней самой.

— Неплохо, — ответил он, — кожица чернеет, брожение началось, жилки луковички нагреваются и набухают; через неделю, пожалуй, даже раньше, можно будет наблюдать первые признаки прорастания. А ваш тюльпан, Роза?

— О, я точно следовала вашим указаниям.

— Итак, Роза, что же вы сделали? — спросил Корнелиус; его глаза почти так же вспыхнули и дыхание стало таким же горячим, как в тот вечер, когда его глаза обжигали лицо, а дыхание — сердце Розы.

— Я поставила дело широко, — заулыбалась девушка, так как в глубине души она не могла запретить себе наблюдать за любовью заключенного одновременно и к ней, и к черному тюльпану, — я приготовила грядку на открытом месте, вдали от деревьев и стен, на легкой песчаной почве, слегка влажной и без единого камешка. Я устроила грядку так, как вы мне ее описали.

— Хорошо, хорошо, Роза.

— Земля, подготовленная таким образом, ждет только ваших распоряжений. В первый же погожий день вы прикажете мне посадить мою луковичку и я посажу ее. Вы же знаете: мою луковичку нужно сажать позднее вашей, так как у нее будет гораздо больше воздуха, солнца и земных соков.

— Правда, правда! — от радости захлопал в ладоши Корнелиус. — Вы прекрасная ученица, Роза, и, конечно же, выиграете ваши сто тысяч флоринов.

— Не забудьте, — смеясь, сказала Роза, — что ваша ученица — раз вы меня так называете — должна еще учиться и другому, кроме выращивания тюльпанов.

— Да, да, и я так же заинтересован, как и вы, прекрасная Роза, чтобы вы научились читать.

— Когда мы начнем?

— Сейчас.

— Нет, завтра.

— Почему завтра?

— Потому что сегодня наш час уже прошел и я должна вас покинуть.

— Уже!? Но что же мы будем читать?

— О, — ответила Роза, — у меня есть книга, которая, надеюсь, принесет нам счастье.

— Итак, до завтра.

— До завтра.

На следующий день Роза пришла с Библией Корнелия де Витта.

XVII

ПЕРВАЯ ЛУКОВИЧКА

На следующий день, как уже было сказано, Роза пришла с Библией Корнелия де Витта.

Тогда началась между учителем и ученицей одна из тех очаровательных сцен, какие являются радостью для романиста, если они, на его счастье, попадают под его перо.

Единственное окошечко, служившее для общения влюбленных, было слишком высоко, чтобы молодые люди могли с удобством читать книгу, принесенную Розой (до сих пор они читали лишь на лицах друг у друга все, что им хотелось сказать).

Поэтому девушка была вынуждена опираться на окошечко, склонив голову над книгой и поддерживая правой рукой фонарь. Чтобы рука не слишком уставала, Корнелиус придумал привязывать фонарь к решетке носовым платком. Таким образом, Роза, водя пальцем по книге, могла следить за буквами и слогами и повторять их по требованию Корнелиуса. Он, вооружившись соломинкой, указывал буквы своей внимательной ученице через отверстие решетки.

Свет фонаря освещал румяное личико Розы, ее глубокие синие глаза, ее белокурые косы под потемневшим золотым чепцом — головным убором фризок. Ее поднятые вверх пальчики, когда от них отливала кровь, становились бледно-розовыми, прозрачными, и их меняющаяся окраска словно вскрывала таинственную жизнь, пульсирующую у нас под кожей.

Способности Розы быстро развивались под живительным влиянием ума Корнелиуса, и когда затруднения казались им слишком большими, то их погруженные друг в друга глаза, их соприкасающиеся ресницы, их смешивающиеся волосы испускали такие электрические искры, что способны были осветить даже самые непонятные слова и выражения.

И Роза, спустившись к себе, повторяла одновременно: в памяти — данный ей урок чтения и в своем сердце — тайный урок любви.

Однажды вечером она пришла на полчаса позднее, чем обычно.

Запоздание на полчаса было слишком большим событием, чтобы Корнелиус раньше всего не справился о его причине.

— О, не браните меня, — сказала девушка, — это не моя вина. Отец возобновил в Левештейне знакомство с одним человеком, который часто приходил к нему в Гааге с просьбой показать ему тюрьму. Это славный человек, большой любитель выпить; он рассказывает веселые истории и, кроме того, щедро платит, никогда не останавливаясь перед издержками.

— Ничего другого вы о нем не знаете? — спросил удивленный Корнелиус.

— Нет, — ответила молодая девушка, — вот уже около двух недель, как мой отец привязался к этому новому знакомому и тот нас усердно посещает.

— О, — заметил Корнелиус, с беспокойством покачивая головой, так как каждое новое событие предвещало ему какую-нибудь катастрофу, — это, вероятно, один из тех шпионов, кого посылают в крепости для наблюдения и за заключенными, и за их охраной.

— Я думаю, — сказала Роза с улыбкой, — что если этот славный человек и следит за кем-нибудь, то только не за моим отцом.

— За кем же он может здесь следить?

— А за мной, например.

— За вами?

— А почему бы и нет? — засмеялась девушка.

— Ах, это правда, — заметил, вздыхая, Корнелиус, — не все же ваши поклонники, Роза, должны уходить ни с чем; этот человек может стать вашим мужем.

— Я не говорю «нет».

— А на чем вы основываете эту радость?

— Скажите «это опасение», господин Корнелиус…

— Спасибо, Роза, вы правы, это опасение…

— Вот на чем я его основываю…

— Я слушаю, говорите.

— Этот человек приходил уже несколько раз в Бейтенгоф, в Гааге, как раз в то время, когда вас туда посадили. Стоило мне выйти, он тоже выходил; я приехала сюда, он тоже приехал. В Гааге он являлся под предлогом повидать вас.

— Повидать меня?

— Да. Но это, без всякого сомнения, был только предлог; теперь, когда вы снова стали заключенным моего отца или, вернее, когда отец снова стал вашим тюремщиком, он больше не ссылается на вас. Я слышала, как он вчера говорил моему отцу, что не знает вас.

— Продолжайте, Роза, я вас прошу. Я попробую установить, что это за человек и чего он хочет.

— Вы уверены, господин Корнелиус, что никто из ваших друзей не может интересоваться вами?

— У меня нет друзей, Роза. У меня никого не было, кроме моей кормилицы; вы ее знаете, и она знает вас. Увы! Бедная Зуг пришла бы сама и без всякой хитрости, плача, сказала бы вашему отцу или вам: «Дорогой господин (или дорогая барышня), мое дитя здесь у вас; вы видите, в каком я отчаянии, разрешите мне повидать его хоть на один час, и я всю свою жизнь буду молить за вас Бога». О нет, — продолжал Корнелиус, — кроме моей доброй кормилицы, у меня нет друзей.

— Итак, остается думать то, что я предполагала, тем более что вчера, на заходе солнца, когда я окапывала гряду, на которой я должна посадить вашу луковичку, я заметила тень, проскользнувшую через открытую калитку за бузину и осины. Я притворилась, что не смотрю. Это был наш знакомый. Он спрятался и смотрел, как я копаю землю. Конечно, это за мной он следил, это за мной он подглядывал. Он учитывал каждый взмах моей лопаты, каждую горсть земли, до которой я дотрагивалась.

— О да, о да, это, конечно, влюбленный, — сказал Корнелиус. — Что, он молод, красив?

И он жадно смотрел на Розу, с нетерпением ожидая ее ответа.

— Молодой, красивый? — воскликнула, рассмеявшись, Роза. — У него отвратительное лицо, у него скрюченное туловище, ему около пятидесяти лет, и он не решается смотреть мне прямо в лицо и громко со мной говорить.

— А как его зовут?

— Якоб Гизельс.

— Я его не знаю.

— Теперь вы видите, что он приходит сюда не ради вас.

— Во всяком случае, если он вас любит, Роза, а это очень вероятно, так как видеть вас — значит любить, то вы-то не любите его?

— О, конечно, нет.

— Вы хотите, чтобы я успокоился на этот счет?

— Я этого требую от вас.

— Ну хорошо, теперь вы умеете уже немного читать, Роза, и вы прочтете, не правда ли, все, что я вам напишу о муках ревности и разлуки?

— Я прочту, если вы это напишете крупными буквами.

Так как разговор начал принимать оборот, беспокоивший Розу, она решила оборвать его.

— Кстати, — сказала она, — как поживает ваш тюльпан?

— Судите сами о моей радости, Роза. Сегодня утром я осторожно раскопал верхний слой земли, покрывающий луковичку, рассмотрел ее и увидел, что появляется первый росток. Ах, Роза, мое сердце растаяло от счастья! Эта незаметная белесоватая почка, которую могло бы содрать крылышко задевшей ее мухи, этот намек на жизнь, которая проявляет себя в чем-то почти неосязаемом, взволновал меня больше, чем чтение указа его высочества, остановившего топор палача на эшафоте Бейтенгофа и вернувшего меня к жизни.

— Так вы надеетесь?.. — улыбаясь, сказала Роза.

— О да, я надеюсь.

— А когда же я должна посадить свою луковичку?

— В первый благоприятный день. Я вам скажу об этом. Но, главное, не берите себе никого в помощники, никому не доверяйте этой тайны, никому на свете. Видите ли, знаток при одном взгляде на луковичку сможет оценить ее. А самое главное, дорогая Роза, — тщательно храните оставшуюся у вас третью луковичку.

— Она завернута в ту же бумагу, в какой вы мне ее дали, господин Корнелиус, и лежит на самом дне моего шкафа, под моими кружевами, и они согревают ее, не обременяя своей тяжестью. Но прощайте, мой бедный узник!

— Как, уже?

— Нужно идти.

— Прийти так поздно и так рано уйти!

— Отец может обеспокоиться, что я долго не появляюсь, влюбленный может заподозрить, что у него есть соперник.

И она вдруг стала тревожно прислушиваться.

— Что с вами? — спросил ван Барле.

— Мне показалось, что я слышу…

— Что вы слышите?

— Что-то вроде шагов на лестнице.

— Да, правда, — сказал Корнелиус, — но это, во всяком случае, не Грифус, его слышно издали.

— Нет, это не отец, я в этом уверена. Но…

— Но…

— Но это может быть господин Якоб.

Роза кинулась к лестнице, и действительно было слышно, что еще до того, как девушка спустилась с первых десяти ступенек, торопливо захлопнулась дверь.

Корнелиус очень обеспокоился, но для него это оказалось только началом тревог.

Когда злой рок начинает выполнять свое дурное намерение, то очень редко бывает, чтобы он милосердно не предупредил свою жертву, подобно наемному убийце, дающему своей жертве занять оборонительную позицию, чтобы дать ей время принять меры предосторожности.

Почти всегда с этими предупреждениями, воспринимаемыми человеком инстинктивно или при посредстве неодушевленных предметов, часто куда менее неодушевленными, чем думают многие, — почти всегда, повторяем, с этими предупреждениями не считаются. Снаряд свистит в воздухе и обрушивается на голову человека, которого этот свист должен был предостеречь и который, будучи предупрежденным, должен был защититься.

Следующий день прошел без особенных событий. Грифус трижды обходил камеры. Он ничего не обнаружил. Когда Корнелиус слышал приближение шагов тюремщика — а Грифус в надежде обнаружить тайны заключенного никогда не приходил в одно и то же время, — он спускал свой кувшин вначале под карниз крыши, а затем — под камни, торчавшие под его окном. Это он делал при помощи придуманного им механизма, подобного тем, которые применяются на фермах для подъема и спуска мешков с зерном. Что касается веревки — при ее помощи этот механизм приводился в движение, — то наш механик ухитрялся прятать ее во мху (им обросли черепицы) или между камнями.

Грифус ни о чем не догадывался.

Хитрость удавалась в течение недели.

Но однажды утром Корнелиус, углубившись в созерцание своей луковички, из которой уже пробивался наружу росток, не слышал, как поднялся старый Грифус. В этот день дул сильный ветер и в башне все кругом трещало. Вдруг дверь распахнулась и Корнелиус был захвачен врасплох с кувшином на коленях.

Грифус, увидев в руках заключенного неизвестный ему, а следовательно, запрещенный предмет, набросился на него стремительнее, чем сокол налетает на свою жертву.

Случайно или вследствие роковой ловкости (злой дух иногда наделяет им очень вредных людей), он попал своей громадной мозолистой рукой прямо в середину кувшина, как раз в чернозем, где находилась драгоценная луковица. И попал он именно той рукой, которая была сломана у кисти и которую так хорошо вылечил ван Барле.

— Что у вас здесь? — закричал он. — Наконец-то я вас поймал!

И он запустил свою руку в землю.

— У меня ничего нет, ничего нет! — воскликнул, дрожа всем телом, Корнелиус.

— А, я вас поймал! Кувшин с землей, в этом есть какая-то преступная тайна.

— Дорогой господин Грифус… — умолял ван Барле, взволнованный подобно куропатке, у которой жнец захватил гнездо с яйцами.

Но Грифус принялся разрывать землю своими крючковатыми пальцами.

— Сударь, сударь, осторожнее! — сказал, бледнея, Корнелиус.

— В чем дело, черт побери? — рычал тюремщик.

— Осторожнее, говорю вам, вы убьете его!

Он быстрым движением, в полном отчаянии, выхватил у тюремщика кувшин и, как драгоценное сокровище, прикрыл его своими руками.

Но Грифус, упрямясь, как все старики, и все более и более убеждаясь, что он раскрыл заговор против принца Оранского, замахнулся на своего заключенного палкой.

Увидев непреклонное решение Корнелиуса защищать цветочный горшок, он почувствовал, что заключенный боится больше за кувшин, чем за свою голову.

И он постарался силой вырвать у него кувшин.

— А, — кричал взбешенный тюремщик, — так вы бунтуете!

— Не трогайте мой тюльпан! — кричал ван Барле.

— Да, да, тюльпан! — кричал старик. — Мы знаем хитрости господ заключенных.

— Но я клянусь вам…

— Отдайте! — повторял Грифус, топая ногами. — Отдайте или я позову стражу!

— Зовите кого хотите, но вы получите этот бедный цветок только вместе с моей жизнью.

Грифус в озлоблении вновь запустил свою руку в землю и на этот раз вытащил оттуда совсем черную луковичку. В то время как ван Барле был счастлив, что ему удалось спасти сосуд, и не подозревал, что содержимое — у его противника, Грифус с силой швырнул размякшую луковичку на каменные плиты пола — та разломилась и тотчас же исчезла, раздавленная, превращенная в кусок грязи под грубым сапогом тюремщика.

Ван Барле увидел это преступление, заметил влажные останки луковички, понял дикую радость Грифуса и испустил крик отчаяния, который тронул бы даже тюремщика-убийцу, несколькими годами раньше уничтожившего Пелисонова паука.

В голове ван Барле молнией промелькнула мысль — убить этого злобного человека. Горячая кровь ударила ему в голову, ослепила его, и он поднял обеими руками тяжелый, полный бесполезной теперь земли кувшин. Еще один миг, и он опустил бы его на лысый череп старого Грифуса.

Его остановил крик — крик, в котором звенели слезы и слышался невыразимый ужас. Это кричала за решеткой окошечка несчастная Роза, бледная, дрожащая, с простертыми к небу руками. Ей хотелось броситься между отцом и другом.

Корнелиус уронил кувшин — тот с грохотом разбился на тысячу мелких кусочков.

И только тогда Грифус понял, какой опасности он подвергался, и разразился ужасными угрозами.

— О, нужно быть очень подлым и тупым человеком, — заметил Корнелиус, — чтобы отнять у бедного заключенного его единственное утешение — луковицу тюльпана.

— О, какое преступление вы совершили, отец! — воскликнула Роза.

— Ах ты болтунья! — закричал, повернувшись к дочери, старик, кипевший от злости. — Не вмешивайся в то, что тебя не касается, а главное, убирайся отсюда, да быстрей.

— Презренный, презренный! — повторял с отчаянием Корнелиус.

— В конце концов это только тюльпан, — прибавил Грифус, несколько сконфуженный. — Можно вам дать сколько угодно тюльпанов, у меня на чердаке их триста.

— К черту ваши тюльпаны! — закричал Корнелиус. — Вы друг друга стоите. Если бы у меня было сто миллиардов миллионов, я их отдал бы за тот тюльпан, что вы раздавили.

— Ага! — вскричал, торжествуя, Грифус. — Вот видите, вам важен вовсе не тюльпан. Вот видите, у этой штуки был только вид луковицы, а на самом деле в ней таилась какая-то чертовщина, быть может, какой-нибудь способ переписываться с врагами его высочества, помиловавшего вас. Я правильно сказал, что напрасно вам не отрубили голову.

— Отец, отец! — воскликнула Роза.

— Ну, что же, тем лучше, тем лучше, — повторял Грифус, приходя все в большее возбуждение, — я его уничтожил, я его уничтожил. И это будет повторяться каждый раз, как вы только снова возьметесь за свое. Да, да, я вас предупреждал, милый друг, что я сделаю вашу жизнь тяжелой.

— Будь проклят, будь проклят! — стенал в полном отчаянии Корнелиус, щупая дрожащими пальцами последние остатки луковички — конец стольких радостей, стольких надежд.

— Мы завтра посадим другую, дорогой господин Корнелиус, — сказала шепотом Роза, понимавшая безысходное горе цветовода.

Ее нежные слова, подсказанные ангельским сердцем, падали как капли бальзама на кровоточащую рану Корнелиуса.

XVIII

ПОКЛОННИК РОЗЫ

Не успела Роза произнести слова утешения Корнелиусу, как с лестницы послышался голос. Кто-то спрашивал у Грифуса, что случилось.

— Вы слышите, отец! — сказала Роза.

— Что?

— Господин Якоб зовет вас. Он волнуется.

— Вот сколько шума вы наделали! — заметил Грифус. — Можно было подумать, что этот ученый убивает меня. О, сколько всегда хлопот с учеными!

Потом, указывая Розе на лестницу, он сказал:

— Ну-ка, иди вперед, барышня! — приказал он и, заперев дверь, крикнул: — Я иду к вам, друг Якоб!

И Грифус удалился, уводя с собой Розу и оставив в глубоком горе и одиночестве бедного Корнелиуса, шептавшего:

— О, ты убил меня, старый палач! Я этого не переживу.

И действительно, бедный узник захворал бы, если бы Провидение не послало ему того, что еще придавало смысл его жизни и что именовалось Розой.

Девушка пришла в тот же вечер.

Первыми ее словами было сообщение о том, что отец впредь не будет ему мешать сажать цветы.

— Откуда вы это знаете? — жалобно спросил заключенный.

— Я это знаю потому, что он это сам сказал.

— Быть может, чтобы меня обмануть?

— Нет, он раскаивается.

— О да, да, но слишком поздно.

— Он раскаялся не по собственному желанию.

— Как же это случилось?

— Если бы вы знали, как его друг ругает его за это!

— А, господин Якоб. Как видно, этот господин Якоб вас совсем не покидает.

— Во всяком случае, он покидает нас как можно реже.

И она улыбнулась той улыбкой, которая сейчас же рассеяла тень ревности, омрачившую на мгновение лицо Корнелиуса.

— Как же это произошло? — спросил заключенный.

— А вот как. За ужином отец, по просьбе своего друга, рассказал ему историю с тюльпаном или, вернее, с луковичкой и похвастался подвигом, который он совершил, когда уничтожил ее.

Корнелиус испустил вздох, похожий на стон.

— Если бы вы только видели в эту минуту господина Якоба, — продолжала Роза. — Поистине я подумала, что он подожжет тюрьму: его глаза пылали, как два факела, его волосы вставали дыбом, он судорожно сжимал кулаки; был миг, когда мне казалось, что он хочет задушить моего отца. «Вы это сделали! — закричал он. — Вы раздавили луковичку?» — «Конечно», — ответил мой отец. «Это бесчестно! — продолжал он кричать. — Это гнусно! Вы совершили преступление!»

Отец мой был ошеломлен.

«Что, вы тоже с ума сошли?» — спросил он своего друга.

— О, какой благородный человек этот Якоб! — пробормотал Корнелиус. — У него честное сердце и редкостная душа.

— По крайней мере, выбранить человека более сурово, чем он отругал моего отца, нельзя, — добавила Роза. — Он был буквально вне себя. Он бесконечно повторял: «Раздавить луковичку, раздавить! О мой Боже, мой Боже! Раздавить!»

Потом, обратившись ко мне, он спросил: «Но ведь у него была не одна луковичка?»

— Он это спросил? — заметил, насторожившись, Корнелиус.

— «Вы думаете, что у него была не одна? — спросил отец. — Хорошо, поищем и остальные».

«Вы будете искать остальные?» — воскликнул Якоб, схватив за воротник моего отца, но тотчас же отпустил его.

Затем он обратился ко мне: «А что же сказал на это бедный молодой человек?»

Я не знала, что ответить. Вы просили меня никому не говорить, какое большое значение придаете этим луковичкам. К счастью, отец вывел меня из затруднения:

«Что он сказал? Да у него от бешенства на губах выступила пена».

«Как же ему было не обозлиться? — прервала его я. — С ним поступили так несправедливо, так грубо».

«Вот как, да ты с ума сошла! — закричал в свою очередь отец. — Скажите, какое несчастье — раздавить луковицу тюльпана! За один флорин их можно получить целую сотню на базаре в Горкуме».

«Но, может быть, менее ценные, чем эта луковица», — ответила я, на свое несчастье.

— И как же откликнулся на эти слова Якоб? — спросил Корнелиус.

— При этих словах, должна заметить, мне показалось, что в его глазах засверкали молнии.

— Да, — заметил Корнелиус, — но это было, вероятно, не все, он еще что-нибудь сказал при этом?

— «Так вы, прекрасная Роза, — сказал он вкрадчивым тоном, — думаете, что это была ценная луковица?»

Я почувствовала, что сделала ошибку.

«Откуда мне знать? — ответила я небрежно. — Разве я понимаю что-нибудь в тюльпанах? Я знаю только — раз мы, увы! обречены жить вместе с заключенными, — что для них всякое занятие имеет свою ценность. Этот бедный ван Барле забавлялся луковицей. И вот я говорю, что было жестоко лишать его забавы».

«Но прежде всего, — заметил отец, — каким образом он добыл эту луковицу? Вот, мне кажется, что было бы недурно узнать».

Я отвела глаза, чтобы избегнуть взгляда отца, но встретилась с глазами Якоба.

Казалось, что он старается проникнуть в самую глубину моих мыслей.

Часто раздражение избавляет нас от ответа. Я пожала плечами, повернулась и направилась к двери.

Но меня остановило одно слово, которое я услышала, хотя оно было произнесено очень тихо.

Якоб сказал моему отцу: «Это не так трудно узнать, черт побери!» — «Да, обыскать его, и, если у него есть еще и другие луковички, мы их найдем», — ответил отец. «Да, обычно их должно быть три…»

— Их должно быть три! — воскликнул Корнелиус. — Он сказал, что у меня три луковички?

— Вы понимаете, что эти слова поразили меня не меньше, чем вас. Я обернулась.

Они были оба так поглощены разговором, что не заметили моего движения.

«Но, может быть, — заметил отец, — он не прячет на себе эти луковички».

«Тогда выведите его под каким-нибудь предлогом из камеры, а тем временем я обыщу ее».

— О! — воскликнул Корнелиус. — Да ваш Якоб негодяй!

— Да, я опасаюсь этого.

— Скажите мне, Роза… — продолжал задумчиво Корнелиус.

— Что?

— Не рассказывали ли вы мне, что в тот день, когда вы готовили свою грядку, этот человек следил за вами?

— Да.

— Что он как тень проскользнул позади бузины?

— Верно.

— Что он не пропустил ни одного взмаха вашей лопаты?

— Ни одного.

— Роза, — начал, бледнея, Корнелиус.

— Ну что?

— Он выслеживал не вас.

— Кого же он выслеживал?

— Он влюблен не в вас.

— В кого же тогда?

— Он выслеживал мою луковичку. Он влюблен в мой тюльпан.

— Да, это вполне возможно! — воскликнула Роза.

— Хотите в этом убедиться?

— А каким образом?

— Это очень легко.

— Как?

— Пойдите завтра в сад; постарайтесь сделать так, чтобы Якоб знал, как и в первый раз, что вы туда идете; постарайтесь, чтобы, как и в первый раз, он последовал за вами; притворитесь, что вы сажаете луковичку, выйдите из сада, но посмотрите сквозь калитку, и вы увидите, что он будет делать.

— Хорошо. Ну, а потом?

— А потом мы поступим в зависимости от того, что он сделает.

— Ах, — вздохнула Роза, — вы, господин Корнелиус, очень любите свои луковицы.

— Да, — ответил заключенный, — с тех пор как ваш отец раздавил эту несчастную луковичку, мне кажется, что у меня отнята часть моей жизни.

— Послушайте, хотите испробовать еще один способ?

— Какой?

— Хотите принять предложение моего отца?

— Какое предложение?

— Он же предложил вам целую сотню луковиц тюльпанов.

— Да, это правда.

— Возьмите две или три, и среди этих двух-трех вы сможете вырастить и свою луковичку.

— Да, это было бы неплохо, — ответил Корнелиус, нахмурив брови, — если бы ваш отец был один, но тот, другой… этот Якоб, который за нами следит…

— Ах, да, это правда. Но все же подумайте. Вы этим лишаете себя, как я вижу, большого удовольствия.

Она произнесла эти слова с улыбкой, не вполне лишенной иронии.

Корнелиус на миг задумался. Было видно, что он борется с очень большим своим желанием.

— И все-таки нет! — воскликнул он, как древний стоик. — Нет! Это было бы слабостью, это было бы безумием. Это было бы подлостью отдавать на злую волю гнева и зависти нашу последнюю надежду. Я был бы человеком, не достойным прощения. Нет, Роза, нет! Завтра мы примем решение относительно вашей луковички. Вы будете выращивать ее, следуя моим указаниям. А что касается третьей, — Корнелиус глубоко вздохнул, — что касается третьей, храните ее в своем шкафу. Берегите ее, как скупой бережет свою первую или последнюю золотую монету, как мать бережет своего сына, как раненый бережет последнюю каплю крови в своих венах. Берегите ее, Роза! У меня предчувствие, что в этом наше спасение, что в этом наше богатство. Берегите ее, и если бы огонь небесный пал на Левештейн, то поклянитесь мне, Роза, что вместо ваших колец, вместо других ваших драгоценностей, вместо этого прекрасного золотого чепца, так хорошо обрамляющего ваше личико, — поклянитесь мне, Роза, что вместо всего этого вы спасете ту последнюю луковичку, которая содержит в себе мой черный тюльпан.

— Будьте спокойны, господин Корнелиус, — сказала мягким, торжественно-грустным голосом Роза. — Будьте спокойны, ваше желание для меня приказ.

— И даже, — продолжал молодой человек, все более и более возбуждаясь, — если бы вы заметили, что за вами наблюдают, что все ваши поступки выслеживают, что ваши разговоры вызывают подозрения у вашего отца или у этого ужасного Якоба, кого я ненавижу, — тогда, Роза, пожертвуйте тотчас же мною — тем, кто живет только вами, у кого, кроме вас, нет ни единого человека на свете, пожертвуйте мною, не посещайте меня больше.

Роза почувствовала, как сердце сжимается у нее в груди; слезы выступили на ее глазах.

— Увы! — вздохнула она.

— Что? — спросил Корнелиус.

— Я вижу…

— Что вы видите?

— Я вижу, — сказала, рыдая, девушка, — вы любите ваши тюльпаны так сильно, что для другого чувства в вашем сердце не остается места.

И она убежала.

После ухода девушки Корнелиус провел одну из самых тяжелых ночей в своей жизни.

Роза рассердилась на него, и она была права. Она, быть может, не придет больше к заключенному, и он больше ничего не узнает ни о Розе, ни о своих тюльпанах.

Как нам теперь объяснить подобную странность превосходным тюльпановодам, которые еще существуют в этом мире.

Мы должны сознаться, к стыду нашего героя-садовода, что из двух привязанностей Корнелиуса перевес был на стороне Розы. И когда около трех часов ночи, исстрадавшийся, преследуемый страхом, измученный угрызениями совести, он уснул, в его сновидениях черный тюльпан уступил первое место прекрасным голубым глазам белокурой фризки.

XIX

ЖЕНЩИНА И ЦВЕТОК

Но бедная Роза, запершись в своей комнате, не могла знать, о ком или о чем грезил Корнелиус.

Помня его слова, Роза склонна была думать, что он больше грезит о тюльпане, чем о ней. И однако, она ошибалась.

Но поскольку не было никого, кто мог бы ей сказать, что она ошибается, так как неосторожные слова Корнелиуса, словно капли яда, отравили ее душу, то Роза не грезила, а плакала.

Будучи девушкой неглупой и достаточно чуткой, Роза отдавала себе отчет — не в оценке своих душевных и физических качеств, — а в оценке своего общественного положения.

Корнелиус — ученый; Корнелиус — богат или, по крайней мере, был богат раньше, до конфискации имущества; Корнелиус — родом из торговой буржуазии, которая своими вывесками, разрисованными в виде гербов, гордилась больше, чем родовое дворянство — своими настоящими фамильными гербами. Поэтому Корнелиус мог смотреть на Розу только как на увлечение; но если бы ему пришлось отдать свое сердце, то он, конечно, отдал бы его скорее тюльпану, то есть самому благородному и самому гордому из всех цветов, чем Розе, скромной дочери тюремщика.

Розе было понятно предпочтение, оказываемое Корнелиусом черному тюльпану; но отчаяние ее только усугублялось тем, что она понимала все это.

И вот, проведя ужасную бессонную ночь, Роза приняла решение никогда больше не приходить к окошечку заключенного.

Но так как она знала о страстном желании Корнелиуса иметь новости о своем тюльпане, а с другой стороны — не хотела подвергать себя искушению опять пойти к нему (жалость к Корнелиусу усилилась настолько, что, пройдя через чувство симпатии, она необычайно быстро перешла в любовь) и не хотела огорчать его, — то решила одна продолжать свои уроки чтения и письма. К счастью, она настолько продвинулась в своем учении, что ей уже не нужен был бы учитель, если бы этого учителя не звали Корнелиусом.

Роза горячо принялась читать Библию несчастного Корнелия де Витта, на второй странице которой — она стала первой с тех пор, как та была оторвана — было написано завещание Корнелиуса ван Барле.

— Ах, — шептала она, перечитывая завещание (она никогда не кончала читать без того, чтобы из ее ясных глаз не скатывалась на побледневшие щеки слеза, жемчужина любви), — ах, в то время было, однако же, мгновение, когда мне казалось, что он любит меня!

Бедная Роза, она ошибалась! Никогда любовь заключенного так ясно не ощущалась им, как сейчас (мы уже с некоторым смущением отметили, что в борьбе большого черного тюльпана с Розой побежденным оказался большой черный тюльпан).

Но Роза, повторяем, не знала о поражении большого черного тюльпана.

Покончив с чтением, а в этом занятии Роза сделала большие успехи, она брала перо и принималась с таким же похвальным усердием за дело куда более трудное — за письмо.

И поскольку Роза писала уже почти разборчиво к тому времени, когда Корнелиус так неосторожно позволил проявиться своему чувству, она надеялась, что сделает еще бо́льшие успехи и не позднее как через неделю сумеет написать заключенному отчет о состоянии тюльпана.

Она не забыла ни одного слова из указаний, сделанных ей Корнелиусом. В сущности, Роза никогда не забывала ни одного произнесенного им слова, даже если оно и не имело формы указания.

Он, со своей стороны, проснулся влюбленным больше чем когда-либо. Правда, тюльпан был еще очень ясным и живым в его воображении, но уже не рассматривался как сокровище, которому он должен пожертвовать всем, даже Розой. В тюльпане он уже видел драгоценный цветок, чудесное соединение природы с искусством, нечто такое, что сам Бог предназначил для того, чтобы украсить корсаж его возлюбленной.

Однако весь день Корнелиуса преследовало смутное беспокойство. Он принадлежал к людям, обладающим достаточно сильной волей, чтобы на время забывать об опасности, угрожающей им вечером или на следующий день. Поборов это беспокойство, они продолжают жить своей обычной жизнью. Только время от времени сердце их щемит от этой забытой угрозы. Они вздрагивают, спрашивают себя, в чем дело, затем вспоминают то, что они забыли. «О да, — говорят они со вздохом, — это именно то».

У Корнелиуса это «именно то» было опасение, что Роза не придет на свидание как обычно — вечером.

И ближе к ночи опасение это становилось все сильнее и все настойчивее, пока оно всецело не овладело Корнелиусом и не стало его единственной тревогой.

С сильно бьющимся сердцем встретил он наступившие сумерки. По мере того как сгущался мрак, слова, произнесенные накануне и так огорчившие бедную девушку, ярко всплывали в его памяти, и он задавал себе вопрос: как мог он предложить своей утешительнице пожертвовать им для тюльпана, то есть отказаться в случае необходимости встречаться с ним, в то время как для него самого видеть Розу стало потребностью жизни?!

Из камеры Корнелиуса слышно было, как били крепостные часы. Пробило семь часов, восемь часов, затем девять. Никогда металлический звон не проникал ни в чье сердце так глубоко, как проник в сердце Корнелиуса этот последний удар молотка, отбивший девятый час.

Все замерло. Корнелиус приложил руку к сердцу, чтобы заглушить его биение, и прислушался.

Шум шагов Розы, шорох ее платья, задевающего о ступени лестницы, были ему до того знакомы, что, едва только она ступала на первую ступеньку, он говорил себе: «А вот идет Роза».

В этот вечер ни один звук не нарушил тишины коридора; часы пробили четверть десятого, затем двумя разными ударами пробили половину десятого, затем три четверти десятого, затем они громко оповестили не только обитателей крепости, но и всех жителей Левештейна, что уже десять часов.

Это был час, когда Роза обычно уходила от Корнелиуса. Час пробил, а Розы еще и не было.

Итак, значит, предчувствие его не обмануло. Роза, рассердившись, осталась в своей комнате и покинула его.

— О, я, несомненно, заслужил то, что со мной случилось, — промолвил Корнелиус. — Она не придет, и хорошо сделает, что не придет. На ее месте я поступил бы, конечно, так же.

Тем не менее Корнелиус прислушивался, ждал и все еще надеялся.

Так он прислушивался и ждал до полуночи, но затем потерял надежду и, не раздеваясь, бросился на постель.

Ночь была долгая, печальная. Наступило утро, однако и утро не принесло узнику никакой надежды.

В восемь часов утра дверь камеры открылась, но Корнелиус даже не повернул головы. Он слышал тяжелые шаги в коридоре и прекрасно знал, что это могли быть шаги только одного человека — Грифуса.

Он даже не посмотрел в сторону тюремщика.

Однако ему очень хотелось поговорить с ним, чтобы спросить, как поживает Роза. И каким бы странным ни показался отцу этот вопрос, Корнелиус чуть было не задал его. В своем эгоизме он надеялся услышать от Грифуса, что его дочь больна.

Роза обычно, за исключением самых редких случаев, никогда не приходила днем. И пока длился день, Корнелиус, естественно, не ждал ее. Но по тому, как он внезапно вздрагивал, по тому, как прислушивался к звукам со стороны двери, по быстрым взглядам, которые он бросал на окошечко, было ясно, что узник таил смутную надежду: не нарушит ли Роза своих привычек?

При втором посещении Грифуса Корнелиус, против обыкновения, спросил старого тюремщика самым ласковым голосом, как его здоровье. Но Грифус, лаконичный, как спартанец, ограничился ответом:

— Очень хорошо.

При третьем посещении Корнелиус изменил форму вопроса.

— В Левештейне никто не болен? — спросил он.

— Никто, — еще более лаконично, чем в первый раз, ответил Грифус, захлопывая дверь перед самым носом заключенного.

Грифус, не привыкший к подобным любезностям со стороны Корнелиуса, усмотрел в них первую попытку подкупить его.

Молодой человек остался один. Было семь часов вечера, и тут у него вновь начались еще сильнее, чем накануне, те муки, что мы пытались описать.

