Annotation

Хорошо, когда выслеживание бандитов лишь увлекательная игра. А если в городе появился настоящий преступник, к тому же киднеппер, похититель детей? Значит, игра закончена, и знаменитому сыщику Калле Блюмквисту нужно проявить необычайную предприимчивость и изобретательность, чтобы победить Зло.

- Астрид Линдгрен

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- 10

- 11

- 12

- 13

- 14

- 15

- 16

- 17

- 18

- 19

Астрид Линдгрен

Калле Блюмквист и Расмус

ASTRID LINDGREN

Mästerdetektiven Blomkvist och Rasmus

1953

First published by Rabén & Sjögren Bokförlag, Stockholm

Masterdetektiven Blomkvist och Rasmus

© Text: Astrid Lindgren, 1953/Saltkråkan AB

© Городинская-Валлениус Н., перевод на русский язык, 2014

© Гапей А., иллюстрации, 2014

© Оформление, издание на русском языке. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2014

Machaon®

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

* * *

1

– Калле, Андерс, Ева-Лотта! Где вы там?

Сикстен внимательно наблюдал за чердаком пекарни, ожидая, что кто-нибудь из Белых роз вдруг высунет голову в чердачный люк и ответит на его призыв.

– А если вас там нет, то почему? – крикнул Йонте, убедившись, что Белые не подают признаков жизни.

– Вас там что, в самом деле нет? – нетерпеливо переспросил Сикстен.

Из чердачного люка высунулась белобрысая голова Калле Блюмквиста:

– Не-а, нас тут правда нет. Мы только притворяемся.

Но подобную тонкую иронию Сикстен не оценил.

– Эй, что вы там делаете? – пожелал он узнать.

– А сам-то ты как думаешь? – ответил Калле. – Может, мы здесь в дочки-матери играем?

– Да ведь от вас всего можно ожидать. Андерс и Ева-Лотта тоже там? – поинтересовался Сикстен.

Из люка показались ещё две головы.

– Не, нас тут тоже нет, – объявила Ева-Лотта. – А вам что нужно-то, Аленькие?

– Да надавать вам по шее чуток, – вполне дружелюбно ответил Сикстен.

– И узнать, как обстоят дела с Великим Мумриком, – добавил Бенка.

– Вы что, собираетесь тянуть до конца летних каникул? – спросил Йонте. – Спрятали вы его или нет?

Андерс проворно съехал вниз по канату, служившему Белым мгновенным средством передвижения с чердака на землю.

– Ясное дело, спрятали, – ответил он.

Потом подошёл к предводителю Алых, заглянул ему серьёзно так в глаза и произнёс, подчёркивая каждое слово:

– Птица чёрная и белая вьёт гнездо недалеко от заброшенной крепости. Ищите сегодня ночью!

– Да катись ты! – послышалось в ответ.

Однако вождь Алых тотчас собрал своих соратников и увёл их в укрытие за смородиновые кусты, чтобы обмозговать эту туманную «птицу чёрную и белую».

– А чего тут обсуждать, это же обыкновенная сорока, – заметил Йонте. – Мумрик лежит в сорочьем гнезде, это и ребёнку понятно.

– Конечно, малышка Йонте, это и ребёнку понятно, – раздался голос Ева-Лотты с чердака. – Надо же, даже такой несмышлёныш, как ты, и то сообразил, что к чему. Ты, верно, ужасно рад, ведь так, крошка Йонтик?

– А можно я пойду и отлуплю её как следует? – спросил Йонте своего вождя.

Но Сикстен счёл, что сейчас всего важнее Великий Мумрик, и Йонте пришлось отменить свою карательную экспедицию.

– «Недалеко от заброшенной крепости»… Это могут быть только развалины старого замка, – осторожно, чтобы не услышала Ева-Лотта, прошептал Бенка.

– Итак, в сорочьем гнезде возле развалин замка, – заключил Сикстен с довольным видом. – Бежим!

Садовая калитка захлопнулась за тремя рыцарями Алой розы с таким треском, что котёнок Евы-Лотты, мирно спавший на веранде, подскочил, насмерть перепугавшись.

В окне пекарни показалась добродушная физиономия булочника Лисандера.

– Скоро вы мне так всю пекарню обрушите, – посетовал он, обращаясь к своей дочери.

– Вы?! – возмутилась Ева-Лотта. – Мы, что ли, виноваты, что эти Алые носятся, как стадо бизонов? Мы, между прочим, так никогда не хлопаем.

– Да неужели? – усомнился булочник и протянул противень с аппетитными, сдобными булочками заботливым рыцарям Белой розы, никогда не хлопающих садовыми калитками.

Чуть погодя три Белые розы стремглав вылетели через упомянутую калитку и захлопнули её с таким грохотом, что пионы, полностью раскрывшиеся на цветочной клумбе, печально вздохнув, чуть не потеряли свои последние лепестки. Булочник тоже вздохнул. Как она сказала, Ева-Лотта? Бизоны? Ну да, так она и сказала!

Война Алой и Белой роз, вспыхнувшая тихим летним вечером, длилась уже третий год, и ни одна из воюющих сторон не выказывала признаков усталости. Наоборот, Андерс в качестве достойного примера приводил Тридцатилетнюю войну.

– Они же воевали столько лет, значит, и мы сможем, – заверял он с энтузиазмом.

Ева-Лотта смотрела на вещи более трезво.

– Ты только представь, – говорила она, – лежит в канаве сорокалетний толстый дядька и украдкой ищет Великого Мумрика. Да все мальчишки в городе засмеют тебя, старика!

Думать об этом было неприятно. Жутко было даже представить, что над тобой могут посмеяться, а ещё страшнее – что тебе будет сорок лет. Когда кругом счастливчики не старше пятнадцати! Андерс испытал заведомую неприязнь к тем, кто со временем займёт его излюбленные места для игр, его тайники, начнёт войну Роз да ещё будет иметь наглость насмехаться над ним. Над ним, кто был вождём Белой розы в то великое время, когда эти сопляки ещё не народились!

Да, слова Евы-Лотты заставили Андерса осознать, что жизнь коротка и глупо было бы не играть, пока такая возможность у них есть.

Калле захотелось утешить своего предводителя:

– Во всяком случае, никому и никогда не будет так интересно и весело, как нам, а такой войны Роз, как наша, этой мелюзге вовек не видать!

Ева-Лотта с ним согласилась: ничто не сравнится с войной Роз. Когда-нибудь они превратятся в жалких сорокалетних стариков, но им будет что вспомнить! О том, как летними вечерами они бегали босиком по мягкой траве Прерий, как приятно журчала под ногами в их речушке вода, когда, спеша на решающее сражение, они перебирались по её шатким мосткам, проложенным Евой-Лоттой… Они вспомнят, как ласково светило солнце в чердачное окно пекарни, и даже деревянный пол штаба Белой розы источал запахи лета. Да, война Роз – игра, которая отныне всегда будет ассоциироваться с летними каникулами, лёгким ветерком и ярким солнцем! Приход осени с её теменью и зимняя стужа означали в борьбе за Великого Мумрика безоговорочное перемирие. Как только начинался учебный год, все военные действия прекращались и не возобновлялись до тех пор, пока каштаны на Большой улице не расцветали вновь, а оценки, полученные за второе полугодие, не были подвержены критике строгих родительских глаз.

Но сейчас в разгаре было лето, и война Роз буйствовала, словно соревнуясь с настоящими розами, расцветающими в саду булочника. Полицейскому Бьёрку, который дежурил на Малой улице, сразу же стало ясно, что происходит, когда он увидел Алых, на всех парусах промчавшихся мимо него, а через несколько минут и Белых, с такой же бешеной скоростью устремившихся к развалинам замка. Прежде чем белокурая головка Ева-Лотты исчезла за ближайшим углом, она всё же успела крикнуть полицейскому: «Привет, дядя Бьёрк!» Он улыбнулся про себя: опять этот Мумрик! Не много же им нужно, чтобы не скучать! А всего-то камень, маленький такой камушек, но именно он был причиной бесконечной войны Роз. Вот так и бывает: много ли надо, чтобы разразилась война! И полицейский Бьёрк, подумав об этом, тяжело вздохнул. Потом в задумчивости перешёл через мост, чтобы получше разглядеть на том берегу автомобиль, припаркованный в неположенном месте. На полпути он остановился и всё в той же задумчивости посмотрел на воду, журчавшую мирно под пролётами моста.