Но, как и накануне, часы протекали, а оно все не появлялось — милое видение, освещавшее камеру Корнелиуса сквозь окошечко, и, уходя, оставлявшее там свет на все время своего отсутствия.

Ван Барле провел ночь в полном отчаянии. Наутро Грифус показался ему еще более безобразным, более грубым, более отвратительным, чем обычно. В мыслях или скорее в сердце Корнелиуса промелькнула надежда, что это именно он не позволяет Розе приходить.

Им овладело дикое желание задушить Грифуса. Но если бы Корнелиус задушил Грифуса, то по всем законам, Божьим и человеческим, Роза уже никогда не смогла бы к нему прийти.

Таким образом, не подозревая того, тюремщик избег самой большой опасности, какая ему только грозила в жизни.

Наступил вечер, и отчаяние Корнелиуса перешло в меланхолию, тем более мрачную что, помимо его воли, к испытываемым им страданиям прибавлялось еще воспоминание о бедном тюльпане. Наступили как раз те дни апреля, которые наиболее опытные садоводы считают самым подходящим временем для посадки тюльпанов. Он сказал Розе: «Я укажу вам день, когда вы должны будете посадить вашу луковичку в землю». Именно в следующий вечер он и должен был назначить ей день посадки. Погода стояла прекрасная; воздух, хотя слегка и влажный, уже согревался бледными апрельскими лучами, всегда очень приятными, несмотря на их бледность. А что, если Роза пропустит время посадки, если к его горю, которое он испытывает от разлуки с молодой девушкой, прибавится еще и неудача от порчи луковички из-за того, что она будет посажена слишком поздно или даже вовсе не будет посажена?

Да, соединение таких двух несчастий легко могло лишить его аппетита, что и случилось с ним на четвертый день.

На Корнелиуса жалко было смотреть, когда он, подавленный горем, бледный от изнеможения, рискуя не вытащить обратно своей головы из-за решетки, высовывался из окна, пытаясь увидеть маленький садик слева, о котором ему рассказывала Роза: его ограда, как она говорила, прилегала к речке. Он надеялся разглядеть там при первых лучах апрельского солнца молодую девушку или тюльпан — эти две свои прерванные страсти.

Вечером Грифус отнес обратно и завтрак и обед Корнелиуса: заключенный только чуть-чуть к ним прикоснулся.

На следующий день он совсем не прикоснулся к еде и Грифус унес ее обратно нетронутой.

Корнелиус в продолжение дня не вставал с постели.

— Вот и прекрасно, — сказал Грифус, возвратившись в последний раз от Корнелиуса, — скоро, мне кажется, мы избавимся от ученого.

Роза вздрогнула.

— Ну, — заметил Якоб, — каким образом?

— Он больше не ест, не пьет и не поднимается с постели, — ответил Грифус. — Он уйдет отсюда, подобно Гроцию, в ящике, но только его ящик будет гробом.

Роза стала бледной как мертвец.

«О, я понимаю, — тихо прошептала она, — он волнуется за свой тюльпан».

Она ушла к себе в комнату подавленная, взяла бумагу и перо и всю ночь трудилась над письмом.

Утром Корнелиус поднялся, чтобы добраться до окошечка, и заметил клочок бумаги, подсунутый под дверь. Он набросился на записку и прочел несколько слов, написанных почерком, в котором он с трудом узнал руку Розы, настолько он улучшился за эти семь дней:

«Будьте спокойны, ваш тюльпан в хорошем состоянии».

Хотя записка Розы отчасти и успокоила страдания Корнелиуса, он все же почувствовал в ней иронию. Так, значит, Роза вовсе не больна, Роза оскорблена. Значит, ей никто не мешает приходить к нему и она по собственной воле покинула Корнелиуса.

Итак, Роза была свободна и находила в себе достаточно силы воли, чтобы не приходить к тому, кто умирал с горя от разлуки с ней.

У Корнелиуса была бумага и карандаш, принесенные ему Розой. Он знал, что девушка ждет ответа, но понимал, что она придет за ним только ночью. Поэтому он написал на клочке такой же бумаги, какую получил:

«Меня удручает не беспокойство о тюльпане. Я болен от разлуки с Вами».

Затем, когда ушел Грифус, когда наступил вечер, он просунул под дверь записку и стал слушать.

Но, как старательно он ни напрягал слух, он все же не слышал ни шагов, ни шороха платья.

Он услышал только слабый, как дыхание, нежный, как ласка, голос, прозвучавший сквозь окошечко:

— До завтра.

Завтра — это был уже восьмой день.

Корнелиус не виделся с Розой в продолжение недели.

XX

ЧТО ПРОИСХОДИЛО В ЭТУ НЕДЕЛЮ

Действительно, на другой день, в обычный час ван Барле услышал, что кто-то слегка скребется в его окошечко, как это обыкновенно делала Роза в счастливые дни их дружбы.

Нетрудно догадаться, что Корнелиус был недалеко от двери, через решетку которой он должен был увидеть так давно исчезнувшее милое личико.

Ожидавшая с фонарем в руках Роза не могла сдержать своего волнения при виде того, как бледен и грустен заключенный.

— Вы больны, господин Корнелиус? — спросила она.

— Да, мадемуазель, я болен и душой и телом.

— Я знала, что вы перестали есть, — промолвила Роза, — отец мне сказал, что вы больны и не встаете; тогда, чтобы вы успокоились, я сообщила в записке о судьбе волнующего вас драгоценного предмета.

— И я ответил вам, — сказал Корнелиус. — Видя, что вы снова пришли, дорогая Роза, я думаю, что вы получили мою записку.

— Да, это правда, я ее получила.

— Теперь вы не можете оправдываться тем, что вы не могли прочесть ее. Вы теперь не только бегло читаете, но вы также сделали большие успехи и в письме.

— Да, правда, я не только получила, но и прочла вашу записку. Потому-то я и пришла, чтобы попытаться вылечить вас.

— Вылечить меня! — воскликнул Корнелиус. — У вас, значит, есть какие-то приятные новости для меня?

При этих словах молодой человек устремил на Розу горящие надеждой глаза.

Потому ли, что Роза не поняла этого взгляда, потому ли, что она не захотела его понять, но она сурово ответила:

— Я могу только рассказать вам о вашем тюльпане: как мне известно, он интересует вас больше всего на свете.

Роза произнесла эти несколько слов таким ледяным тоном, что Корнелиус вздрогнул.

Пылкий цветовод не понял всего того, что скрывала под маской равнодушия бедная Роза, находившаяся в постоянной борьбе со своим соперником — черным тюльпаном.

— Ах, — прошептал Корнелиус, — опять, опять… Боже мой, разве я вам не говорил, Роза, что я думал только о вас, что я тосковал только по вас, что вас одной мне недоставало, что вы своим отсутствием лишили меня воздуха, света, тепла и жизни!..

Роза грустно улыбнулась.

— Ах, какой большой опасности подвергался ваш тюльпан! — сказала она.

Корнелиус помимо своей воли вздрогнул и попал в ловушку, если только она была поставлена.

— Большой опасности? — переспросил он, весь дрожа. — Боже мой, что же случилось?

Роза посмотрела на него с нежным состраданием, она чувствовала: то, чего она хотела, было выше сил этого человека и его нужно было принимать таким, каков он есть, со всеми его слабостями.

— Да, — сказала она, — вы правильно угадали, что поклонник, влюбленный Якоб, приходил совсем не ради меня.

— Ради кого же он приходил? — спросил Корнелиус с беспокойством.

— Он приходил ради тюльпана.

— О, — только и смог произнести Корнелиус, побледнев при этом известии больше, чем две недели тому назад, когда Роза, ошибаясь, сказала ему, что Якоб приходил из-за нее.

Роза заметила охвативший его ужас, и Корнелиус прочел на ее лице как раз те мысли, о которых мы только что говорили.

— О, простите меня, Роза, — сказал он. — Я вас хорошо знаю, я знаю вашу доброту и благородство вашего сердца. Бог одарил вас разумом, силой и способностью передвигаться — словом, всем, что нужно для самозащиты, а моему бедному тюльпану, которому угрожает опасность, Господь ничего этого не дал.

Роза ничего не ответила на эти извинения заключенного; она продолжала:

— Раз этот человек, который шел следом за мной в сад и в котором я узнала Якоба, вызвал у вас опасения, то я боялась его еще больше. И я поступила так, как вы сказали. Наутро после того дня, когда мы с вами виделись в последний раз и когда вы сказали мне…

Корнелиус прервал ее:

— Еще раз простите, Роза, — сказал он. — Я не должен был говорить вам того, что я сказал. Я уже просил у вас прощения за эти роковые слова. Я прошу вас еще раз. Неужели вы никогда меня не простите?

— Наутро после этого дня, — продолжала Роза, — вспомнив, что вы мне говорили об уловке, к какой я должна прибегнуть, чтобы проверить, за кем — за мной или за тюльпаном — следил этот гнусный человек…

— Да, гнусный… Не правда ли, Роза, вы ненавидите этого человека?

— О, я его ненавижу, — сказала Роза, — потому что из-за него я страдала в течение целой недели.

— А! Так вы тоже страдали! Спасибо за эти добрые слова, Роза.

— Итак, на следующее утро после этого злосчастного дня, — продолжала Роза, — я спустилась в сад и направилась к грядке, будто собиралась посадить тюльпан. Я оглянулась, чтобы посмотреть, не следуют ли за мной, как и в первый раз.

— И что же? — спросил Корнелиус.

— И что же, та же самая тень проскользнула между калиткой и оградой и опять скрылась за бузиной.

— И вы притворились, что не заметили его, не так ли? — спросил Корнелиус, вспоминая во всех подробностях совет, что он дал Розе.

— Да, и я склонилась над грядкой и стала копать ее лопатой, как будто сажала луковичку.

— А он, а он… в это время?

— Я заметила сквозь ветви деревьев, что глаза у него горели, словно у тигра.

— Вот видите! Вот видите! — воскликнул Корнелиус.

— Затем я сделала вид, что закончила работу, и удалилась.

— Но вы вышли только за калитку сада, не правда ли, чтобы сквозь щели или замочную скважину калитки посмотреть, что он будет делать, увидев, что вы ушли?

— Он выждал некоторое время для того, чтобы убедиться, не вернусь ли я, потом, крадучись, вышел из своей засады, пошел к грядке, сделав большой крюк, и наконец подошел к тому месту, где земля была только что взрыта, — то есть к своей цели. Там он остановился с безразличным видом, огляделся по сторонам, посмотрел во все уголки сада, на все окна соседних домов, бросил взгляд на землю, небо и, думая, что он совершенно один, что вокруг него никого нет, что его никто не видит, бросился на грядку, погрузил свои руки в мягкую почву, взял оттуда немного земли, осторожно разминая ее руками, чтобы найти там луковичку. Он три раза повторял это, и каждый раз все с большим рвением, пока не понял, что стал жертвой какого-то обмана. Затем он поборол снедавшее его возбуждение, взял лопату, заровнял землю, чтобы оставить ее в таком же виде, в каком он ее нашел, и, сконфуженный, посрамленный, направился к выходу, стараясь принять невинный вид прогуливающегося человека.

— О, мерзавец! — бормотал Корнелиус, вытирая капли пота, струившегося по его лбу. — О, мерзавец! Я догадывался! Но что вы, Роза, сделали с луковичкой? Увы, теперь уже немного поздно сажать ее.

— Луковичка уже шесть дней в земле.

— Где? Как? — воскликнул Корнелиус. — О Боже, какая неосторожность! Где она посажена? В какой земле? Хорошо ли вы ее посадили? Нет ли риска, что у нас ее украдет этот ужасный Якоб?

— Она вне опасности, разве только Якоб взломает дверь в мою комнату.

— А, она у вас, она в вашей комнате, Роза, — сказал, немного успокоившись, Корнелиус. — Но в какой земле? В каком сосуде? Я надеюсь, что вы ее не держите в воде, как кумушки Харлема и Дордрехта, которые упорно думают, что вода может заменить землю, как будто вода, содержащая в себе тридцать три части кислорода и шестьдесят шесть частей водорода, может заменить… но что я вам тут плету, Роза?

— Да, это слишком большая для меня ученость, — ответила, улыбаясь, молодая девушка. — Поэтому я ограничусь только тем, что скажу вам, чтобы вас успокоить: ваша луковичка находится не в воде.

— Ах, мне становится легче дышать.

— Она в хорошем глиняном горшке, как раз такого же размера, как тот кувшин, в каком вы посадили свою. Она в земле, смешанной из трех частей обыкновенной земли, взятой в лучшем месте сада, и одной части земли, взятой на улице. — О, я так часто слышала от вас и от этого гнусного, как вы его называете, Якоба, в какую землю нужно сажать тюльпаны, что я теперь знаю это так же хорошо, как первоклассный цветовод из Харлема.

— Ну, теперь остается только вопрос о положении горшка. Как он поставлен, Роза?

— Сейчас он находится весь день на солнце. Но, когда росток выступит из земли, когда солнце станет горячее, я сделаю так же, как сделали вы здесь, дорогой господин Корнелиус. Я буду его держать на своем окне, выходящем на восток, с восьми часов утра до одиннадцати и на окне, выходящем на запад, с трех часов дня до пяти.

— Так-так, — воскликнул Корнелиус, — вы прекрасная садовница, моя прелестная Роза! Но я боюсь, что уход за моим тюльпаном отнимет у вас все ваше время.

— Да, это правда, — сказала Роза, — но это не важно, ваш тюльпан — мое дитя. Я уделяю ему время так же, как уделяла бы своему ребенку, если бы была матерью. Только став его матерью, — добавила с улыбкой Роза, — я перестану быть его соперницей.

— Милая, дорогая Роза, — прошептал Корнелиус, устремляя на молодую девушку взгляд, который был больше взглядом влюбленного, чем садовода, и который немного успокоил Розу.

После короткого молчания — оно длилось, пока Корнелиус старался поймать через отверстие решетки ускользающую от него руку Розы, — он продолжал:

— Значит, уже шесть дней, как луковичка в земле?

— Да, господин Корнелиус, — сказала девушка, — уже шесть дней.

— И она еще не проросла?

— Нет, но я думаю, что завтра росток пробьется.

— Завтра вечером вы мне расскажете о нем и о себе, Роза, не правда ли? Я очень беспокоюсь о ребенке, как вы его называете, но еще больше — о его матери.

— Завтра, завтра, — заметила Роза, искоса поглядывая на Корнелиуса, — я не знаю, смогу ли я завтра.

— Боже мой, почему же вы не сможете?

— Господин Корнелиус, у меня тысяча дел.

— В то время как у меня только одно, — прошептал Корнелиус.

— Да, любить свой тюльпан.

— Любить вас, Роза.

Роза покачала головой.

Снова наступило молчание.

— Впрочем, — продолжал, прерывая молчание, ван Барле, — в природе все меняется: на смену весенним цветам приходят другие цветы, и мы видим, как пчелы, что нежно ласкали фиалку и левкой, с такой же любовью садятся на жимолость, розы, жасмин, хризантемы и герань.

— Что это значит? — спросила Роза.

— А это значит, милая барышня, что раньше вам нравилось выслушивать рассказы о моих радостях и печалях; вы лелеяли цветок моей и вашей молодости, но мой увял в тени. Сад радостей и надежд заключенного цветет только в течение одного времени года. Он ведь не похож на прекрасные сады, которые расположены на свежем воздухе и на солнце. Раз майская жатва прошла, добыча собрана, пчелы, подобные вам, Роза, пчелы с тонкой талией, с золотыми усиками и прозрачными крылышками, пробиваются сквозь решетки, улетают от холода, печали, уединения, чтобы в другом месте искать ароматов и теплых испарений, — искать счастья, наконец.

Роза смотрела на Корнелиуса с улыбкой, но он не видел этого, так как его глаза были обращены к небу.

Он со вздохом продолжал:

— Вы покинули меня, мадемуазель Роза, чтобы получить удовольствие всех четырех времен года. Вы хорошо сделали, я не жалуюсь. Какое я имею право требовать от вас верности?

— Моей верности? — воскликнула Роза, зарыдав и не скрывая больше от Корнелиуса жемчужную росу, катившуюся по ее щекам. — Моей верности! Это я-то была вам не верна?!

— Увы, да! — воскликнул Корнелиус. — Разве это верность, когда меня покидают, когда меня оставляют умирать здесь?

— Но разве я не делаю, господин Корнелиус, всего, что может доставить вам удовольствие, выращивая ваш тюльпан?

— Какая горечь в ваших словах, Роза! Вы попрекаете меня единственной чистой радостью, доступной мне в этом мире.

— Я ничем не попрекаю вас, разве только тем глубоким горем, что я пережила в Бейтенгофе, когда мне сказали, что вы приговорены к смертной казни.

— Вам не нравится, Роза, моя милая Роза, вам не нравится, что я люблю цветы?

— Нет, мне не нравится не то, что вы любите цветы, господин Корнелиус, но мне очень грустно, что вы их любите больше, чем меня.

— Ах, милая, дорогая, любимая, — воскликнул Корнелиус, — посмотрите, как дрожат мои руки, посмотрите, как бледно мое лицо, послушайте, как бьется мое сердце! Да, и все это не потому, что мой черный тюльпан улыбается и зовет меня. Нет, это потому, что вы улыбаетесь мне, потому, что вы склонили ко мне свою голову, потому, что мне кажется — я не знаю, насколько это верно, — будто ваши руки, все время прячась, все же тянутся к моим рукам, и я чувствую за холодом решетки жар ваших прекрасных щек. Роза, любовь моя, раздавите луковичку черного тюльпана, разрушьте надежду на этот цветок, угасите мягкий свет этой целомудренной, очаровательной мечты, которой я предавался каждый день, — пусть! Не нужно больше цветов в богатых нарядах, полных благородного изящества и божественных причуд! Отнимите у меня все это, и вы, цветок, ревнующий к другим цветам, можете лишить меня всего этого, но не лишайте меня вашего голоса, ваших движений, звука ваших шагов по глухой лестнице, не лишайте меня огня ваших глаз в темном коридоре, уверенности в вашей любви, беспрестанно согревающей мое сердце. Любите меня, Роза, ибо я чувствую, что люблю только вас!

— После черного тюльпана, — вздохнула молодая девушка, чьи теплые, ласковые руки прикоснулись, наконец, сквозь решетку к губам Корнелиуса.

— Раньше всего, Роза…

— Должна ли я вам верить?

— Так же, как вы верите в Бога.

— Хорошо. Ведь ваша любовь не обязывает вас ко многому?

— Увы, к очень немногому, Роза, но вас это обязывает.

— Меня? — спросила Роза. — К чему же это меня обязывает?

— Прежде всего, вы не должны выходить замуж.

Она улыбнулась.

— Ах, вот вы какой, — сказала она, — вы тиран. У вас есть обожаемая красавица, и вы думаете, вы мечтаете только о ней; вы приговорены к смерти, и, идя на эшафот, вы ей посвящаете свой последний вздох, но в то же время от меня, бедной девушки, вы требуете, чтобы я вам пожертвовала своими мечтами, своими надеждами.

— Но о какой красавице, Роза, вы говорите? — сказал Корнелиус, безуспешно пытаясь найти в своей памяти женщину, на которую Роза могла намекать.

— О прекрасной брюнетке, сударь, о прекрасной брюнетке, с гибким станом и стройными ножками, с горделивой головкой. Я говорю о вашем черном тюльпане.

Корнелиус улыбнулся.

— Прелестная фантазерка, моя милая Роза, не вы ли, не считая Якоба, влюбленного в вас или, скорее, в меня, не вы ли окружены поклонниками, которые ухаживают за вами? Вы помните, Роза, что вы мне рассказывали о студентах, офицерах и торговцах Гааги? А разве в Левештейне нет ни студентов, ни офицеров, ни торговцев?

— О, конечно, есть, даже много, — ответила Роза.

— И они вам пишут?

— Пишут.

— Теперь, раз вы умеете читать…

И Корнелиус вздохнул, подумав, что это ему, несчастному заключенному, Роза обязана тем, что может читать теперь любовные записки, которые она получает.

— Ну так что же, — сказала Роза, — мне кажется, господин Корнелиус, что, изучая своих поклонников по их запискам, я только следую вашим же наставлениям.

— Как моим наставлениям?

— Да, вашим наставлениям. Вы забыли, — сказала Роза, вздыхая в свою очередь, — вы забыли завещание, написанное вами в Библии господина Корнелия де Витта. Но я-то его не забыла, так как теперь, когда я научилась читать, перечитываю его ежедневно, даже два раза в день. Ну так вот, в нем вы и завещаете мне полюбить и выйти замуж за молодого человека, двадцати шести-двадцати восьми лет. Я ищу этого молодого человека, и так как весь день мне приходится тратить на уход за вашим тюльпаном, то должны же вы предоставить мне для поисков вечер.

— О Роза, завещание было написано в ожидании смерти, но, милостью судьбы, я остался жив.

— Ну хорошо, тогда я перестану искать этого прекрасного молодого человека двадцати шести-двадцати восьми лет и буду приходить к вам.

— Приходите, приходите, Роза!

— Да, но при одном условии.

— Оно принимается заранее.

— Если в продолжение первых трех дней не будет разговоров о черном тюльпане.

— Мы о нем больше никогда не будем говорить, Роза, если вы этого требуете.

— О нет, — сказала молодая девушка, — не нужно требовать невозможного.

И, как бы нечаянно, она приблизила свою свежую щечку так близко к решетке, что Корнелиус мог дотронуться до нее губами.

Роза в порыве любви тихо вскрикнула и исчезла.

XXI

ВТОРАЯ ЛУКОВИЧКА

Ночь была прекрасная, а следующий день — еще лучше.

В предыдущие дни тюрьма казалась мрачной, тяжелой, гнетущей. Она всей своей тяжестью давила заключенного. Стены ее были черные, воздух холодный, решетка такая частая, что еле-еле пропускала свет.

Но, когда Корнелиус проснулся, на железных брусьях решетки играл утренний луч солнца, одни голуби рассекали воздух своими распростертыми крыльями, другие влюбленно ворковали на крыше у еще закрытого окна.

Корнелиус подбежал к окну, распахнул его, и ему показалось, что жизнь, радость, чуть ли не свобода вошли в его мрачную камеру вместе с этим лучом солнца.

Это расцветала любовь, заставляя цвести все кругом, — этот небесный цветок, еще более сияющий, более ароматный, чем все земные цветы.

Когда Грифус вошел в комнату заключенного, то, вместо того чтобы найти его, как в прошлые дни, угрюмо лежащим в постели, он застал его уже на ногах и напевающим какую-то оперную арию.

Грифус посмотрел на него исподлобья.

— Ну что, — поинтересовался Корнелиус, — как мы себя чувствуем сегодня утром?

Грифус косо посмотрел на него.

— Как поживают собака, господин Якоб и наша красавица Роза?

Грифус заскрежетал зубами.

— Вот ваш завтрак, — сказал он.

— Спасибо, друг Цербер, — сказал заключенный. — Он прибыл как раз во время, ибо я очень голоден.

— А, вы голодны?

— А почему бы и нет? — спросил ван Барле.

— Заговор как будто подвигается, — сказал Грифус.

— Какой заговор? — спросил Корнелиус.

— Понятно, мы знаем, в чем дело. Но мы будем следить, господин ученый, мы будем следить, будьте спокойны.

— Следите, дружище Грифус, следите, — сказал ван Барле, — мой заговор, так же как и моя персона, всецело к вашим услугам.

— Ничего, в полдень мы это выясним.

Грифус ушел.

— «В полдень», — повторил Кронелиус, — что он этим хотел сказать? Ну, что же, подождем полудня; тогда увидим.

Корнелиусу не трудно было дождаться полудня: ведь он обычно ждал девяти часов вечера.

Пробило двенадцать часов дня, и на лестнице послышались не только шаги Грифуса, но также и шаги трех-четырех солдат, поднимавшихся с ним.

Дверь раскрылась, вошел Грифус, пропустил людей в камеру и запер за ними дверь.

— Вот теперь начинайте обыск.

Они искали в карманах Корнелиуса, искали между камзолом и жилетом, между жилетом и рубашкой, между рубашкой и его телом, но ничего не нашли.

Искали в простынях, искали в тюфяке — тоже ничего не нашли.

Корнелиус был очень рад, что не согласился в свое время оставить у себя третью луковичку. Как бы она ни была хорошо спрятана, Грифус при этом обыске, без сомнения, нашел бы ее и поступил бы с ней так же, как и с первой.

Впрочем, никогда еще ни один заключенный не был более спокойным при обыске своего помещения.

Грифус ушел с карандашом и тремя или четырьмя листками бумаги, которые Роза дала Корнелиусу. Это были его единственные трофеи.

В шесть часов Грифус вернулся, но уже один. Корнелиус хотел как-нибудь задобрить его, но Грифус заворчал, оскалив клык, который торчал у него в углу рта, и, пятясь, словно боясь, что на него нападут, вышел.

Корнелиус рассмеялся.

Грифус крикнул ему сквозь решетку:

— Ладно, хорошо смеется тот, кто смеется последним.

Последним должен был смеяться, по крайней мере, сегодня вечером, Корнелиус, так как он ждал Розу.

В девять часов пришла Роза, на этот раз без фонаря. Ей больше не нужен был фонарь, ведь она уже умела читать.

К тому же фонарь мог выдать ее: Якоб шпионил больше чем когда-либо.

Кроме того, свет позволял видеть, когда Роза краснела.

О чем говорили молодые люди в этот вечер? О том, что влюбленные говорят во Франции на пороге дома, в Испании — с двух соседних балконов, на востоке — с террасы дома.

Они говорили о том, что ускоряет бег часов, окрыляет полет времени.

Они говорили обо всем, только не о черном тюльпане.

В десять часов, как обычно, они расстались.

Корнелиус был так счастлив, как только может быть счастлив цветовод, которому ничего не сказали о его тюльпане.

Он находил Розу прекрасной, милой, стройной, очаровательной.

Но почему она запрещала ему говорить о черном тюльпане?

Это был большой недостаток Розы.

И Корнелиус, вздыхая, сказал себе, что женщина — существо несовершенное.

Часть ночи он размышлял об этом несовершенстве. Это значит, что все время, пока он бодрствовал, он думал о Розе.

А когда он уснул, она ему снилась.

Но Роза его снов была куда совершеннее, чем наяву: эта Роза не только говорила о тюльпане, но даже принесла Корнелиусу чудесный черный цветок, распустившийся в китайской вазе.

Корнелиус проснулся, весь трепеща от радости и бормоча:

— Роза, Роза, люблю тебя.

И так как было уже светло, он считал излишним засыпать.

И весь день он не расставался с мыслями, с которыми проснулся.

Ах, если бы только Роза разговаривала о тюльпане, Корнелиус предпочел бы ее и Семирамиде, и Клеопатре, и королеве Елизавете, и королеве Анне Австрийской — то есть самым великим и самым прекрасным королевам мира!

Но Роза запретила говорить о тюльпане под угрозой прекратить свои посещения, Роза запретила упоминать о тюльпане раньше чем через три дня.

Правда, это были семьдесят два часа, подаренные возлюбленному, но это были в то же время и семьдесят два часа, отнятые у садовода.

Правда, из этих семидесяти двух часов — тридцать шесть уже прошли.

Остальные тридцать шесть часов так же быстро пройдут: восемнадцать — на ожидание, восемнадцать — на воспоминания.

Роза пришла в обычное время. Корнелиус и в этот раз героически вынес испытание. Это был выдающийся пифагореец, и если бы ему разрешили раз в день спрашивать о тюльпане, он вполне мог бы в течение пяти лет выполнять устав общины и не говорить ни о чем другом.

Впрочем, прекрасная посетительница отлично понимала, что, выставляя известные требования, надо в свою очередь идти на уступки. Роза позволяла Корнелиусу касаться ее пальцев сквозь решетку окошечка, позволяла ему целовать сквозь решетку ее волосы.

Бедный ребенок, все эти ласки были для нее куда опасней разговора о черном тюльпане!

Она поняла это, придя к себе с бьющимся сердцем, пылающим лицом, сухими губами и влажными глазами.

На другой день, после первых же приветствий, после первых же ласк, она посмотрела сквозь решетку на Корнелиуса таким взглядом, что, хотя он в потемках и не был виден, его можно было почувствовать.

— Знаете, — сказала она, — он пророс.

— Пророс? Кто? Кто? — спросил Корнелиус, не осмеливаясь поверить, что она по собственной воле уменьшила срок испытания.

— Тюльпан, — сказала Роза.

— Как так? Вы, значит, разрешаете?

— Да, разрешаю, — сказала Роза тоном нежной матери, позволяющей какую-нибудь забаву своему ребенку.

— Ах, Роза! — воскликнул Корнелиус, вытягивая к решетке свои губы, в надежде прикоснуться к девушке: к ее щеке, к руке, ко лбу, к чему-нибудь еще…

И он коснулся самого драгоценного — полуоткрытых губ.

Роза тихо вскрикнула.

Корнелиус понял, что нужно поскорее продолжить беседу, так как этот неожиданный поцелуй взволновал Розу.

— А как он пророс? Ровно?

— Ровно, как фрисландское веретено, — сказала Роза.

— И он уже высокий?

— В нем, по крайней мере, два дюйма высоты.

— О Роза, ухаживайте за ним хорошенько, и вы увидите, как он быстро станет расти.

— Могу ли я еще больше ухаживать за ним? — сказала Роза. — Я ведь только о нем и думаю.

— Только о нем? Берегитесь, Роза, — теперь я стану ревновать.

— Ну, вы же хорошо знаете, что думать о нем — это все равно, что думать о вас. Я его никогда не теряю из виду. Мне его видно с постели. Это первое, на что я смотрю, просыпаясь. Это последнее, что скрывается от моего взгляда, когда я засыпаю. Днем я сажусь около него и работаю, так как, с тех пор как он в моей комнате, я ее не покидаю.

— Вы хорошо делаете, Роза. Ведь вы знаете, — это ваше приданое.

— Да, и благодаря ему я смогу выйти замуж за молодого человека двадцати шести-двадцати восьми лет, которого я полюблю.

— Замолчите, злюка вы этакая!

И Корнелиусу удалось поймать пальцы молодой девушки, что если и не изменило темы разговора, то, во всяком случае, прервало его.

В этот вечер Корнелиус был самым счастливым человеком в мире. Роза позволяла ему держать свою руку столько, сколько ему хотелось, и он мог в то же время говорить о тюльпане.

Каждый последующий день вносил что-нибудь новое и в растущий тюльпан, и в любовь двух молодых людей. То это были листья, которые стали разворачиваться, то это был сам цветок, который начал формироваться.

При этом известии Корнелиус испытал огромную радость; он стал забрасывать девушку вопросами с быстротой, доказывавшей всю их важность.

— Он начал формироваться! — воскликнул Корнелиус, — начал формироваться!

— Да, он формируется, — повторяла Роза.

От радости у Корнелиуса закружилась голова и он вынужден был схватиться за решетку окошечка:

— О, Боже мой!

Потом он снова начал расспрашивать:

— А овал у него правильный? Цилиндр бутона без вмятины? Кончики лепестков зеленые?

— Овал величиной с большой палец и вытягивается иглой, цилиндр по бокам расширяется, кончики лепестков вот-вот раскроются.

В эту ночь Корнелиус спал мало. Наступал решительный момент, когда должны были приоткрыться кончики лепестков.

Через два дня Роза объявила, что они приоткрылись.

— Приоткрылись, Роза, приоткрылись! — воскликнул Корнелиус. — Значит, можно, значит, уже можно различить…

И заключенный, задыхаясь, остановился.

— Да, — подтвердила Роза, — да, можно различить полоску другого цвета, тонкую, как волосок.

— А какого цвета? — спросил, дрожа, Корнелиус.

— О, очень темного, — ответила Роза.

— Коричневого?

— О нет, темнее.

— Темнее, дорогая Роза, темнее! Спасибо! Он темный, как черное дерево, темный, как…

— Темный, как чернила, которыми я вам писала.

Корнелиус испустил крик безумной радости, а затем, сложив руки, воскликнул:

— О, нет ангела, способного сравниться с вами, Роза!

— Правда? — ответила Роза улыбкой на этот восторг.

— Роза, вы так много трудились, так много сделали для меня! Мой тюльпан расцветет, мой тюльпан будет черного цвета! Роза, вы самое совершенное творение Господа на земле!

— После тюльпана, конечно?

— Ах, замолчите, злюка, замолчите из сострадания, не надо портить мою радость! Но скажите, Роза, если тюльпан находится в таком состоянии, то он начнет цвести дня через два, самое позднее через три?

— Да, завтра или послезавтра.

— О, я его не увижу! — воскликнул Корнелиус, отклонившись назад, — и я не поцелую его, это чудо, которому нужно поклоняться, как я целую ваши руки, ваши волосы, ваши щечки, когда они случайно оказываются близко от окошечка.

Роза приблизила свою щеку к решетке, но не случайно, а намеренно; губы молодого человека жадно прильнули к ней.

— Ну, что же, если хотите, я срежу цветок, — сказала Роза.

— Нет, нет; как только он расцветет, Роза, поставьте его совсем в тени и в ту же минуту, в ту же минуту пошлите в Харлем сообщить председателю общества садоводства, что большой черный тюльпан расцвел. Харлем далеко, я знаю, но за деньги вы найдете курьера. У вас есть деньги, Роза?

Роза улыбнулась.

— О да, — сказала она.

— Достаточно? — спросил Корнелиус.

— У меня триста флоринов.

— Если у вас триста флоринов, Роза, то вы не должны посылать курьера, вы должны сами ехать в Харлем.

— Но в это время цветок…

— Вы его возьмете с собой; вы понимаете, что вам с ним нельзя расставаться ни на минуту.

— Но, не расставаясь с ним, я расстаюсь с вами, господин Корнелиус, — грустно сказала Роза.

— Ах, это верно, моя милая, дорогая Роза! Боже, как злы люди! Что я им сделал, за что они лишили меня свободы? Вы правы, Роза, я не смогу жить без вас. Ну что же, вы пошлете кого-нибудь в Харлем, вот и все; а кроме того, это чудо достаточно велико для того, чтобы председатель мог побеспокоиться и лично приехать в Левештейн за тюльпаном.

Затем он вдруг остановился и сказал дрожащим голосом:

— Роза, Роза, а если тюльпан не будет черным?

— Что же, об этом вы узнаете завтра или послезавтра вечером.

— Ждать до вечера, чтобы это узнать, Роза! Я умру от нетерпения. Не можем ли мы установить какой-нибудь условный знак?

— Я сделаю лучше.

— Что вы сделаете?

— Если он распустится ночью, я приду сама сказать вам об этом. Если он распустится днем, между первым и вторым обходом моего отца, я пройду мимо вашей двери и просуну записку или под дверь, или через окошечко.

— Да, Роза, так! Одно слово от вас с весточкой об этом будет для меня двойным счастьем.

— Вот уже десять часов, я должна покинуть вас.

— Да, да, идите, Роза, идите.

Роза ушла опечаленная.

Корнелиус почти прогнал ее.

Правда, он сделал это для того, чтобы она наблюдала за черным тюльпаном.

XXII

ЦВЕТОК РАСЦВЕЛ

Корнелиус провел очень приятную, но в то же время очень тревожную ночь. Каждую минуту ему казалось, что его зовет нежный голос Розы. Он внезапно просыпался, подбегал к двери, прислонял свое лицо к окошечку, но у окошечка никого не было, коридор был пуст.

Роза тоже бодрствовала, но она была счастливее его: она следила за тюльпаном. Перед ней, перед ее глазами стоял благородный цветок, чудо из чудес, не только до сих пор невиданное, но и считавшееся недостижимым.

Что скажет свет, когда узнает, что черный тюльпан расцвел, что он существует и что вырастил его ван Барле, заключенный?

Как решительно прогнал бы Корнелиус человека, который пришел бы предложить ему свободу в обмен на тюльпан!

Следующий день не принес с собой никаких новостей. Тюльпан еще не распустился.

День прошел, как и ночь.

Наступила ночь, и с ней явилась Роза, радостная и легкая, как птичка.

— Ну как? — спросил Корнелиус.