Вон плывёт против течения, медленно покачиваясь на волнах, старая газета. Под заголовком, набранным жирным шрифтом, сообщается сенсационная новость, которая была свежей ещё вчера или позавчера, а может, и на прошлой неделе.

Полицейский Бьёрк рассеянно прочёл:

НЕПРОБИВАЕМЫЙ ЛЁГКИЙ МЕТАЛЛ – РЕВОЛЮЦИЯ В ВОЕННОЙ ПРОМЫШЛЕННОСТИ

Шведский учёный разрешил проблему, над которой бились исследователи всего мира.

Бьёрк снова вздохнул. Вот если бы причиной всех войн были одни лишь мумрики! Кому бы тогда понадобилась военная промышленность?

Всё же надо взглянуть на стоявший не на месте автомобиль.

– Они сразу кинутся искать на рябине за развалинами, – уверил всех Калле, подпрыгнув от удовольствия.

– Наверняка, – согласилась с ним Ева-Лотта. – Другого такого сорочьего гнезда нет и в помине.

– Вот поэтому я и положил туда коротенькое послание Алым, – сказал Андерс. – Когда они его прочтут, то жутко разозлятся. По-моему, нам стоит остаться и ждать их нападения здесь.

Прямо перед ними на фоне бледно-голубого неба на холме возвышались полуразрушенные своды старого замка. Замшелая угрюмая крепость уже несколько веков была заброшена и обречена на одиночество и упадок. А далеко внизу простирались городские строения, и только кое-где отдельные домишки в нерешительности, словно колеблясь, вскарабкались на холм повыше, чуть приблизившись к исполину на вершине. На полпути к развалинам, выше всех, стояла старинная вилла, наполовину скрытая разросшимися кустами боярышника, сирени и вишнёвыми деревьями.

Эту тихую идиллию окружал полуразвалившийся забор. Удобно привалившись к этому забору, Андерс принял решение ждать отступления Алых здесь.

– «Недалеко от заброшенной крепости», – сказал Калле и плюхнулся на траву рядом с Андерсом. – Это как посмотреть. Если, к примеру, сравнить с расстоянием до Южного полюса, то Мумрика можно было бы спрятать в окрестностях Хэсслехольма. А потом спокойно утверждать, что он находится «недалеко от заброшенной крепости».

– Чистая правда, – подтвердила Ева-Лотта. – Мы же не сказали им, что сорочье гнездо надо искать сразу за крепостью. Но Аленькие такие тугодумы, что им это невдомёк.

– Да они на коленях должны нас благодарить! – с горечью сказал Андерс. – Пусть скажут «спасибо», что мы не спрятали Мумрика в окрестностях Хэсслехольма! Вообще-то так и надо было сделать, а не укрывать его рядом с виллой доктора Эклюнда. Мы им ещё любезность оказали!

– До чего ж мы добрые! – рассмеялась довольная Ева-Лотта. И неожиданно добавила: – Смотрите-ка, на крыльце ребёнок сидит!

И правда, на ступеньках веранды сидел маленький мальчик. Этого было достаточно, чтобы Ева-Лотта на время забыла обо всём на свете, в том числе и о Великом Мумрике.

Надо сказать, что в жизни Евы-Лотты, доблестного, храброго воина, были минуты, когда она проявляла женскую слабость, сколь ни пытался вождь Белой розы убедить её, что во время войны это недопустимо. Андерс и Калле всякий раз приходили в немалое изумление, когда видели Еву-Лотту с маленькими детьми. Они оба считали, что малышня – существа на редкость наглые, надоедливые, к тому же всегда мокрые и сопливые. Но, похоже, для Евы-Лотты они все до единого были очаровательными сказочными эльфами. Как только она попадала под их волшебные чары, её худенькое, как у мальчишки, тело амазонки смягчалось, и она вела себя, по мнению Калле и Андерса, просто по-дурацки: тотчас простирала к малышу руки, начинала лепетать не своим голосом, полным каких-то странных, нежных звуков, от которых Андерса и Калле аж передёргивало. Лихую, задорную Еву-Лотту словно ветром сдувало.

Не хватало ещё, чтобы Алые застали её в момент подобной слабости, опасались Калле и Андерс. Не так-то просто будет смыть подобное пятно со щита Белой розы.

Ребёнок на ступеньках конечно же заприметил, что за калиткой происходит что-то необычное, и теперь неспешно вышагивал по садовой дорожке. Увидев Еву-Лотту, он резко затормозил.

– Здрасте, – произнёс он неуверенно.

Ева-Лотта стояла за калиткой «с идиотской улыбкой на лице», как сказал бы Андерс.

– Здравствуй, – ответила она. – Тебя как зовут?

Ребёнок рассматривал её, широко распахнув серьёзные тёмно-голубые глаза; судя по всему, «идиотская улыбка» не очень-то его привлекала.

– Расмус меня зовут, – сказал он и большим пальцем ноги стал рисовать по гравию дорожки.

Потом подошёл поближе, просунул свою курносую конопатую мордочку сквозь доски забора и увидел сидевших на траве Калле и Андерса. Его серьёзное личико озарилось широкой, радостной улыбкой.

– Здрасте, меня Расмус зовут, – сообщил он.

– Да мы уж слыхали, – снисходительно ответил Калле.

– А сколько тебе лет? – спросила Ева-Лотта.

– Пять. А на будущий год будет шесть. А тебе сколько?

Ева-Лотта рассмеялась.

– На будущий год я уже буду старой тёткой. А вообще-то что ты здесь делаешь? Живёшь у Эклюндов?

– Не-а. Я живу у моего папы.

– А он живёт в этой Эклюндской вилле? – снова спросила Ева-Лотта.

– Ясное дело, живёт, – обиделся Расмус. – Иначе я не мог бы у него жить. Непонятно, что ли? – сказал он, как отрезал.

– Логика железная, Ева-Лотта, – заметил Андерс.

– Её зовут Эва-Лотта? – спросил Расмус, указав на Еву-Лотту большим пальцем правой ноги.

– Да, её зовут Эва-Лотта, и она говорит, что ты симпатяга, – совсем не обидевшись, ответила Ева-Лотта.

Поскольку Алых на горизонте ещё не было, Ева-Лотта быстро перелезла через калитку, чтобы быть поближе к симпатичному мальчугану. Расмус не мог не заметить, что хотя бы один человек из этой компании проявил к нему некий интерес, и потому решил тоже быть вежливым. Оставалось только найти подходящую тему для разговора.

– Мой папа делает железки, – подумав, сообщил он.

– Железки? – переспросила Ева-Лотта. – Он кровельщик?

– Нет, он профессор, который делает железки.

– Вот здорово! – обрадовалась Ева-Лотта. – Значит, он может что-нибудь сделать и для моего папы. Видишь ли, мой папа – пекарь, и ему просто необходимо много противней, а они, как известно, из железа.

– Я могу попросить его сделать железные противни для твоего папы, – любезно пообещал Расмус и сунул свою ладошку в руку Евы-Лотты.

– Слушай, Ева-Лотта, оставь ты этого младенца, – проворчал Андерс. – Алые вот-вот появятся!

– Да успокойся ты! – парировала Ева-Лотта. – Я им первая по шее надаю.

Расмус посмотрел на Еву-Лотту с восхищением.

– Кому ты надаёшь по шее? – переспросил он.

И Ева-Лотта рассказала Расмусу о славной войне Алой и Белой розы. О диких гонках по улицам и переулкам, об опасных заданиях и тайных приказах, о захватывающих ночных приключениях. А ещё о высокочтимом Великом Мумрике и о том, что Алые скоро появятся, злющие, как шершни, и какая тогда разразится великолепная битва.

И тут Расмус понял, наконец-то он понял, в чём смысл жизни. В том, чтобы стать Белой розой. И правда, что может быть чудеснее этого! И тогда в его пятилетней душе зародилось непреодолимое желание стать похожим на Еву-Лотту, Андерса или на этого… как его… Калле! Быть таким же большим и сильным, давать отпор Алым, бросать воинственный клич и всё такое. Он умоляюще посмотрел на Еву-Лотту и просительно сказал:

– Эва-Лотта, а можно я тоже буду Белая роза?

Ева-Лотта мягко щёлкнула мальчугана по веснушчатому носу.

– Да нет, Расмус, ты ещё маленький, нос не дорос!

О, лучше бы она этого не говорила! Расмус не на шутку рассердился. Его охватил великий гнев, когда он услышал эти ненавистные слова: «Ты ещё маленький». Как же они ему надоели! Он зло посмотрел на Еву-Лотту.

– По-моему, ты просто глупая, – заключил он и махнул на неё рукой. Лучше он пойдёт и спросит, нельзя ли ему стать Белой розой, у тех двух мальчиков.

Калле и Андерс стояли у калитки и с интересом смотрели в сторону дровяного сарая.

– Эй, Расмус, чей это мотоцикл? – спросил тот, кого звали Калле.

– Папин, конечно.

– Надо же! – сказал Калле. – Профессор, а на мотоцикле ездит, это что ж такое? Борода небось в колёсах застревает.

– Какая ещё борода? – рассердился Расмус. – Нет у него никакой бороды.

– То есть как это нет? – удивился Андерс. – У всех профессоров есть борода.

– А вот и нет, – отрезал Расмус и с достоинством, не торопясь зашагал назад к веранде. Эти трое все дураки, что с ними разговаривать!

Когда он уже был на веранде, в безопасности, он обернулся и крикнул троице за забором:

– Ну вас, до чего ж вы глупые! Мой папа – профессор без бороды, и он делает железки.

Все трое весело смотрели на маленькую сердитую фигурку на веранде. Никто из них не хотел обидеть мальчугана. И Ева-Лотта уже готова была бежать к Расмусу, чтобы утешить, но вдруг остановилась, потому что за спиной у мальчика распахнулась дверь, и на веранду вышел загорелый молодой мужчина лет тридцати. Он легко подхватил Расмуса и забросил его себе на плечо.

– Ты абсолютно прав, Расмус, твой папа – профессор без бороды, и он делает железки.

Мужчина шёл по дорожке с Расмусом на плече, и Ева-Лотта даже чуточку струхнула, ведь она находилась в чужом саду.

– Теперь видишь, что нет у него никакой бороды! – торжествующе крикнул Расмус, в то время как Калле нерешительно топтался у калитки. – И на мотоцикле он ездит очень даже хорошо!

На мгновение Расмус вдруг представил своего папу с длинной волнистой бородой, путающейся в колёсах. Зрелище не из приятных!

Калле и Андерс учтиво поздоровались.

– Расмус говорит, что вы делаете железки, – изрёк Калле, чтобы хоть как-то покончить с бородой.

Профессор рассмеялся:

– Пожалуй, можно сказать и так. Железки… лёгкий металл… Я, видите ли, кое-что изобрёл.

– А что вы изобрели? – поинтересовался Калле.

– Я придумал способ делать лёгкий металл непробиваемым, – объяснил профессор. – Расмус называет это «делать железки».

– Постойте-ка, а я ведь читал об этом в газете, – оживился Андерс. – Выходит, вы знаменитость?

– Ещё бы! Конечно, он знаменитость, – подтвердил Расмус с высоты своего положения. – И бороды у него нет. Во как!

Профессор не стал вдаваться в детали своей известности-знаменитости и просто сказал:

– Пойдём-ка, Расмус, завтракать. Я тебе ветчину поджарю.

– А я не знала, что вы живёте в нашем городе, – заметила Ева-Лотта.

– Мы живём здесь только летом, я снял этот дом на лето.

Расмус пояснил:

– Мы с папой будем жить на даче, пока мама в больнице. Мы здесь совсем одни живём. Во как!

2

Родители часто становятся помехой, когда тебе предстоит ответственное сражение. Они вмешиваются в ход событий самыми разными способами. Бакалейщику Блюмквисту, например, ни с того ни с сего вдруг взбрело в голову, будто его сынок Калле непременно должен помогать ему в магазине. У почтмейстера то и дело возникали нелепые идеи, что не мешало бы Сикстену подмести садовые дорожки и постричь газоны. И хотя Сикстен пытался убедить отца, что дикорастущий сад куда красивее, все его попытки были тщетны. Почтмейстер только непонимающе качал головой и молча тыкал пальцем в газонокосилку.

Но всех упрямее и требовательнее оказался сапожных дел мастер Бенгтсон. Поскольку сам он зарабатывать на хлеб начал довольно рано, с тринадцати лет, то считал, что и Андерсу давно пора заняться делом. Отец хотел, чтобы сын пошёл по его стопам, а потому во время летних каникул настойчиво пытался удержать его в своей мастерской. Но со временем Андерс изобрёл особый метод, позволявший ему избегать нежелательной отцовской опеки. И когда сапожник приходил в мастерскую, чтобы посвятить старшего сына в тайны своего ремесла, табуретка, на которой Андерсу надлежало сидеть, чаще всего оказывалась пустой.

И только отец Евы-Лотты проявлял истинную человечность.

– Если тебе весело и интересно и ты не очень-то будешь безобразничать, то я не буду вмешиваться в твои дела, – сказал булочник и по-отечески потрепал Еву-Лотту по светлой головке.

– Эх, мне бы такого папашу! – вздохнув, сказал Сикстен горестно, но громко, чтобы перекричать треск газонокосилки. Уже второй раз за короткое время безжалостный отец заставлял его работать в саду.

Бенка и Йонте толклись возле забора и с сочувствием наблюдали за Сикстеном, который трудился в поте лица. Они пытались его утешить, наперебой рассказывая о собственных горестях. Бенка, бедняга, всё утро собирал смородину, а Йонте нянчил своих младших сестрёнок и братишек.

– Ведь если так и дальше пойдёт, придётся нам Белых бить по ночам, – возмущённо заключил Сикстен. – Днём ни минуты свободной нет, едва успеваем сделать самое неотложное.

Йонте кивнул в знак согласия:

– Вот именно. Может, сегодня ночью их и поколотить?

Сикстен мгновенно оттолкнул от себя косилку:

– А ты не дурак, Йонте! Пошли в штаб, будем держать военный совет.

В гараже, в штаб-квартире Алых, был составлен план ночного сражения, после чего Бенку отправили к Белым бросить вызов от предводителя Алых.

Андерс с Евой-Лоттой сидели в беседке булочника, ожидая, когда же наконец закроется «Бакалейная торговля Блюмквиста» и Калле освободится. Чтобы хоть как-то убить время, они играли в крестики-нолики и лакомились сливой. От тёплого июльского солнца вождь Белых роз разомлел и выглядел совсем не воинственно. Но при виде Бенки оживился. Тот бежал по доске, брошенной Евой-Лоттой, так быстро, что вода разлеталась в стороны от его босых ног. В руках у него была бумага, и эту бумагу Бенка, сдержанно поклонившись, вручил вождю Белых, а сам тотчас отбыл тем же путём, каким и прибыл.

Андерс выплюнул сливовую косточку и громко прочёл:

Сегодня ночью при свете луны в крепости моих предков состоится пир горой. Ибо Алая роза будет праздновать освобождение из плена неверных Великого благородного Мумрика.

Предупреждаем: не мешайте нам!!!

Все ползучие гады из Белой розы будут беспощадно стёрты с лица земли.

Благородный Сикстен, вождь Алой розы

Внимание:

В 12 часов ночи в развалинах замка!

Андерс и Ева-Лотта, довольные, смотрели друг на друга и ехидно улыбались.

– Пошли, надо предупредить Калле, – сказал Андерс, засовывая послание в карман. – И запомни мои слова: наступает ночь длинных ножей.