— Все идет прекрасно. Этой ночью, несомненно, ваш тюльпан расцветет.

— И будет черного цвета?

— Черного как смоль.

— Без единого пятнышка другого цвета?

— Без единого пятнышка.

— О небесная благодать! Роза, я провел ночь, мечтая сначала о вас…

Роза сделала движение, выражавшее недоверие.

— … затем о том, как мы поступим.

— Ну и как?

— Как? Вот что я решил. Как только тюльпан расцветет, как только мы установим, что он черный, вам нужно будет сейчас же найти нарочного.

— Если дело только в этом, то у меня уже есть нарочный наготове.

— Нарочный, которому можно довериться?

— Нарочный, за которого я отвечаю. Один из моих поклонников.

— Это, надеюсь, не Якоб?

— Нет, успокойтесь, это лодочник из Левештейна, бойкий парень, лет двадцати пяти-двадцати шести!

— О, дьявол!

— Будьте покойны, — сказала, смеясь, Роза, — он еще не достиг того возраста, что вы назначили: от двадцати шести до двадцати восьми лет.

— Словом, вы считаете, что на этого молодого человека можно положиться?

— Как на меня. Он бросится со своей лодки в Ваал или в Маас и куда только мне будет угодно, если я ему это прикажу.

— Ну хорошо, Роза, через десять часов этот парень сможет быть в Харлеме. Вы мне дадите бумагу и карандаш или, лучше, чернила и перо, и я напишу, или лучше напишите вы сами, ведь я несчастный заключенный, и в этом еще усмотрят, по примеру вашего отца, какой-нибудь заговор. Вы напишите председателю общества садоводов, и я уверен, что председатель приедет.

— Ну, а если он будет медлить?

— Предположите, что он промедлит день, даже два дня. Но это невозможно: такой любитель тюльпанов, как он, не промедлит ни одного часа, ни одной минуты, ни одной секунды, он сразу же пустится в дорогу, чтобы увидеть восьмое чудо света. Но, как я сказал, пусть он промедлит день, два дня, все же тюльпан будет еще во всем великолепии. Когда председатель увидит тюльпан, когда он составит протокол, — все будет кончено, и вы сохраните у себя копию протокола, а ему отдадите цветок. Ах, Роза, если бы вы могли отнести его лично, то из моих рук он перешел бы только в ваши руки! Но это мечты, которым не нужно предаваться, — продолжал, вздыхая, Корнелиус, — другие глаза увидят, как он будет отцветать. А главное, Роза, пока его не увидит председатель, не показывайте его никому. Черный тюльпан! Боже мой, если бы кто-нибудь увидел черный тюльпан, он украл бы его.

— О!

— Не говорили ли вы мне сами, что опасаетесь этого со стороны вашего поклонника Якоба? Ведь крадут и один флорин, почему же не украсть сто тысяч флоринов?

— Я буду оберегать его, будьте спокойны.

— А что если он распустился, пока вы здесь?

— Капризный цветок способен на это, — сказала Роза.

— Если вы, придя к себе, найдете его распустившимся?

— То что же?

— Ах, Роза, если вы его найдете распустившимся, то не забывайте, что нельзя терять ни минуты, нужно сейчас же предупредить председателя.

— И предупредить вас. Да, я понимаю.

Роза вздохнула, но без горечи, как женщина, начинающая понимать слабость человека или привыкать к ней.

— Я возвращаюсь к тюльпану, господин ван Барле: как только он расцветет — вы будете предупреждены, как только я предупрежу вас — нарочный уедет.

— Роза, Роза, я больше не знаю, с каким земным или небесным сокровищем сравнить вас!

— Сравнивайте меня с черным тюльпаном, господин Корнелиус, и я буду очень польщена, клянусь вам. Итак, простимся, господин Корнелиус.

— Нет, скажите: «До свидания, мой друг».

— До свидания, мой друг, — сказала Роза, немного утешенная.

— Скажите: «Мой любимый друг».

— Мой друг…

— Любимый, Роза, я вас умоляю, любимый, любимый, не правда ли?

— Любимый, да, любимый, — повторяла Роза, трепеща от безумного счастья.

— Ну, Роза, раз вы сказали «любимый», скажите также и «очень счастливый», скажите «счастливый», такой счастливый, как еще никогда не был счастлив и благословен на земле ни один человек. Мне не хватает, Роза, только одного.

— Что?

— Вашей щечки, вашей свежей щечки, вашей розовой щечки, вашей бархатной щечки. О Роза, по вашему доброму желанию, не врасплох, не случайно, Роза!

Заключенный вздохом закончил свою мольбу. Он встретил губы молодой девушки, но не врасплох, не случайно, как через сто лет Сен-Пре должен был встретить губы Юлии.

Роза убежала.

Душа Корнелиуса трепетала у него на губах, он не мог оторваться от решетки, задыхаясь от радости и счастья. Он открыл окно и с переполненным радостью сердцем долго созерцал безоблачное небо, луну, серебрившую обе сливающиеся реки, которые протекали за холмами. Он наполнил свои легкие свежим, чистым воздухом, разум — приятными мыслями и душу — благодарностью и религиозным восторгом.

— О, ты всегда там, на Небесах, Господь мой! — вскричал он, почти простершись на полу и обратив пылающий взор к звездам. — Прости, что я едва не потерял веру в тебя в эти последние дни; ты сокрылся за облаками, и я на мгновение перестал видеть тебя, Господь добрый, Господь вечный, Господь милосердный! Но сегодня, сегодня вечером, сегодня ночью… О! Я вижу тебя всего в зеркале твоих Небес, а еще больше в зеркале моей души!

Бедный больной выздоровел, бедный заключенный чувствовал себя свободным.

Часть ночи Корнелиус оставался у решетки своего окна, насторожившись и объединив все свои пять чувств в одно или, вернее, в два — в слух и зрение.

Он созерцал небо, он слушал землю.

Затем, обращая время от времени свои взгляды в сторону коридора, он говорил:

— Там Роза; она, так же как и я, бодрствует, как и я, ждет с минуты на минуту… Там, перед взором Розы таинственный цветок — он живет, приоткрывается, распускается. Быть может, сейчас она держит своими теплыми, нежными пальцами стебель тюльпана. Роза, осторожно держи этот стебель! Быть может, она прижимается своими устами к приоткрытой чашечке цветка. Прикасайся к ней осторожно: твои уста пылают. Быть может, в эти мгновения две мои любви ласкают друг друга под взглядом Господа.

В этот миг на юге загорелась звезда, пересекла все пространство от горизонта до крепости и упала на Левештейн.

Корнелиус вздрогнул.

— Ах, — сказал он, — Бог посылает душу моему цветку.

Он словно угадал: почти в ту же самую минуту заключенный услышал в коридоре шаги, легкие, как у сильфиды, шорох платья, похожий на взмах крыльев, и хорошо знакомый голос:

— Корнелиус, друг мой, мой любимый друг, мой счастливый друг, скорее, скорее!

Молодой человек одним прыжком очутился у окошечка. На этот раз его уста опять встретились с устами Розы; целуя, она шептала ему:

— Он распустился! Он черный! Он здесь!

— Как здесь? — воскликнул Корнелиус, отнимая свои губы от губ девушки.

— Да, да, большая радость стоит того, чтобы ради нее пойти на небольшой риск. Вот он, смотрите.

И одной рукой она подняла на уровень окошечка зажженный потайной фонарь, другой — подняла на тот же уровень чудесный тюльпан.

Корнелиус вскрикнул: ему показалось, что он теряет сознание.

— О Боже, о Боже! — шептал он. — Эти два цветка, распустившиеся у окошечка моей камеры, — награда за мою невиновность и мое заключение.

— Поцелуйте его, — сказала Роза, — я тоже только что поцеловала его.

Корнелиус притаил дыхание и осторожно губами дотронулся до цветка, и никогда поцелуй женщины, даже Розы, не проникал так глубоко в его душу.

Тюльпан был прекрасен, чудесен, великолепен; стебель его был восемнадцати дюймов вышины. Он стройно вытягивался кверху между четырьмя зелеными гладкими, ровными, как стрела, листками. Цветок его был сплошь черным и блестел, как гагат.

— Роза, — сказал, задыхаясь, Корнелиус, — нельзя терять ни одной минуты, надо писать письмо.

— Оно уже написано, мой любимый Корнелиус, — сказала Роза.

— Правда?

— Пока тюльпан распускался, я писала, так как не хотела упустить ни одной минуты. Посмотрите и скажите, все ли там правильно.

Корнелиус взял письмо (почерк Розы значительно улучшился после первой записки, полученной им от нее) и прочел:

«Господин председатель,

черный тюльпан распустится, может быть, через десять минут. Сейчас же, как только он расцветет, я пошлю к Вам нарочного, чтобы просить Вас приехать за ним лично в крепость Левештейн. Я дочь тюремщика Грифуса, почти такая же заключенная, как узники моего отца, поэтому я не смогу сама привезти Вам это чудо. Вот почему я и осмеливаюсь умолять Вас приехать за ним лично.

Мое желание, чтобы его назвали Rosa Barlœnsis.

Он только что распустился. Он совершенно черный… Приезжайте, господин председатель, приезжайте…

Имею честь быть Вашей покорной слугой

Роза Грифус».

— Так-так, дорогая Роза, это чудесное письмо. Я не мог бы написать его с такой простотой. На съезде вы дадите все сведения, что у вас потребуют. Тогда узнают, как был выращен тюльпан, сколько бессонных ночей, опасений, хлопот он причинил. Ну, а теперь, Роза, не теряйте ни секунды. Нарочный, нарочный!

— Как зовут председателя?

— Давайте я напишу адрес. О, он очень известный человек! Это мингер ван Систенс, бургомистр Харлема. Дайте, Роза, дайте!

И дрожащей рукой Корнелиус написал на письме:

«Мингеру Петерсу ван Систенсу, бургомистру и председателю общества садоводов Харлема».

— А теперь, Роза, ступайте, ступайте, — сказал Корнелиус, — и отдадимся воле Бога — он до сих пор покровительствовал нам.

XXIII

ЗАВИСТНИК

Действительно, эти бедные молодые люди очень нуждались в покровительстве Бога.

Никогда еще им не грозила такая опасность, как в эту самую минуту, когда они были так уверены в своем счастье.

Мы не сомневаемся в сообразительности наших читателей и убеждены в том, что они узнали в Якобе Исаака Бокстеля, нашего старого друга или, вернее, недруга.

Читатель, конечно, догадывается, что Бокстель последовал из Бейтенгофа в Левештейн за предметом своей страсти и предметом своей ненависти — за черным тюльпаном и за Корнелиусом ван Барле.

То, чего никто, кроме любителя тюльпанов, и притом завистливого любителя, никогда не мог бы открыть (то есть обнаружить существование луковичек и замыслов заключенного), было обнаружено или, во всяком случае, предположено Бокстелем.

Мы видели, что под именем Якоба, а не под именем Исаака, ему удалось сдружиться с Грифусом. Пользуясь его гостеприимством, в продолжение уже нескольких месяцев он спаивал старого тюремщика самой лучшей можжевеловой настойкой, какую только можно было найти на всем протяжении от Текселя до Антверпена.

Он усыпил его подозрения, ибо мы видели, что старый Грифус был недоверчив, — он усыпил, повторяем, его подозрения, убедив, что намерен жениться на Розе.

Он льстил его самолюбию тюремщика, так же как и его отцовской гордости. Он льстил самолюбию тюремщика, обрисовывая ему в самых мрачных красках ученого узника, которого Грифус держал под замком и который, по словам лицемерного Якоба, вошел в сношения с дьяволом, чтобы вредить его высочеству принцу Оранскому.

Вначале он имел также некоторый успех и у Розы, и не потому, что внушил ей симпатию к себе — Розе всегда очень мало нравился мингер Якоб, — но он так много говорил о своей пылкой страсти к ней и о желании жениться, что вначале не возбудил у девушки никаких подозрений.

Мы видели, как, неосторожно выслеживая Розу в саду, он себя выдал и как инстинктивные опасения Корнелиуса заставили обоих молодых людей быть настороже.

Но заключенного особенно встревожило — наш читатель, наверно, это помнит — безмерное неистовство, охватившее Якоба, когда он узнал, что Грифус растоптал луковичку.

В ту минуту оно было тем более велико, что он, хотя и подозревал, что у Корнелиуса должна быть вторая луковичка, все же не был уверен в этом.

Тогда он стал подсматривать за Розой и следить за ней не только в саду, но и в коридоре.

Но так как там он следовал за ней в темноте и босиком, то его никто не замечал и не слышал, за исключением того случая, когда Розе показалось, что она видела нечто вроде тени на лестнице.

Но все равно уже было поздно: Бокстель узнал из уст самого заключенного о существовании второй луковички.

Одураченный уловкой Розы, когда она притворилась, что сажает луковичку в грядку, и не сомневаясь в том, что вся эта маленькая комедия была сыграна с целью заставить его выдать себя, он удвоил предосторожности и пустил в ход всю изворотливость своего ума, чтобы выслеживать других, оставаясь при этом незамеченным.

Он видел, как Роза пронесла из кухни отца в свою комнату большой фаянсовый горшок.

Он видел, как Роза усиленно мыла в воде свои прекрасные руки, запачканные землей, когда она приготавливала наилучшую почву для тюльпана.

Наконец он нанял на каком-то чердаке, как раз против окна Розы, небольшую комнатку. Там он был достаточно далеко для того, чтобы его можно было обнаружить невооруженным глазом, и достаточно близко, чтобы с помощью подзорной трубы следить за всем, что творилось в Левештейне, в комнате Розы, как он следил в Дордрехте за всем тем, что делалось в сушильне Корнелиуса.

Не прошло и трех дней со времени его переселения, как у него уже не оставалось никаких сомнений.

С самого утра, с восходом солнца, фаянсовый горшок стоял на окне, и Роза, подобно очаровательным женщинам Мириса и Метсю, также появлялась в окне, обрамленная первыми зеленеющими ветвями дикого винограда и жимолости.

По взгляду, каким Роза смотрела на фаянсовый горшок, Бокстель мог ясно определить, какая в нем находится драгоценность.

В фаянсовый горшок была посажена вторая луковичка, то есть последняя надежда заключенного.

Если ночи обещали быть очень холодными, Роза снимала с окна фаянсовый горшок.

Она поступала так по указаниям Корнелиуса, опасавшегося, как бы луковичка не замерзла.

Когда солнце становилось слишком жарким, Роза с одиннадцати утра до двух часов пополудни снимала фаянсовый горшок с окна.

Это опять-таки делалось по указаниям Корнелиуса, опасавшегося, чтобы земля не слишком пересохла.

Наконец стебель цветка показался из земли, и Бокстель окончательно убедился в своей догадке: хотя тюльпан не достиг еще и дюйма вышины, но благодаря подзорной трубе для завистника не оставалось никаких сомнений.

У Корнелиуса были две луковички, и вторую он доверил любви и заботам Розы.

Ведь и любовь двух молодых людей, безусловно, не осталась тайной для Бокстеля.

Следовательно, надо было найти способ похитить эту луковичку у забот Розы и у любви Корнелиуса.

Только это была нелегкая задача.

Роза охраняла свой тюльпан, подобно матери, оберегающей своего ребенка; нет, еще заботливее — подобно голубке, выводящей птенцов.

Роза целыми днями не покидала своей комнаты, и, что еще удивительнее, она не покидала своей комнаты и вечерами.

В продолжение семи дней Бокстель безрезультатно следил за комнатой Розы: хозяйка не покидала ее.

Это были те семь дней ссоры, которые сделали Корнелиуса таким несчастным, лишив его всяких известий одновременно и о Розе и о тюльпане.

Но будет ли Роза вечно в ссоре с Корнелиусом? Похитить тюльпан стало бы тогда еще труднее, чем это сначала предполагал мингер Исаак.

Мы говорим «похитить», так как Исаак просто-напросто решил украсть тюльпан. И так как выращивание цветка было окружено глубокой тайной, так как молодые люди тщательно скрывали от всех существование цветка, то, конечно, его, Бокстеля, известного тюльпановода, скорее сочтут хозяином тюльпана, чем какую-то молодую девушку, не осведомленную во всяких тонкостях цветоводства, или преступника, который осужден за государственную измену, которого держат под тщательным надзором и которому было бы трудно из своего заключения отстаивать свои права. К тому же, раз он будет фактическим владельцем тюльпана (а когда дело касается предметов домашнего обихода и вообще движимого имущества, фактическое обладание является доказательством собственности), то премию, конечно, получит он и вместо Корнелиуса увенчан будет, конечно, он, и тюльпан, вместо того чтобы быть названным Tulipa nigra Barlœnsis, будет назван Tulipa nigra Boxtellensis, или Boxtellea.

Мингер Исаак еще не решил, какое из этих двух названий он даст черному тюльпану, но так как оба они обозначали одно и то же, то этот вопрос был не так уж важен.

Главное заключалось в том, чтобы украсть тюльпан.

Но, для того чтобы Бокстель мог это совершить, нужно было, чтобы Роза выходила из своей комнаты.

Поэтому Исаак, или Якоб, как вам будет угодно, с истинной радостью убедился, что вечерние свидания возобновились.

В первые дни, когда Роза отсутствовала, он использовал для обследования двери ее комнаты.

Дверь запиралась очень крепко на два поворота простым замком, но ключ от него был только у Розы.

Вначале у Бокстеля возникла мысль украсть ключ, но, помимо того, что не так-то легко залезть в карман молодой девушки, ибо даже при благоприятном для Бокстеля исходе Роза, обнаружив потерю ключа, сразу же заказала бы другой замок и не выходила бы из комнаты, пока старый замок не был бы заменен новым. Таким образом, преступление Бокстеля оказалось бы бесплодным.

Лучше было испробовать другой способ.

Он собрал все ключи, какие только мог найти, и в то время, как Роза и Корнелиус проводили свои счастливые часы у окошечка, он перепробовал их все.

Два из них вошли в замок, один из двух сделал один поворот, но остановился на втором повороте.

Значит, приспособить этот ключ ничего не стоило.

Бокстель покрыл его тонким слоем воска и вновь вставил в замок.

Препятствие, встреченное ключом при втором повороте, оставило след на воске.

Бокстелю оставалось только провести по следам воска тонким, как лезвие ножа, напильником. Еще два дня работы, и ключ Бокстеля легко вошел в замок.

Дверь Розы без всяких усилий бесшумно открылась, и Бокстель очутился в комнате Розы наедине с тюльпаном.

Первое преступление Бокстеля было совершено тогда, когда он перелез через забор дома ван Барле, чтобы вырыть тюльпан, второе — когда он проник через открытое окно в сушильню Корнелиуса, и третье — когда он с поддельным ключом вошел в комнату Розы.

Мы видим, как зависть толкала Бокстеля на преступления.

Итак, Бокстель очутился лицом к лицу с тюльпаном.

Обычный вор схватил бы горшок под мышку и унес бы его.

Но Бокстель не был обычным вором, и он раздумывал.

Он раздумывал о том, разглядывая при помощи потайного фонаря тюльпан, что цветок еще недостаточно распустился, чтобы можно было быть уверенным в его черном цвете, хотя все данные говорили за это.

Он раздумывал о том, что, когда слух о краже распространится, после случившегося в саду заподозрят, безусловно, его, Бокстеля, начнут поиски, и, как бы хорошо он ни прятал тюльпан, его все же смогут найти.

Он раздумывал о том, что если бы ему и удалось спрятать тюльпан так, чтобы его никто не отыскал, то цветку могли бы повредить все перемещения, которым бы он подвергся.

Он раздумывал о том, наконец, что лучше всего — раз у него есть ключ от комнаты Розы и он может войти туда в любую минуту — подождать полного цветения, взять тюльпан за час до того, как он распустится, или через час после этого и, не медля ни одной секунды, уехать с ним прямо в Харлем, где раньше чем кто-либо успеет предъявить на него права, тюльпан очутится перед знатоками.

И тогда, если кто-нибудь предъявит свои права на тюльпан, Бокстель обвинит его в воровстве.

Это был хорошо продуманный план, во всем достойный его автора.

И вот, каждый вечер, в тот сладостный час, который молодые люди проводили у тюремного окошечка, Бокстель входил в комнату молодой девушки не для того, чтобы разрушить святилище чистоты, а для того, чтобы следить за цветением черного тюльпана.

В последний описанный нами вечер он хотел было, как и в предыдущие вечера, войти в комнату, но, как мы видели, молодые влюбленные обменялись только несколькими словами, и Корнелиус отослал Розу следить за тюльпаном.

Увидев, что Роза вернулась спустя десять минут после ухода, Бокстель понял, что тюльпан расцвел или с минуты на минуту расцветет.

Значит, в эту ночь должны произойти решительные события, и Бокстель пришел к Грифусу, захватив с собой можжевеловой настойки вдвое больше, чем он приносил обычно, то есть по бутылке в каждом кармане.

Когда Грифус окончательно опьянеет, Бокстель станет почти полным хозяином всего здания тюрьмы.

К одиннадцати часам Грифус был мертвецки пьян. В два часа ночи Бокстель видел, как Роза вышла из своей комнаты и явно несла в своих руках с большой предосторожностью какой-то предмет.

Этим предметом несомненно был только что расцветший черный тюльпан.

Но что она собирается делать?

Не собирается ли она сейчас же увезти его в Харлем?

Невероятно, чтобы девушка одна предприняла такое путешествие ночью.

Не идет ли она только показать тюльпан Корнелиусу? Это возможно.

Босиком, на цыпочках, Бокстель последовал за Розой.

Он видел, как она подошла к окошечку.

Он слышал, как она позвала Корнелиуса.

При свете потайного фонаря он увидел распустившийся тюльпан, черный, как ночь, что его окутывала.

Он слышал, что Роза и Корнелиус решили послать нарочного в Харлем.

Он видел, как уста молодых людей прильнули друг к другу, а затем услышал, как Корнелиус отослал Розу.

Он видел, как Роза погасила потайной фонарь и направилась к себе в комнату, как она вошла в нее.

Затем он увидел, как десять минут спустя она вышла из комнаты и тщательно заперла ее на двойной запор.

Почему она так старательно заперла дверь? Потому, что за этой дверью остался черный тюльпан.

Бокстель наблюдал все это, спрятавшись на площадке лестницы этажом выше, и спускался на одну ступеньку со своего этажа всякий раз, когда Роза спускалась на одну ступеньку со своего.

Таким образом, когда Роза своей легкой ногой ступила на последнюю ступеньку лестницы, Бокстель еще более легкой рукой касался замка ее комнаты.

И в этой руке, можно догадаться, он держал поддельный ключ, который открыл комнату Розы с такой же легкостью, как и ключ настоящий.

Вот почему мы в начале этой главы и сказали, что молодые люди очень нуждались в покровительстве Бога.

XXIV

ЧЕРНЫЙ ТЮЛЬПАН МЕНЯЕТ ВЛАДЕЛЬЦА

Корнелиус остался на том же месте, где стоял, прощаясь с Розой, и старался найти в себе силы перенести двойное бремя своего счастья.

Прошло полчаса.

Уже первые нежаркие голубоватые лучи проникли сквозь решетку окна в камеру Корнелиуса, когда он вдруг вздрогнул от шагов на лестнице и донесшегося до него крика. Почти в то же мгновение его лицо встретилось с бледным, испуганным лицом Розы.

Он отшатнулся назад, тоже побледнев от страха.

— Корнелиус, Корнелиус! — кричала она, задыхаясь.

— Боже мой, что случилось? — спросил заключенный.

— Корнелиус! Тюльпан!..

— Что тюльпан?

— Я не знаю, как сказать вам это!

— Говорите же, Роза, говорите!

— У нас его отняли! У нас его украли!

— У нас его отняли! У нас его украли! — вскричал Корнелиус.

— Да, — сказала Роза, опираясь о дверь, чтобы не упасть. — Да, отняли, украли.

И силы покинули ее. Она соскользнула вниз и упала на колени.

— Но как это случилось? — спросил Корнелиус. — Расскажите мне, объясните мне…

— О, я не виновата в этом, мой друг.

Бедная Роза, она не решалась сказать «мой любимый друг».

— Вы его оставили одного? — сказал печально Корнелиус.

— Только на один миг, чтобы пойти к нашему нарочному: он живет шагах в пятидесяти от нас, на берегу Ваала.

— И на это время, несмотря на мои наставления, вы оставили в дверях ключ, несчастное дитя!

— Нет, нет, это меня и удивляет, — я не оставляла в дверях ключа, я все время держала его в руках и крепко сжимала, словно боялась, что он сбежит от меня.

— Тогда как же это все случилось?

— Разве я знаю? Я отдала письмо своему нарочному; он при мне уехал. Я вернулась к себе, дверь была заперта, в моей комнате все оставалось на своем месте, кроме тюльпана: он исчез. Кто-нибудь, по всей вероятности, достал ключ от моей комнаты или подделал его.

Она задыхалась, слезы прерывали ее голос.

Корнелиус стоял неподвижно с искаженным лицом, слушая ее, но почти не понимая, и только бормотал:

— Украден, украден, украден, я пропал…

— О господин Корнелиус, пощадите! — кричала Роза. — Я умру с горя!

При этой угрозе Корнелиус схватил решетку окошечка и, бешено сжимая ее, воскликнул:

— Нас обокрали, Роза, это верно, но разве мы должны из-за этого пасть духом? Нет! Несчастье велико, но, быть может, еще поправимо. Мы знаем вора!

— Увы! Разве я могу сказать с полной уверенностью?

— О, я-то уверен, я вам говорю, что это сделал мерзавец Якоб! Неужели мы допустим, Роза, чтобы он отнес в Харлем плод наших трудов, плод наших забот, дитя нашей любви? Роза, нужно бежать за ним, нужно догнать его.

— Но как все это сделать, не открыв отцу, что мы с вами в сговоре? Как я, женщина зависимая, к тому же малоопытная, как могу я сделать то, чего, быть может, и вы не смогли бы?

— Откройте мне эту дверь, Роза, откройте мне эту дверь, и вы увидите, я это сделаю! Вы увидите — я разыщу вора; вы увидите — я заставлю его сознаться в совершенном им преступлении! Вы увидите, как он запросит пощады!

— Увы, — сказала, зарыдав, Роза, — как же я вам открою? Разве у меня ключи? Если бы они были у меня, разве вы уже не были бы на свободе?

— Они у вашего отца, они у вашего гнусного отца — он уже загубил первую луковичку моего тюльпана. О, негодяй, негодяй! Он сообщник Якоба!

— Тише, тише, именем Господа, умоляю вас, тише!

— О, если вы мне не откроете, — кричал Корнелиус в порыве бешенства, — я сломаю решетку и перебью все, что мне здесь попадется!

— Мой друг, сжальтесь надо мной!

— А я говорю вам, Роза, что не оставлю от камеры камня на камне.

И несчастный обеими руками, сила которых удесятерилась его гневом, стал с шумом бить в дверь, не обращая внимания на громкие раскаты своего голоса, разносившиеся по гулкой спирали лестницы.

Перепуганная Роза напрасно старалась успокоить эту неистовую бурю.

— Я вам говорю, что я убью этого мерзавца Грифуса, — буквально рычал ван Барле, — я вам говорю, что я пролью его кровь, как он пролил кровь моего черного тюльпана!

Несчастный начал терять рассудок.

— Хорошо, хорошо, — говорила дрожавшая от волнения Роза, — только успокойтесь. Я возьму ключи, я открою вам, только успокойтесь, мой Корнелиус.

Она не докончила: раздавшийся вдруг рев прервал ее фразу.

— Отец! — закричала Роза.

— Грифус! — завопил ван Барле. — Ах, изверг!

Никем не замеченный среди этого шума, Грифус поднялся наверх.

Он грубо схватил свою дочь за руку.

— Ах, ты возьмешь мои ключи! — закричал он прерывающимся от злобы голосом. — Ах он мерзавец, это чудовище, этот заговорщик, достойный виселицы! Это твой Корнелиус! Так ты соумышленница государственного преступника!? Хорошо!

Роза с отчаянием всплеснула руками.

— А, — продолжал Грифус, переходя с тона яростного и негодующего на холодный иронический тон победителя. — А, невинный господин цветовод! А, милый господин ученый! Вы убьете меня; вы прольете мою кровь! Очень хорошо, не нужно ничего лучшего. И при соучастии моей дочери? Боже мой, да я в разбойничьем вертепе, я в воровском притоне! Ну хорошо. Все это сегодня же будет доложено господину коменданту, а завтра же узнает обо всем этом и его высочество штатгальтер. Мы знаем законы. Статья шестая гласит о бунте в тюрьме. Мы покажем вам второе издание Бейтенгофа, господин ученый, и на этот раз хорошее издание! Да, да, грызите свои кулаки, как медведь в клетке, а вы, красавица, пожирайте глазами своего Корнелиуса! Предупреждаю вас, мои овечки, что теперь вам уже не удастся благополучно заниматься заговорами. Ну-ка, спускайся к себе, негодница! А вы, господин ученый, до свидания; будьте покойны, до свидания!

Роза, обезумев от страха и отчаяния, послала воздушный поцелуй своему другу; затем, вероятно осененная внезапной мыслью, она бросилась к лестнице, говоря:

— Еще не все потеряно, рассчитывай на меня, мой Корнелиус.

Отец в раздражении следовал за ней.

Что касается Корнелиуса, то он постепенно отпустил решетку, которую судорожно сжимали его пальцы, голова его отяжелела, глаза закатились, и бедный цветовод тяжело рухнул на плиты своей камеры, бормоча:

— Украли! Его украли у меня!

Тем временем Бокстель, выйдя из тюрьмы через калитку, открытую самой Розой, с тюльпаном, обернутым широким плащом, бросился в двуколку, ожидавшую его в Горкуме, и исчез, не предупредив, разумеется, своего друга Грифуса о столь поспешном отъезде.

А теперь, если читатель согласен, когда мы увидели, что Бокстель сел в двуколку, последуем за ним до конца его путешествия.

Он ехал медленно: быстрая езда могла повредить черному тюльпану.

Но, опасаясь, как бы не запоздать, Бокстель заказал в Делфте коробку, обложенную изнутри прекрасным свежим мхом, и поместил туда тюльпан. Цветок был столь нежно окутан со всех сторон, а воздуха над ним было столько, что экипаж мог быстро катиться без всякого риска повредить тюльпан.

Утром следующего дня Бокстель, измученный усталостью, но торжествующий, прибыл в Харлем и, чтобы скрыть следы кражи, пересадил тюльпан в другой сосуд, фаянсовый же горшок разбил, а осколки бросил в канал. Затем он написал председателю общества садоводов письмо о своем прибытии в Харлем с тюльпаном совершенно черного цвета и остановился с неповрежденным цветком в прекрасной гостинице.

И там он ждал.

XXV

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ ВАН СИСТЕНС

Покинув Корнелиуса, Роза приняла решение: или она вернет ему тюльпан, украденный Якобом, или больше никогда не будет встречаться с узником.

Она видела отчаяние несчастного заключенного, двойное безысходное отчаяние: с одной стороны — неизбежная разлука, так как Грифус открыл тайну и их любви и их свиданий; с другой стороны — крушение всех его честолюбивых надежд — надежд, лелеемых им в течение семи лет.

Роза принадлежала к числу тех женщин, которые легко падают духом из-за пустяка, но полны сил перед лицом большого несчастья и в самом же несчастье черпают энергию, чтобы побороть его.

Девушка вошла к себе, осмотрела в последний раз комнату, чтобы убедиться, не ошиблась ли она, не стоит ли тюльпан в каком-нибудь из уголков, куда она не заглянула. Но Роза напрасно искала: тюльпана не было, он был украден.

Роза сложила в узелок кое-какие необходимые ей вещи, взяла скопленные ею триста флоринов, то есть все свое достояние, порылась в кружевах, где хранилась третья луковичка, бережно спрятала ее у себя на груди, заперла на два поворота ключа свою комнату, чтобы скрыть этим на возможно более длительное время свое бегство, и спустилась с лестницы. Она вышла из тюрьмы через ту же калитку, из которой час назад вышел Бокстель, направилась в почтовый двор и попросила предоставить ей экипаж; но там имелась всего одна двуколка, именно ее Бокстель нанял накануне, и теперь он мчался в ней по дороге в Делфт.

Мы говорим «по дороге в Делфт» вот почему. Чтобы попасть из Левештейна в Харлем, приходилось делать большой круг, но по прямой линии это расстояние было бы вдвое короче.

Однако путь по прямой линии в Голландии доступен только птицам: в ней больше, чем во всякой другой стране мира, речек, ручьев, каналов и озер.

Розе поневоле пришлось взять верховую лошадь, которую ей охотно доверили: владелец лошади знал дочь привратника крепости.

Девушка надеялась нагнать своего нарочного, хорошего, честного парня, который служил бы ей одновременно и защитником и проводником.

Действительно, она не сделала и одного льё, как заметила его. Он шел быстрым шагом по краю прелестной дороги, тянущейся вдоль берега.

Она пришпорила лошадь и нагнала его.

Славный молодой человек не знал всей важности данного ему поручения, однако шел так быстро, как если бы он знал это. Меньше чем за час он уже прошел полтора льё.

Роза забрала у него письмо — оно стало теперь ненужным — и объяснила ему, чем он мог быть ей полезен. Лодочник отдал себя в ее распоряжение, пообещав не отставать, если только она позволит ему держаться за круп или за гриву лошади.

Молодая девушка разрешила ему и то, и другое, лишь бы он не задерживал ее.

Оба путешественника находились в пути уже пять часов и сделали восемь льё, а старик Грифус все еще не знал, что девушка покинула крепость.

Тюремщик, человек очень злой, наслаждался тем, что поверг свою дочь в глубокий ужас.

Однако, в то время как он радовался возможности рассказать своему приятелю Якобу столь интересную историю, Якоб мчался по дороге в Делфт.

Имея в распоряжении двуколку, он опередил Розу и лодочника на четыре льё.

Он все еще представлял себе, что Роза находится в своей комнате в трепете или в гневе, а она уже была в пути.

Итак, никто, кроме заключенного, не находился там, где предполагал их найти Грифус.

С тех пор как Роза занималась тюльпаном, она так мало времени проводила с отцом, что только в обычное обеденное время, то есть в двенадцать часов дня, Грифус, почувствовав голод, заметил, что его дочь слишком долго дуется на него.

Он послал за ней одного из своих помощников. Когда тот вернулся и сказал, что нигде не мог ее найти, Грифус сам пошел звать дочь.

Он направился прямо к ее комнате, но Роза не отвечала на его стук.

Позвали слесаря крепости; однако, когда открыли дверь, Грифус не нашел Розы, так же как Роза в свое время не нашла там тюльпан.

Роза в это время въезжала в Роттердам.

Поэтому-то Грифус не нашел ее и в кухне, так же как и в комнате, не нашел он ее и в саду, так же как и в кухне.

Можно себе представить ярость, в какую пришел Грифус, когда, обежав окрестности, он узнал, что дочь его наняла лошадь и уехала как истая искательница приключений, не сказав никому, куда она направилась.

Взбешенный Грифус поднялся к ван Барле, перерыл весь его бедный скарб, грозил посадить его в карцер, в подземелье, пугал голодом, розгами.

Корнелиус даже не слушал, что говорил тюремщик, когда тот ругал и оскорблял его, угрожал ему, и оставался мрачным, неподвижным, неспособным ни к каким ощущениям, глухим ко всяким страхам.

После того как Грифус в поисках дочери тщетно обошел все кругом, он стал разыскивать Якоба и, не найдя нигде, заподозрил его в похищении молодой девушки.

Ну а Роза, сделав остановку на два часа в Роттердаме, вновь двинулась в путь. В тот же вечер она остановилась в Делфте, где и переночевала, и на другое утро прибыла в Харлем на четыре часа позднее, чем туда заявился Бокстель.

Раньше всего Роза попросила проводить ее к председателю общества садоводов г-ну ван Систенсу.

Она застала сего достойного гражданина в таком состоянии, что мы обязаны рассказать об этом, чтобы не изменить нашему долгу художника и историка.

Председатель составлял доклад комитету общества.