«При свете луны» городок спал глубоко и безмятежно, не подозревая о наступлении ночи длинных ножей. Полицейский Бьёрк медленно прохаживался вдоль опустевших улиц и тоже ничего такого не подозревал. Кругом царила тишина. Единственное, что он слышал, – это свои собственные шаги по булыжной мостовой. Городок спал, утопая в лунном свете, и этот ясный свет хранил тайну о ночи длинных ножей. Но вокруг спящих домов и садов залегли глубокие тени. Будь полицейский Бьёрк повнимательнее, он непременно заметил бы, что в темноте что-то происходит, как кто-то крадётся и шепчется. Он услышал бы, как осторожно открылось окно в доме булочника Лисандера, и увидел бы, как оттуда вылезла Ева-Лотта и спустилась по приставной лестнице. А ещё он услышал бы, как Калле просвистел сигнал Белой розы за углом своего дома, и увидел бы, как Андерс промелькнул и скрылся в спасительной тени сиреневого куста.

Но полицейский Бьёрк устал: он хотел спать и мечтал лишь об одном – чтобы поскорее закончилось дежурство, потому и не понял, что это была ночь длинных ножей.

Бедные, ничего не подозревавшие родители Белых и Алых роз мирно спали в своих постелях. Никому из Роз и в голову бы не пришло поинтересоваться их мнением об этих ночных рейдах. Но Ева-Лотта на случай, если кто-нибудь обнаружит её исчезновение, всё же оставила записочку на своей подушке, вполне успокаивающую, на её взгляд. Вот что там было написано:

Привет! Не поднимайте шума!

Я просто ушла воевать и думаю, что скоро буду дома.

Тра-ля-ля.

Ева-Лотта

– Это простая мера предосторожности, – пояснила Ева-Лотта Андерсу и Калле, когда они карабкались вверх по крутому склону к развалинам замка.

Часы на ратуше как раз пробили двенадцать. Пора!

– «Крепость моих предков», вот умора! – ухмыльнулся Калле. – Что этот Сикстен выдумывает? Насколько мне известно, почтмейстеры никогда здесь не жили.

Развалины замка, освещённые луной, были перед ними и ничего «почтового» собой не представляли.

– Обычное «алое» хвастовство, непонятно, что ли, – сказал Андерс. – Их надо проучить! Да и Мумрика они нашли…

В глубине души Андерс нисколько не огорчался из-за того, что Алые всё-таки обнаружили сорочье гнездо и забрали себе Мумрика. Для продолжения войны Роз было необходимо, чтобы Мумрик время от времени менял своих владельцев.

Запыхавшись после трудного восхождения, все трое остановились передохнуть у входа в замок. Они стояли, прислушиваясь к тишине, и им подумалось, что там, под сводами старого замка, жутковато и опасно.

Вдруг в темноте раздался таинственный голос:

– Начинается сражение Белой и Алой розы, и смерть поглотит тысячи тысяч душ и унесёт их в своё чёрное царство!

За этим последовал резкий, жуткий смех, эхом отразившийся в каменных стенах. И снова тишина, ужасающая тишина… словно тот, кто смеялся, внезапно был сам охвачен страхом перед чем-то неизвестным, притаившимся в темноте.

– Война и победа! – решительно прокричал Андерс и ринулся сломя голову в развалины.

Калле и Ева-Лотта бросились вслед. При свете дня они бывали здесь бесчисленное множество раз, а вот ночью – никогда. Был даже один незабываемый случай, когда они оказались запертыми в подземелье старого замка. Тогда, конечно, было страшновато, но они что-то не припомнят, чтобы было так жутко, как теперь, – среди ночи, в кромешной тьме, тут ведь всякое может случиться… Что там Алые! Ну выскочат, напугают, да это и не страшно совсем… А вот если привидения, духи всякие вздумают мстить за то, что они потревожили их ночной покой? Когда меньше всего этого ждёшь, вдруг высунется из какой-нибудь дыры в стене костлявая рука и схватит тебя за горло…

Чтобы поднять дух своих соратников, Андерс ещё раз крикнул: «Война и победа!», но под сводами в тишине это прозвучало так жутко, что Ева-Лотта содрогнулась и попросила его замолчать, добавив:

– Ни за что не оставляйте меня одну, слышите? Я становлюсь сама не своя в обществе привидений.

Калле успокаивающе похлопал её по спине, и они осторожно стали продвигаться вперёд. После каждого шага они останавливались и прислушивались. Где-то во мраке затаились Алые – ведь, надо надеяться, это их крадущиеся шаги они слышат? Кое-где сквозь трещины в сводах светила луна, и почти как днём можно было видеть шероховатые стены и бугристые полы. Передвигаться надо было с большой осторожностью, чтобы не споткнуться. Но там, куда лунный свет не мог пробиться, были лишь угрожающие тени, пугающая тьма и глухая тишина. Но в этой тишине, если хорошенько прислушаться, можно было уловить слабые шёпоты, порхающие малюсенькие шепотки: они влетали в уши и заполоняли всё тело страхом.

Еве-Лотте было не по себе. Она замедлила шаг. Кто там шепчется? Алые? Или это слабые отзвуки голосов давно почивших? Она протянула руку – убедиться, что не одна. Чтобы отогнать страхи, ей было просто необходимо кончиками пальцев дотронуться до куртки Калле. Но ни куртки, ни Калле рядом не оказалось – одна чёрная пустота. Ева-Лотта, ни жива ни мертва, издала отчаянный вопль. И вдруг из глубокой ниши в стене показалась рука и крепко схватила её. Ева-Лотта закричала, решив, что вот он, её последний час. Но тут раздался голос Йонте:

– Заткнись! Что ты воешь, как сирена!

Старина Йонте! Он вдруг показался ей таким милым. Погружённые во мрак в полной тишине, они сцепились и с упоением стали бороться.

Ева-Лотта, однако, с обидой недоумевала, куда же подевались Андерс и Калле. Внезапно откуда-то послышался голос предводителя Белой розы:

– Ева-Лотта, чего ты так вопишь? И где, собственно говоря, этот пир горой?

Йонте особой силой не отличался, и Ева-Лотта, орудуя своими маленькими твёрдыми кулачками, быстро вырвалась из его объятий и бросилась бежать по тёмному проходу. Разозлившись, Йонте устремился вслед за ней. Он бежал буквально по пятам. Но тут Ева-Лотта различила чьи-то встречные шаги. Она отчаянно отбивалась во все стороны, чтобы очистить себе дорогу, но враг оказался сильней. Кто-то крепко схватил её за руки, словно в кандалы заковал. «Наверняка это Сикстен», – подумала она.

Но Ева-Лотта была не робкого десятка. «Устрою-ка я ему весёлую жизнь, долго помнить будет!» Она напрягла все свои мышцы и что было сил боднула неприятеля в подбородок.

– Ай! – вскрикнул он вдруг голосом Калле.

– Что это с тобой? – удивилась Ева-Лотта. – Ты почему дерёшься?

– А ты сама чего дерёшься, когда тебе помочь хотят? – спросил Калле.

Йонте радостно прыснул и поспешил убраться восвояси подальше от опасного соседства. У него не было ни малейшего желания оставаться в тёмном проходе в компании двух Белых роз. Он понёсся во всю прыть к щели в стене, чтобы попасть во двор крепости, а на прощание крикнул:

– Здорово! Чем больше вы будете мутузить друг друга, тем лучше – нам меньше работы останется!

– Бежим за ним, Ева-Лотта! – крикнул Калле, и они кинулись вдогонку.

А во дворе оба вождя уже схватились в поединке. Вооружённые деревянными мечами, они боролись в лунном свете. Еву-Лотту и Калле даже дрожь пробрала от волнения, когда они увидели две чёрные тени, мечущиеся по двору. Вот так, наверное, и в Средние века сходились ночью в поединке рыцари. Конечно же так оно и происходило в старых стенах. Правда, сражение Алой и Белой розы вспыхивало настоящее, и смерть поглощала тысячи тысяч душ и уносила их в своё чёрное царство!

Мысль о том, как это было в реальности во время настоящей войны Роз, а не когда это всего лишь увлекательная детская игра, промелькнула в их сознании, словно видение, жутковатое и холодное. «Лунная дуэль» вдруг перестала быть для них игрой. Это была борьба не на жизнь, а на смерть, и кончиться она могла только тогда, когда одна из чёрных теней, мечущихся взад-вперёд вдоль крепостных стен, наконец рухнет, затихнет и никогда больше не встанет.

– Тысячи тысяч душ… – прошептал Калле.

– Да тихо ты! – оборвала его Ева-Лотта.

Она никак не могла оторвать глаз от сражающихся теней и вся дрожала от возбуждения. Поодаль стояли Бенка и Йонте и не дыша тоже следили за дуэлью. Тени делали выпады, парировали, переходили в ближний бой, отступали и вновь бросались в атаку. Сами они не издавали ни звука, слышен был лишь ужасающий стук скрещивающихся мечей.

– «И на вечный покой ты его проводи с колыбельною песнью мечей», – продекламировал Бенка. – И врежь ему как следует, чтобы мокрого места не осталось! – добавил он, стремясь избавиться от жутких колдовских чар, насылаемых на него этими скользящими тенями.

Ева-Лотта словно вдруг очнулась. Да это же просто Андерс и Сикстен дерутся на деревянных мечах!

– Вышиби его из прадедушкиного замка! – крикнул Калле, подбадривая своего вождя.

А вождь лез из кожи вон. Однако вышибить Сикстена из замка его предков ему никак не удавалось. Но, размахивая мечом во все стороны, Андерс наступал на Сикстена, отгоняя его назад, к колодцу посреди двора. Возле колодца имелся бассейн, наполненный мутной водой. И надо же было такому случиться, что вождь Алых, отступая, сделал неосторожный шаг назад и свалился прямо в эту мутную воду!

Калле и Ева-Лотта ликовали, заглушая своим криком негодующие протесты Алых. Но Сикстен выкарабкался из бассейна и теперь был очень зол. Он наскочил на Андерса, словно разъярённый бык, но тот разнообразия ради решил убежать. Икая от душившего его смеха, Андерс помчался к стене, окружавшей внутренний двор замка, и стал карабкаться наверх. Но едва он оказался на стене, как подоспел Сикстен и полез за ним следом.

– Куда это ты так торопишься? – поддразнивал его Андерс. – Уж не на пир ли в замке твоих предков?

– Для начала я оттаскаю тебя за волосы, – заверил его Сикстен.

Андерс легко пробежался по гребню стены, но про себя подумал, что же будет, когда Сикстен его настигнет? Ведь Сикстену всего-то надо вынудить его пробежать двадцать метров по гребню в восточном направлении, а там, по другую сторону стены, уже не будет мягкого травянистого склона высотой в человеческий рост, там откроется устрашающий обрыв – метров тридцать, не меньше. Что ему мешает слезть вниз по стене сейчас? Но нет, Андерс не станет этого делать. Раз опасно – значит, интересно, захватывающе, а эта ночь словно создана для опасностей. Может, волшебный лунный свет на него так действует, но Андерс испытывал непреодолимое желание совершать поступки, исполненные безрассудной храбрости. Он хотел сделать нечто такое, от чего у Алых захватило бы дух.

– Иди сюда, дорогой Сикстен, – поманил он неприятеля. – Не прогуляться ли нам с тобой под луной?

– Не волнуйся, сейчас приду, – пробурчал в ответ Сикстен. Он понял намерения Андерса, но Сикстен был не из тех, у кого, чуть что, дух захватывало.

Толщина стены была около двадцати сантиметров – ходить по гребню было легко, как по садовой дорожке, особенно если ты привык упражняться на уроках физкультуры на узком гимнастическом бревне.

Андерс уже добежал до восточного угла стены. Здесь была небольшая площадка с укрытием для стрелков, и стена меняла направление: поворачивала на юг и шла вдоль обрыва.

Андерс сделал несколько пробных шагов. В эту минуту в нём заговорил голос рассудка, ещё не поздно было к нему прислушаться. Ну как, решаться или нет?

Сикстен подобрался уже опасно близко, а увидев, что Андерс колеблется, ехидно засмеялся.

– Вот грядёт тот, кто узрит кровь сердца твоего! – сказал Сикстен и язвительно добавил: – Уж не испугался ли ты?

– Испугался, – отрезал Андерс и больше уже не колебался.

Ещё пара быстрых шагов – и он опять на гребне стены. Теперь только вперёд, другого выхода нет! Он должен пройти по гребню вдоль обрыва не менее пятидесяти метров.

Андерс старался не смотреть вниз, его взгляд был устремлён лишь вперёд, скользил вдоль стены, тянущейся перед ним в лунном свете, словно серебряная лента. Очень длинная лента и узкая! Вдруг она сделалась ужасно узкой! Не потому ли ноги у него стали как ватные?

Ему очень хотелось обернуться и посмотреть, где сейчас Сикстен. Но он не отважился, да этого и не потребовалось, поскольку услышал сзади его дыхание. Довольно нервное дыхание – Сикстену было определённо страшно… Как, впрочем, и Андерсу.

От страха он не смел дохнуть – что правда, то правда. А на площадку с укрытием уже взобрались Алые и Белые розы: они взирали с глубочайшим ужасом на безумство своих вождей.

– Вот грядёт… кто узрит… кровь сердца твоего… – всё ещё бормотал Сикстен, но уже не столь кровожадно.

Андерс размышлял. Он, разумеется, мог спрыгнуть во внутренний двор замка. Но это прыжок с трёхметровой высоты, а двор вымощен камнями. Медленно и осторожно слезть вниз тоже никак нельзя, ведь для этого нужно сначала низко присесть, а делать подобное над страшной пропастью у Андерса не было ни малейшей охоты. Оставалось одно: идти вперёд, ни на секунду не отрывая воспалённых глаз от противоположного угла стены, где была ещё одна площадка.

Возможно, Сикстену не так страшно, как Андерсу. Во всяком случае, его мрачный юмор ещё не иссяк. Вождь Белых роз услышал у себя за спиной его голос:

– Я уже близко. Ещё чуть-чуть, и я тебе подножку подставлю… Забавно будет…

Конечно, сказано это было не всерьёз, но для Андерса подобная шутка оказалась роковой. От мысли, что ему могут подставить сзади подножку, Андерс похолодел. Он обернулся вполоборота к Сикстену и пошатнулся.

– Осторожней! – крикнул ему Сикстен с тревогой в голосе.

И тут Андерс вновь пошатнулся… С площадки в ту же секунду донёсся страшный крик. К своему неописуемому ужасу, Алые и Белые розы увидели, как вождь Белых рухнул головой вниз в пропасть. Ева-Лотта зажмурилась. Отчаянные мысли пронеслись у неё в голове. Неужели никто не сможет им помочь? Кто пойдёт к фру Бенгтсон и скажет ей, что её сын Андерс разбился насмерть? И что скажут дома?

Вдруг Ева-Лотта услышала пронзительный крик Калле:

– Смотрите, он повис на кусте!

Ева-Лотта открыла глаза и, дрожа, посмотрела вниз: Андерс действительно висел на кусте. Небольшой кустик укоренился в старой стене, недалеко от гребня, и ловко поймал вождя Белых, стремительно летящего навстречу верной погибели.

Сикстена на стене не было. От испуга он и сам слетел вниз, но у него хватило присутствия духа, чтобы упасть во двор, где он, естественно, ободрал в кровь коленки и руки, но всё же остался жив.

А вот будет ли жить Андерс, ещё вопрос. Кустик был таким жалким, он сгибался под тяжестью Андерса всё больше и больше. Сколько времени он выдержит, прежде чем сломается и отправится в небольшое путешествие в пропасть с Андерсом в качестве пассажира?

– Что же нам делать, о Господи, что делать? – причитала Ева-Лотта, глядя на Калле чёрными от отчаяния глазами. В случае опасности руководителем операции обычно назначался знаменитый сыщик Блюмквист.