Доклад он писал на большом листе бумаги самым аккуратным почерком, на какой был способен.

Роза попросила доложить о себе; но ее простое, хотя и звучное имя — Роза Грифус — не было известно председателю, и ей было отказано в приеме. В Голландии, стране шлюзов и плотин, трудно пробраться куда-либо без разрешения.

Но Роза не отступала. Она взяла на себя миссию и поклялась себе самой не падать духом ни перед отказами, ни перед грубостями, ни перед оскорблениями.

— Доложите председателю, — сказала она, — что я хочу говорить с ним о черном тюльпане.

Эти слова, не менее магические, чем известные «Сезам, откройся!» из «Тысячи и одной ночи», послужили ей пропуском; благодаря им она прошла в кабинет председателя ван Систенса, галантно вышедшего ей навстречу.

Это был маленький, хрупкий мужчина, очень похожий на стебель цветка: голова его походила на чашечку, две опущенные руки напоминали два удлиненных листка тюльпана. У него была привычка слегка покачиваться, что еще больше дополняло его сходство с тюльпаном, колеблющимся под дуновением ветра.

Мы уже говорили, что его звали ван Систенс.

— Мадемуазель, — воскликнул он, — вы говорите, что пришли от имени черного тюльпана?

Для господина председателя общества садоводов Tulipa nigra был первостепенной величиной и в качестве короля тюльпанов несомненно мог отправлять своих послов.

— Да, сударь, — ответила Роза, — во всяком случае я пришла, чтобы поговорить с вами о нем.

— Он в полном здравии? — спросил ван Систенс с нежной почтительной улыбкой.

— Увы, сударь, — ответила Роза, — это мне неизвестно.

— Как, значит, с ним случилось какое-нибудь несчастье?

— Да, сударь, очень большое несчастье, но не с ним, а со мной.

— Какое?

— У меня его украли.

— У вас украли черный тюльпан?

— Да, сударь.

— А вы знаете кто?

— Да, я подозреваю, но не решаюсь еще обвинять.

— Но ведь это же легко проверить.

— Каким образом?

— С тех пор как его у вас украли, вор не успел далеко уехать.

— Почему он не успел далеко уехать?

— До потому, что я видел тюльпан не больше чем два часа тому назад.

— Вы видели черный тюльпан? — воскликнула девушка, бросившись к ван Систенсу.

— Так же как я вижу вас, мадемуазель.

— Но где же?

— У вашего хозяина, по-видимому.

— У моего хозяина?

— Да. Вы не служите v господина Исаака Бокстеля?

— Я?

— Да, вы?

— Но за кого вы меня принимаете, сударь?

— Но за кого вы меня сами принимаете?

— Сударь, я вас принимаю за того, кем вы, надеюсь, и являетесь на самом деле, то есть за достопочтенного господина ван Систенса, бургомистра Харлема и председателя общества садоводов.

— И вы ко мне пришли сказать?..

— Я пришла сказать вам, сударь, что у меня украли мой черный тюльпан.

— Итак, ваш тюльпан — это тюльпан господина Бокстеля? Тогда вы плохо объясняетесь, мое дитя; тюльпан украли не у вас, а у господина Бокстеля.

— Я вам повторяю, сударь, что я не знаю, кто такой господин Бокстель и что я в первый раз слышу это имя.

— Вы не знаете, кто такой господин Бокстель, и вы тоже имели черный тюльпан?

— Как, разве есть еще один черный тюльпан? — спросила Роза, задрожав.

— Да, есть тюльпан господина Бокстеля.

— Какой он собой?

— Черный, черт побери!

— Без пятен?

— Без одного пятнышка, без единой точечки!

— И этот тюльпан у вас? Он здесь?

— Нет, но он будет здесь, ибо я должен его выставить перед комитетом до того, как премия будет утверждена.

— Сударь, — воскликнула Роза, — этот Исаак Бокстель, этот Исаак Бокстель, который выдает себя за владельца черного тюльпана…

— И который в действительности является им…

— Сударь, этот человек худой?

— Да.

— Лысый?

— Да.

— С блуждающим взглядом?

— Как будто так.

— Беспокойный, сгорбленный, с кривыми ногами?

— Да, действительно, вы черту за чертой рисуете портрет Бокстеля.

— Сударь, не был ли тюльпан в белом фаянсовом горшке с изображением на трех его сторонах корзин с бледно-желтыми цветами?

— Ах, что касается этого, то я менее уверен, я больше смотрел на человека, чем на горшок.

— Сударь, это мой тюльпан, это украденный тюльпан, это мое достояние! Сударь, я пришла за ним к вам, я пришла за ним сюда!

— О, вы пришли сюда за тюльпаном господина Бокстеля, — заметил ван Систенс, смотря на Розу. — Черт побери, да вы смелая особа!

— Сударь, — сказала Роза, несколько смущенная таким обращением, — я не говорю, что пришла за тюльпаном господина Бокстеля, я сказала, что пришла требовать свой тюльпан.

— Ваш?

— Да, тот, что я лично посадила и лично вырастила.

— Ну, тогда ступайте к господину Бокстелю в гостиницу «Белый лебедь» и улаживайте дело с ним. Что касается меня, то, так как спор этот кажется мне таким же трудным для решения, как тот, который был вынесен на суд царя Соломона, на чью мудрость я не претендую, я удовольствуюсь тем, что составлю свой доклад, засвидетельствую существование черного тюльпана и назначу премию в сто тысяч флоринов тому, кто его вырастил. Прощайте, дитя мое.

— О сударь, сударь! — настаивала Роза.

— Только, дитя мое, — продолжал ван Систенс, — так как вы красивы, так как вы молоды, так как вы еще не совсем испорчены — выслушайте мой совет. Будьте осторожны в этом деле, потому что у нас в Харлеме есть суд и тюрьма; больше того, мы очень щепетильны во всем, что касается чести тюльпанов. Идите, дитя мое, идите. Господин Исаак Бокстель, гостиница «Белый лебедь».

И г-н ван Систенс, снова взяв свое прекрасное перо, стал продолжать прерванную работу — писать доклад.

XXVI

ОДИН ИЗ ЧЛЕНОВ ОБЩЕСТВА САДОВОДОВ

Вне себя, почти обезумевшая от радости и страха при мысли, что черный тюльпан найден, Роза направилась в гостиницу «Белый лебедь» в сопровождении своего лодочника, крепкого парня-фриза, способного в одиночку справиться с десятью Бокстелями.

В дороге лодочник был посвящен в суть дела, и он не отказался от борьбы, если это понадобится. Однако ему внушили, что в этом случае он должен быть осторожен с тюльпаном.

Дойдя до гостиницы, Роза вдруг остановилась. Ее внезапно осенила мысль.

— Боже мой, — прошептала она, — я сделала ужасную ошибку, быть может, погубила и Корнелиуса, и тюльпан, и себя. Я подняла тревогу, вызвала подозрение. Я ведь только женщина; эти люди могут объединиться против меня, и тогда я погибла. О, если бы погибла только я одна, это было бы ничего, но Корнелиус, но тюльпан…

Она на минуту задумалась:

«А если я приду к Бокстелю и окажется, что я не знаю его, если этот Бокстель не мой Якоб; если это другой любитель и он тоже вырастил черный тюльпан; если мой тюльпан был похищен не тем, кого я подозреваю, или уже перешел в другие руки? Если я узнаю не человека, а только мой тюльпан, чем я докажу, что этот тюльпан принадлежит мне?

С другой стороны, если я узнаю в этом обманщике Якоба, как знать, что тогда произойдет. Тюльпан может завянуть, пока мы будем его оспаривать. О помоги мне, Святая Дева! Ведь дело идет о моей судьбе, о жизни бедного узника: быть может, он умирает сейчас».

Помолившись таким образом, Роза благоговейно ждала помощи, которую просила у Неба.

В это время с конца Гроте-Маркта донесся сильный шум и гомон. Бежали люди, раскрывались двери домов, одна только Роза оставалась безучастной к волнению толпы.

— Нужно вернуться к председателю, — тихо сказала она.

— Вернемся, — сказал лодочник.

Они пошли по маленькой улочке, называвшейся Соломенной, и та привела их прямо к дому г-на ван Систенса, который своим лучшим пером и самым прекрасным почерком продолжал писать свой доклад.

Всюду по дороге Роза только и слышала разговоры о черном тюльпане и о премии в сто тысяч флоринов.

Новость облетела уже весь город.

Розе стоило немало трудов вновь проникнуть к ван Систенсу; как и в первый раз, он был очень взволнован, услышав магические слова «черный тюльпан».

Но, когда он узнал Розу, которую мысленно счел сумасшедшей, а может быть, и того хуже, он страшно обозлился и хотел прогнать ее.

Однако Роза сложила руки и с искренней правдивостью, проникавшей в душу, сказала:

— Сударь, во имя Неба, умоляю вас, не отталкивайте меня; наоборот, выслушайте, что я вам скажу, и, если вы не сможете восстановить истину, то, по крайней мере, у вас не будет повода упрекнуть себя перед лицом Господа из-за того, что вы приняли участие в злом деле.

Ван Систенс дрожал от нетерпения: Роза уже второй раз отрывала его от работы, вдвойне льстившей его самолюбию и как бургомистра, и как председателя общества садоводов.

— Но мой доклад, мой доклад о черном тюльпане!

— Сударь, — продолжала Роза с твердостью, что ей придавала невинность и правота, — сударь, если вы меня не выслушаете, то ваш доклад будет основываться на преступных или ложных данных. Умоляю вас, сударь, вызовите сюда этого господина Бокстеля — по-моему, он и есть Якоб, и клянусь Богом, что если я не узнаю ни цветка, ни его владельца, то не стану оспаривать права на тюльпан.

— Черт побери, недурное предложение! — сказал ван Систенс.

— Что вы этим хотите сказать?

— Я вас спрашиваю, а если вы и узнаете их, что это докажет?

— Но, наконец, — сказала с отчаянием Роза, — вы же честный человек, сударь. Неужели вы дадите премию тому, кто не только сам не вырастил тюльпан, но даже украл его?

Быть может, убедительный тон Розы проник в сердце ван Систенса и он хотел более мягко ответить бедной девушке, но в эту минуту с улицы послышался сильный шум. Роза уже слышала его у Гроте-Маркта, однако не придала ему значения. Теперь он усилился, но все же не мог заставить ее прервать горячую мольбу.

Громкие приветствия потрясли дом.

Господин ван Систенс прислушался к ним. Роза раньше их совсем не слышала, а теперь приняла просто за гул толпы.

— Что это такое? — воскликнул бургомистр. — Что это такое? Возможно ли это? Хорошо ли я слышал?

И он бросился в прихожую, не обращая больше никакого внимания на Розу и оставив ее в своем кабинете.

В прихожей ван Систенс и сам громко вскрикнул, с изумлением увидев, что вся лестница вплоть до вестибюля заполнена народом.

По лестнице поднимался молодой человек, окруженный или, вернее, сопровождаемый толпой, просто одетый в лиловый бархатный костюм, шитый серебром. С гордой медлительностью поднимался он по каменным ступеням, сверкающим белизной и чистотой.

Позади него шли два офицера: один моряк, другой кавалерист.

Ван Систенс, пробравшись среди перепуганных слуг, поклонился и почти простерся перед новым посетителем, чье появление вызвало весь этот шум.

— Монсеньер, — воскликнул он, — монсеньер! Ваше высочество у меня! Какая исключительная честь для моего скромного дома!

— Дорогой господин ван Систенс, — сказал Вильгельм Оранский с тем спокойствием, что заменяло ему улыбку, — я истинный голландец, люблю воду, пиво и цветы, иногда даже и сыр, вкус которого так ценят французы; среди цветов я, конечно, предпочитаю тюльпаны. В Лейдене до меня дошел слух, что город Харлем, наконец, обладает черным тюльпаном, и, удостоверившись, что это правда, хотя и невероятная, я приехал узнать о нем к председателю общества садоводов.

— О монсеньер, монсеньер, — восторженно промолвил ван Систенс, — какая честь для общества, если его работы находят поощрение со стороны вашего высочества!

— Цветок здесь? — спросил принц, вероятно пожалевший, что сказал лишнее.

— Увы, нет, монсеньер, у меня его здесь нет.

— Где же он?

— У его владельца.

— Кто этот владелец?

— Честный тюльпановод из Дордрехта.

— Дордрехта?

— Да.

— А как его зовут?

— Бокстель.

— Где он живет?

— В гостинице «Белый лебедь». Я сейчас за ним пошлю, и если ваше высочество окажет мне честь и войдет в мою гостиную, то он, зная, что монсеньер здесь, поторопится и сейчас же принесет свой тюльпан сюда.

— Хорошо, посылайте за ним.

— Хорошо, ваше высочество. Только…

— Что?

— О, ничего существенного, монсеньер.

— В этом мире все существенно, господин ван Систенс.

— Так, вот, монсеньер, возникает некоторое затруднение.

— Какое?

— На этот тюльпан уже предъявляют свои права какие-то узурпаторы. Правда, он стоит сто тысяч флоринов.

— Неужели?

— Да, монсеньер, узурпаторы, обманщики.

— Но ведь это же преступление, господин ван Систенс!

— Да, ваше высочество.

— А у вас есть доказательство этого преступления?

— Нет, монсеньер, виновница…

— Виновница?

— Я хочу сказать, что особа, которая отстаивает свои права на тюльпан, находится в соседней комнате.

— Там? А какого вы о ней мнения, господин ван Систенс?

— Я думаю, монсеньер, что ее соблазнила приманка в сто тысяч флоринов.

— И она предъявляет свои права на тюльпан?

— Да, монсеньер.

— А что она говорит в доказательство своих требований?

— Я только хотел было ее допросить, как ваше высочество изволили прибыть.

— Выслушаем ее, господин ван Систенс, выслушаем ее. Я ведь верховный судья в государстве. Я выслушаю дело и вынесу приговор.

— Вот и нашелся царь Соломон, — сказал, поклонившись, ван Систенс и повел принца в соседнюю комнату.

Принц, сделав несколько шагов, вдруг остановился и сказал:

— Идите впереди меня и называйте меня просто господином.

Они вошли в кабинет.

Роза продолжала стоять на том же месте, у окна, и смотрела в сад.

— А, фризка, — заметил принц, увидев золотой головной убор и красную юбку Розы.

Роза повернулась, услышав шум, но она едва заметила принца, усевшегося в самом темном углу комнаты.

Понятно, что все ее внимание было обращено на ту важную особу, которую звали ван Систенс, а не на скромного человека, следовавшего за хозяином дома и не имевшего, по всей вероятности, громкого имени.

Скромный человек взял с полки книгу и сделал знак Систенсу начать допрос.

Ван Систенс по приглашению человека в лиловом костюме начал допрос, счастливый и гордый той высокой миссией, что ему поручили:

— Дитя мое, вы обещаете мне сказать истину, и только истину об этом тюльпане?

— Я вам обещаю.

— Хорошо, тогда рассказывайте в присутствии этого господина. Господин — член нашего общества садоводства.

— Сударь, — промолвила Роза, — что я вам могу еще сказать, кроме уже сказанного мною?

— Ну, так как же?

— Я опять обращаюсь к вам с той же просьбой.

— С какой?

— Пригласите сюда господина Бокстеля с его тюльпаном; если я не признаю цветок своим, обещаю откровенно об этом сказать; но, если это будет мой тюльпан, я буду требовать его возвращения. Я буду требовать, даже если бы для этой цели мне пришлось пойти к его высочеству штатгальтеру с доказательством в руках.

— Так у вас есть доказательства, прекрасное дитя?

— Бог — свидетель моего права на тюльпан, и он даст мне в руки доказательства.

Ван Систенс обменялся взглядом с принцем, а тот с первых же слов Розы стал напрягать свою память: ему казалось, что он уже не в первый раз слышит этот голос.

Один из офицеров ушел за Бокстелем.

Ван Систенс продолжал допрос.

— На чем же вы основываете, — спросил он, — утверждение, что черный тюльпан принадлежит вам?

— Да очень просто — на том, что я его лично сажала и выращивала в своей комнате.

— В вашей комнате? А где находится ваша комната?

— В Левештейне.

— Вы из Левештейна?

— Я дочь тюремщика крепости.

Принц сделал движение, как будто говорившее: «Ах, да, теперь я припоминаю».

И, притворяясь углубленным в книгу, он с еще большим вниманием, чем раньше, стал наблюдать за Розой.

— А вы любите цветы? — продолжал ван Систенс.

— Да, сударь.

— Значит, вы ученая цветоводка?

Роза колебалась минуту, затем самым трогательным голосом сказала:

— Господа, я ведь говорю с благородными людьми?

Тон ее голоса был такой искренний, что и ван Систенс и принц одновременно ответили утвердительным кивком.

— Ну, тогда я вам скажу. Ученая цветоводка не я, нет. Я только бедная девушка из народа, бедная фризская крестьянка, еще три месяца назад не умевшая ни читать, ни писать. Нет, тюльпан был выращен не мною лично.

— Кем же он был выращен?

— Одним несчастным заключенным в Левештейне.

— Заключенным в Левештейне? — спросил принц.

При звуке этого голоса Роза вздрогнула.

— Значит, государственным преступником, — продолжал принц, — так как в Левештейне заключены только государственные преступники.

И он снова принялся читать или, по крайней мере, притворился, что читает.

— Да, — прошептала, дрожа, Роза, — да, государственным преступником.

Ван Систенс побледнел, услышав такое признание при подобном свидетеле.

— Продолжайте, — холодно сказал Вильгельм председателю общества садоводов.

— О сударь, — обратилась Роза к тому, кого она считала своим настоящим судьей, — я должна признаться в очень тяжком преступлении.

— Да, действительно, — сказал ван Систенс, — государственные преступники в Левештейне должны содержаться в одиночных камерах.

— Увы, сударь.

— А из ваших слов можно заключить, что вы, как дочь тюремщика, воспользовались вашим положением и общались с ним, чтобы вместе выращивать цветы.

— Да, сударь, — растерявшись прошептала Роза, — да, я должна признаться, что виделась с ним ежедневно.

— Несчастная! — воскликнул г-н ван Систенс.

Принц поднял голову и посмотрел на испугавшуюся Розу и побледневшего председателя.

— Это, — отчеканил он своим холодным тоном, — это не касается членов общества садоводов: они должны заниматься черным тюльпаном, а не государственными преступлениями. Продолжайте, девушка, продолжайте.

Ван Систенс красноречивым взглядом поблагодарил от имени тюльпанов нового члена общества садоводов.

Роза, ободренная подобной поддержкой незнакомца, рассказала обо всем, что произошло в течение последних трех месяцев, обо всем, что она сделала, обо всем, что она выстрадала. Она говорила о суровости Грифуса, уничтожившего первую луковичку, и об отчаянии заключенного, о предосторожностях, которые она приняла, чтобы вторая луковичка расцвела, и о терпении заключенного, о его скорби во время их разлуки и о его попытках уморить себя голодом из-за того, что он ничего не знает о своем тюльпане; о его радости, когда они помирились, и, наконец, об их крайней растерянности, когда они увидели, что у них украли черный тюльпан через час после того, как он распустился.

Все это было рассказано с глубокой искренностью, которая, правда, оставила бесстрастным принца, если судить по его внешнему виду, но произвела глубокое впечатление на г-на ван Систенса.

— Но, — сказал принц, — вы ведь только недавно знакомы с этим заключенным?

Роза широко раскрыла глаза и посмотрела на незнакомца, укрывшегося в тени, будто он хотел избежать ее взгляда.

— Почему, сударь? — спросила она.

— Потому что прошло только четыре месяца, как тюремщик и его дочь поселились в Левештейне.

— Да, это правда, сударь.

— А может быть, вы и просили о перемещении вашего отца только для того, чтобы следовать за каким-нибудь заключенным, которого переводили из Гааги в Левештейн?

— Сударь… — начала, покраснев, Роза.

— Договаривайте, — сказал Вильгельм.

— Я сознаюсь, я знала заключенного в Гааге.

— Счастливый заключенный! — улыбаясь заметил Вильгельм.

В это время вошел офицер, посланный за Бокстелем, и доложил принцу, что тот, за кем его отправили, следует за ним с тюльпаном.

XXVII

ТРЕТЬЯ ЛУКОВИЧКА

Едва офицер успел доложить о приходе Бокстеля, как тот уже вошел в гостиную г-на ван Систенса в сопровождении двух людей: они внесли в ящике драгоценную ношу и поставили ее на стол.

Принц, извещенный о том, что принесли тюльпан, покинул кабинет, прошел в гостиную, полюбовался цветком, ничего не сказал, вернулся в кабинет и молча занял свое место в темном углу, куда он сам поставил себе кресло.

Роза, трепещущая, бледная, полная страха, ждала, чтобы ее тоже пригласили посмотреть тюльпан.

Она услышала голос Бокстеля.

— Это он! — воскликнула девушка.

Принц сделал ей знак, чтобы она взглянула сквозь приоткрытую дверь в гостиную.

— Это мой тюльпан! — закричала Роза. — Это он, я его узнаю! О, мой бедный Корнелиус!

И она залилась слезами.

Принц поднялся, подошел к двери и стоял там некоторое время так, что свет падал прямо на него.

Роза остановила на нем свой взгляд. Теперь она была совершенно уверена, что видит этого незнакомца не в первый раз.

— Господин Бокстель, — сказал принц, — войдите-ка сюда.

Бокстель стремительно вбежал и очутился лицом к лицу с Вильгельмом Оранским.

— Ваше высочество! — воскликнул он, отступая.

— «Ваше высочество»! — повторила ошеломленная Роза.

При этом восклицании, раздавшемся слева от него, Бокстель повернулся и заметил Розу.

Увидев ее, завистник вздрогнул всем телом, как от прикосновения к вольтову столбу.

«А, он смущен», — прошептал про себя принц.

Но Бокстель сделал колоссальное усилие и овладел собой.

— Господин Бокстель, — обратился к нему Вильгельм, — вы, кажется, открыли тайну выращивания черного тюльпана?

— Да, монсеньер, — с некоторой тревогой в голосе ответил Бокстель.

Правда, эту тревогу могло вызвать волнение, которое он почувствовал при неожиданной встрече с Вильгельмом.

— Но вот, — продолжал принц, — молодая девушка также утверждает, что она открыла эту тайну.

Бокстель презрительно улыбнулся и пожал плечами.

Вильгельм следил за всеми его движениями с видимым любопытством.

— Итак, вы не знаете эту девушку? — спросил принц.

— Нет, монсеньер.

— А вы, молодая девушка, знаете господина Бокстеля?

— Нет, я не знаю Бокстеля, но я знаю господина Якоба.

— Что вы хотите этим сказать?

— Я хочу сказать, что тот, кто сейчас называет себя Исааком Бокстелем, в Левештейне именовал себя Якобом.

— Что вы скажете на это, господин Бокстель?

— Я говорю, монсеньер, что эта девушка лжет.

— Вы отрицаете, что были когда-нибудь в Левештейне?

Бокстель колебался: принц своим пристальным, повелительно-испытующим взглядом мешал ему лгать.

— Я не могу отрицать того, что я был в Левештейне, монсеньер, но я отрицаю, что я украл тюльпан.

— Вы украли его у меня, украли из моей комнаты! — воскликнула возмущенная Роза.

— Я это отрицаю.

— Послушайте, отрицаете ли вы, что выслеживали меня в саду в тот день, когда я обрабатывала грядку, куда я должна была посадить тюльпан? Отрицаете ли вы, что выслеживали меня в саду в тот день, когда я притворилась, что сажаю его? Не бросились ли вы тогда, как только я скрылась, к тому месту, где надеялись найти луковичку? Не рылись ли вы руками в земле, но, слава Богу, напрасно, ибо это была только моя уловка, чтобы узнать ваши намерения? Скажите, вы отрицаете все это?

Бокстель не счел нужным отвечать на эти многочисленные вопросы. И, оставив начатый спор с Розой, он обратился к принцу:

— Вот уже двадцать лет, — сказал он, — как я культивирую тюльпаны в Дордрехте и приобрел в этом искусстве даже некоторую известность. Один из моих гибридов занесен в каталог под громким названием. Я посвятил его королю португальскому. А теперь выслушайте истину. Эта девушка знала, что я вырастил черный тюльпан, и в сообщничестве со своим любовником, находящимся в крепости Левештейн, разработала план, чтобы разорить меня, присвоив себе премию в сто тысяч флоринов, которую я надеюсь получить благодаря вашей справедливости.

— О! — воскликнула Роза в возмущении.

— Тише, — сказал принц и обратился затем к Бокстелю: — А кто этот заключенный, кого вы называете возлюбленным этой молодой девушки?

Роза чуть не упала в обморок: она знала, что в свое время принц считал этого узника большим преступником.

Для Бокстеля же это был самый приятный вопрос.

— Кто этот заключенный? — повторил он.

— Да.

— Монсеньер, это человек, чье одно только имя покажет вашему высочеству, насколько можно верить ее словам. Этот заключенный — государственный преступник, приговоренный уже однажды к смерти.

— И его имя?

Роза в отчаянии закрыла лицо руками.

— Имя его Корнелиус ван Барле, — сказал Бокстель, — он крестник злодея Корнелия де Витта.

Принц вздрогнул. Его спокойный взгляд вспыхнул огнем, но лицо его опять стало холодным и непроницаемым.

Он подошел к Розе и сделал ей знак, чтобы она отняла руки от лица.

Она подчинилась, как это сделала бы женщина, повинуясь воле магнитизера.

— Так, значит, в Лейдене вы просили меня о перемене места службы вашему отцу для того, чтобы следовать за этим заключенным?

Роза опустила голову и, совсем обессиленная, склонилась, произнеся:

— Да, монсеньер.

— Продолжайте, — сказал принц Бокстелю.

— Мне больше нечего сказать, — ответил тот, — вашему высочеству все известно. Теперь послушайте то, чего я не хотел говорить, чтобы этой девушке не пришлось краснеть за свою неблагодарность. Я приехал в Левештейн по своим делам; там я познакомился со стариком Грифусом, влюбился в его дочь, сделал ей предложение, и так как я небогат, то по своему легковерию поведал ей о своей надежде получить премию в сто тысяч флоринов, а чтобы подкрепить эту надежду, показал ей черный тюльпан. Ее любовник, желая отвлечь внимание от заговора, который он замышлял, занимался в Дордрехте разведением тюльпанов, и вдвоем они задумали погубить меня.

За день до того как тюльпан должен был распуститься, он был похищен у меня этой девицей и унесен в ее комнату, откуда я имел счастье взять его обратно, в то время как она имела дерзость отправить нарочного к членам общества садоводов с известием, что ею выращен большой черный тюльпан. Но и на этом она не остановилась. По всей вероятности, за те несколько часов, пока у нее находился тюльпан, она его кому-нибудь показывала, на кого она и сошлется как на свидетеля. Но, к счастью, монсеньер, теперь вы предупреждены против этой интриганки и ее свидетелей.

— О Боже мой, Боже мой, какой негодяй! — простонала рыдающая Роза, бросаясь к ногам штатгальтера, и тот, хотя и считал ее виновной, все же сжалился над нею.

— Вы очень плохо поступили, девушка, — сказал он, — и ваш возлюбленный будет наказан за дурное влияние на вас. Вы еще так молоды, у вас такой невинный вид, и мне хочется думать, что все зло происходит от него, а не от вас.

— Монсеньер, монсеньер, — воскликнула Роза. — Корнелиус не виновен!

Вильгельма передернуло.

— Не виновен в том, что толкнул вас на это дело? Вы это хотите сказать, не так ли?

— Я хочу сказать, монсеньер, что Корнелиус во втором преступлении, которое ему приписывают, так же не виновен, как и в первом.

— В первом? А вы знаете, какое это было преступление? Вы знаете, в чем он был обвинен и уличен? В том, что он, как сообщник Корнелия де Витта, прятал у себя переписку великого пенсионария с маркизом де Лувуа.

— И что же, монсеньер, — он не знал, что хранил у себя эту переписку, он об этом совершенно не знал! Он сказал бы мне это! Разве мог этот человек, с таким чистым сердцем, иметь какую-нибудь тайну, которую бы он скрыл от меня? Нет, нет, монсеньер, я повторяю, даже если я навлеку этим на себя ваш гнев, что Корнелиус не виновен в первом преступлении так же, как и во втором, и во втором так же, как в первом. Ах, если бы вы только знали, монсеньер, моего Корнелиуса!

— Один из Виттов! — воскликнул Бокстель. — Монсеньер его слишком хорошо знает, раз он однажды уже помиловал его.

— Тише, — промолвил принц, — все эти государственные дела, как я уже сказал, совершенно не должны касаться общества садоводов Харлема.

Затем он сказал, нахмуря брови:

— Что же до черного тюльпана, господин Бокстель, то будьте покойны, мы поступим по справедливости.

Бокстель с переполненным радостью сердцем поклонился, и председатель поздравил его.

— Вы же, молодая девушка, — продолжал Вильгельм Оранский, — вы чуть было не совершили преступления; вас я не накажу за это, но истинный виновник поплатится за вас обоих. Человек с его именем может быть заговорщиком, даже предателем… но он не должен воровать.

— Воровать! — воскликнула Роза. — Воровать?! Он, Корнелиус! О монсеньер, будьте осторожны! Ведь он умер бы, если бы слышал ваши слова! Ведь ваши слова убили бы его вернее, чем меч палача на Бейтенгофской площади. Если говорить о краже, монсеньер, то, клянусь вам, ее совершил вот этот человек.

— Докажите, — сказал холодно Бокстель.

— Хорошо, с Божьей помощью я докажу, — твердо заявила фризка.

Затем, повернувшись к Бокстелю, она спросила:

— Тюльпан принадлежал вам?

— Да.

— Сколько у него было луковичек?

Бокстель колебался одно мгновение, но потом он сообразил, что девушка не задала бы этого вопроса, если бы имелись только те две известные ему луковички.

— Три, — сказал он.

— Что сталось с этими луковичками? — спросила Роза.

— Что с ними сталось? Одна не удалась, из другой вырос черный тюльпан…

— А третья?

— Третья?

— Третья, где она?

— Третья у меня, — взволнованно сказал Бокстель.

— У вас? А где? В Левештейне или в Дордрехте?

— В Дордрехте, — сказал Бокстель.

— Вы лжете! — закричала Роза. — Монсеньер, — добавила она, обратившись к принцу, — я вам расскажу истинную историю этих трех луковичек. Первая была раздавлена моим отцом в камере заключенного, и этот человек прекрасно это знает, так как он надеялся завладеть ею, а когда узнал, что эта надежда утрачена, то чуть не поссорился с моим отцом, уничтожившим ее. Вторая с моей помощью выросла в черный тюльпан, а третья, последняя (девушка вынула ее из-за корсажа), третья — вот она, в той самой бумаге, в которой мне ее дал Корнелиус вместе с другими двумя луковичками, перед тем как идти на эшафот. Вот она, монсеньер, вот она!

И Роза, вынув из бумаги луковичку, протянула ее принцу; он взял ее в руки и стал рассматривать.

— Но, монсеньер, разве эта девушка не могла ее украсть так же, как и тюльпан? — бормотал Бокстель, испуганный тем вниманием, с каким принц рассматривал луковичку; а особенно его испугала та сосредоточенность, с которой Роза читала несколько строк, написанных на бумаге, что она держала в руках.

Неожиданно глаза молодой девушки загорелись, она, задыхаясь, прочла эту таинственную бумагу и, протягивая ее принцу, воскликнула:

— О, прочитайте это, монсеньер, ради Бога, умоляю вас, прочитайте!

Вильгельм передал третью луковичку председателю, взял бумажку и стал читать.

Едва Вильгельм окинул взглядом листок, как он пошатнулся, рука его задрожала и казалось, что он сейчас выронит бумажку; в глазах его появилось выражение жестокого страдания и жалости.

Листок бумаги, что ему передала Роза, и был той страницей Библии, которую Корнелий де Витт послал в Дордрехт с Краке, слугой своего брата Яна де Витта, и которая содержала просьбу к Корнелиусу сжечь переписку великого пенсионария с Лувуа.

Эта просьба, как мы помним, была составлена в следующих выражениях:

«Дорогой крестник!

Сожги пакет, который я тебе вручил, сожги его, не рассматривая, не открывая, чтобы содержание его осталось тебе неизвестным. Тайны такого рода, какие заключены в нем, убивают его хранителей. Сожги его, и ты спасешь Яна и Корнелия.

Прощай и люби меня.

Корнелий де Витт.

20 августа 1672 года».

Этот листок был одновременно доказательством невиновности ван Барле и того, что он является владельцем луковичек тюльпана.

Роза и штатгальтер обменялись только одним взглядом.

Взгляд Розы как бы говорил: «Вот видите».

Взгляд штатгальтера говорил: «Молчи и жди».

Принц вытер каплю холодного пота, скатившуюся с его лба на щеку. Он медленно сложил бумагу. А мысль его унеслась в бездонную пропасть, именуемую раскаянием и стыдом за прошлое.

Потом он с усилием поднял голову и сказал:

— Прощайте, господин Бокстель. Все будет решено по справедливости, я вам обещаю.

Затем, обратившись к председателю, он добавил:

— А вы, дорогой ван Систенс, оставьте у себя эту девушку и тюльпан. Прощайте.

Все склонились, и принц вышел, сгорбившись, словно его подавляли шумные приветствия толпы.

Бокстель вернулся в «Белый лебедь» очень взволнованным. Бумага, которую Вильгельм, взяв из рук Розы, прочитал, тщательно сложил и спрятал в карман, встревожила его.

Роза подошла к тюльпану, благоговейно поцеловала листок его и шепотом обратилась к Богу:

— Господь! Знал ли ты сам, зачем мой добрый Корнелиус научил меня читать?

Да, Господь знал это, потому что именно он наказывает и вознаграждает людей по их заслугам.

XXVIII

ПЕСНЯ ЦВЕТОВ

В то время как происходили описанные нами события, несчастный ван Барле, забытый в своей камере в крепости Левештейн, страдал от Грифуса, доставлявшего ему все мучения, какие только может причинить тюремщик, решивший во что бы то ни стало стать палачом.

Грифус, не получая никаких известий от Розы и от Якоба, убедил себя в том, что случившееся с ним — проделка дьявола и что доктор Корнелиус ван Барле и был посланником этого дьявола на земле.

Вследствие этого в одно прекрасное утро, на третий день после исчезновения Розы и Якоба, Грифус поднялся в камеру Корнелиуса еще в большей ярости, чем обычно.

Корнелиус, опершись локтями на окно, опустив голову на руки, устремив взгляд в туманный горизонт, разрезанный крыльями дордрехтских мельниц, вдыхал свежий воздух, чтобы отогнать душившие его слезы и сохранить философски спокойное настроение.

Голуби оставались еще там, но надежды уже не было, но будущее отсутствовало.

Увы, Роза под надзором и не будет больше приходить к нему. Сможет ли она хотя бы писать? И если сможет, то удастся ли ей передавать свои письма?

Нет. Вчера и третьего дня он видел в глазах старого Грифуса слишком много бешенства и злобы. Его бдительность никогда не ослабнет, так что Роза, помимо заключения, помимо разлуки, может быть, переживает еще большие страдания. Не станет ли этот зверь, негодяй, пьяница мстить ей, подобно отцам из греческого театра? И, когда можжевеловая настойка ударит ему в голову, не пустит ли он в ход свою руку, которую слишком хорошо выправил Корнелиус, придав ей силу двух рук, вооруженных палкой?

Мысль о том, что с Розой, быть может, жестоко обращаются, приводила Корнелиуса в отчаяние.

Он болезненно ощущал свое бессилие, свою бесполезность, свою ничтожность. И он задавал себе вопрос, прав ли Бог, посылающий столько несчастий двум невинным существам. И в такие минуты он терял веру, ибо несчастье не придает веры.

Ван Барле принял твердое решение послать Розе письмо. Но где она?

Возникла мысль написать в Гаагу, чтобы заранее рассеять тучи, вновь сгустившиеся над его головой вследствие не вызывающего сомнений доноса Грифуса.

Но чем написать? Грифус отнял у него и карандаш и бумагу. К тому же, если бы у него было и то и другое — то не Грифус же взялся бы переслать письмо.

Корнелиус сотни раз перебирал в памяти все те хитрости, к которым прибегают заключенные.

Он думал также и о побеге, хотя эта мысль никогда не приходила ему в голову, пока он имел возможность ежедневно видеться с Розой. Но, чем больше он об этом размышлял, тем несбыточнее казался ему побег. Он принадлежал к числу тех избранных натур, что питают отвращение ко всему обычному и часто упускают в жизни удачные мгновения только потому, что они не пошли бы по торному пути, по широкой дороге заурядных людей, приводящей их к цели.

«Как смогу я бежать из Левештейна, — рассуждал Корнелиус, — после того как отсюда некогда бежал господин Гроций? Не приняты ли все меры предосторожности после этого бегства? Разве не оберегаются окна? Разве не сделаны двойные и тройные двери? Не удесятерили ли свою бдительность часовые?

Затем, помимо оберегаемых окон, двойных дверей, как никогда бдительных часовых, разве у меня нет неутомимого аргуса? И этот аргус, Грифус, тем более опасен, что он смотрит глазами ненависти.

Наконец, разве нет еще одного обстоятельства, парализующего меня? Отсутствие Розы. Допустим, я потрачу десять лет своей жизни, чтобы изготовить пилу, которой я мог бы перепилить решетку на окне, чтобы сплести веревку, по которой я спустился бы из окна, или приклеить к плечам крылья, на которых я улетел бы, как Дедал… Но я попал в полосу неудач. Пила иступится, веревка оборвется, мои крылья растают на солнце. Я расшибусь. Меня подберут хромым, одноруким, калекой. Меня поместят в гаагском музее между окровавленным камзолом Вильгельма Молчаливого и морской сиреной, подобранной в Ставесене, и конечным результатом моего предприятия окажется только то, что я буду иметь честь находиться в музее среди диковинок Голландии.

Впрочем, нет, может быть и лучший выход. В один прекрасный день Грифус сделает мне какую-нибудь очередную мерзость. Я теряю терпение с того времени, когда меня лишили радости свидания с Розой, и особенно с тех пор как я лишился своих тюльпанов. Нет никакого сомнения, что рано или поздно Грифус нанесет оскорбление моему самолюбию, моей любви или будет угрожать моей личной безопасности. Со времени заключения я чувствую в себе бешеную, неудержимую, буйную мощь. Во мне сильны зуд борьбы, жажда схватки, непонятное желание драться. Я наброшусь на старого мерзавца и задушу его!»

Тут Корнелиус на мгновение остановился, рот его кривила гримаса, взгляд был неподвижен.

Ему явно пришла в голову какая-то обрадовавшая его мысль.

«Да, раз Грифус будет мертв, почему бы и не взять у него тогда ключи? Почему бы тогда не спуститься с лестницы, словно я совершил самый добродетельный поступок?

Почему тогда не пойти к Розе в комнату, рассказать о случившемся и не броситься вместе с ней через окно в Ваал?

Я прекрасно плаваю за двоих.

Роза? Но, Боже мой, ведь Грифус ее отец! Как бы она ни любила меня, она никогда не простит мне убийства отца, хотя он груб и жесток. Придется уговаривать ее, а в это время появится кто-нибудь из помощников Грифуса и, найдя того умирающим или уже задушенным, схватит меня. И я вновь увижу площадь Бейтенгофа и блеск того жуткого меча; на этот раз он уже не задержится, а упадет на мою шею. Нет, Корнелиус, нет, мой друг, этого делать не надо, это плохой способ обрести свободу!

Но что же тогда предпринять? Как разыскать Розу?»

Таковы были размышления Корнелиуса в то время, когда через три дня после злосчастной сцены расставания Розы с ее отцом он стоял, как мы сообщили читателю, прислонившись к окну.

И именно тогда к нему вошел Грифус.

Он держал в руке огромную палку, его глаза блестели зловещим огоньком, злая улыбка искажала его губы, он угрожающе покачивался, и все его существо дышало дурными намерениями.

Корнелиус, подавленный, как мы видели, необходимостью все терпеть, необходимостью, которую рассудок делал убеждением, слышал, как кто-то вошел, понял, кто это, но даже не обернулся.

Он знал, что на этот раз позади Грифуса не будет Розы.

Нет ничего более неприятного для разгневанного человека, когда тот, против кого направлен его гнев, отвечает полным равнодушием.

Настроив себя надлежащим образом, он не хочет, чтобы его чувства пропали даром, он разгорячился, в нем бушует кровь, и ему необходимо вызвать в другом хоть небольшую вспышку.

Всякий порядочный негодяй, который распалил в себе злобу, хочет, по крайней мере, больно уязвить кого-нибудь.

Когда Грифус увидел, что Корнелиус не трогается с места, он начал громко покашливать:

— Гм-гм!

Корнелиус стал напевать сквозь зубы песню цветов, грустную, но очаровательную песенку:

Чьи дети мы? Что нас на свет явило?

Огонь земли, бушующий всегда,

Заря, роса, и воздух, и вода, —

Но только в небе наша сила!

Эта песня, ее грустный и спокойный мотив усиливал невозмутимую меланхолию Корнелиуса, что вывело Грифуса из терпения.

— Эй, господин певец, — закричал он, стуча палкой по плитам пола, — вы не слышите, что я вошел?

Корнелиус обернулся.

— Здравствуйте, — сказал он.

И снова стал напевать:

Любовь людей — для нас и смерть и муки.

С землею связь — лишь тоненькая нить:

То корень, позволяющий нам жить;

А мы всё к небу тянем руки.

— Ах, проклятый колдун, я вижу, ты смеешься надо мной! — закричал Грифус.

Корнелиус продолжал:

Там отчий дом, там наше упованье:

На небе нам душа была дана,

Туда и возвращается она,

Душа цветов — благоуханье![10]

Грифус подошел к заключенному:

— Но ты, значит, не видишь, что я захватил с собой хорошее средство, чтобы укротить тебя и заставить сознаться в своих преступлениях?

— Вы что, с ума сошли, дорогой господин Грифус? — спросил, обернувшись, Корнелиус.

Но произнеся это, он увидел искаженное лицо старого тюремщика, его сверкающие глаза, брызжущий пеной рот и добавил:

— Черт побери, да мы как будто больше чем с ума сошли — мы просто взбесились!

Грифус замахнулся палкой.

Но ван Барле оставался невозмутимым.

— Ах, вот как, метр Грифус, — сказал он, скрестив на груди руки, — вы, кажется, мне угрожаете?

— Да, я угрожаю тебе! — кричал тюремщик.

— А чем?

— Ты посмотри раньше, что у меня в руках.

— Мне кажется, — сказал спокойно Корнелиус, — что это у вас палка, и даже большая палка. Но я не думаю, чтобы вы мне стали этим угрожать.

— Ах, ты этого не думаешь! А почему?

— Потому что всякий тюремщик, позволивший себе ударить заключенного, подлежит двум наказаниям. Первое установлено девятым параграфом правил Левештейна: «Всякий тюремщик, надзиратель или помощник тюремщика, кто подымет руку на государственного заключенного, подлежит увольнению».

— Руку, — заметил вне себя от злости Грифус, — но не палку, палку!.. Устав об этом не говорит.

— Второе наказание, — продолжал Корнелиус, — которое не значится в уставе, но которое предусмотрено в Евангелии, вот оно: «Взявшие меч, мечом погибнут», следовательно, и взявшийся за палку будет ею побит!..

Грифус, все более и более раздраженный спокойствием и торжественным тоном Корнелиуса, замахнулся дубинкой, но в то мгновение, когда он ее поднял, Корнелиус бросился к нему, выхватил ее из его руки и взял себе под мышку.

Грифус зарычал от злости.

— Так-так, милейший, — сказал Корнелиус, — не рискуйте своим местом.

— А, колдун, — угрожал Грифус, — ну, подожди, я тебя доконаю иначе!

— В добрый час!

— Ты видишь, что в моей руке ничего нет?

— Да, я это вижу, и даже с удовлетворением.

— Но ты знаешь, что обычно она не бывает пуста, когда я по утрам поднимаюсь по лестнице.

— Да, обычно вы мне приносите самую скверную похлебку или самый жалкий обед, какой только можно себе представить. Но для меня это совсем не пытка: я питаюсь только хлебом, а чем хуже хлеб на твой вкус, Грифус, тем вкуснее он для меня.

— Тем он вкуснее для тебя?

— Да.

— Почему?

— О, это очень просто.

— Тогда скажи: почему?

— Охотно; я знаю, что, давая мне скверный хлеб, ты этим хочешь доставить мне страдания.

— Да, действительно, я даю его не для того, чтобы доставить тебе удовольствие, негодяй!

— Ну что же, как тебе известно, я колдун и потому превращаю твой скверный хлеб в самый лучший, который доставляет мне удовольствие больше всякого пряника. Таким образом я ощущаю двойную радость: во-первых, оттого, что ем хлеб по своему вкусу, во-вторых, оттого, что постоянно привожу тебя в ярость.

Грифус проревел в бешенстве:

— Ах, так, значит, сознаешься, что ты колдун?

— Черт побери, конечно, я колдун! Я об этом только не говорю при людях, потому что это может привести меня на костер, как Гофреди или Юрбена Грандье, но, когда мы только вдвоем, почему бы мне не признаться тебе в этом?

— Хорошо, хорошо, — произнес Грифус, — но если колдун превращает черный хлеб в белый, то не умирает ли этот колдун с голоду, когда у него совсем нет хлеба?

— Что, что? — спросил Корнелиус.

— А то, что я тебе совсем не буду приносить хлеба, и посмотрим, что будет через неделю.

Корнелиус побледнел.

— И мы начнем это, — продолжал Грифус, — с сегодняшнего же дня. Раз ты такой хороший колдун, то превращай в хлеб обстановку своей камеры; что касается меня, то я буду ежедневно экономить те восемнадцать су, которые отпускают на твое содержание.

— Но ведь это же убийство! — закричал Корнелиус, вспылив при первом приступе вполне понятного ужаса, охватившего его, когда он подумал о столь страшной смерти.

— Ничего, — продолжал Грифус, поддразнивая его, — ничего, раз ты колдун, то, несмотря ни на что, останешься в живых.

Корнелиус опять перешел на свой насмешливый тон и, пожимая плечами, сказал:

— Разве ты не видел, как я заставил дордрехтских голубей прилетать сюда?

— Ну так что же? — сказал Грифус.

— А то, что голуби — прекрасное блюдо. Человек, который будет съедать ежедневно по голубю, не умрет с голоду, как мне кажется.

— А огонь? — спросил Грифус.

— Огонь? Но ведь ты же знаешь, что я вошел в сделку с дьяволом. Неужели ты думаешь, что он оставит меня без огня, ведь огонь — его стихия?

— Каким бы крепким человек ни был, он все же не сможет питаться одними голубями. Бывали и такие пари, но их всегда проигрывали.

— Что же, отлично! — сказал Корнелиус, — когда мне надоедят голуби, я стану питаться рыбой из Ваала и Мааса.

Грифус широко раскрыл испуганные глаза.

— Я очень люблю рыбу, — продолжал Корнелиус, — а ты мне ее никогда не подаешь. Вот я и воспользуюсь тем, что ты хочешь уморить меня голодом, и полакомлюсь рыбой.

Грифус чуть было не упал в обморок от злости и страха.

Но он сдержал себя, сунул руку в карман и сказал:

— Раз ты меня вынуждаешь, так смотри же!

И он вынул из кармана нож и открыл его.

— А, нож, — сказал Корнелиус, становясь с палкой в руках в оборонительную позу.

XXIX

ГЛАВА, В КОТОРОЙ ВАН БАРЛЕ, РАНЬШЕ ЧЕМ ПОКИНУТЬ ЛЕВЕШТЕЙН, СВОДИТ СЧЕТЫ С ГРИФУСОМ

Мгновение они стояли неподвижно: Грифус готов был нападать, ван Барле — обороняться.

Но это положение могло продолжаться бесконечно долго, и Корнелиус решил выпытать у своего противника причину его бешенства.

— Итак, чего же вы еще хотите? — спросил он.

— Я тебе скажу, чего я еще хочу, — ответил Грифус, — я хочу, чтобы ты мне вернул мою дочь Розу.

— Вашу дочь? — воскликнул Корнелиус.

— Да, Розу, ты ведь похитил ее у меня своими дьявольскими уловками. Послушай, скажи, где она?

И Грифус принимал все более и более угрожающую позу.

— Розы нет в Левештейне? — воскликнул Корнелиус.

— Ты это прекрасно знаешь. Я тебя еще раз спрашиваю: вернешь ты мне дочь?

— Понятно, — ответил Корнелиус, — ты расставляешь мне западню.

— В последний раз спрашиваю: ты скажешь мне, где моя дочь?

— Угадай сам, мерзавец, если ты этого не знаешь.

— Подожди, подожди! — вышел из себя Грифус, бледный, с перекошенным от ярости ртом. — А, ты ничего не хочешь сказать? Тогда я заставлю тебя говорить.

Он сделал шаг к Корнелиусу, показав сверкавшее в его руках оружие.

— Ты видишь этот нож; я зарезал им более пятидесяти черных петухов и, так же как зарезал их, зарежу их хозяина-дьявола; подожди, подожди!

— Ах ты подлец, — воскликнул Корнелиус, — ты действительно хочешь меня зарезать?

— Я хочу вскрыть твое сердце, чтобы увидеть, куда ты прячешь мою дочь.

И, произнося эти слова, Грифус, охваченный безумием, бросился на Корнелиуса, и тот еле успел спрятаться за столом, чтобы избегнуть первого удара.

Грифус размахивал своим большим ножом, изрыгая угрозы.

Корнелиус сообразил, что если Грифусу до него нельзя дотянуться рукой, то достать оружием вполне можно. Пущенный в него нож мог свободно пролететь разделявшее их расстояние и пронзить ему грудь, и он, не теряя времени, со всего размаха ударил палкой (по счастью, он все еще ее держал) по руке Грифуса, в которой зажат был нож.

Нож упал на пол, и Корнелиус наступил на него ногой.

Затем, так как Грифус, возбужденный и болью от удара палкой, и стыдом, потому что его дважды обезоружили, отважился, казалось, на беспощадную борьбу, Корнелиус решился на крайние меры.

Он с удивительным хладнокровием стал осыпать ударами своего тюремщика, выбирая каждый раз место, куда стоило опустить дубину.

Грифус вскоре запросил пощады.

Но до этого он кричал, притом очень громко. Его крики были услышаны и подняли на ноги всех служащих тюрьмы. Два тюремщика, один надзиратель и трое или четверо стражников внезапно появились и застали Корнелиуса на месте преступления — с палкой в руках и ножом под ногой.

При виде свидетелей его преступных действий — смягчающие обстоятельства, как сейчас говорят, им не были известны — Корнелиус почувствовал себя окончательно погибшим.

Действительно, все говорило против него.

Корнелиус в один миг был обезоружен, а Грифуса заботливо подняли с пола и поддержали, так что он, полный злобы, мог подсчитать ушибы, вздувавшиеся буграми на его плечах и шее.

Тут же на месте был составлен протокол о нанесении ударов тюремщику заключенным. Содержание его, подсказанное Грифусом, трудно было бы упрекнуть в мягкости. Речь шла не больше не меньше как о покушении на убийство с заранее обдуманным намерением и об открытом мятеже.

В то время как составляли акт против Корнелиуса, два привратника унесли избитого и стонущего Грифуса в его помещение (после того как он дал показания, присутствие тюремщика было уже излишне).

Стражники, схватившие Корнелиуса, посвятили его в правила и обычаи Левештейна, впрочем, он и сам знал их: когда он прибыл в тюрьму, его познакомили с ними, и некоторые параграфы сильно врезались ему в память.

Стражники, между прочим, рассказали ему, как эти правила в 1668 году, то есть пять лет тому назад, были применены к одному заключенному по имени Матиас, совершившему преступление менее тяжкое, чем Корнелиус.

Матиас нашел, что его похлебка слишком горяча, и вылил ее на голову начальнику стражи, и тот, после такого омовения, имел несчастье вытирая лицо, снять с него и часть кожи.

Спустя двенадцать часов Матиаса вывели из его камеры.

Затем его провели в тюремную контору, где сделали запись, что он выбыл из Левештейна.

Затем его провели на площадь перед крепостью, откуда открывается чудесный вид на расстояние в одиннадцать льё.

Здесь ему скрутили руки, затем завязали глаза, велели прочитать три молитвы, предложили стать на колени, и двенадцать левештейнских стражников по знаку сержанта ловко всадили в его тело по пуле из своих мушкетов, так что Матиас тотчас же пал мертвым.

Корнелиус слушал эту историю с большим вниманием.

— А, вы говорите, — сказал он, выслушав ее, — спустя двенадцать часов?

— Да, мне кажется даже, что полных двенадцати часов и не прошло, — ответил ему стражник.

— Спасибо, — сказал Корнелиус.

Еще не успела сойти с лица стражника сопровождающая его рассказ любезная улыбка, как на лестнице раздались громкие шаги.

Шпоры звонко ударяли о стертые края ступеней.

Стража посторонилась, чтобы дать проход офицеру.

Когда офицер вошел в камеру Корнелиуса, писец Левештейна продолжал еще составлять протокол.

— Это здесь номер одиннадцатый? — спросил офицер.

— Да, полковник, — ответил унтер-офицер.

— Значит, здесь камера заключенного Корнелиуса ван Барле?

— Точно так, полковник.

— Где заключенный?

— Я здесь, сударь, — ответил Корнелиус, чуть побледнев, несмотря на свое мужество.

— Вы Корнелиус ван Барле? — спросил полковник, обратившись на этот раз непосредственно к заключенному.

— Да, сударь.

— В таком случае следуйте за мной.

«О, — прошептал Корнелиус, у которого сердце защемило предсмертной тоской. — Как быстро делаются дела в Левештейне, а этот чудак говорил мне о двенадцати часах».

— Ну, вот видите, что я вам говорил, — прошептал на ухо осужденному стражник, столь сведущий в истории Левештейна.

— Вы солгали.

— Как так?

— Вы обещали мне двенадцать часов.

— Ах, да, но к вам прислали адъютанта его высочества, притом одного из самых приближенных, господина ван Декена. Такой чести, черт побери, не оказали бедному Матиасу.

— Что ж, — заметил Корнелиус, стараясь поглубже вздохнуть, — покажем этим людям, что простой горожанин, крестник Корнелия де Витта, может, не поморщившись, принять столько же пуль из мушкета, сколько их получил несчастный Матиас.

И он гордо пошел перед писцом, который решился сказать офицеру, оторвавшись от своей работы:

— Но, полковник ван Декен, протокол еще не закончен.

— Да его и не к чему кончать.

— Хорошо, — ответил писец, складывая с философским видом свои бумаги и перо в потертый и засаленный портфель.

«Мне не было дано судьбой, — подумал Корнелиус, — завещать в этом мире свое имя ни ребенку, ни цветку, ни книге, этим трем необходимым творениям, из которых, как уверяют, Бог требует, по крайней мере, одно от каждого не лишенного здравого смысла человека, кого он удостоил на земле радости обладать душой и пользоваться телом».

И мужественно, с высоко поднятой головой он последовал за офицером.

Корнелиус считал ступеньки, ведущие к площади, сожалея, что не спросил у стражника, сколько их должно быть. Тот, со своей услужливой любезностью, конечно, не замедлил бы сообщить ему это.

Приговоренный боялся только одного на этой дороге, на которую он смотрел как на завершение своего жизненного пути, — боялся, что он увидит Грифуса и не увидит Розы. Какое злорадное удовлетворение должно загореться на лице отца! Какое страдание выразится на лице дочери!

Как будет радоваться Грифус казни, этой дикой мести за справедливый в высшей степени поступок, совершить который Корнелиус считал своим долгом.

Но Роза, бедная девушка!.. Что, если он умрет, не увидев ее, не дав ей последнего поцелуя или, хотя бы, не послав последнего прости?

Неужели он так и не получит никаких известий о большом черном тюльпане и проснется на небесах, не зная, в какую сторону смотреть, стремясь его увидеть?

Чтобы не разрыдаться в такой миг, нужно было иметь вокруг сердца больше, чем aes triplex[11], как то приписывал Гораций мореплавателю, первым посетившему жуткие рифы Акроцеравния.

Корнелиус тщетно смотрел направо, Корнелиус тщетно смотрел налево, но он дошел до площади, не увидев ни Розы, ни Грифуса.

Он был почти удовлетворен.

На площади Корнелиус стал безбоязненно искать глазами стражников, своих палачей, и действительно увидел дюжину солдат: они стояли вместе и разговаривали. Стояли вместе и разговаривали, но без мушкетов; стояли вместе и разговаривали, но не выстроенные в шеренгу. Они скорее шептались, чем разговаривали, — поведение, показавшееся Корнелиусу не соответствующим той торжественности, какая обычно бывает перед подобными событиями.

Вдруг, хромая, пошатываясь, опираясь на костыль, из своего помещения появился Грифус. Взгляд его старых серых кошачьих глаз зажегся в последний раз ненавистью. Он стал осыпать Корнелиуса потоком гнусных проклятий, так что ван Барле вынужден был обратиться к офицеру:

— Сударь, я считаю неподобающим позволять этому человеку так оскорблять меня, да еще в такую минуту.

— Послушайте-ка, — засмеялся офицер, — да ведь вполне понятно, что этот человек зол на вас: вы, говорят, сильно избили его?

— Но, сударь, это же было при самозащите.

— Ну и оставьте его, — сказал полковник, философски пожимая плечами, — ну и пусть он говорит. Не все ли вам теперь равно?

Холодный пот выступил у Корнелиуса на лбу, когда он услышал этот ответ и воспринял его как иронию, несколько грубую, особенно со стороны офицера, приближенного, как говорили, к особе принца.

Несчастный понял, что у него нет больше никакой надежды, что у него нет больше друзей, и он покорился своей участи.

— Да будет так, — прошептал он, склонив голову. — С Христом поступали еще и не так, и, каким бы я ни был невиновным, мне с ним не сравниться. Христос позволил бы своему тюремщику ударить себя и не стал бы его бить.

Затем он обратился к офицеру, казалось любезно выжидавшему, пока он кончит размышлять.

— Куда же, сударь, мне теперь идти? — спросил он.

Офицер указал ему на карету, запряженную четверкой лошадей, весьма напоминавшую ему ту, которая при подобных же обстоятельствах уже раз бросилась ему в глаза в Бейтенгофе.

— Садитесь, — пригласил офицер.

— О, кажется, мне не воздадут чести на крепостной площади, — прошептал Корнелиус.

Но он произнес эти слова достаточно громко и стражник-историк, который, казалось, был приставлен к его персоне, услышал их.

По всей вероятности, он счел своим долгом дать Корнелиусу новое разъяснение, так как подошел к дверце кареты и, пока офицер, стоя на подножке, делал какие-то распоряжения, тихо сказал Корнелиусу:

— Бывали и такие случаи, когда осужденных привозили в родной город и, чтобы пример был более наглядным, казнили у дверей их дома. Это зависит от обстоятельств.

Корнелиус кивнул стражнику в знак благодарности.

Затем он подумал про себя: «Ну что же, слава Богу, есть хоть один человек, не упускающий случая сказать вовремя слово утешения».

— Я вам очень благодарен, мой друг, прощайте, — произнес он.

Карета тронулась.

— Ах, негодяй, ах, мерзавец! — вопил Грифус, показывая кулак своей жертве, ускользнувшей от него. — Подумать только, он все же уезжает, не вернув мне дочери.

«Если меня повезут в Дордрехт, — подумал Корнелиус, — то, проезжая мимо моего дома, я увижу, разорены ли мои бедные грядки».

XXX

ГЛАВА, ГДЕ ЧИТАТЕЛЬ НАЧИНАЕТ ДОГАДЫВАТЬСЯ, КАКАЯ КАРА БЫЛА УГОТОВАНА КОРНЕЛИУСУ ВАН БАРЛЕ

Карета ехала целый день. Она оставила Дордрехт слева, пересекла Роттердам и достигла Делфта. К пяти часам вечера проехали, по крайней мере, двадцать льё.

Корнелиус обращался с несколькими вопросами к офицеру, служившему ему одновременно и стражем и спутником, но заданные им осторожные вопросы, к его огорчению, оставались без ответа.

Корнелиус сожалел, что рядом не было того стражника, кто так охотно говорил с ним, не заставляя себя просить.

Он, по всей вероятности, и о происходящих странных вещах сообщил бы ему такие же приятные подробности и дал бы такие же точные объяснения, как и в первых двух случаях.

Карета ехала и ночью. На другой день, на рассвете, Корнелиус был за Лейденом, и по левую сторону его находилось Северное море, а по правую — залив Харлема.

Три часа спустя они въехали в Харлем.

Корнелиус ничего не знал о том, что произошло за это время в городе, и мы оставим его в этом неведении, пока сами события не откроют ему случившееся.

Но мы не можем таким же образом поступить и с читателем, имеющим право быть обо всем осведомленным, и даже раньше нашего героя.

Мы видели, что Роза и тюльпан, как сестра с братом или как двое сирот, были оставлены принцем Вильгельмом Оранским у председателя ван Систенса.

До самого вечера Роза не имела от штатгальтера никаких известий.

Вечером к ван Систенсу явился офицер; он пришел пригласить Розу от имени его высочества в городскую ратушу.

Там ее провели в зал совещаний, где она застала принца: он что-то писал.

Принц был один. У его ног лежала большая фрисландская борзая. Верное животное так пристально смотрело на него, словно пыталось сделать то, чего не смог еще сделать ни один человек: прочесть мысли своего господина.

Вильгельм продолжал еще некоторое время писать, потом поднял глаза и увидел Розу, стоявшую в дверях.

— Подойдите, мадемуазель, — сказал он, не переставая писать.

Роза сделала несколько шагов по направлению к столу.

— Монсеньер… — начала было она, но остановилась.

— Хорошо, садитесь.

Роза подчинилась, так как принц смотрел на нее. Но, как только он снова опустил глаза на бумагу, она смущенно поднялась с места.

Принц кончил свое письмо.

В это время собака подошла к Розе и стала ее ласково обнюхивать.

— Сразу видно, — сказал Вильгельм своей собаке, — что это твоя землячка, раз ты узнал ее.

Затем он обратился к Розе, устремив на нее испытующий задумчивый взгляд.

— Послушайте, дочь моя, — начал он.

Принцу было не больше двадцати трех лет, а Розе восемнадцать или двадцать; он вполне мог бы обратиться к ней иначе: «сестра моя».

— Дочь моя, — сказал он тем удивительно строгим тоном, от которого цепенели все встречавшиеся с ним, — мы сейчас наедине, давайте поговорим.

Роза задрожала всем телом, хотя у принца был очень благожелательный вид.

— Монсеньер… — пролепетала она.

— У вас отец в Левештейне?

— Да, монсеньер.

— Вы его не любите?

— Я не люблю его, монсеньер, по крайней мере так, как дочь должна любить своего отца.

— Нехорошо, дочь моя, не любить своего отца, но хорошо говорить правду своему принцу.

Роза опустила глаза.

— А за что вы не любите вашего отца?

— Мой отец очень злой человек.

— В чем же он проявляет свою злость?

— Мой отец дурно обращается с заключенными.

— Со всеми?

— Со всеми.

— Но не можете ли вы упрекнуть его в том, что он особенно дурно обращается с одним из них?

— Мой отец особенно дурно обращается с господином ван Барле…

— С вашим возлюбленным?

Роза отступила на один шаг.

— Я люблю его, монсеньер, — гордо ответила она.

— Давно уже? — спросил принц.

— С того дня как я его увидела.

— А когда вы его увидели?

— На другой день после ужасной смерти великого пенсионария Яна и его брата Корнелия.

Принц сжал губы, нахмурил лоб и опустил веки, чтобы на миг спрятать свои глаза. Через секунду молчания он продолжал:

— Но какой смысл вам любить человека, который обречен на вечное заключение и смерть в тюрьме?

— А тот смысл, монсеньер, что, если он обречен всю свою жизнь провести в тюрьме и там же умереть, я смогу облегчить ему там и жизнь и смерть.

— А вы согласились бы быть женой заключенного?

— Я была бы самым гордым и счастливым существом в мире, если бы я стала женой господина ван Барле, но…

— Но что?

— Я не решаюсь сказать, монсеньер.

— В вашем тоне слышится надежда; на что вы надеетесь?

Она подняла на принца свои ясные глаза, такие умные и проницательные, что они всколыхнули милосердие, спавшее мертвым сном в самой глубине этого темного сердца.

— А, я понял.

Роза улыбнулась, умоляюще сложив руки.

— Вы надеетесь на меня? — сказал принц.

— Да, монсеньер.

— Гм!

Принц запечатал только что написанное письмо и позвал одного из офицеров.

— Господин ван Декен, — сказал он, — отвезите в Левештейн вот это послание. Вы прочтете мои распоряжения коменданту и выполните те из них, что касаются вас лично.

Офицер поклонился, и вскоре под гулкими сводами ратуши раздался конский топот.

— Дочь моя, — сказал принц, — в воскресенье будет праздник тюльпана; воскресенье будет послезавтра. Вот вам пятьсот флоринов, украсьте себя на эти деньги, так как я хочу, чтобы этот день был для вас большим праздником.

— А в каком наряде ваше высочество желает меня видеть? — прошептала Роза.

— Оденьтесь в костюм фризской невесты, — сказал Вильгельм, — он будет вам очень к лицу.

XXXI

ХАРЛЕМ

Харлем, куда мы входили три дня тому назад с Розой и куда мы сейчас вошли вслед за заключенным, — красивый город, имеющий полное право гордиться тем, что в Голландии он самый тенистый.

В то время как другие города стремились блистать арсеналами, верфями, магазинами и рынками, Харлем славился в Соединенных провинциях своими прекрасными, пышными вязами, стройными тополями и главным образом своими тенистыми аллеями, над которыми сводом, подобным шатру, раскидывались кроны дубов, лип и каштанов.

Харлем, видя, что его сосед Лейден и царственный Амстердам стремятся быть: один — городом науки, другой — столицей коммерции, решил стать центром земледелия или, вернее, садоводства.

И действительно, надежно защищенный от ветров и одновременно хорошо продуваемый, хорошо согреваемый солнцем, он давал садовникам те преимущества, которых не мог бы им предоставить ни один другой город, овеваемый морскими ветрами или опаляемый на равнине солнцем.

И в Харлеме обосновались люди со спокойным характером, с тягой к земле и ее дарам, тогда как в Амстердаме и Роттердаме жили люди беспокойные, подвижные, любящие путешествия и коммерцию, а в Гааге — политики и общественные деятели.

Мы сказали, что Лейден был городом науки.

Харлем же проникся любовью ко всему изящному, к музыке, живописи, к фруктовым садам, аллеям, лесам и цветникам.

Харлем до безумия полюбил цветы, и среди них больше всего — тюльпаны.

Он предлагал премии за тюльпаны, и, как вы видите, мы совершенно естественным путем подходим к описанию того, как город готовился 15 мая 1673 года вручить назначенную им премию в сто тысяч флоринов тому, кто вырастил большой черный тюльпан без пятен и других недостатков.

Выявив в эту эпоху войн и восстаний свою одержимость, заявив во всеуслышание о своей любви к цветам вообще, а к тюльпанам в особенности, Харлем почувствовал неописуемую радость, достигнув идеала своих стремлений, с полным правом приписывая себе величайшую честь того, что при его участии был взращен и расцвел идеальный тюльпан. И этот красивый город, полный зелени и солнца, тени и света, пожелал превратить церемонию вручения награды в праздник, который навсегда сохранился бы в памяти людей.

И он имел на это тем большее право, что Голландия — страна празднеств. Никогда люди столь флегматичные не производили столько шума, не пели и не танцевали с таким жаром, как это все проделывали добрые республиканцы Семи провинций по случаю своих увеселений.

Стоит только посмотреть на картины обоих Тенирсов!

Известно, что флегматичные люди больше других склонны утомлять себя, но только не работой, а развлечениями.

Итак, Харлем переживал тройную радость, готовился отпраздновать тройное торжество: во-первых, был выращен черный тюльпан; во-вторых, на торжестве присутствовал как истый голландец принц Вильгельм Оранский; наконец, после разорительной войны 1672 года вопросом чести государства было показать французам, что фундамент батавской республики весьма прочен и на нем можно плясать под аккомпанемент морских орудий.

Общество садоводов Харлема оказалось на должной высоте, жертвуя сто тысяч флоринов за луковицу тюльпана. Город не пожелал отстать от него и ассигновал такую же сумму для организации празднества в честь присуждения этой национальной премии.

Воскресенье, назначенное для этой церемонии, стало днем народного ликования. Необыкновенный энтузиазм охватил горожан. Даже те, кто обладал насмешливым характером французов, привыкших вышучивать всех и вся, не могли не восхищаться этими славными голландцами, готовыми с одинаковой легкостью тратить деньги на сооружение корабля для борьбы с врагами, то есть для поддержания национальной чести, и на вознаграждение за открытие нового цветка, которому суждено было блистать один день и развлекать в течение этого дня женщин, ученых и любопытных.

Во главе представителей города и комитета садоводов в самом лучшем своем платье блистал и г-н ван Систенс.

Этот достойный человек употребил все усилия, чтобы походить изяществом темного и строгого одеяния на свой любимый цветок, и поторопимся добавить, что он успешно достиг этого.

Черный, как гагат, бархат цвета скабиозы, шелк цвета анютиных глазок в сочетании с ослепительной белизны полотном — вот что входило в церемониальный костюм председателя, который шел во главе комитета с огромным букетом в руках, подобным тому, который нес сто двадцать один год спустя г-н Робеспьер на празднике Верховного Существа.

Вот только славный председатель вместо переполненного ненавистью и злобным честолюбием сердца французского трибуна имел в груди цветок не менее невинный, чем самый невинный из тех, что он держал в руке.

Позади комитета садоводов — пестрого, как лужайка, и источающего весенний аромат — можно было увидеть городских ученых, чиновников, военных, дворян и селян.

Народу, даже у господ республиканцев Семи провинций, не нашлось места в этой процессии: он выстроился по обочинам дороги.

Впрочем, это лучшее из всех мест, чтобы смотреть… и разуметь.

Это место черни, которая ждет, — такова философия сословий! — пока пройдет триумфальное шествие, чтобы знать, что надо говорить, и иногда, как надо поступать.

На этот раз не было речи о триумфе Помпея или Цезаря. На этот раз не праздновали ни поражения Митридата, ни покорения Галлии. Процессия была мирная, как шествие стада овец по земле, безобидная, как полет стаи птиц в воздухе.

В Харлеме победителями были только садовники. Поклоняясь цветам, город обожествлял цветоводов.

Посреди мирного и благоухающего шествия возвышался черный тюльпан, который водрузили на носилки, покрытые белым бархатом с золотой бахромой. Четыре человека, время от времени сменяясь, несли их, подобно тому как в свое время в Риме сменялись те, кто нес изображение великой матери Кибелы, когда ее доставили из Этрурии и она торжественно под звуки фанфар и при общем поклонении вступала в Вечный город.

Эта демонстрация тюльпана была свидетельством той чести, что оказывали люди, лишенные образования и вкуса, вкусу и образованию прославленных и благочестивых вождей, чью кровь они умели проливать на грязные мостовые Бейтенгофа, чтобы позже написать имена своих жертв на самом прекрасном камне голландского пантеона.

Было условлено, что принц-штатгальтер сам вручит премию в сто тысяч флоринов (на это всем вообще любопытно было поглядеть) и что он, может быть, произнесет речь (а это особенно интересовало его и друзей и врагов).

Известно, что в самых незначительных речах политических деятелей их друзья или враги всегда пытаются обнаружить и так или иначе истолковать какие-либо важные намеки.

Как будто шляпа политического деятеля не служит завесой, под которой скрывается правда!

Наконец наступил столь долгожданный великий день — 15 мая 1673 года, и весь Харлем, да к тому же еще и со своими окрестностями, выстроился вдоль прекрасных аллей с твердым намерением рукоплескать на этот раз не триумфаторам в войне или в науке, а просто победителям природы, которые заставили эту неистощимую мать породить считавшееся дотоле невозможным — черный тюльпан.