– Держись, Андерс! – крикнул он. – Я сбегаю за верёвкой.

На прошлой неделе здесь, возле замка, они упражнялись в бросании лассо, так что поблизости где-то должна была валяться верёвка, обязательно должна…

– Торопись, Калле! – крикнул ему вдогонку Йонте, когда Калле сломя голову понёсся за ворота.

– Быстрей, быстрей! – подгоняли его все Розы, хотя это было излишне – бежать быстрее было просто невозможно.

Тем временем все старались подбодрить Андерса.

– Ты не беспокойся, потерпи немного, – уговаривала его Ева-Лотта. – Сейчас Калле прибежит с верёвкой.

Андерс очень нуждался в самых разных утешениях. Он медленно-медленно подтянулся, уселся верхом на свой куст и сидел теперь на нём, как ведьма на метле. Он не смел посмотреть вниз, в бездну. Он не смел ни крикнуть, ни пошелохнуться. Он ничего не смел. Ему оставалось только ждать. В отчаянии Андерс уставился на куст, изогнувшийся у самого корня. Кора на нём полопалась, потрескалась на мелкие кусочки, а изнутри выглядывали белые волокна, они шевелились и скрипели. Если Калле задержится, верёвка ему уже не понадобится…

– Ну что же он не идёт… – всхлипывала Ева-Лотта. – Почему не торопится?

Если бы она только знала, как торопился Калле! Он носился вокруг осой, искал, где только можно. Искал, искал, искал… Но верёвки нигде не находил.

– Помогите! – в тоске прошептал Калле.

– Помогите! – прошептал и Андерс побелевшими губами, сидя на кусте, которому недолго оставалось расти и зеленеть.

– Ой, ой, ой! – застонал Сикстен на площадке. – Ой, ой, ой!..

Но тут наконец-то появился Калле с верёвкой в руке.

– Значит, так, – скомандовал он, – Ева-Лотта остаётся здесь, на площадке. Внимательно следи за Андерсом, глаз с него не спускай! Остальные все – вниз, во двор!

Нельзя терять ни минуты! Калле знает, что надо делать. Выбрать подходящий камень и привязать его к концу верёвки. Потом перекинуть его через стену, но так, чтобы не попасть Андерсу в голову. И ещё надеяться и молиться, чтобы Андерс успел, пока не поздно, ухватиться за верёвку.

Когда дорога каждая минута, пальцы и руки, как назло, не повинуются, становятся неловкими и неуклюжими, а время летит с такой чудовищной быстротой…

Внизу сидит Андерс и горящими глазами неотрывно смотрит на стену. Когда придёт спасение? Да вот же оно! Через стену перелетает верёвка, но она повисла слишком далеко от Андерса – ему её никак не достать.

– Правее, правее! – кричит Ева-Лотта со своего поста.

Калле и все, кто внизу, во дворе, крутят, дёргают верёвку, стараясь передвинуть её поближе к Андерсу, но у них ничего не получается. Видимо, верёвка зацепилась за какую-то шероховатость на гребне.

Ева-Лотта шепчет:

– Нет, больше не могу, я этого не вынесу…

Она видит, как мальчики тщетно теребят верёвку. Видит, как куст склоняется всё ниже и ниже над бездной. О, Андерс, белейшая из Белых роз, вождь Белой розы!

– Всё, больше ни секунды не выдержу! – И Ева-Лотта, босая, легко и быстро перебирая ногами, бежит по гребню стены.

Мужайся, Ева-Лотта! Не смотри в пропасть, просто беги вперёд к верёвке, наклонись, да-да, наклонись, отцепи, хоть ноги и дрожат, и передвинь верёвку, повернись и беги обратно по узкой стене к площадке.

Всё это она проделала… и разрыдалась.

Калле опускает верёвку. Камень качается перед Андерсом, и Андерс медленно-медленно протягивает к нему руки. Куст клонится всё ниже, и Ева-Лотта прячет лицо в ладонях. Но ведь ей поручено наблюдать, она должна заставить себя смотреть… Ой, куст сейчас не выдержит, его корни больше не в силах цепляться за расщелину в стене. Ева-Лотта видит, как что-то зелёное медленно летит вниз и исчезает. Но в последнее мгновение Андерс успевает ухватиться за верёвку.

– Он её поймал, поймал! – не помня себя от радости, кричит Ева-Лотта.

А потом все они столпились вокруг Андерса. Как же они его любили, как радовались, что он не полетел в пропасть вместе с кустом. Калле украдкой погладил Андерса по руке. Он чудесный парень, наш Андерс, как здорово, что он остался жив!

– А куст-то улетел в тартарары, – заключила Ева-Лотта, и все весело засмеялись. Смешно ведь, куст – и в тартарары!

– И какая нелёгкая тебя на этот куст занесла? Птичьи яйца, что ли, собирался искать? – не унимался Сикстен.

– Ну да, я подумал, может, тебе пригодится пара яиц для пиршества в крепости твоих предков.

А Калле добавил:

– Вообще-то ещё немного, и ты сам бы в яичницу превратился.

Тут все снова дружно захохотали. Ха-ха, надо же, Андерс чуть в яичницу не превратился!

Сикстен хлопал себя по ногам и хохотал громче остальных, пока не почувствовал, что его ободранные, израненные коленки очень болят и что он промёрз в своей намокшей одежде.

– Бенка, Йонте, пошли, нам пора! – скомандовал он и рысцой направился к воротам двора. Его верные соратники последовали за ним. В воротах он обернулся, весело помахал Еве-Лотте, Андерсу и Калле и крикнул: – Привет гадёнышам из Белой розы! Завтра мы сотрём вас с лица земли!

Но вождь Алой розы ошибался: прежде чем Розы сразятся вновь, пройдёт немало времени.

3

Три Белые розы, весёлые и довольные, не спеша направлялись домой. Ночь была насыщенной, и случившееся с Андерсом не вывело их из равновесия. Они обладали завидной способностью юности жить сегодняшним днём. Когда Андерс висел на кусте и ему грозила опасность, сердце у них разрывалось от ужаса, но зачем же волноваться и переживать после? Ведь всё обошлось, не так ли? И Андерс был в норме, словно ничего и не было. Он вовсе не собирался видеть страшные сны, он шёл домой, чтобы хорошенько выспаться и встретить новый день в полной готовности к новым приключениям и опасностям.

Но судьба распорядилась иначе – никому из Белых роз спать в эту ночь так и не довелось.

Они шли обратно в город гуськом по узкой тропке. Особой усталости Белые розы не чувствовали, но Калле, сладко зевнув, вслух заметил, что кое-где стало модным спать по ночам, и хорошо бы проверить, так ли это.

– Вот Расмус, я уверена, любит поспать, – с нежностью в голосе произнесла Ева-Лотта и остановилась, когда они подошли к Эклюндской вилле. – Он, наверное, такой хорошенький, когда спит!

– Ну нет! – взмолился Андерс. – Перестань! Ты опять за своё, Ева-Лотта?

Конечно же Расмус и его папа преспокойненько спали сейчас в своём одиноко стоящем жилище. На верхнем этаже дома окно было открыто, и белая занавеска колыхалась, приветливо помахивая идущим по тропке трём ночным путникам. Кругом было так тихо, так спокойно, что Андерс невольно понизил голос, чтобы не разбудить спящих за занавеской.

Но кто-то, куда менее деликатный и внимательный, ехал сейчас в автомобиле, не боясь нарушить тишину города шумом своего мотора. Было слышно, как кто-то, переключая скорость, въезжал на холм, как потом неприятно заскрипели тормоза, и опять стало тихо и спокойно.

– И кому это в такое время вздумалось прикатить на машине? – недоумевал Калле.

– А тебе-то что? – строго сказал Андерс. – Пошли домой! Чего мы, собственно, ждём?