Но нет ничего менее устойчивого, чем намерение толпы что-либо или кого-либо приветствовать. Когда город расположен рукоплескать, он в такой же степени расположен и освистывать и никогда не знает, на чем он остановится.

Итак, сначала рукоплескали ван Систенсу и его букету, рукоплескали своим корпорациям, рукоплескали самим себе. И наконец, вполне справедливо на этот раз, рукоплескали прекрасной музыке, которую городские музыканты щедро исполняли при каждой остановке.

Но после первого героя торжества, черного тюльпана, естественно, все глаза искали другого его героя — творца этого тюльпана.

Если бы этот герой появился после столь тщательно подготовленной речи славного ван Систенса, он, конечно, произвел бы большее впечатление, чем сам штатгальтер.

Но для нас интерес дня заключается не в торжественной речи нашего друга ван Систенса, как бы цветиста она ни была, и не в молодых разряженных аристократах, жующих свои сдобные пироги, и не в бедных полуголых плебеях, грызущих копченых угрей, похожих на палочки ванили. Нам интересны даже не прекрасные голландки с розовыми щечками и белой грудью, и не толстые и приземистые мингеры, никогда раньше не покидавшие своих домов, и не худые и желтые путешественники, прибывшие с Цейлона и Явы, и не возбужденный простой народ, поедавший, чтобы освежиться, соленые огурцы. Нет, для нас весь интерес положения, главный, подлинный, драматический интерес сосредоточился не в них всех.

Для нас интерес заключается в некоей личности, сияющей и оживленной, шествующей среди членов комитета садоводов; интерес заключается в этой личности, разряженной, причесанной, напомаженной, одетой во все красное, — цвет, особенно оттеняющий черные волосы и желтый цвет лица.

Этот ликующий, опьяненный восторгом триумфатор, этот герой дня, кому суждена великая честь затмить собою и речь ван Систенса и присутствие штатгальтера, — Исаак Бокстель. И он видит, как впереди него, справа, несут на бархатной подушке черный тюльпан, его мнимое детище, а слева — большой мешок со ста тысячами флоринов, прекрасными, блестящими золотыми монетами, и готов получить косоглазие, лишь бы не потерять из виду ни того ни другого.

Время от времени Бокстель ускоряет шаги, чтобы коснуться локтем локтя ван Систенса. Бокстель старается заимствовать у каждого частицу его достоинства, чтобы придать себе цену, так же как он украл у Розы ее тюльпан, чтобы присвоить ее славу и ее деньги.

Пройдет еще только четверть часа, и прибудет принц. Кортеж должен сделать последнюю остановку. Когда тюльпан будет вознесен на свой трон, принц, уступающий место в сердце народа этому своему сопернику, возьмет великолепно разукрашенную веленевую бумагу с написанным на ней именем создателя тюльпана и громким ясным голосом объявит, что совершилось чудо, что Голландия в лице его, Бокстеля, заставила природу создать черный цветок и что этот цветок будет впредь называться Tulipa nigra Boxtellea.

Время от времени Бокстель на миг отрывает свой взгляд от тюльпана и мешка с деньгами и робко смотрит в толпу, так как опасается увидеть там бледное лицо прекрасной фризки.

Вполне понятно, что этот призрак нарушил бы его праздник, так же как призрак Банко нарушил праздник Макбета.

И поспешим добавить, что этот презренный человек, перебравшийся через стену, и притом не через собственную стену; влезший в окно, чтобы войти в дом своего соседа; забравшийся при помощи поддельного ключа в комнату Розы, этот человек, укравший славу у мужчины и приданое у женщины, — этот человек не считал себя вором.

Он столько волновался из-за этого черного тюльпана; он так безустанно и повсюду следил за ним — от ящика в сушильне Корнелиуса до Бейтенгофского эшафота, от Бейтенгофского эшафота до тюрьмы в Левештейнской крепости; он так внимательно наблюдал, как тюльпан родился и вырос на окне Розы, он столько раз разогревал своим дыханием воздух вокруг него, — что с большим правом никто не мог быть творцом этого цветка. Если бы сейчас у него отняли черный тюльпан, это, безусловно, было бы кражей.

Но он нигде не замечал Розы.

И таким образом, радость Бокстеля не была омрачена.

Кортеж остановился в центре круглой площади, великолепные деревья которой были разукрашены гирляндами и надписями. Кортеж остановился под звуки громкой музыки, и молодые девушки Харлема вышли вперед, чтобы проводить тюльпан до высокого пьедестала, где он должен был красоваться рядом с золотым креслом его высочества штатгальтера.

И гордый тюльпан, вознесенный на свой пьедестал, вскоре завладел всем собранием — все захлопали в ладоши, и громкие рукоплескания эхом отозвались по всему Харлему.

XXXII

ПОСЛЕДНЯЯ ПРОСЬБА

В эту торжественную минуту, когда раздавались громкие рукоплескания, по дороге, обсаженной деревьями, ехала карета. Она продвигалась вперед медленно, так как спешившие на празднество женщины и мужчины вытесняли из аллеи на дорогу много детей.

В этой запыленной, потрепанной, скрипящей на осях карете ехал несчастный ван Барле. Он смотрел через незанавешенную дверцу кареты и перед ним стало развертываться зрелище, которое мы пытались, конечно весьма несовершенно, обрисовать нашему читателю.

Толпа, шум, блеск и великолепие людей и природы ослепили заключенного, словно молния, ударившая в его камеру.

Несмотря на нежелание спутника отвечать на вопросы Корнелиуса об ожидающей его участи, Корнелиус все же попробовал в последний раз спросить его, что это за торжество, как ему сразу показалось, совсем не касающееся его лично.

— Что все это значит, господин полковник? — спросил он сопровождавшего его офицера.

— Как вы можете сами видеть, сударь, это празднество.

— А, празднество, — сказал Корнелиус, мрачным, безразличным тоном человека, для которого в этом мире уже давно не существовало никакой радости.

После минуты молчания, когда карета продвинулась немного вперед, он добавил:

— Престольный праздник города Харлема, по всей вероятности? Я вижу много цветов.

— Да, действительно, сударь, это праздник, и цветы на нем играют главную роль.

— О, какой нежный аромат, какие дивные краски! — воскликнул Корнелиус.

Офицер, подчиняясь одному из тех приступов сочувствия, которые случаются только с военными, приказал солдату, заменявшему кучера:

— Остановитесь, чтобы господин мог посмотреть!

— Благодарю вас, сударь, за любезность, — сказал печально ван Барле, — но в моем положении очень тяжело смотреть на чужую радость. Избавьте меня от этого, я вас очень прошу.

— К вашим услугам, сударь. Тогда едем дальше. Я приказал остановиться потому, что вы меня об этом просили, и, кроме того, вы считались большим любителем цветов, а в особенности тех, в честь которых устроено сегодня празднество.

— А в честь каких цветов сегодня празднество, сударь?

— В честь тюльпанов.

— В честь тюльпанов! — воскликнул ван Барле. — Сегодня праздник тюльпанов?

— Да, сударь, но раз вам все это неприятно, поедем дальше.

И офицер хотел дать распоряжение продолжать путь.

Но Корнелиус остановил его. Мучительное сомнение промелькнуло в его голове.

— Сударь, — спросил он дрожащим голосом, — не сегодня ли вручают премию?

— Да, премию за черный тюльпан.

Щеки Корнелиуса покрылись краской, по его телу пробежала дрожь, на лбу выступил пот.

Затем, подумав о том, что без него и без тюльпана праздник, конечно, не удастся, он заметил:

— Увы, все эти славные люди будут так же огорчены, как и я, ибо они не увидят того зрелища, на какое были приглашены, или, во всяком случае, они увидят его неполным.

— Что вы этим хотите сказать, сударь?

— Я хочу сказать, — ответил Корнелиус, откинувшись в глубину кареты, — что никогда никем, за исключением одного человека — я его знаю, — не будет открыта тайна черного тюльпана.

— В таком случае, сударь, тот, кого вы знаете, открыл уже эту тайну. Потому что в данную минуту Харлем созерцает цветок, который, по вашему мнению, нельзя создать.

— Черный тюльпан! — воскликнул, высунувшись наполовину из кареты, ван Барле. — Где он? Где он?

— Вон там на пьедестале, вы видите?

— Вижу.

— Теперь, сударь, надо ехать дальше.

— О, сжальтесь, смилуйтесь, сударь, — умолял ван Барле, — не увозите меня! Позвольте мне еще посмотреть на него! Как, неужели то, что я вижу там, это и есть черный тюльпан? Совершенно черный… возможно ли? Сударь, вы видели его? На нем, по всей вероятности, пятна, он, по-видимому, несовершенный; он, быть может, только слегка окрашен в черный цвет. Если бы я был поближе к нему, то смог бы определить, смог бы сказать это, сударь! Разрешите мне сойти, сударь, разрешите мне посмотреть его поближе. Я вас очень прошу.

— Да вы с ума сошли, сударь, разве я могу?

— Я умоляю вас!

— Не забывайте, что вы арестант.

— Арестант, это правда, но я человек чести. Клянусь вам, сударь, что я не сбегу и даже не сделаю никакой попытки к бегству; разрешите мне только посмотреть на цветок, умоляю вас.

— А данные мне предписания, сударь?

И офицер снова сделал движение, чтобы приказать солдату тронуться в путь.

Корнелиус снова остановил его:

— Подождите, будьте великодушны. Вся моя жизнь зависит теперь от вашего сострадания. Увы, вероятно, теперь, сударь, мне осталось недолго жить. О сударь, вы себе не представляете, как я страдаю! Вы себе не представляете, что творится в моей голове и моем сердце! Ведь это, быть может, — сказал с отчаянием Корнелиус, — мой тюльпан, тот тюльпан, что украли у Розы. О сударь, понимаете ли вы, что значит вырастить черный тюльпан, видеть его только одну минуту, найти его совершенным, найти, что это одновременно шедевр искусства и шедевр природы, и потерять его, потерять навсегда! Я должен, сударь, выйти из кареты, я должен пойти посмотреть на него! Если хотите, убейте меня потом, но я его увижу!

— Замолчите, несчастный, и спрячьтесь скорее в карету; приближается эскорт его высочества штатгальтера, и если принц заметит скандал, услышит шум, то нам с вами несдобровать!

Ван Барле, испугавшись больше за своего спутника, чем за самого себя, откинулся в глубь кареты, но он не мог остаться там и полминуты; не успели еще первые двадцать кавалеристов проехать, как он снова бросился к дверце, жестикулируя и умоляя штатгальтера, который как раз в эти минуты проезжал мимо.

Вильгельм, как всегда спокойный и невозмутимый, ехал на площадь, чтобы выполнить долг председателя. В руках он держал свиток веленевой бумаги, который в этот день празднества служил ему жезлом командующего.

Увидев, что какой-то человек жестикулирует и о чем-то просит, и, быть может, узнав сопровождавшего его офицера, принц-штатгальтер приказал остановиться.

В тот же миг его лошади, дрожа на своих крепких ногах, остановились как вкопанные в шести шагах от ван Барле.

— В чем дело? — спросил принц офицера, который при первом же слове штатгальтера выпрыгнул из кареты и почтительно подошел к нему.

— Монсеньер, — ответил офицер, — это тот государственный заключенный, за кем я ездил по вашему приказу в Левештейн; я привез его в Харлем, как того пожелали ваше высочество.

— Чего он хочет?

— Он настоятельно просит, чтобы ему разрешили остановиться на несколько минут…

— Чтобы посмотреть на черный тюльпан, монсеньер, — заклинал Корнелиус, умоляюще сложив руки, — когда я его увижу, когда я узнаю то, что мне нужно узнать, я умру, если это потребуется; но, умирая, я буду благословлять милосердие вашего высочества, и вы станете посредником между Богом и мною, позволив, чтобы дело моей жизни получило свое завершение и прославление.

Эти двое людей, каждый в своей карете окруженный своей стражей, являли любопытный контраст: один — всесильный, другой — несчастный и жалкий, один — по дороге к трону, другой, как он думал, — по дороге на эшафот.

Вильгельм холодно посмотрел на Корнелиуса и выслушал его пылкую просьбу.

Затем он обратился к офицеру:

— Это тот взбунтовавшийся заключенный, что покушался на убийство своего тюремщика в Левештейне?

Корнелиус вздохнул и опустил голову; его нежное, благородное лицо покраснело и сразу же побледнело. Слова всемогущего, всеведущего принца, каким-то непонятным путем уже знавшего о его преступлении, предсказывали ему не только несомненную кару, но и отказ в его просьбе.

Он не пытался больше бороться, он не пытался больше защищаться; он предстал перед принцем как трогательное воплощение наивного отчаяния; вполне понятное, оно могло взволновать сердце и ум того, кто смотрел в этот миг на него.

— Разрешите заключенному выйти из кареты, — сказал штатгальтер, — пусть он пойдет и посмотрит черный тюльпан, достойный того, чтобы его видели хотя бы один раз.

— О, — воскликнул Корнелиус, чуть не теряя сознание от радости и пошатываясь на подножке кареты, — о монсеньер!

Он задыхался, и если бы его не поддержал офицер, то бедный Корнелиус благодарил бы его высочество стоя на коленях, лицом в пыли.

Дав разрешение, принц продолжал свой путь по парку среди восторженных приветствий толпы.

Вскоре он достиг помоста, и тотчас же загремели пушечные выстрелы.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

В сопровождении четырех стражников, прокладывавших в толпе путь, ван Барле направился наискось к черному тюльпану и, приближаясь к нему, пожирал его глазами.

Наконец-то он увидел этот неподражаемый цветок: в результате неизвестных комбинаций тепла и холода, тени и света он появился однажды на свет, чтобы исчезнуть навсегда.

Он увидел его на расстоянии шести шагов и наслаждался его совершенством и изяществом; он увидел его позади молодых девушек, которые несли почетный караул перед этим владыкой благородства и чистоты. И однако же, чем больше он упивался безупречной красотой тюльпана, тем сильнее разрывалось его сердце. Он искал вокруг себя кого-нибудь, кому бы он мог задать вопрос, один-единственный вопрос, но всюду были чужие лица, взгляды всех были прикованы к трону, на который сел штатгальтер.

Вильгельм, привлекавший всеобщее внимание, встал, спокойно осмотрел возбужденную толпу; его проницательный взор поочередно останавливался на вершинах живого треугольника, образованного тремя лицами со столь разными интересами и столь разными переживаниями.

В одном углу стоял Бокстель, дрожавший от нетерпения и буквально не отрывавший глаз от принца, флоринов, черного тюльпана и всех собравшихся.

В другом углу — задыхающийся, безмолвный Корнелиус, устремлявшийся всем своим существом, всеми силами сердца и души к черному тюльпану, своему детищу.

Наконец, в третьем углу, на одной из ступенек помоста, среди девушек Харлема стояла прекрасная фризка в тонком красном шерстяном платье, вышитом серебром, и в золотом чепчике со спускавшимися волнами кружев. То была Роза; почти в полуобморочном состоянии, с затуманенным взором, она опиралась на руку одного из офицеров Вильгельма.

Убедившись, что все на своих местах, принц медленно развернул свиток и заговорил спокойным, ясным, хотя и негромким голосом, однако ни один звук не затерялся благодаря благоговейной тишине, воцарившейся над пятьюдесятью тысячами затаивших дыхание зрителей.

— Вы знаете, — сказал он, — с какой целью вы собрались сюда.

Тому, кто вырастит черный тюльпан, была обещана премия в сто тысяч флоринов.

Черный тюльпан! И это чудо Голландии стоит перед вашими глазами. Черный тюльпан выращен, и при этом в условиях, поставленных программой общества садоводов Харлема.

Его история и имя того, кто его вырастил, будут внесены в городскую книгу почета.

Подведите то лицо, что является владельцем черного тюльпана.

И, произнося эти слова, принц, чтобы посмотреть, какое они производят впечатление, обвел ясным взором три вершины живого треугольника.

Он видел, как Бокстель рванулся вперед со своей ступеньки.

Он видел, как Корнелиус сделал невольное движение.

Он видел, наконец, как офицер, которому было поручено оберегать Розу, повел или, вернее, подтолкнул ее к трону.

Два крика одновременно раздались справа и слева от принца.

Как громом пораженный Бокстель и потерявший голову, растерянный Корнелиус одновременно воскликнули:

— Роза! Роза!

— Этот тюльпан принадлежит вам, молодая девушка, не правда ли? — сказал принц.

— Да, монсеньер, — прошептала Роза, и вокруг раздался шепот восхищения ее трогательной красотой.

— О, — прошептал Корнелиус, — так она, выходит, лгала, когда говорила, что у нее украли этот цветок! Так вот почему она покинула Левештейн. Неужели я забыт, предан той, которую я считал своим лучшим другом!

— Я погиб! — простонал в свою очередь Бокстель.

— Этот тюльпан, — продолжал принц, — будет, следовательно, назван именем того, кто его вырастил, он будет записан в каталог цветов под названием Tulipa nigra Rosa Barlœnsis, в честь имени ван Барле, которое впредь будет носить эта молодая девушка.

Произнося эти слова, Вильгельм вложил руку Розы в руку мужчины, бросившегося к подножию трона, весь бледный, изумленный, потрясенный радостью, приветствуя поочередно принца, свою невесту, и Бога, из глубин лазурного неба с улыбкой смотревшего на это восхищение счастливых сердец.

В это мгновение к ногам председателя ван Систенса упал человек, пораженный совершенно иным чувством, — то Бокстель, подавленный крушением своих надежд, потерял сознание.

Его подняли, послушали пульс и сердце: он был мертв.

Это происшествие нисколько не нарушило праздника, так как и принц и председатель не особенно огорчились случившимся.

Но Корнелиус в ужасе отступил: в этом воре, в этом лже-Якобе он узнал Исаака Бокстеля, а ведь он по своей чистоте душевной никогда ни на одну секунду не заподозрил своего соседа в таком злом деле.

В сущности, для Бокстеля было большим благом, что Бог послал ему — очень кстати — этот апоплексический удар, помешав ему дольше созерцать зрелище, столь мучительное для его тщеславия и скаредности.

Под звуки труб церемония продолжалась без всяких изменений, если не считать смерти Бокстеля и того, что теперь Корнелиус и Роза, взявшись за руки, торжественно шли бок о бок.

Когда вошли в ратушу, принц указал Корнелиусу пальцем на мешок со ста тысячами флоринов.

— Мы не можем определенно решить, — сказал он, — кем выиграны эти деньги, вами или Розой. Вы нашли секрет черного тюльпана, но вырастила и добилась его цветения она, и было бы несправедливо не дать их ей в качестве приданого.

Впрочем, эти деньги — дар города Харлема тюльпану.

Корнелиус ждал, желая уяснить, к чему клонил принц. А тот продолжал:

— Я со своей стороны даю сто тысяч флоринов Розе. Она их честно заслужила и сможет предложить их вам в качестве приданого. Это награда за ее любовь, мужество и честность.

Что касается вас, сударь, опять же благодаря Розе, доставившей доказательство вашей невиновности (при этих словах принц протянул Корнелиусу письмо Корнелия де Витта — тот самый листок из Библии, в который была завернута третья луковичка), мы увидели, что вы были осуждены за преступление, не совершенное вами.

Это означает, что вы не только свободны, но и что имущество невиновного человека не может быть конфисковано.

Следовательно, ваша собственность возвращается вам.

Господин ван Барле, вы крестник господина Корнелия де Витта и друг его брата Яна. Оставайтесь достойным имени, которое вам дал первый во время крещения, и дружбы, которую вам оказывал второй. Сохраните память об их заслугах, ибо братья де Витты, несправедливо осужденные и понёсшие несправедливую кару в минуту народного заблуждения, были двумя великими гражданами и ими теперь гордится Голландия.

После этих слов, произнесенных, против обыкновения, с большим подъемом, принц дал поцеловать свои руки обоим помолвленным, ставшим перед ним на колени.

Потом он со вздохом сказал:

— Увы, ваше счастье в том, что, возможно мечтая о подлинной славе Голландии, а в особенности об истинном ее благополучии, вы стараетесь добыть для нее только новые оттенки тюльпанов.

И он бросил взгляд в сторону Франции, словно увидев, что с той стороны снова сгущаются тучи, затем сел в свою карету и уехал.

* * *

В тот же день Корнелиус отправился с Розой в Дордрехт. Роза предупредила отца обо всем случившемся через старушку Зуг, направленную к нему в качестве посла.

Те, кто знает благодаря нашему описанию характер старого Грифуса, поймут, что он с трудом примирился со своим зятем. Он не мог забыть палочных ударов, подсчитав их количество по синякам. Оно доходило, по его словам, до сорока одного. Но все же в конце концов Грифус сдался, чтобы не быть, как он говорил, менее великодушным, чем его высочество штатгальтер.

Сделавшись сторожем тюльпанов, после того как он был тюремщиком людей, он стал самым суровым тюремщиком цветов, какого когда-либо встречали во Фландрии. Надо было видеть, с каким рвением он следил за вредными бабочками, как он убивал полевых мышей, как прогонял слишком алчных пчел!

Узнав историю Якоба Бокстеля, он пришел в ярость от того, что был одурачен самозванцем, и собственноручно разрушил наблюдательный пункт, который в свое время завистник устроил позади клена.

Когда с торгов продавался участок Бокстеля, врезавшийся в гряды Корнелиуса, ученый цветовод приобрел его и тем самым увеличил свои владения настолько, что мог не бояться всех подзорных труб Дордрехта.

Роза, все более и более хорошея, одновременно становилась все более и более образованной. По истечении двух лет замужества она так хорошо умела читать и писать, что могла взять на себя лично воспитание двух прекрасных детей, появившихся, как тюльпаны, в мае — в 1674 и в 1675 годах. И они причинили ей гораздо меньше хлопот, чем тот знаменитый тюльпан, которому она была обязана их появлением.

Само собой разумеется, что один ребенок был мальчик, другой — девочка, что первого назвали Корнелиусом, а второго — Розой.

Ван Барле остался верен Розе, как и тюльпанам. Всю жизнь его занимало благополучие жены и выращивание цветов. Много новых разновидностей тюльпанов, выведенных им, было вписано в голландские каталоги.

Двумя главными украшениями его гостиной были две страницы из Библии Корнелия де Витта, вставленные в большие золоченые рамы. На одной, как мы помним, его крестный писал ему, чтобы он сжег переписку маркиза де Лувуа.

На другой Корнелиус завещал Розе луковичку черного тюльпана при условии, что она с приданым в сто тысяч флоринов выйдет замуж за красивого молодого человека двадцати шести-двадцати восьми лет, который полюбит ее и которого полюбит она.

Условие это было добросовестно выполнено, хотя Корнелиус и не умер, и именно потому, что он не умер.

Наконец, чтобы победить будущих завистников (быть может, Провидению недосуг будет избавить его от них, как оно избавило его от мингера Исаака Бокстеля), Корнелиус написал над своей дверью то изречение, что Гроций в день своего бегства запечатлел на стене тюрьмы:

«Выстрадав так много, человек получает право никогда не говорить: “Я слишком счастлив”».

КОММЕНТАРИИ

Авантюрно-любовный сюжет романа «Черный тюльпан» («La tulipe noire») развертывается на фоне одного из критических и драматических периодов в истории Нидерландов — становления государственных институтов этой страны. Вторым фоном романа является повальное увлечение в XVII–XIX вв. жителей этой страны разведением тюльпанов, иногда принимавшее гротескные формы.

Действие его происходит с 20 августа 1672 г. по 15 мая 1673 г.

Впервые роман публиковался в газете «Siècle» («Век») с 4.07.1850 по 21.08.1850; первое отдельное издание: Paris, Baudry, 1850, 8vo, 3 v.

Русский перевод многократно издавался, но для настоящего Собрания сочинений он был тщательно сверен с оригиналом (Paris, Nelson) Г. Адлером и впервые выходит без каких бы то ни было купюр.

I

… Двадцатого августа 1672 года… — То есть в день государственного переворота в республике Соединенных провинций, называемых также в речевом обороте Голландией или Нидерландами. Положение в стране в это время чрезвычайно обострилось. В торговом и колониальном соперничестве с Англией Голландия терпела поражения; войны с островной соседкой (1652–1654, 1665–1667) закончились неудачами. Проходившая в это время война с Францией тоже складывалась неудачно: французские войска заняли значительную часть территории Нидерландов и приближались к Амстердаму — их главному городу. На начавшихся 29 июня 1672 г. мирных переговорах французские дипломаты во главе с маркизом де Лувуа (см. примеч. ниже) отвергли все уступки голландцев и выставили условия не только тяжелые, но к тому же и унизительные, что вызвало взрыв возмущения в стране. Тяготы войн усилили недовольство народных масс, которые были беднее, чем низы остальной Европы, и терпели более жесткий гнет. Воспользовавшись этим, сторонники принца Вильгельма Оранского (см. примеч. ниже) спровоцировали 20 августа 1672 г. восстание в Гааге, в результате которого власть фактически перешла в его руки. В пяти провинциях страны было установлено наследственное штатгальтерство (наместничество) дома Оранских, французские условия были отвергнуты, и война продолжилась.

… город Гаага, такой оживленный, сияющий и нарядный… — Гаага — старинный город в Нидерландах, административный центр провинции Южная Голландия; первое упоминание о нем относится к 1097 г.; в XIII в. стал резиденцией графов Голландских, затем правительства, парламента и королевского двора Нидерландов.

… Гаага со своим тенистым парком… — Парк Бос (гол. «Лес») составляет славу города; разбитый в XVII в., он плавно переходил в лес. В 1647 г. в полульё от городской черты в лесу был построен принцессой Амелией де Солмс (ум. в 1675 г.) лесной домик («Хёйс тен Бос») — королевская резиденция.

… огромными деревьями, склоненными над готическими зданиями… — То есть зданиями, построенными в готическом стиле, который господствовал в западноевропейском искусстве в XII–XIV вв. Готические сооружения, особенно в городах, отличались большими размерами, устремленностью ввысь (часто достигавшейся строительством башен и колоколен) и богатством украшений (стрельчатыми окнами, резьбой по камню, фигурными изображениями).

… Гаага, столица семи Соединенных провинций… — Соединенные провинции (точнее: республика Соединенных провинций) — федеральное государство, образованное в 1579 г. в ходе Нидерландской революции 1566–1609 гг., которая сочетала борьбу за национальную независимость от феодальной Испании с борьбой за религиозную свободу; включало в себя семь провинций: Голландию, Зеландию, Утрехт, Гелдерн, Оверэйссел, Фрисландию и Гронинген; иногда по имени руководящей провинции называлось Голландской республикой; просуществовало до 1795 г.; ныне — королевство Нидерландов.

… с мушкетами на плечах… — Мушкет — ручное огнестрельное оружие с фитильным замком; появилось в нач. XVI в.; калибр 20–23 мм, дальность стрельбы до 250 м.

… стекались со всех сторон к грозной тюрьме Бейтенгоф… — Бейтенгоф — бывший замок графов Голландских, построенный в XIII в. и превращенный позднее в тюрьму; находится на одноименной площади в историческом центре Гааги.

… В то время по доносу хирурга Тикелара там томился за покушение на убийство Корнелий де Витт… — Витт, Корнелий (Корнелиус) де (1623–1672) — голландский военный и политический деятель, бургомистр города Дордрехта; неудачи Голландии в войне с французским королем Людовиком XIV привели к потере им популярности в народе; был обвинен в покушении на убийство Вильгельма Оранского, арестован и затем убит входе народного восстания; посмертно реабилитирован.

Тикелар, Вилем (ум. ок. 1714 г.) — врач из деревни Пиерши на острове Паттен, где Корнелий де Витт был главой местной администрации; в 1672 г. он ненадолго покинул деревню, после чего вернулся в нее внезапно разбогатевшим; 7, а затем 8 июля того же года он приходил к Корнелию де Витту, чтобы добиться отмены вынесенного ему двумя годами раньше приговора (денежного штрафа в тысячу гульденов) за покушение на изнасилование. Существуют две версии этого разговора: на допросе Тикелар показал, что Витт согласился забыть о штрафе в обмен на убийство Вильгельма Оранского и даже обещал предоставить в придачу выгодную должность и 30 000 гульденов; Корнелий де Витт, напротив, утверждал, что Тикелар сам предложил убить Вильгельма. Так или иначе, по доносу Тикелара делу был дан ход, и Витт был арестован 24 июля 1672 г. Лжесвидетель получил должность и пенсию в 400 гульденов в год. Корнелий де Витт находился в заключении в маленькой уголовной тюрьме Гевангенпоорт на берегу внутреннего озера Вейвер (Фейфер), находившейся рядом с Бейтенгофом и соединенной с ним; в настоящее время в здании Гевангенпоорта находится музей инквизиции (там демонстрируются орудия пыток).

… брат Яна де Витта, бывшего великого пенсионария Голландии. — Витт, Ян де (1625–1672) — голландский государственный деятель, фактический правитель Соединенных провинций в 1650–1672 гг., с 1653 г. великий пенсионарий; добился отстранения Оранского дома от управления страной (1667); заключил с Англией и Швецией союз против Франции (1668), но не смог воспрепятствовать росту популярности оранжистской партии после французского вторжения 1672 г.; вместе с братом убит в Гааге в ходе народного восстания.

Великий пенсионарий — одно из высших должностных лиц в республике Соединенных провинций, по статусу фактически приравненное к премьер-министру; нередко находился в конфликте со штатгальтером; играл важную роль в аппарате Генеральных штатов, занимаясь подготовкой и внесением в них предложений, а также руководством внешней политикой.

… главному инспектору плотин страны… — Эта должность была значительна и ответственна, поскольку сорок процентов территории Нидерландов расположено ниже уровня моря, а тридцать процентов территории поднимается над его уровнем лишь немного выше, чем на один метр. Страна ограждается от затопления многочисленными плотинами и дамбами, защитными гидротехническими учреждениями и береговыми дюнами. За их состоянием следила специальная служба («Водное управление»). Наблюдение за плотинами, морскими течениями и ветрами издавна было важнейшей частью повседневной жизни нидерландского населения. Водное хозяйство играло в Нидерландах настолько важную роль, что существовало специальное «дамбовое право», согласно которому даже непреднамеренное повреждение водозащитных сооружений могло повлечь за собой смертный приговор виновному.

… бывшему бургомистру своего родного города Дордрехта… — Дордрехт — один из древнейших городов в Южной Голландии на западе Нидерландов, в средние века крупный торговый центр; основан в 1015 г.; некоторое время был соперником Амстердама; сыграл значительную роль в истории протестантской церкви; родина Корнелия де Витта.

… депутату Генеральных штатов Голландии… — Генеральные штаты — с 1463 г. высшее сословно-представительное учреждение в Нидерландах, состоявшее из депутаций провинциальных штатов, то есть сословных собраний; как правило, собирались только в чрезвычайных случаях и для утверждения налогов; после образования республики Соединенных провинций (1579) в ведение Генеральных штатов были отнесены также вопросы мира и войны, налогообложения и заключения международных договоров, которые должны были решаться на основе принципа единогласия; каждая провинция имела один голос. Таким образом, Генеральным штатам фактически принадлежал верховный суверенитет в стране; с первой пол. 90-х гг. XVI в. они становятся постоянно действующим органом. Однако в полном составе Штаты собирались только один-два раза в год, а все остальное время заседала лишь коллегия т. н. «командированных советников», которая и обладала реальной властью. В 1795 г. после завоевания республики французами Штаты были ликвидированы. С 1814 г. Генеральными штатами называется парламент королевства Нидерландов.

… голландский народ, устав от республиканского образа правления, как его понимал великий пенсионарий Голландии Ян де Витт… — Иронический намек на то, что, хотя Голландия и была республикой, реально ею правила верхушка патрициата (высшего, привилегированного слоя населения — судовладельцев, предпринимателей и купечества), превратившегося к тому времени в замкнутую касту.

… проникся страстной любовью к идее штатгальтерства, в свое время особым эдиктом навсегда упраздненного в Голландии… — Штатгальтер (статхаудер) — наместник главы государства, поскольку номинально Нидерланды входили в Священную Римскую империю и соответственно формально подчинялись власти ее монархов. Во времена Республики штатгальтеры не имели четко определенного круга прав, однако играли важную роль в управлении страной, руководя Государственным советом и являясь командующим армией и флотом. Должность штатгальтера, хотя и выборная, фактически была наследственной в доме принцев Нассау-Оранских.

Под особым эдиктом, вероятно, имеется в виду принятый в 1651 г. акт, отменявший должность штатгальтера. В 1667 г. было запрещено соединение в одном лице должностей главнокомандующего морских и сухопутных сил и штатгальтера. Разделение этих должностей должно было ослабить влияние дома Оранских. Де Витт обещал подрастающему Вильгельму высшее командование армией, когда он возмужает; предполагалось, что он и его сторонники примирятся с существующим положением вещей. В 1670 г. устанавливалось, что в Нидерландах может быть восстановлено штатгальтерство, но командование вооруженными силами должно быть отделено от него.

… с двумя суровыми братьями де Виттами, этими римлянами Голландии… — Намек на распространившееся в то время увлечение античностью, когда в римлянах времен республики видели образец добродетели, любви к свободе, воинской доблести, патриотизма и аскетизма. Античность как культурное наследие Древней Греции и Рима оказала огромное влияние на политическое и религиозное мышление, литературу и искусство, на философские и юридические взгляды всех народов Европы и вообще на весь современный мир.

… молодой Вильгельм Оранский, кому современники дали прозвище Молчаливый, принятое и потомками. — Имеется в виду Вильгельм III Оранский (1650–1702) — штатгальтер Нидерландов с 1674 г., король Англии с 1689 г.; сын Вильгельма II Оранского (см. примеч. ниже); воспитываясь под присмотром Яна де Витта во враждебной ему обстановке (его отец умер за несколько дней до рождения сына, получившего титул «дитя государства»), он, тем не менее, смог приобрести уважение оранжистской партии. Это привело к тому, что несмотря на акт 1667 г., в 1672 г. (после начала французского вторжения) Генеральные штаты провозгласили его главным капитаном и великим адмиралом, а провинции Голландия и Зеландия — своим штатгальтером. В 1674 г. он добился признания наследственности своих должностей.

Вполне возможно, что молчаливость была одной из отличительных черт его характера, но он не носил прозвище «Молчаливый». То было прозвище его прадеда — принца Вильгельма I Оранского (1533–1584), графа Нассауского, лидера Нидерландской революции, с 1572 г. штатгальтера Голландии, Зеландии и Утрехта.

… проявляли величайшую осторожность в отношениях с Людовиком XIV… — Людовик XIV (1638–1715) — король Франции с 1643 г.; время его правления — период расцвета абсолютизма и французского влияния в Европе.

Ко времени описываемых событий разногласия между Францией и Голландией продолжались уже не первый год. Еще к концу общеевропейской Тридцатилетней войны (1618–1648) Голландия стала опасаться гегемонии сильной соседки. С другой стороны, Людовика XIV не могло не настораживать быстрое экономическое развитие обладавших мощным флотом Нидерландов, которое особенно ускорилось начиная с 1650-х гг., когда исчезла нависавшая над ними испанская угроза. К тому же, Франция претендовала на находившиеся под властью Испании Южные Нидерланды, что было крайне нежелательно для голландского правительства, опасавшегося возрождения Антверпена в качестве конкурента Амстердаму. Однако это не помешало Людовику XIV не только завоевать в 1667 г. большую часть Южных Нидерландов, но и обеспечить в будущей войне против Голландии поддержку или нейтралитет ряда европейских государств, включая Англию и Швецию. Продолжением этой политики и явилась упомянутая выше кампания 1672 г.

Еще до этого между Францией и Нидерландами разгорелась таможенная война: в 1667 г. французский таможенный тариф установил чрезвычайно высокие пошлины на значительное число ввозимых продуктов, что особенно тяжело отразилось на Голландии. В ответ на это Генеральные штаты запретили в 1671 г. ввоз продуктов французской промышленности, французских вин и спиртных напитков, имевших массовый сбыт в Голландии. Этот удар ускорил начало военных действий: в 1672 г. многочисленное французское войско вторглось в Нидерланды.