Но тут в душе у Калле что-то шевельнулось, словно приподнял голову дремавший в нём сыщик. Прошло то время, когда Калле был не просто Калле, а почти всегда господин Блюмквист, знаменитый сыщик, проницательный и несгибаемый. Он стоял на страже безопасности общества и делил всех людей на две категории – «арестованных» и «ещё не арестованных». Со временем Калле поумнел, и теперь он становился знаменитым сыщиком лишь изредка, в отдельных, «специальных», случаях. Сейчас был именно такой случай. Несомненно, именно такой.

К кому же приехал этот гость? Здесь, на холме, всего лишь один дом – вилла Эклюндов. Дом стоит выше всех городских зданий и довольно далеко от них. Не похоже, чтобы профессор, живущий в этом доме, ждал гостей. Весь дом спит. Может, это влюблённая парочка приехала, чтобы поворковать? В таком случае они очень плохо знают окрестности. Место для свиданий находится на другом конце города. И вообще – надо совсем рехнуться от любви, чтобы выбрать такой запутанный и холмистый путь для ночных прогулок. Так кто же это приехал? Ни один уважающий себя знаменитый сыщик не оставит подобное дело не расследованным. Такого просто быть не может!

– Послушайте, давайте подождём немного, посмотрим, кто же это? – попросил Калле друзей.

– Да зачем? – удивилась Ева-Лотта. – Ты небось уже вообразил, что тут убийца-лунатик бродит?

Не успела она договорить, как возле калитки появились двое мужчин, не далее чем в двадцати пяти метрах от них. Было слышно, как тихо скрипнула калитка, когда те двое вошли в сад. Они действительно вошли!

– Быстро вниз, в кювет, – взволнованно прошептал Калле, и через секунду все трое залегли в кювете, высунув лишь головы, чтобы видеть происходящее в профессорском саду.

– А если это профессор их пригласил? – предположил Андерс.

– Как бы не так, – отмёл сразу Калле эту мысль.

Если это его гости, то ведут они себя в высшей степени странно. И зачем это дорогим долгожданным гостям понадобилось красться, словно опасаясь, что их застукают с поличным? Зачем шнырять вокруг дома, что-то высматривая и вынюхивая? Зачем проверять двери и окна? А если дом оказался заперт, зачем долгожданным гостям подставлять лестницу? Чтобы залезть в открытое окно на втором этаже?

Но двое ночных визитёров именно этим и занимались.

– Ой, мамочки! – выдохнула Ева-Лотта. – Смотрите, они же лезут в дом!

Они и правда лезли в дом, если верить своим глазам.

Ребята лежали в кювете, не отрывая глаз от открытого окна с весело танцующей занавеской. Прошла целая вечность в ожидании – вечность без единого звука, кроме их беспокойного дыхания и слабого шелеста утреннего ветерка в вишнёвых деревьях.

Наконец один из тех двоих появился на приставленной лестнице. В руках он что-то осторожно держал. Что это, во имя всех святых, он несёт?

– Расмус… – пролепетала Ева-Лотта, побелев, как полотно. – Они похищают Расмуса…

Да нет, это невозможно, подумал Калле. Такого не бывает! У нас не бывает. Может быть, в Америке (в газетах писали), но не здесь же…

Но, очевидно, такое может случиться везде. Мужчина нёс Расмуса. Он нёс его осторожно, лишь поэтому Расмус не проснулся.

Когда мужчина со своей ношей вышел из сада и исчез, Ева-Лотта горько расплакалась. Обратив своё бледное лицо к Калле, она точно так же, как тогда, когда Андерс висел на кусте, запричитала:

– Что же нам делать, Калле, что делать?

Но Калле был так потрясён, что не сразу нашёлся. Он нервно провёл рукой по волосам и сказал, заикаясь:

– Н-не знаю… Н-надо… н-надо бежать за дядей Бьёрком… Н-надо…

Он старался изо всех сил побороть это мерзкое оцепенение, мешавшее ему думать. Действовать надо быстро, а он не в состоянии что-либо придумать. Он понимал одно: привести сюда полицию они не успеют. До её прихода эти типы смогут выкрасть дюжину детей, и к тому же…

Мужчина вернулся, но без Расмуса.

– Положил его в машину, ясное дело, – прошептал Андерс.

Ева-Лотта ответила сдавленным всхлипом.

Они смотрели на киднеппера, похитителя детей, круглыми от ужаса глазами. Неужели, неужели существуют такие отвратительные люди?.. Такие исчадия ада?..

Дверь на веранду открылась, и оттуда показался второй преступник.

– Пошевеливайся, Никке! – сказал он низким голосом. – Здесь почти всё готово.

Тот, кого звали Никке, в два прыжка оказался на веранде, и они оба опять исчезли в доме.

И тут Калле пришёл в себя.

– Мы должны выкрасть Расмуса обратно! – нервно прошептал он.

– Если успеем, – сказал Андерс.

– Да-да, если успеем. Где у них стоит машина? – спросил Калле.

Машина стояла на вершине холма. Белые розы ринулись туда. Быстро и бесшумно бежали они вдоль кювета, ликуя при мысли, что сейчас вырвут Расмуса из лап бандитов. Дикое ликование, правда, сменилось столь же диким страхом.

В самый последний момент они обнаружили, что машину кто-то сторожит: на противоположной стороне дороги стоял человек. К счастью, стоял он к ним спиной и был занят сугубо личным делом, иначе бы непременно их заметил. Они едва успели спрятаться за кустами. Человек, по-видимому, что-то услышал – он спешно повернулся и перешёл на другую сторону дороги. Он стоял там и пристально смотрел прямо на кусты, в которых они спрятались. Неужели он не слышал, как колотятся их сердца и как прерывисто они дышат?

Им казалось это чудом. Человек постоял ещё немного, прислушиваясь, потом вернулся к машине и заглянул в салон через боковое стекло. Нервно походил по дороге взад-вперёд. Время от времени он останавливался и не отрываясь смотрел на дом. Наверное, беспокоился, почему его дружки задерживаются.

А за кустами царило полное отчаяние. Как можно помочь Расмусу, пока этот тип там маячит? Ева-Лотта плакала, и Калле пришлось толкнуть её в бок, чтобы она замолчала и чтобы хоть немного успокоиться самому.

– Это же кошмар! Что-то ведь надо делать! – выдохнул Андерс.

Ева-Лотта вдруг решительно проглотила слёзы и заявила:

– Я должна пробраться в машину к Расмусу. Если его и похитят, то только вместе со мной. Его нельзя оставлять одного с кучей бандитов, когда он проснётся.

– Да, но… – начал было Калле.

– Ни слова больше! – отрезала Ева-Лотта. – Бегите в те кусты и пошуршите там, чтобы как-то отвлечь этого бандюгу.

Андерс и Калле испуганно вытаращились на неё, но поняли, что она полна решимости и отговаривать её без толку. Они по опыту знали: если Ева-Лотта что и задумала, то уж не отступится.

– Давай лучше я проберусь в машину, – стал умолять её Калле, зная наперёд, что ничего из этого не выйдет.

– Бегите, да поскорее! – скомандовала Ева-Лотта. – Время не ждёт!

Они повиновались, но, прежде чем исчезнуть, услышали её шёпот:

– Я буду для Расмуса вместо матери. И, если получится, постараюсь оставлять за собой следы. Ну, как Гензель и Грета, вы знаете…

– Молодчина! – похвалил её Калле. – Мы будем следовать за вами по пятам. Как две ищейки.

И, ободряюще помахав Еве-Лотте рукой, Калле с Андерсом исчезли.

Как хорошо, что они умеют бесшумно подкрадываться, когда нужно! Не зря они так долго ведут войну Роз! Вот и часового, этого придурка на дороге, обмануть не составило труда. Ему приказано стеречь Расмуса – он и ходит взад-вперёд между домом и машиной. Туда и обратно. Туда и обратно. Но вот он слышит подозрительный скрип в кустах неподалёку. Значит, нужно сбегать и посмотреть, в чём дело. И он решительно перепрыгивает через кювет и ныряет в орешник. Он начеку, он весь внимание, он очень бдителен! Но ведь ему приказано стеречь машину, этому дураку! Всякое ведь может случиться возле машины, пока он неизвестно что ищет в орешнике. И ищет-то он понапрасну, потому что ничегошеньки там не найдёт. Конечно, двое мальчишек залегли за кустами, но он же их не видит! Он по глупости своей думает, что ему просто померещилось. Да мало ли какой зверёк проскользнул за кустами! Он очень бдительный сторож и доказал это на деле. Весьма довольный собой, он возвращается к машине.