… силу же французского короля они почувствовали на примере самой Голландии, когда столь блестящим успехом закончилась его Рейнская кампания… — Рейнская кампания — наступление французских войск летом 1672 г., когда Людовик XIV, заключив предварительно ряд дипломатических союзов, намеревался покончить с могуществом Нидерландов. Переход через Рейн на месте его слияния с Ваалом (что означало вторжение в исконные области Нидерландов) был осуществлен 12 июня ранним утром. Голландцы в первый же день потеряли полторы тысячи человек. Французам, продвигавшимся в глубь страны, чуть было не удалось захватить Амстердам. Не в силах остановить их продвижение, голландцы открыли дамбы, вызвав сильное наводнение. Одним из следствий этого поражения и был переворот, во время которого были убиты братья де Витты.

… прославленная «героем романа», как его называли, графим де Гишем и воспетая Буало кампания… — В написанном в августе 1672 г. «Послании IV» под названием «К королю. Переход Рейна» Н. Буало рассматривает переправу через Рейн 12 июня 1672 г. как наиболее блестящий эпизод Рейнской кампании и прославляет первого француза, на глазах неприятеля эффектно переплывшего через Рейн. Им был Арман де Граммон, граф де Гиш (1638–1673) — старший сын французского маршала Антуана III де Граммона (1604–1678), персонаж романов Дюма «Двадцать лет спустя» и «Виконт де Бражелон». «Героем романа» назвала де Гиша госпожа де Севинье (см. примеч. к гл. XII) в письме от 7 октября 1671 г. к дочери: «Он один-единственный при дворе своей наружностью и манерами героя романа непохож на остальных людей».

В «Поэтическом искусстве» Н. Буало писал о де Гише:

«Герой, в ком мелко все, лишь для романа годен.

У вас пусть будет он отважен, благороден

Но все ж без слабостей он никому не мил…»

(Песнь II; пер. Э. Линецкой.)

Слабости же у графа де Гиш были. Его взаимоотношения с принцессой Генриеттой Анной (1644–1670) — младшей дочерью английского короля Карла I и женой герцога Филиппа Орлеанского (1640–1701), брата Людовика XIV, — а также с фавориткой Людовика XIV Луизой Лавальер (1644–1710) стали причиной двух его ссылок. Вернулся он во Францию в 1669 г., но был окончательно прощен лишь в 1671 г.

Граф де Гиш оставил весьма интересные мемуары, вышедшие посмертно: «Воспоминания о Соединенных провинциях с подтверждением от Обри дю Морье и графа д’Эстрада» («Mémoires concernant les Provinces-Unies et servant de supplement et de confirmation a ceux d’Aubery du Maurier et du comte d’Estrades», London, 1744). В их состав вошли: «Рассказ об осаде Везеля» («Relation du siège de Wesel») и «Повествование о переходе через Рейн» («La Relation du Passage du Rhin»). Героем романа в прямом смысле был его дядя Филибер Граммон (1621–1707), который сражался в Франш-Конте и Голландии (1668–1671) и был известен своими любовными похождениями. Его жизнь описана Энтони Гамильтоном (1646–1720), шурином Филибера, английским писателем, писавшим на французском языке, в книге под названием «Воспоминания графа де Граммона» (1713).

Буало-Депрео, Никола (1636–1711) — французский поэт и теоретик классицизма; королевский историограф (1677) и член Французской академии (1684); приобрел известность как автор сатир на житейские, моральные и литературные темы, первоначально распространявшихся в списках.

… насмехались над ним всеми способами, правда почти всегда устами находившихся в Голландии французских эмигрантов. — По большей части ими были французские протестанты, находившие в Голландии убежище от религиозных преследований и междоусобиц на родине. Голландия была также убежищем и для французских политических эмигрантов — противников королевского абсолютизма.

… Национальное самолюбие голландцев видело в нем современного Митридата… — Митридат VI (или Дионис, или Евпатор; 132–63 до н. э.) — царь Понта (государства на берегах восточной части Черного моря), непримиримый враг Рима; проводил политику завоеваний; потерпев поражение от римлян, покончил с собой.

… Вильгельм, принц Оранский, сын Вильгельма II, внук (через Генриетту Стюарт) Карла I — короля английского… — Вильгельм II (1626–1650) — принц Нассау-Оранский, сын штатгальтера Голландии принца Фридриха Генриха (1584–1647); после смерти отца был избран штатгальтером и главнокомандующим голландских войск, участвовавших в Тридцатилетней войне; был женат на Марии Английской (1631–1661) из династии Стюартов, старшей дочери Карла I.

Тещей Вильгельма II и бабушкой Вильгельма III была Генриетта Мария (1609–1664), дочь французского короля Генриха IV, — королева Англии с 1625 г., жена Карла I, вдохновительница его абсолютистской политики, сестра Людовика XIII.

Однако фамилию Стюарт Генриетта носила только по браку: она была урожденная Бурбон и принадлежала к французскому королевскому дому.

Стюарты — королевская династия в Шотландии (с 1371 г.) и в Англии (1603–1649, 1660–1714).

Карл I (1600–1649) — английский король (с 1625 г.) из династии Стюартов; стремился к самодержавному правлению; был отстранен от власти и казнен в ходе Английской революции.

… Бог изменил политику великого пенсионария и упразднил вечный эдикт, восстановив штатгальтерство для Вильгельма Оранского, на которого у него были свои виды… — Намек на то, что Вильгельму III суждено было стать в 1689 г. еще и королем Англии. Штатгальтерство было восстановлено 4 июля 1672 г.

… несмотря на угрозы смертью со стороны оранжистских толп… — Оранжисты — партия сторонников дома Оранских, сыгравших выдающуюся роль в Нидерландской революции XVI в., а в описываемое в романе время стремившихся восстановить в Нидерландах монархию.

… Только мольбы и рыдания жены заставили его наконец поставить свою подпись под этим документом… — Жена Корнелия де Витта — урожденная Мария ван Беркель (1632–1706), его супруга с 21 сентября 1650 г., мать пятерых детей (двух сыновей и трех дочерей); через несколько месяцев после гибели мужа получила от властей документ, свидетельствовавший, что супруг ее погиб невиновным.

… к подписи он прибавил две буквы: «V.C.» — то есть vi coactus («вынужденный силой»). — Эта приписка, сделанная Корнелием де Виттом, — реальный факт.

… на него было произведено покушение… — В ночь с 21 на 22 июля, когда Ян де Витт возвращался с заседания Генеральных штатов, он подвергся вооруженному нападению на улице; хотя нападавших было четверо, де Витт оказал отчаянное сопротивление и чудом спасся, получив две раны, уложившие его на две недели в постель. В этот же день четверо неизвестных пытались проникнуть в дом Корнелия де Витта в Дордрехте.

… пытались добиться клеветой того, чего не могли выполнить при помощи кинжала… — Дюма считает, что за обвинением Тикелара и покушением на жизнь Яна де Витта стояли одни и те же силы.

… Он заявил, что Корнелий де Витт … подговорил убийцу освободить Республику от нового штатгальтера… — Кроме упомянутой выше, у Тикелара была еще одна, не менее важная причина донести на братьев де Виттов. Как раз в то время пошли слухи о том, что Вильгельм III всерьез обдумывает перспективы женитьбы на Марии (1662–1694), дочери герцога Йоркского (см. примеч. к гл. V), а это могло, по мнению Тикелара, подчинить Нидерланды Англии. Корнелий же, напротив, показал на допросе, что видел в этом браке залог усиления республики Соединенных провинций.

… был по решению фискального прокурора арестован в своем доме… — Фискальный — здесь: государственный.

… как их преданные религиозной вере предки, улыбавшиеся под пытками… — Нидерланды подвергались сильному политическому и экономическому притеснению со стороны испанского абсолютизма, идейной опорой которому служила католическая церковь. Испанская политика вела к ограблению страны, стесняла развитие нидерландских провинций, поэтому там к сер. XVI в. большое распространение получил протестантизм в его самом радикальном толке, получившем название «кальвинизм» от имени швейцарского деятеля Реформации Жана Кальвина (1509–1564). Начавшаяся в 60-х гг. XVI в. Нидерландская революция, сочетавшая борьбу против феодализма и за национальное освобождение с борьбой против католицизма, нашла в кальвинизме свое идеологическое обоснование. Испанская администрация боролась с восставшими под флагом подавления протестантской ереси. Реформаты (так называли нидерландских протестантов) подвергались жестоким преследованиям, пыткам и массовым казням, сопровождавшимся конфискацией их имущества. Однако репрессии только усиливали народное сопротивление, которое привело к победе революции в Северных Нидерландах и признанию Испанией республики Соединенных провинций (1609).

… скандируя первую строфу оды Горация «Justum et tenacem»… — Квинт Гораций Флакк (65–8 до н. э.) — древнеримский поэт.

Здесь имеется в виду образ справедливого и твердого в решениях мужа из оды Горация, посвященной императору Августу:

«Кто прав и к цели твердо идет, того

Ни гнев народа, правду забывшего,

Ни взор грозящего тирана

Ввек не откинут с пути…»

(«Оды», III, 3, 1–8; пер. Н. Гинцбурга.)

… Афиняне, известные своей неблагодарностью … удовольствовались изгнанием Аристида. — Речь идет о частых в политической жизни Древних Афин изгнаниях и даже казнях государственных деятелей, павших жертвою интриг враждебных группировок.

Аристид (ок. 540 — ок. 467 до н. э.) — афинский политический деятель, прославившийся своей справедливостью; одно время был противником строительства мощного флота и поэтому был изгнан.

… снова начнет вместе с Францией плести свои интриги… — Несмотря на противоречия между Францией и Голландией, эти две страны нередко находились в союзе против общих врагов или заключали двусторонние договоры. Так, например, в 1662 г. был подписан договор, по которому Франция и Соединенные провинции взаимно гарантировали друг другу их владения, а несколькими годами позже Франция, выполняя союзные обязательства, вступила в войну против Англии, сражавшейся в то время с Голландией. Летом 1672 г. Ян де Витт отправил в главную квартиру французской армии посольство, уполномочив его предложить Людовику XIV крупную контрибуцию, уступки целых областей и торговые преимущества в обмен на заключение мира. Всеобщее убеждение, что де Витт является изменником, дало народному движению лозунги: «Долой изменника! Да здравствует Оранский!» Хотя и установлено, что братья де Витты не были подкуплены, вместе с тем не подлежит сомнению, что ряд высших должностных лиц не устоял перед блеском французского золота, чем и объясняются легкие победы Людовика XIV.

… и будет жить со своим негодяем-братом Яном на золото маркиза де Лувуа. — Франсуа Мишель Ле Телье, маркиз де Лувуа (1639–1691) — французский государственный деятель, военный министр Людовика XIV; провел ряд военных реформ; был известен своей авторитарностью и жестокостью, оказывал большое влияние на внешнюю политику Франции.

… В Шевенингене его поджидает корабль, французский корабль. — Шевенинген — поселок в Нидерландах на морском побережье неподалеку от Гааги.

… отряд гражданской милиции, выстроенный перед тюрьмой для совместного с кавалерией поддержания порядка. — Милиция — в Западной Европе с сер. XV в. народное ополчение, призывавшееся на действительную службу только во время войны. Голландская милиция (стрелковые гильдии) набиралась в то время в городах из цеховых ремесленников, а офицерами ее были по большей части представители патрициата и верхушки бюргерства.

… присутствие капитана Тилли и его кавалеристов несколько сдерживало пыл вооруженных буржуа… — Граф Клод Тилли (ум. в 1723 г.) — генерал-лейтенант кавалерии на службе Нидерландов; в августе 1672 г. его отряд охранял тюрьму, куда был заключен Корнелий де Витт. Он отвел отряд только по получении письменного распоряжения.

… встретил очаровательную девушку лет семнадцати-восемнадцати, одетую во фризский костюм… — То есть в национальный костюм фризов, народности, населяющей Фрисландию — историческую область на берегу Северного моря, которая входила в состав Священной Римской империи германской нации, а затем частично и в республику Соединенных провинций (с кон. XVI в.); другая часть Фрисландии оставалась в составе Германии.

II

… вел под охраной пистолетов своего эскадрона переговоры с гражданской милицией… — Эскадрон — основное тактическое подразделение в кавалерии до сер. XX в.; состоял из двух-четырех взводов; соответствовал роте в пехоте; как штатная единица появился в армиях Нидерландов и Швеции в кон. XVI–XVII в.

… К ратуше! К депутатам! — Ратуша — здание самоуправления в городах Европы.

Гаагская ратуша — архитектурный памятник: южная ее часть была построена в 1564–1565 гг., а северная закончена в 1733 г.

… поступил так, как принято в политике и на море при встречном ветре: я лавировал. — «Лавировать» — означает вести корабль с частыми переменами курса в обход мелей и подводных камней или же идти против ветра, располагая курс ломаной линией.

… так же благополучно, как ты провел меж мелей Шельды до Антверпена флот Тромпа. — Шельда (французское название — Эско) — река во Франции, Бельгии и Нидерландах; в своем нижнем течении несет воды по равнинам Фландрии и впадает в Северное морс.

Антверпен — город в современной Бельгии, морской порт на Шельде близ Северного моря; с XV в. становится крупнейшим торговым и транспортным центром Северной Европы; в кон. XVI в. считался самым большим городом мира; со второй пол. XVII в., когда по Вестфальскому миру 1648 г. (завершившему Тридцатилетнюю войну) устье Шельды было закрыто для торговли, начинается его упадок.

Тромп, Корнелий ван (1629–1691) — голландский флотоводец, вице-адмирал (1653), участник многочисленных морских сражений с английскими и французскими флотами; оранжист.

Скорее всего, здесь имеется в виду эпизод, датируемый 1665 г., когда после поражения от англичан флот Тромпа был отведен в Шельду для ремонта и Ян де Витт прибыл к нему, чтобы разрешить политический конфликт между Тромпом и ван Рюйтером (см. примеч. к гл. V), сторонником де Витта. В итоге Тромп был уволен со своего поста в самый разгар войны. Он был возвращен во флот в 1672 г. по распоряжению Вильгельма Оранского.

… если бы наши переговоры успешно закончились, они избавили бы их от поражений при Рисе, Орсэ, Везеле и Рейнберге. — Рис — крепость и небольшой город на правом берегу Рейна.

Орсэ (Орзой, Орсой) — город при слиянии рек Кеннеля и Рейна.

Везель — укрепленный город на правом берегу Рейна при впадении в него реки Липпе.

Рейнберг — небольшой город на правом берегу Рейна.

Эти города были получены голландцами в результате Тридцатилетней войны и некогда входили в рейнские владения курфюрста Бранденбургского. В 1672 г. все они были взяты французами, при чем два из них капитулировали. Людовик XIV лично возглавил операции против Орсэ и Рейнберга. 3 июня 1672 г. сдался Везель, 4-го — Орсэ, 6-го — Рейнберг, 10-го была сдана крепость Рис.

Эти события имели широкий общественный резонанс и тяжело были восприняты де Виттами.

20 сентября 1672 г. губернатор Везеля, допустивший преступную сдачу города, был приговорен к двенадцати годам заключения и к конфискации имущества.

… Вот Библия, оторви первую страницу. — Экземпляр Библии Корнелия де Витта хранится ныне в Гаагском музее.

III

… От Бейтенгофа до Хогстрета совсем недалеко. — Хогстрет — старинная улица Гааги в центральной части города, неподалеку от тюрьмы Гевангепоорт.

… под тонким платком из фрисландского полотна… — То есть выработанного во Фрисландии (см. примеч. к гл. I).

… Если бы Лафатер жил в ту эпоху, этот человек мог бы служить ему прекрасным объектом для его физиогномических наблюдений… — Лафатер, Иоганн Каспар (1741–1801) — швейцарский писатель, пастор в Цюрихе, автор богословских сочинений, а также стихов, романов и драм на сюжеты Священной истории.

Здесь речь идет о физиогномике (или физиономике) — учении об определении душевных качеств человека по чертам и выражению его лица. Одним из основоположников физиогномики был Лафатер, посвятивший ей книгу «Физиогномические фрагменты для поощрения человеческих знаний и любви» («Physiognomische Fragmente zur Beförderung der Menschenkenntniss und Menschenliebe»); книга эта вышла в свет в четырех томах в Лейпциге и Винтертуре в 1775–1778 гг.

… Та же разница, что между орлом и стервятником. — Выражение из книги Ж. Мишле «Птица» («L’Oiseau»), написанной им совместно с Адель Мишле, его женой (I, глава «Смерть. Хищные птицы»).

… Это депутат Бовельт… — Бовельт — реальное историческое лицо, член городского самоуправления Гааги; подписал приказ, повелевавший отряду Тилли оставить пост.

… я здесь один с господином Аспереном… — По-видимому, речь идет о Питере Асперене, торговце маслом и депутате городского самоуправления Гааги в 1663–1672 гг., бургомистре в 1673 г.

… не оказала никакого сопротивления суверенному народу. — То есть народу, осуществляющему верховную власть. «Суверенный народ» — политическая формула времен Великой французской революции, употребленная здесь в ироническом значении.

… вышла бы через потерну. — Потерна — подземный коридор для сообщений между фортификационными сооружениями.

… К Толь-Геку! — Толь-Гек — застава в Гааге на пути, ведущем в Шевининген.

IV

… расходились по городу продавать куски плоти Яна и Корнелия по десяти су за каждый. — Су — мелкая (находящаяся в обращении или расчетная) монета в различных европейских странах.

Во Франции это была двадцатая часть франка, в свою очередь делившаяся на 12 денье.

В Голландии су равнялось 16 пфеннигам или 2 денье; кроме того, в обращении здесь находилось большое су, равное 12 денье.

… помчался к дороге, ведущей в Лейден. — Лейден — город в Нидерландах (Южная Голландия), порт в дельте Рейна, неподалеку от Гааги; упоминается с IX в; в 1575 г. в нем основан первый в Нидерландах университет, а также большой ботанический сад.

… чтобы быть в Алфене раньше чем придет послание… — Алфен — город в Нидерландах между Лейденом и Утрехтом.

… хотелось бы мне посмотреть, какое выражение лица будет у Людовика Солнца… — Людовик XIV носил прозвище «Король-солнце», данное ему придворными льстецами, так как солнце было его эмблемой.

V

… Этим счастливым смертным, rara avis, как говорит Ювенал… — Ювенал, Децим Юний (ок. 60 — после 127) — римский поэт, автор сатир, в которых он обличат пороки своего времени; в средние века был одним из самых популярных авторов. Употребленное здесь выражение восходит к одной из его «Сатир» (VI, 165–170), где речь идет о женщине, совмещающей в себе множество достоинств.

… Торгуя с Индией … скопил от трехсот до четырехсот тысяч флоринов… — Экономическое могущество голландской буржуазии зиждилось прежде всего на ее колониях и особенно на транзитной торговле их продуктами. Этим в первую очередь объясняются ее успехи в XVII в. В 1602 г. из слияния нескольких торговых компаний, отправлявших корабли в Индию, образовалась монопольная голландская Ост-Индская компания. От имени Генеральных штагов она заключала договоры и союзы, содержала войска, строила крепости, чеканила монету, имела свой суд и свою администрацию. Прибыли компании были баснословны: простые акционеры в течение двух столетий получали ежегодно в среднем 18 % на вложенный капитал. В 1621 г. была основана голландская Вест-Индская компания, получившая монопольное право на торговлю и колонизацию в Америке и Западной Африке.

Ост-Индией (т. е. Восточной Индией) в средние века называли регион Юго-Восточной Азии — собственно Индию, Индонезию, Малайю и др. Вест-Индией (т. е. Западной Индией) называли территории Центральной Америки, которые европейцы открыли в XV в. и приняли за оконечность Азии, когда достигли их, плывя в западном направлении.

Флорин (ит. floren от flos — «лилия») — название старинной высокопробной золотой монеты крупного достоинства, чеканившейся во Флоренции с 1252 г. с лилией, символом города (откуда и пошло ее название). Тип флорина вызвал к жизни множество подражаний, и подобная монета чеканилась во многих странах. Здесь, скорее всего, имеется в виду возникший как подражание флорину голландский гульден (впервые появился в 1601 г.).

… эти новенькие флорины … никто никогда не взвешивал… — В средние века монеты перед пуском их в обращение взвешивали для определения не только соответствия их веса номиналу, но и чистоты драгоценного металла и выявления примесей. Таким образом, здесь подчеркивается, что монеты практически в обращении не были.

… отправился вместе с ван Рюйтером на военном корабле «Семь провинций»… — Михиел Адриансзон Рюйтер (правильнее: Рёйтер; 1607–1676) — голландский флотоводец, лейтенант-адмирал-генерал Голландии (1673), одержавший ряд крупных побед над английским и французским флотами; был смертельно ранен в бою; сыграл большую роль в развитии военно-морского искусства.

«Семь провинций» — известный военный корабль Нидерландов, плававший под флагом ван Рюйтера с 1666 г.

… судну «Принц», на котором находился брат английского короля герцог Йоркский… — Герцог Йоркский — один из титулов принцев английского королевского дома. В данном случае имеется в виду будущий король Яков II (1633–1701), второй сын Карла I (см. примеч. к гл. I) и брат Карла II, носивший этот титул до вступления на английский престол в 1685 г. После Реставрации он в 1660 г. вернулся в Англию и получил командование над английским флотом.

… едва успел перейти на борт «Святого Михаила»… — «Святой Михаил» — военный корабль флота Англии.

Судно названо в честь архангела Михаила, архистратига (предводителя) небесного воинства в битве с силами зла (Даниил, 12: 1).

… увидел, как взорвался корабль «Граф Сандвич»… — Речь идет о гибели корабля, на котором находился английский вице-адмирал Эдвард Монтегью (1625–1672), получивший в 1660 г. титул графа Сандвича и отказавшийся покинуть тонущий корабль.

… лишь к списку морских сражений прибавилось новое название — сражение у Саутуолдской бухты… — У Саутуолдской бухты на восточном побережье Англии 7 июня 1672 г. произошло сражение между англо-французским флотом (101 корабль) под командованием герцога Йоркского и голландским флотом (91 корабль) под командованием адмирала Рюйтера. Английские и французские корабли действовали по отдельности, и голландцы атаковали англичан. Результат сражения был неопределенным. Цифры потерь и участия кораблей в битве в различных источниках приводятся разные. Хотя голландцы потеряли пять кораблей, а англичане только один, английский флот получил такие повреждения, что в течение месяца он не мог вести боевые действия.

… классифицировал всю флору островов… — Флора — совокупность всех видов растений какой-либо местности.

Здесь, по-видимому, речь идет об островах, лежащих в Северном море западнее устья Рейна, неподалеку от Дордрехта, и относящихся к нидерландской провинции Зеландия.

… то была эпоха, когда фламандцы и португальцы, соревнуясь в этом роде садоводства, дошли буквально до обожествления тюльпана… — Фламандцы — народ, живущий в основном на севере Бельгии и в Южных Нидерландах. Этнографы считают, что голландцы и фламандцы постепенно сливаются в единую нацию. Фламандский язык отличается от голландского по лексике (отсутствием фризских и саксонских заимствований, большим числом французских слов, а также некоторыми морфологическими особенностями). Фламандцы, населяющие Северный Брабант и Лимбург, по языку и культуре тесно связаны с голландцами, от которых отличаются лишь вероисповеданием: голландцы — протестанты, фламандцы — католики.

Тюльпан — род многолетних луковичных растений семейства лилейных; около 140 его видов произрастают на юге Европы и в Азии; сорта его (более 400) с цветками различной формы и окраски используются в декоративном садоводстве. Первые сведения о нем идут из Персии, где его называли «дульбаш» («чалма»); от этого слова позднее произвели слово «тюрбан», давшее впоследствии европейское название цветка. В Западную Европу тюльпан попал лишь в 1559 г. и широко там распространился. Но нигде увлечение тюльпанами не достигало таких размеров, как в Голландии, породив подлинную «тюльпаноманию». Луковицы тюльпанов котировались на бирже и были предметом спекуляций. Тюльпан появился в Голландии в 1634 г., а уже 27 апреля 1637 г. в городе Харлеме был принят закон, по которому спекуляция тюльпанными луковицами каралась законом.

… от Дордрехта до Монса… — Иными словами, во всех Нидерландах: Моне (Берген) — город на юге современной Бельгии, в 180 км южнее Дордрехта (см. примеч. к гл. I).

… только и говорили о тюльпанах мингера ван Барле. — Мингер (гол. mijnheer) — господин (обращение к мужчине, ставится также перед фамилией), хозяин, важная персона.

… его коллекции луковиц приходили осматривать так же, как когда-то знаменитые римские путешественники осматривали галереи и библиотеки Александрии. — Александрия — город, основанный Александром Македонским (см. примеч. ниже) в дельте Нила в Египте в 332–331 гг. до н. э. (одна из многочисленных колоний его имени, построенных в завоеванных странах); в IV–I вв. до н. э. египетская столица; один из главных политических и культурных центров античного мира; со времени арабского завоевания (640) пришел в упадок.

Александрийская библиотека — наиболее известное книгохранилище древности; была основана в III в. до н. э.; оказала большое влияние на развитие книжного дела в мире; крупнейшее в древности собрание рукописных книг (количество их оценивается от 100 тысяч до 700 тысяч); существовала около тысячи лет; в IV в. была частично уничтожена фанатиками-христианами; остатки ее погибли при завоевании Египта арабами в VII–VIII вв.

… как утверждает французский флорист, то есть наиболее сведущий историк этого цветка… — Флорист — специалист по флористике, отделу ботаники, занимающемуся систематическим описанием флоры какой-либо местности, края и т. д.

… сингальское «тюльбан» было первым словом, служившим для обозначения того венца творения, что теперь называют «тюльпаном». — Сингальцы — основное население острова Цейлон (Шри-Ланка), находящегося в Индийском океане у южной оконечности полуострова Индостан.

В 1658 г. Цейлон был завоеван Голландией и оставался под ее властью до кон. XVIII в., когда он был захвачен англичанами и вошел в состав Британской Индии; в 1802–1948 гг. был отдельной колонией; в 1948 г. получил независимость.

… выпустил в мир Линнея и Турнефора новый вид тюльпанов, дав ему свое имя. — Линней, Карл (1707–1778) — шведский ботаник и естествоиспытатель, разработавший систему классификации растений, а затем и животных; автор трактатов «Система природы» (1735) и «Философия ботаники» (1751).

Турнефор, Жозеф Питтон де (1656–1708) — французский ботаник и путешественник, автор одной из систем классификации растений (и в этом плане предшественник Линнея). Употребление в тексте обеих фамилий — явный анахронизм по отношению к описываемым событиям.

… Король дон Альфонс VI, изгнанный из Лиссабона и поселившийся на острове Терсейра… — Альфонс VI (1643–1683) — второй король Португалии из династии Браганса (с 1656 г.); в 1666 г. женился на Марии Франсуазе Елизавете Савойской (ум. в 1683 г.), которая, организовав совместно с его братом Педро (1648–1706) заговор, вынудила Альфонса VI отречься от престола (1667). после чего он был сослан на остров Терсейра, входящий в группу Азорских островов в Атлантическом океане.

Лиссабон — город на атлантическом побережье Пиренейского полуострова; с сер. XIII в. столица Португалии.

… в отличие от занимавшегося поливкой гвоздик Великого Конде… — Конде, Луи де Бурбон, принц де (1621–1686), прозванный Великим Конде, — французский полководец, одержавший много побед в войнах сер. и второй пол. XVII в.; один из руководителей «Фронды принцев» (восстания французских вельмож против королевского абсолютизма в 1649–1653 гг.); после ее поражения сражался против Франции на стороне Испании; в 1659 г. примирился с французским двором.

Заключенный в замке Венсен близ Парижа, принц де Конде заинтересовался садоводством и посадил на маленькой грядке у своего окна несколько гвоздик. Увлекшись их красотою, он с такой любовью растил их, что каждый раз, когда распускался новый цветок, гордился им не менее, чем своими победами.

Французская поэтесса и писательница Мадлен де Скюдери (1607–1701), посетившая Конде в заключении, писала:

«При виде этих гвоздик, которые славный воин

Поливает своей победоносной рукой,

Вспомни, что и Аполлон строил стены,

И не дивись видеть Марса садоводом».

Аполлон (Феб) — в древнегреческой мифологии бог солнечного света, прорицатель, покровитель искусства. В образе смертного (вместе с богом моря Посейдоном) строил стены Трои и разрушил их, не получив обусловленной платы.

Марс (гр. Арей, или Арес) — бог войны в античной мифологии; у римлян являлся также божеством плодородия и растительности.

… любители тюльпанов по две тысячи франков за луковицу. — Франк — основная денежная единица Франции, введенная в кон. XVIII в. вместо почти равноценного ему ливра.

… до тонкости изучал природу для своих картин, законченных, как картины Герарда Доу, его учителя, и Мириса — его друга. — Доу, Герард (или Геррит; 1613–1675) — голландский художник, жанрист и портретист, в 1628–1631 гг. учившийся у Рембрандта; в основном писал небольшие бытовые сцены, выполненные в тщательной миниатюрной технике.

Мирис, Франс ван (1635–1681) — знаменитый голландский художник, называемый Мирисом-старшим; специализировался преимущественно в жанровой живописи; был учеником Доу; писал главным образом картины с бытовыми сценами из жизни богатых горожан (обычно изображающие немногочисленные фигуры в спокойных позах), уделяя большое внимание передаче фактуры тканей, деталей одежды и обстановки.

… был менее рассудителен, чем индийский царь Пор, который, потерпев поражение от Александра Македонского, утешался тем, что его победитель — великая знаменитость. — Пор (IV в. до н. э.) — индийский царь, правитель Пенджаба, потерпевший поражение от Александра Македонского в 326 г. до н. э.; после помилования стал вассалом Александра. Его судьба послужила сюжетом оперы «Пор» немецкого композитора Г. Ф. Генделя (1685–1759).

Атександр Македонский (356–323 до н. э.) — царь Македонии (с 336 г.); великий полководец; завоевав земли вплоть до реки Инд, создан одну из крупнейших монархий древности, распавшуюся после его смерти; поход в Индию относится к заключительному этапу его жизни (326–325 до н. э.).

VI

… в Харлеме и Лейдене (городах с самой благоприятной почвой и самым здоровым климатом)… — Харлем — город в Северных Нидерландах неподалеку от Амстердама.

Лейден — см. примеч. к гл. IV.

Климатические условия по всей прибрежной полосе Нидерландов однородны: мягкий морской климат, максимум осадков в осенние месяцы, а минимум — в весенние.

… чудеснейшими творениями, равных которым никогда никто не создавал после Бога, за исключением, может быть, только Шекспира и Рубенса. — Шекспир, Уильям (1564–1616) — великий английский драматург, поэт и актер.

Рубенс, Питер Пауэл (1577–1640) — фламандский художник, портретист, автор картин на религиозные и мифологические сюжеты, а также ряда историко-аллегорических полотен.

… получить представление о страдальце — такого Данте забыл поместить в своем «Аде»… — Данте Алигьери (1265–1321) — итальянский поэт, создатель итальянского литературного языка; автор знаменитой поэмы «Божественная комедия» (1307–1321). «Ад» — название первой из трех ее частей.

… камни и палки не падают больше с неба, как во времена амаликитян… — Амаликитяне (амаликиты) — древнее арабское племя, родственное иудеям (однако постоянно с ними воевавшее); кочевали к югу от Палестины; ок. 722 г. до н. э. были истреблены царем Иезекией, а остатки их, по-видимому, смешались с другими племенами.

«Брабантец» — сорт тюльпана, названный в честь Брабанта, средневекового герцогства, которое с кон. XV в. стало одной из провинций Нидерландов (ныне частично входит в состав Бельгии, частично — в состав Нидерландов).

… «Мраморный» из Ротра… — Ротр — городок на берегу одноименной реки, недалеко от Роттердама.

… об этом большом черном тюльпане, считавшемся такой же химерой… — Химера — в древнегреческой мифологии чудовище с телом льва, головой козы и хвостом-драконом; в переносном смысле — фантазия, неисполнимая мечта.

… как черный лебедь Горация или белый дрозд французских легенд. — Черный лебедь как чрезвычайная редкость фигурирует в «Сатирах» Ювенат (см. примеч. к гл. V); у Горация («Сатиры», II, 2, 24–30) как редкая птица упоминается павлин.

Белый дрозд или белая ворона — во французских легендах символ человека или вещи, которых невозможно найти или которые встречаются чрезвычайно редко.

VII

… Этот pandœmonium тюльпановодства, это дарохранилище, этот sanctum sanctorum был недоступен для непосвященных, как некогда Дельфы. — Пандемониум — царство Сатаны; в поэмах английского поэта Джона Мильтона «Потерянный рай» (1667) и «Возвращенный рай» (1671) — название столицы Ада, куда Сатана сзывал на совет своих демонов; в переносном смысле — сборище дурных людей, вместилище зла.

Sanctum sanctorum («святая святых») — нечто сокровенное, заветное, недоступное для непосвященных. В Библии так называется отделенная от прочих часть храма, который Бог повелел построить пророку Моисею; там хранился ковчег Завета (см. примеч. к гл. XI) (Исход, 26: 30–37); туда мог входить только первосвященник и только один раз в год.

Дельфы — город в Средней Греции, в Фокиде, в 80 км к северо-западу от Коринфа; там находилось общегреческое святилище — храм Аполлона. Дельфийский оракул, через посредство которого Аполлон открывал волю своего отца Зевса, был одним из самых почитаемых в Греции. К нему за ответом на терзающие их вопросы приходило множество паломников. Пифия (жрица-прорицательница), сидевшая на треножнике (по другим источникам — на вогнутой каменной плите) и вдохновленная Аполлоном, в состоянии экстаза, который вызывался выделявшимися из расщелины в земле газами, изрекала бессвязные слова, а жрец переводил их в стихотворную форму как предсказания. Богослужения в Дельфах сопровождались многочисленными мистическими действами.

… не переступал его порога своей дерзкой ногой, как сказал бы великий Расин, преуспевавший в ту эпоху. — Расин, Жан (1639–1699) — французский драматург и поэт, представитель классицизма. В данном случае пародирован его стиль.

… луковицы, только что прибывшие из Бенгалии или с Цейлона… — Бенгалия — историческая область на юге Азии, в бассейне нижнего течения Ганга и дельты Ганга и Брахмапутры. В 1947 г. западная ее часть вошла в состав Индии, восточная часть — в состав Пакистана (с 1971 г. стала самостоятельным государством Бангладеш).

… содержал в себе переписку Яна с г-ном де Лувуа. — Эта переписка с Лувуа (см. примеч. к гл. I) была посвящена, по-видимому, подготовке мирных переговоров с Францией, означавших фактическую капитуляцию Голландии.

… грустный вид, обещающий моему тюльпану цвет черного дерева! — Черное дерево — несколько видов тропических деревьев, главным образом семейства эбеновых, а также название темной или черной древесины этих деревьев, которая использовалась для изготовления мебели и музыкальных инструментов. Эбеновый цвет — угольно-черный.

… аромат, каким он должен обладать в Индии, в Гоа, в Бомбее, в Мадрасе… — Гоа — территория в Западной Индии, ко времени описываемых событий португальское владение (с 1510 г.).

Бомбей — город и порт на Аравийском море на западе Индии; с 1661 г. владение Англии, одна из главных баз проникновения англичан в страну; административный центр завоеванных англичанами индийских территорий.

Мадрас — центр региона на юго-востоке Индии, крупный порт на берегу Бенгальского залива, основанный в 1639 г. около одноименной деревни как база английской колонизации; его ядром был форт Сент-Джордж — место пребывания колониальной администрации на юге Индии.

… Тогда я предпочту быть Корнелиусом ван Барле, чем Александром Македонским, Цезарем или Максимилианом. — Возможно, здесь намек на слова Александра Македонского, произнесенные им после встречи с философом-моралистом Диогеном Синопским. На вопрос Александра Македонского, что бы он мог сделать для Диогена, тот лишь попросил отойти в сторону и не загораживать ему солнце. Царь исполнил просьбу и, уходя, заметил, что если бы он не был Александром, то хотел бы быть Диогеном. Цезарь, Гай Юлий Цезарь (102/100–44 до н. э.) — древнеримский полководец, государственный деятель и писатель, диктатор; был убит заговорщиками-республиканцами.

Максимилиан — скорее всего имеется в виду Максимилиан I (1459–1519), австрийский эрцгерцог, император Священной Римской империи с 1493 г. из династии Габсбургов; в 1477 г., вступив в брак с Марией Бургундской (1457–1482/1483), присоединил к владениям Габсбургов Нидерланды и французскую провинцию Франш-Конте.

Фут — мера длины, имевшая в различных странах разную величину; амстердамский фут составлял, например, около 28,1 см.

… за перилами лестницы появились алебарды солдат. — Алебарда — вид холодного оружия, копье с насаженным на древко боевым топором, лезвие которого имеет вид полумесяца; в XIV–XVI вв. была на вооружении пехоты ряда европейских стран; как парадное оружие использовалась вплоть до XVIII в.

VIII

… Никогда еще ядовитая бумага, опущенная в венецианские бронзовые пасти, не производила более скорого и более ужасного действия. — Именно так в средневековой Венеции были оформлены специальные ящики, куда опускали анонимные доносы.

… с бо́льшим старанием и точностью, чем велись бухгалтерские книги в первейших торговых домах Амстердама… — Амстердам — крупнейший город и столица (с 1795 г.) Нидерландов; торговый, промышленный и финансовый центр страны; с XVII в. один из крупнейших городов Европы; порт при впадении реки Амстел в залив Северного моря Зёйдер-Зе.

IX

… отправиться в то изгнание, которое во времена революций имеют в виду великие моралисты, изрекая как аксиому высокой политики: «Только мертвые не возвращаются». — Выражение это, ставшее пословицей, принадлежит Бертрану Бареру (1755–1841), французскому политическому деятелю, участнику Великой французской революции, стороннику террора. В речи, произнесенной им в Конвенте 26 мая 1794 г., он сказал: «Если бы войска … уничтожили всех англичан, вместо того чтобы отравлять наши крепости их присутствием, то Англия в нынешнем году не посягнула бы на наши границы. Только мертвые не возвращаются».

… сюжет для художника, вполне достойный кисти Рембрандта… — Рембрандт, Харменс ван Рейн (1606–1669) — великий голландский художник, автор картин на бытовые и религиозные темы, портретист и офортист; его живопись во многом была основана на эффектах светотени.

… фитили аркебуз, вспыхивая при западном ветре… — Аркебуза — в XV–XVI вв. гладкоствольное ручное огнестрельное оружие, выстрел из которого производился при помощи горящею фитиля.

XI

… был спрятан в шкафу, считавшемся … столь же священным, как ковчег Завета… — Ковчег Завета — особый переносной ящик, в котором хранилось Писание: данный богом Моисею Завет (Исход, 25 и далее). В нем древние евреи переносили свой Завет во времена Исхода из Египта и завоевания Земли обетованной. С построением Иерусалимского храма Писание стало храниться в его здании, но в дни празднования Пасхи в память о странствиях евреев ковчег выносили во двор храма и помещали в особый шатер — как бы в палатку кочевников. Прикосновение к ковчегу (даже и невольное) вело к смерти святотатца.

… Доказательством могут служить Тарквиний Древний, разводивший мак в Габиях, и Великий Конде, поливавший гвоздики в Венсенском донжоне, в то время как они обдумывали: первый — свое возвращение в Рим, а второй — свое освобождение из тюрьмы. — Тарквиний Древний (Луций Тарквиний Приск) — пятый легендарный царь Рима (ок. 616 — ок. 578 до н. э.); одержал победу над сабинянами и латинами, построил Форум, храм Юпитера и Большой цирк. Однако речь здесь идет о другом Тарквинии — Тарквинии Гордом, седьмом и последнем римском царе (ок. 534 — ок. 510/509 до н. э.), в результате народного восстания изгнанном из Города, где установилась республика.

Завоевание латинского города Габии в 18 км к востоку от Рима по нижнему течению реки Тибр — один из эпизодов войн, которые вел Тарквиний Гордый. Выяснив, что взять город приступом он не в силах, Тарквиний отправил в Габии своего младшего сына Секста, заявившего там, что он бежал от непереносимой жестокости отца. Со временем, когда Секст стал играть в Габиях ведущую роль, он послал к отцу гонца, чтобы справиться, как ему управлять. Тарквиний «на словах никакого ответа не дал, но, как будто прикидывая в уме, прошел, сопровождаемый вестником, в садик при доме и там, как передают, расхаживал в молчании, сшибая палкой головки самых высоких маков» (Тит Ливий, «История Рима от основания Города», I, 53–54). Секст понял намек и постепенно истребил в Габиях всех старейшин, что сделало город легкой добычей для завоевателя. Тит Ливий сообщает, что после изгнания царя двое его сыновей, последовав за отцом, «ушли изгнанниками в Цере, к этрускам». В Габии же удалился Секст Тарквиний и был там убит.

Великий Конде — см. примеч. к гл. V.

Донжон — главная башня средневековой крепости; служила местом последней защиты и убежища при нападении неприятеля.

Сам замок Венсен, расположенный у восточных окраин старого Парижа, состоит из высокого и массивного донжона, окруженного внешней стеной и рвом, очень глубоким и широким. В сер. XVII в. к замку были пристроены два дворцовых павильона. В 40-х гг. XIX в. во время работ по укреплению Парижа внешние укрепления замка были расширены и весь фортификационный комплекс стал фортом Венсен парижской крепости.

… тот, кому осталось жить только один час, был бы слишком большим сибаритом… — Сибарит — изнеженный, праздный, избалованный роскошью человек, любитель наслаждений. Это название произошло от древнегреческой колонии в Италии города Сибарис, жители которого славились роскошью жизни и праздностью.

… протянула ему книгу в шагреневом переплете… — Шагрень — мягкая шероховатая кожа, выделываемая из козьих, овечьих, ослиных и лошадиных шкур и отличающаяся особым рисунком.

XII

… одним ли ударом покончит с ним палач или продлит мучения … как это было с г-ном де Шале, с г-ном де Ту и с другими неумело казненными людьми. — Шале, Анри де Талейран, граф де (1599–1626) — фаворит Людовика XIII; был казнен по подозрению в участии в заговоре против первого министра кардинала Ришелье. Друзья Шале, надеясь, что отсрочка казни сможет спасти его, удалили палача. Однако двое преступников согласились заменить его, за что им было обещано прощение. Неумелые палачи обезглавили Шале лишь после многих ударов топором.

Ту, Франсуа Огюст де (1607–1642) — советник Парижского парламента, друг фаворита Людовика XIII маркиза де Сен-Мара (1620–1642), главы заговора против Ришелье; был казнен за то, что не донес о заговоре. Палач нанес ему семь ударов топором.

… те примерно семнадцать фунтов крови, что текли в жилах ван Барле… — Фунт — мера веса, которая в разное время и в разных странах колебалась в границах от 318 до 560 г. Согласно современным научным данным, средний объем крови взрослого человека составляет приблизительно 6 л, а вес ее — несколько более 6 кг.

… меч, поднявшийся с устрашающим блеском, три раза взлетел над его головой, подобно зловещей птице, летавшей над головой Турна… — Турн — согласно римской легенде и героическому эпосу Вергилия «Энеида», царь италийского племени рутулов, соперник Энея, убитый героем. Здесь имеется в виду эпизод «Энеиды» (XII, 845–886): Юпитер посылает к Турну на поле боя одну из фурий (богинь мщения и кары за преступления, греческих эриний), принявшую облик зловещей птицы. Появление птицы служит предвестием гибели царя и заставляет его сестру, нимфу Ютурну, помогавшей брату в битве, покинуть его.

… Как сказала приблизительно в то же время г-жа де Севинье, в письме бывает постскриптум, и там-то и заключается самое существенное. — Госпожа де Севинье — маркиза Мари Севинье де Рабютен-Шанталь (1626–1696), автор знаменитых «Писем» (опубликованы в 1726 г.), которые на протяжении двадцати лет она регулярно посылала своей дочери, графине де Гриньян, сообщая в них новости о жизни Парижа и королевского двора, о последних литературных, театральных и других событиях.

… отправил его отбывать вечное заключение в крепость Левештейн… — Левештейн — замок в провинции Гелдерланд; с 1619 г. тюрьма, с 1652 г. использовался как форт.

… Левештейн … расположен в конце острова, который образуют Ваал и Маас против Горкума. — Ваал — один из крупнейших рукавов Рейна в его нижнем течении, длина его 90 км; в своих низовьях сливается с Маасом, который можно рассматривать и как крупный приток Рейна.

Маас (Мёз) — река в Северной Франции, Бельгии и Нидерландах; впадает в рукав дельты Рейна.

Горкум (соврем. Горинхем) — укрепленный город в провинции Южная Голландия к востоку от Дордрехта, у слияния Ваала и Мааса.

… знаменитый Гроции был после смерти Барневельта заключен в этот же замок… — Гроций — латинизированная форма фамилии Гуго (Хейга) де Гроота (1583–1645), голландского юриста, социолога и дипломата, одного из основателей теории естественного права и науки международного права, основоположника классицизма в нидерландской литературе; он был приговорен к пожизненному тюремному заключению как сторонник Барневельта и Якоба Арминия (голландского протестантского теолога), но бежал из тюрьмы за границу.

Барневельт (точнее: Ольденбарневельт), Ян ван (1547–1619) — голландский государственный деятель; в 1586–1619 гг. великий пенсионарий Голландии; содействовал созданию Ост-Индской компании; выступал за полную автономию провинций, за абсолютную суверенность Штатов в решении государственных и религиозных дел; на этой почве вступил в конфликте Морицем Оранским (1567–1625; штатгальтер с 1588 г.) и демократическими силами Республики; был противником продолжения войны с Испанией; решительными мерами его фракция была разгромлена, а сам он в 1618 г. был обвинен в государственной измене и казнен 13 мая 1619 г.

… ассигновали ему на содержание двадцать четыре голландских су в сутки. — См. примеч. к гл. IV.

XIII

… работая unguibus et rostro… — Unguibus et rostro («когтями и клювом») — это латинское выражение означает «бороться, защищаться всеми возможными способами».

… наградили его кулачными ударами не хуже, чем это сделали бы стой стороны пролива. — То есть в Англии, отделенной от Голландии проливом Па-де-Кале. Там в XVI–XVII вв. возникло увлечение боксом.

XIV

… Гроций, осуществив блестящую мысль своей жены, бежал из заключения в ящике из-под книг… — Супругу Гроция звали Мария ван Рейгерсберг (1589–1653). План побега мужа, которого из крепости Левештейн в марте 1621 г. вынесли в сундуке для книг, был задуман и осуществлен ею.

Подвигу этой женщины посвящено стихотворение нидерландского поэта Йоста ван ден Вондела (1587–1679) «На освобождение Гуго Гроция» и стихотворение самого Гроция «Обращение Гуго Гроция к сундуку, в коем он был вынесен из узилища»:

«Кто, впрочем, мудростью сравниться бы сумел

С той, что меня спасла от мрака».

(Пер. Е. Витковского.)

… в своих перелетах посещали Гаагу, Левештейн и Роттердам. — Роттердам — старинный город в Нидерландах на северном рукаве дельты Рейна; расположен между Гаагой и Дордрехтом; один из крупнейших портов мира; его университет упоминается с 1282 г.

XV

… До тех пор пока я смогу делать крестное знамение этой рукой (Грифус был католиком), мне наплевать на дьявола. — Крестное знамение — изображение креста рукою на себе или на какой-либо вещи. Древнейшие письменные свидетельства о нем принадлежат христианским богословам Тертуллиану (160 — после 220) и Киприану (после 220–258). Обыкновенно оно делается правой рукой: два или три сложенных пальца возлагают сначала на лоб, потом на грудь, затем на одно плечо (католики — на левое, православные — на правое) и на другое. Верующие считают, что дьявол не выносит знака креста и, сотворив крестное знамение, его можно смирить или прогнать.

… им дают водку или мозельвейн. — Мозельвейн (мозельское вино) — белое столовое вино с виноградников, расположенных по берегам реки Мозель и Западной Германии; светлое, прозрачное с зелеными искорками, легкое и мягкое; обладает изысканным ароматом.

XVI

… горько жаловались на Ноя за то, что он взял в ковчег пару крыс. — Ной — в библейской мифологии праведник, спасшийся вместе с семьей на построенном по велению Бога ковчеге во время всемирного потопа. Поскольку ему было велено взять с собой по семи пар чистых и по паре нечистых всех живущих на земле существ (Бытие, 6: 19–20), то среди вторых, естественно, были и крысы.

… что-то вроде Калибана из «Бури», нечто среднее между человеком и зверем. — Калибан — персонаж романтической драмы Шекспира «Буря» (1612), порождение демона и волшебницы, уродливый и грубый злой карлик, воплощение сил, вечно бунтующих против установленного порядка.

Калибан, как полагают, измененная форма слова «каннибал», то есть людоед; по другому предположению, это имя взято из цыганского языка, на котором caliban означает черноту.

XVII

… при помощи придуманного им механизма, подобного тем, которые применяются на фермах для подъема и спуска мешков с зерном. — То есть примитивного подъемного крана, который можно видеть в Голландии и сегодня: балка с блоком и веревкой, пристроенная под прямым углом к стене.

… тюремщика-убийцу, несколькими годами раньше уничтожившего Пелисонова паука. — Пелисон, Поль (1624–1693) — французский адвокат, впоследствии писатель; член Академии; был близок к министру финансов Франции Никола Фуке (1615–1680) и активно защищал его после ареста в печати, за что был заключен в тюрьму; впоследствии был амнистирован и даже стал в 1670 г. историографом Людовика XIV.

XVIII

… воскликнул он, как древний стоик. — То есть последователь философии стоицизма, учившей стойко и мужественно переносить жизненные испытания и послушно следовать природе и року.

XIX

… лаконичный, как спартанец… — То есть как гражданин города-государства Спарта в Древней Греции; спартанцы отличались суровостью и простотой нравов, с детства готовились к боевым действиям; речь их была известна краткостью и выразительностью. Поскольку вторым названием области Спарты было Лакония (или Лакедомон), краткость речи получила название «лаконичность».

XXI

… Спасибо, друг Цербер… — Цербер — в древнегреческой мифологии чудовищный трехголовый пес с хвостом-змеем, охранявший вход в подземное царство. В переносном смысле — свирепый страж.

… предпочел бы ее и Семирамиде, и Клеопатре, и королеве Елизавете, и королеве Анне Австрийской — то есть самым великим и самым прекрасным королевам мира! — Семирамида (Шаммурамат; кон. IX в. до н. э.) — царица рабовладельческого государства Ассирия на Ближнем Востоке; с ее именем связано сооружение одного из семи чудес света — висячих садов в Вавилоне; согласно легендам, происходила от местных божеств любви, умела внушать это чувство по отношению к себе и имела много любовных приключений.

Клеопатра (69–30 до н. э.) — последняя царица Древнего Египта (с 51 г. до н. э.) из династии Птолемеев; умная и образованная, она к тому же считалась одной из самых красивых женщин своего времени.

Елизавета I (1533–1603) — английская королева с 1558 г., из династии Тюдоров, дочь Генриха VIII и Анны Болейн; ко времени ее царствования относится начато превращения Англии в мировую морскую державу; слыла красавицей.

Анна Австрийская (1601–1666) — французская королева (1615), жена Людовика XIII; в 1643–1651 гг. — регентша при своем малолетнем сыне Людовике XIV; прижизненные портреты не подтверждают сведений о ее необыкновенной красоте.

… Это был выдающийся пифагореец … он вполне мог бы в течение пяти лет выполнять устав общины и не говорить ни о чем другом. — Пифагореец — последователь философии древнегреческого философа, математика и религиозно-нравственного реформатора Пифагора с острова Самос (вторая пол. VI — нач. V в. до н. э.), поселившегося в городе Кротон в Южной Италии и основавшего там общину своих приверженцев. Согласно Диогену Лаэртскому, ученики Пифагора пять лет проводили в молчании, внимая речам своего учителя («Пифагор», 10).

… два дюйма высоты. — Дюйм — мера длины, равная 2,54 см; ее название произошло от гол. duim — «большой палец».

XXII

… не врасплох, не случайно, как через сто лет Сен-Пре должен был встретить губы Юлии. — Сен-Пре — персонаж романа в письмах Ж. Ж. Руссо «Юлия, или Новая Элоиза. Письма двух любовников, живущих в маленьком городке у подножия Альп» (1761). Юлия, которую он уже тогда любил, поцеловала его в роще, следуя правилам игры, придуманной ее кузиной Кларой: «… уста Юлии прикоснулись, прильнули к моим устам, ты прижалась ко мне в тесном объятии!.. Одно-единое твое лобзание помутило мой разум, и мне уже никогда не исцелиться» (часть I, письмо XIV).

Руссо, Жан Жак (1712–1772) — французский философ, писатель и композитор; родом из Женевы; сыграл большую роль в идейной подготовке Великой французской революции.

… шаги, легкие, как у сильфиды… — Сильфиды (и сильфы) — в средневековом фольклоре и в мифологии многих западноевропейских народов духи воздуха.

… Цветок его был сплошь черным и блестел, как гагат. — Гагат — вязкая разновидность каменного угля, поделочный камень черного цвета.

XXIII

… на всем протяжении от Текселя до Антверпена. — То есть на территории всей страны, с севера до юга.

Тексель (Тексел, Тессел) — остров из группы Западно-Фризских островов, расположенных в Северном море у побережья северной части Нидерландов.

Антверпен (см. примеч. к гл. II) расположен в Южных Нидерландах.

… подобно очаровательным женщинам Мириса и Метсю… — Мирис — см. примеч. к гл. V.

Метсю, Габриель (1629–1667) — голландский художник; его кисти принадлежат живые сцены городского быта.

XXIV

… заказал в Делфте коробку… — Делфт — старинный город в Нидерландах в провинции Южная Голландия; с кон. XVI в. центр керамического производства.

XXV

Льё — старинная французская мера длины: 4,444 км.

… слова, не менее магические, чем известные «Сезам откройся!» из «Тысячи и одной ночи»… — С помощью волшебных слов «Сезам, откройся!» проникал в пещеру, полную сокровищ, Али-Баба, герой «Рассказа про Али-Бабу и сорок разбойников и невольницу Марджану, полностью и до конца».

«Тысяча и одна ночь» — сборник сказок, памятник средневековой арабской литературы, сложившийся окончательно в XV в. Первый перевод сборника на французский язык был выполнен востоковедом Антуаном Галланом (1646–1715) и издан в 1704–1717 гг.

… спор этот кажется мне таким же трудным для решения, как тот, который был вынесен на суд царя Соломона… — Имеется в виду эпизод из Библии (3 Царств, 3: 16–28): к Соломону, царю Израиля (965–928 до н. э.), пришли на суд две женщины и принесли с собой ребенка, причем каждая уверяла, что именно она его мать, и просила отдать дитя ей. Поскольку доводы обеих были одинаково убедительны, Соломон велел принести меч и разрубить ребенка надвое, чтобы каждой женщине отдать по половине. Одна из женщин согласилась, а другая воспротивилась, предпочитая, чтобы ребенок достался сопернице, но был жив. В ней-то Соломон и признал настоящую мать младенца. Выражение «Соломонов суд», то есть мудрое решение спора, вошло в пословицу.

XXVI

… с конца Гроте-Маркта донесся сильный шум… — Гроте-Маркт — по-гол. букв. «Большой рынок».

XXVII

… вздрогнул всем телом, как от прикосновения к вольтову столбу. — Вольтов столб — источник длительного постоянного тока, изобретенный на рубеже XVIII и XIX вв. итальянским физиком и физиологом Алессандро Вольта (1745–1827), одним из первых ученых, открывших и исследовавших электрический ток. Прибор состоял из двадцати пар медных и цинковых кружков, которые были разделены кружками из сукна, смоченными соленой водой.

… посвятил его королю португальскому. — То есть Альфонсу VI (см. примеч. к гл. V).

XXVIII

… Не станет ли этот зверь, негодяй, пьяница мстить ей, подобно отцам из греческого театра? — Приведенными здесь чертами отличался типичный образ отца юной девушки, сложившийся в древнегреческих комедиях — например, у комедиографа Менандра (342/341–293/290 до н. э.).

… И этот аргус … тем более опасен, что он смотрит глазами ненависти. — Аргус — в древнегреческой мифологии стоглазый великан; олицетворение звездного неба; часть его глаз оставалась открытой даже во время сна; в переносном смысле аргус — бдительный страж; иногда это название употребляется в ироническом смысле.

… приклеить к плечам крылья, на которых я улетел бы, как Дедал… — Дедал — герой древнегреческой мифологии, замечательный строитель, художник и изобретатель. Минос, царь острова Крит, заточил Дедала в им же построенный лабиринт. Тогда изобретатель соорудил себе и своему сыну Икару крылья из перьев, скрепленных воском, и они улетели с острова.

… крылья растают на солнце. — Именно так и случилось с Икаром: он слишком приблизился к солнцу, воск, скреплявший крылья, растаял, и Икар упал в море.

… поместят в гаагском музее между окровавленным камзолом Вильгельма Молчаливого… — Вильгельм I Оранский, по прозвищу Молчаливый (см. примеч. к гл. I), был убит католиком-фанатиком Балтазаром Жераром (1562–1584), застрелившим принца 10 июля 1584 г. из пистолета.

Гаагский музей — имеется в виду Маурицхёйс (XVII в.), второй по значению художественный музей Нидерландов (современное его название: «Королевский кабинет картин»); находится на берегу озера Вейвер в Гааге; его коллекция сравнительно невелика и не претендует на полное отражение истории нидерландского искусства, но содержит целый ряд редких и ценных шедевров, включая работы величайших голландских мастеров: Рембрандта (см. примеч. к гл. IX), А. Ван Дейка (1599–1641), П. Поттера (1625–1654). М. Хоббемы (1638–1709) и др., а также ряд исторических и этнографических материалов и реликвий. О своем посещении этого музея Дюма рассказывает в повести «Женитьбы папаши Олифуса» (глава III).

… и морской сиреной, подобранной в Ставесене. — По-видимому, речь идет о Ставерене, городе во Фрисландии на берегу залива Эйсселмер.

Сирены — в древнегреческой мифологии сказочные существа, полуптицы-полуженщины, которые своим чарующим пением завлекали мореходов на опасные места и губили их.

В зоологии сирены — отряд крупных водных млекопитающих (дюгони, ламартины), живущих в прибрежных водах морей и в крупных реках.

Здесь Дюма сиреной называет русалку, сказочное земноводное существо в фольклоре многих народов.

«Взявшие меч, мечом погибнут» — изречение Иисуса Христа (Матфей, 26: 52). Мысль эта, восходящая к Ветхому завету, впервые звучит в книге Бытие (9: 6): «Кто прольет кровь человеческую, того кровь прольется рукою человека»; она повторяется также в новозаветной книге Откровение святого Иоанна Богослова: «Кто мечом убивает, тому самому надлежит быть убиту мечом» (13: 10).

… это может привести меня на костер, как Гофреди или Юрбена Грандье… — Гофреди, Луи (ок. 1580–1611) — французский священник из Марселя; благодаря своей внешности и хорошим манерам был принят в высшем свете и пользовался большим успехом у прихожанок-аристократок; увлекшись черной магией, уверовал в свою сверхъестественную силу, дарованную ему дьяволом; совратил дочь одного из самых влиятельных аристократов, после чего родители девушки отправили ее в монастырь урсулинок в город Экс-ан-Прованс; священник последовал за девушкой в монастырь и убедил настоятельницу и всех монахинь, что они одержимы дьяволом, превратив в короткий срок монастырь в настоящий вертеп; в дело снова вмешались родители девушки, состоялся церковный суд, и 30 апреля 1611 г. совратитель был сожжен заживо по обвинению в колдовстве.

Грандье, Юрбен (1590–1634) — французский священник; был сожжен по обвинению в колдовстве, а фактически за памфлет против кардинала Ришелье; ему посвящен один из очерков книги Дюма «История знаменитых преступлений» (1839–1840).

XXIX

… я зарезал им более пятидесяти черных петухов и … зарежу их хозяина-дьявола… — В средневековых поверьях черный петух символизировал подземное царство, смерть, зло и, таким образом, представление о нем связывали с дьяволом. Вызывая дьявола, черных петухов нередко приносили в жертву.

… нужно было иметь вокруг сердца больше, чем aes triplex, как то приписывал Гораций мореплавателю, первым посетившему жуткие рифы Акроцеравния. — Имеется в виду мысль Горация о том, что мореплавателю необходима «тройная медь» (aes triplex), то есть тройная броня — неустрашимость и твердость духа. Во времена Гомера, образы которого часто заимствовали латинские поэты, боевые доспехи делались из меди.

В русском переводе эти строки звучат так:

«Знать, из дуба иль меди грудь

Тот имел, кто дерзнул первым свой хрупкий челн

Вверить морю суровому…»

(«Оды», 1:3, 9–11; пер. Н. Гинцбурга.)

Ода эта написана на отъезд Вергилия в Грецию, в Аттику. Туда из Италии плыли через Коринфский залив мимо Эпира — исторической области на западе Греции.

Акроцеравний — мыс в Эпире, с древности известный опасными для мореходов скалами.

… Христос позволил бы своему тюремщику ударить себя и не стал бы его бить. — После ареста и суда Христа били иерусалимские книжники и старейшины, а затем римские солдаты, и сопротивления он им не оказывал (Матфей, 26: 66; 27: 26–30), по-видимому следуя положению своей Нагорной проповеди: «Кто ударит тебя в правую щеку твою, обрати к нему и другую» (Матфей, 5: 39).

XXXI

… Стоит только посмотреть на картины обоих Тенирсов! — Тенирс Давид (Старший; 1582/1583–1649) — фламандский художник; писал пейзажи, сцены народного быта и картины на мифологические сюжеты.

Тенирс Давид (Младший; 1610–1690) — фламандский художник, сын предыдущего; автор групповых портретов, пейзажей и полотен со сценами сельского и городского быта.

… после разорительной войны 1672 года вопросом чести государства было показать французам, что фундамент батавской республики весьма прочен… — Батавия — древнее название Нидерландов. Здесь имеется в виду республика Соединенных провинций. Не следует путать ее с Батавской республикой, провозглашенной на территории Нидерландов в 1795 г. после захвата их французскими войсками и просуществовавшей до 1806 г.

… на нем можно плясать под аккомпанемент морских орудий. — Намек на морское могущество Голландии XVII в. и ее победы над флотом Англии.

… бархат цвета скабиозы… — Скабиоза — род многолетних трав семейства ворсянковых, имеющих темно-пурпурный цвет; растет в умеренном поясе Европы.

… шел во главе комитета с огромным букетом в руках, подобным тому, который нес сто двадцать один год спустя г-н Робеспьер на празднике Верховного Существа. — Робеспьер, Максимилиан (1758–1794) — виднейший деятель Французской революции, депутат Учредительного собрания и Конвента, вождь якобинцев, глава Комитета общественного спасения (революционного правительства в 1793–1794 гг.); был казнен без суда после переворота 9 термидора. Установление культа Верховного Существа было декретировано Конвентом по докладу Робеспьера 7 мая 1794 г. и имело целью укрепить ослабевшие связи якобинцев с народными массами: вместо преследований католической церкви было предложено, по сути, «очищенное» христианство. Праздник Верховного Существа прошел 8 июня с холодной торжественностью и успеха не имел. Шествие депутатов Конвента возглавлял Робеспьер, возложивший цветы на алтарь нового божества. Новая религия не была принята французским народом и использовалась врагами Робеспьера для агитации против него.

… не было речи о триумфе Помпея или Цезаря. На этот раз не праздновали ни поражения Митридата, ни покорения Галлии. — Триумф — в Древнем Риме высшая награда полководцу-победителю, торжественный его въезд в столицу, во время которого вели пленников и несли трофеи.

Помпей Гней, по прозвищу Великий (106–48 до н. э.) — древнеримский полководец и государственный деятель; в 67 г. до н. э. очистил Средиземное море от пиратов, в 66–64 гг. до н. э. одержал победу над Митридатом VI (см. примеч. к гл. I); имел несколько триумфов; боролся за власть над Римом против Юлия Цезаря (см. примеч. к гл. VII), но был разбит и вскоре после этого погиб.

Цезарь в середине 40-х гг. до н. э. имел сразу четыре триумфа: по поводу своих побед в Галлии, Египте, Азии и Африке.

Галлия — в древности страна, занимавшая территорию современных Северной Италии (Цизальпинская Галлия) и Франции, Бельгии, части Швейцарии и Нидерландов (Трансальпийская Галлия). Трансальпийская Галлия была завоевана Цезарем в 58–51 гг. до н. э. Трансальпийскую Галлию и населявшие ее кельтские племена галлов в литературе часто называют историческими предшественниками Франции и французов.

… подобно тому как в свое время в Риме сменялись те, кто нес изображение великой матери Кибелы, когда ее доставши из Этрурии… — Кибела — богиня фригийского происхождения, «Великая мать», богиня материнской силы и плодородия, мать богов и всего живущего на земле, возрождающая умершую природу. Культ ее в древности проник из Фригии в Древнюю Грецию и Рим, где слился с культами аналогичных богинь Реи и Опс. Проникший в Рим через Этрурию культ ее был введен в 204 г., когда из малоазийского города Пессинунт был перевезен и установлен в храме Виктории (богини победы) на холме Палатин метеорит, считавшийся воплощением богини. Римский поэт и философ Лукреций Кар (ок. 96–55 до н. э.) в поэме «О природе вещей» рисует картину шествия Кибелы (II, 601–643).

Этрурия — область в Средней Италии, примерно соответствующая современной Тоскане и населенная в древности народом этрусков; была покорена Римом в V–III в. до н. э. Этруски создали свою самобытную и высокую цивилизацию, оказавшую большое влияние на другие италийские народы.

… под звуки фанфар и при общем поклонении вступала в Вечный город. — Вечный город — установившееся в мировой традиции название Рима; восходит к элегии (II, 5, 23–24) древнеримского поэта Альбия Тибулла (ок. 50–19 до н. э.). Мотив о вечном существовании Города был затем повторен многими древними авторами.

… написать имена своих жертв на самом прекрасном камне голландского пантеона. — Пантеон — место, посвященное всем богам; в Древнем Риме — храм всех богов. Позднее так стали называть усыпальницы великих людей.

… худые и желтые путешественники, прибывшие с Цейлона и Явы… — Цейлон — см примеч к гл. V.

Ява — остров в группе Больших Зондских островов в Малайском архипелаге; покрыт горами, на нем много вулканов и нередки землетрясения; с 1596 г. голландская колония; в настоящее время территория Индонезии.

Здесь намек на жаркий климат этих островов, зачастую трудно переносимый европейцами и вызывавший разного рода болезни.

… великолепно разукрашенную веленевую бумагу… — Веленевая бумага — плотная тонкая глянцевитая бумага, похожая на пергамент.

… как призрак Банко нарушил праздник Макбета. — Захвативший престол Макбет и убитый по его наущению Банко — персонажи трагедии Шекспира «Макбет». Призрак убитого является Макбету на пиру, чтобы напомнить о совершенных преступлениях (III, 4).

Заключение

… он бросил взгляд в сторону Франции, словно увидев, что с той стороны снова сгущаются тучи… — Война с Францией продолжалась еще четыре года. Хотя к концу Голландской войны 1672–1678 гг. Франция и терпела неудачи, она все же смогла по Нимвегенским мирным договорам (1678) укрепить свою гегемонию в Европе, получив область у своей восточной границы — Франш-Конте, а также Камбре, Валансьен и несколько городов в Испанских Нидерландах; Голландии возвращалась захваченная у нее во время войны крепость Маастрихт и наследственные земли Оранского дома; в свою очередь Голландия признавала французские колониальные захваты в Гвиане и Сенегале. Однако противоречия между Францией и Нидерландами и агрессивные устремления Людовика XIV устранены не были. В 1688 г. начались военные действия между Францией и европейской коалицией, т. н. Аугсбургской лигой, объединявшей Голландию, Англию, Испанию, Германскую империю во главе с австрийскими Габсбургами, Савойю, Швецию, ряд немецких и итальянских князей (в литературе эти военные действия называются также войной за Пфальцское наследство). Эта война закончилась заключением в 1697 г. Рисвикского мира, подтвердившего с некоторыми изменениями довоенные границы. Франция должна была признать государственный переворот 1688 г. в Англии, приведший на английский престол голландского штатгальтера Вильгельма Оранского, врага короля Людовика XIV.

notes

Примечания

1

«Справедливый и твердый» (лат.).

2

Редкая птица (лат.).

3

Желаю удачи (лат.).

4

Пандемониум (лат.).

5

Святая святых (лат.).

6

Черный тюльпан Барле (лат.).

7

Черный тюльпан Бокстеля (лат.).

8

Роза Барле (лат.).

9

Когтями и клювом (лат.).

10

Перевод Г. Адлера.

11

Тройная медь (лат.). — Гораций, Оды, I, 3, 9.

Table of Contents

Александр Дюма ЧЕРНЫЙ ТЮЛЬПАН

I БЛАГОДАРНЫЙ НАРОД

II ДВА БРАТА

III ВОСПИТАННИК ЯНА ДЕ ВИТТА

IV ПОГРОМЩИКИ

V ЛЮБИТЕЛЬ ТЮЛЬПАНОВ И ЕГО СОСЕД

VI НЕНАВИСТЬ ЛЮБИТЕЛЯ ТЮЛЬПАНОВ

VII СЧАСТЛИВЫЙ ЧЕЛОВЕК ЗНАКОМИТСЯ С НЕСЧАСТЬЕМ

VIII НАЛЕТ

IX ФАМИЛЬНАЯ КАМЕРА

X ДОЧЬ ТЮРЕМЩИКА

XI ЗАВЕЩАНИЕ КОРНЕЛИУСА ВАН БАРЛЕ

XII КАЗНЬ

XIII ЧТО ТВОРИЛОСЬ В ЭТО ВРЕМЯ В ДУШЕ ОДНОГО ЗРИТЕЛЯ

XIV ГОЛУБИ ДОРДРЕХТА

XV ОКОШЕЧКО

XVI УЧИТЕЛЬ И УЧЕНИЦА

XVII ПЕРВАЯ ЛУКОВИЧКА

XVIII ПОКЛОННИК РОЗЫ

XIX ЖЕНЩИНА И ЦВЕТОК

XX ЧТО ПРОИСХОДИЛО В ЭТУ НЕДЕЛЮ

XXI ВТОРАЯ ЛУКОВИЧКА

XXII ЦВЕТОК РАСЦВЕЛ

XXIII ЗАВИСТНИК

XXIV ЧЕРНЫЙ ТЮЛЬПАН МЕНЯЕТ ВЛАДЕЛЬЦА

XXV ПРЕДСЕДАТЕЛЬ ВАН СИСТЕНС

XXVI ОДИН ИЗ ЧЛЕНОВ ОБЩЕСТВА САДОВОДОВ

XXVII ТРЕТЬЯ ЛУКОВИЧКА

XXVIII ПЕСНЯ ЦВЕТОВ

XXIX ГЛАВА, В КОТОРОЙ ВАН БАРЛЕ, РАНЬШЕ ЧЕМ ПОКИНУТЬ ЛЕВЕШТЕЙН, СВОДИТ СЧЕТЫ С ГРИФУСОМ

XXX ГЛАВА, ГДЕ ЧИТАТЕЛЬ НАЧИНАЕТ ДОГАДЫВАТЬСЯ, КАКАЯ КАРА БЫЛА УГОТОВАНА КОРНЕЛИУСУ ВАН БАРЛЕ

XXXI ХАРЛЕМ

XXXII ПОСЛЕДНЯЯ ПРОСЬБА

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

КОММЕНТАРИИ

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11