Но вот наконец и дружки. Мальчики, осторожно высунувшись из-за кустов, их тоже увидели.

– Смотри, да это же профессор! Они и профессора похищают! – шепчет Калле. – Невероятно! Это нам, наверное, снится!

Профессор?! Да, это его силой подталкивают они впереди себя к машине. Он отчаянно сопротивляется, он зол, руки у него за спиной связаны, во рту – кляп.

Всё это похоже на очень страшный сон, но это вовсе не сон. Уже светает, и всё отчетливо видно. Пыль, клубящаяся вокруг упирающихся ног профессора, – отнюдь не мираж. Звук захлопывающейся дверцы – реальность.

Машина промчалась вниз по склону и исчезла из виду. Дорога пуста. Возможно, это могло быть и сном, если бы в воздухе не остался запах гари. И ещё: если бы на обочине дороги не лежал маленький мокрый носовой платочек Евы-Лотты.

Город внизу всё ещё спит, но скоро начнёт пробуждаться. На башне ратуши в первых лучах солнца уже поблёскивает золочёный петушок.

– Пресвятой Моисей! – произнёс Калле.

– Вот именно, – сказал Андерс. – Калле, чего же ты ждёшь? Разве не ты знаменитый сыщик Блюмквист?

4

Дорога вьётся и мягко петляет, пробираясь сквозь зелёный летний ландшафт. Она обтекает небольшие каменистые пригорки, сверкающие озерца, сосновые рощицы, пробегает меж белоснежных стволов берёз, мимо цветущих полян и лугов, мимо колышущихся полей. Замысловатыми узорами неспешно добирается она до морского побережья.

И туда же направляется этим чудесным летним утром большой чёрный автомобиль. Он несётся с бешеной скоростью, покрывая облаками пыли цветы у дороги. Это самый обыкновенный легковой автомобиль. Но внимательный наблюдатель всё-таки заприметил бы в нём нечто необычное. Дело том, что машина эта оставляет за собой примечательные следы. Время от времени из её открытого бокового окна высовывается девчачья рука, и потом на щебёнке остаются маленькие обрывки красной бумаги, а иногда и крошки сдобной булочки. Да-да, крошки сдобной булочки! Недаром Ева-Лотта – дочь пекаря, в карманах у неё всегда припасена булочка-другая. А красные бумажки – обрывки афиши, которую она сорвала со столба, когда кралась к машине, к спящему Расмусу. «Большой летний праздник!» – сообщала афиша чёрными буквами. А ниже: «Лотерея. Танцы. Кофе». Дай бог всяческой удачи спортивному клубу города Лилльчёпинга за эту афишу! Дорога им предстоит длинная, на сколько километров хватит пары булочек? Скоро придётся экономить и на булочках и на афише, чтобы на каждой развилке лежал ярко-красный клочок бумаги. Иначе как же спасатели узнают, куда им следовать? А появятся ли они? И вообще – чем всё это кончится?

Ева-Лотта осмотрелась по сторонам и попыталась проанализировать сложившуюся ситуацию. Рядом с ней на заднем сиденье – связанный профессор, всё ещё с кляпом во рту и отчаянием в глазах. Справа от него – тот, что так талантливо охранял машину. Впереди – бандит по имени Никке со спящим Расмусом на руках. За рулём – второй «верхолаз», его зовут Блюм, как теперь знает Ева-Лотта. Она ещё раз внимательно осмотрелась вокруг и уставилась в окно. А там – шведский летний пейзаж, это как пить дать. Вот поле, где поспела рожь, а вот ромашки и васильки – всё такое до боли знакомое и родное… И белые берёзы тоже… Вот только эта машина с её странными пассажирами – чужие, они – из американского кино про гангстеров. Сердце у Евы-Лотты отчаянно забилось, когда она подумала, что эти двое разбойников на переднем сиденье – киднепперы!

В такой солнечный летний день в Швеции – и похитители детей?! Откуда? Что за глупость! Даже странно слышать. Это же вам не Чикаго! Это у них, в Америке, может произойти подобное, да и то лишь тёмными осенними вечерами и под проливным дождём. А тут средь бела дня…

Никке, видимо почувствовав затылком её неодобрительный взгляд, обернулся и вперился в Еву-Лотту с недовольным видом.

– Кто, чёрт возьми, просил тебя соваться не в своё дело? – прорычал он. – Ты зачем забралась в машину, дурёха?

Ева-Лотта испугалась, но ещё больше разозлилась. Она вовсе не собиралась показывать этому негодяю, как ей страшно.

– За меня можешь не беспокоиться, – ответила она. – Лучше подумай, что ты скажешь, когда приедет полиция и заберёт тебя.

Профессор смотрит на неё ободряюще, и это придаёт ей храбрости. Она рада, что он здесь, хотя помочь им сейчас ничем не может. Но всё-таки он взрослый и на её стороне. Никке что-то угрожающе пробурчал, отвернулся и замолк. Ева-Лотта заметила – у него широкий затылок и светлые, давно не стриженные волосы. Светлый пух на шее. А как он вообще выглядит? Приметы! Будь здесь Калле, он прежде всего занялся бы приметами. Надо сейчас же сделать это вместо него, чтобы помочь полиции. А представится ли случай рассказать что-нибудь полиции?

Глаза у этого Никке глуповато-хитрые и некрасивое добродушно-румяное лицо. Да, лицо у него, как ни странно, добродушное, хотя сейчас и хмурое. Не очень-то умное, подумала Ева-Лотта и польстила себе, посчитав, что особые приметы, ею собранные, интереснее, чем те, что обычно отмечает Калле: цвет глаз да иногда родинки – и ни слова о характере человека. Теперь посмотрим на других. Блюм – темноволосый, вялый, бледный и прыщавый. Мелкий, тупой тип, подумала Ева-Лотта. За деньги, наверное, на всё пойдёт. А этот, что на заднем сиденье, и вовсе полный идиот. Абсолютный ноль! Песочного цвета волосы, подбородка почти нет, а ума не больше, чем может поместиться на кончике мизинца. Так что же, что заставило этих трёх ничтожеств решиться на похищение людей? Ведь должен за этим скрываться какой-то смысл, хотя, судя по всему, никого из них здравомыслящими не назовёшь. Но, возможно, за них думает кто-то другой и поджидает их где-то.

Ага, теперь машина вдруг сворачивает на узкую лесную дорогу. Ева-Лотта спешит рассыпать как можно больше бумажек и крошек, чтобы спасатели не сбились с пути. Их машина то и дело подскакивает и кренится на ухабах – ведь эта дорога не предназначена для езды на автомобиле. Она так подпрыгивает, что Расмус просыпается. Сначала он приоткрывает сонные тёмные глаза, но потом рывком приподнимается и пристально смотрит на Никке.

– Это ты должен был прийти починить нашу плиту в кухне или… или…

Он беспомощно замолкает, не договорив. Ева-Лотта протягивает свою тёплую руку и гладит его по щеке.

– Я здесь, Расмус, – говорит она. – Ты рад, что я здесь? Твой папа тоже здесь, хотя…

– А куда мы едем, Эва-Лотта? – спрашивает Расмус.

Но вместо Евы-Лотты отвечает Никке.

– Просто мы решили немного прокатиться, – говорит он и весело смеётся.

– Так это ты должен был починить нашу плиту, да? – всё-таки хочет узнать Расмус. – Папа, это он?

Но папа не отвечает.

Никке кажется его вопрос забавным, и он смеётся пуще прежнего:

– Плиту починить, говоришь? Да нет, парень, как-нибудь в другой раз.

Похоже, этот вопрос привёл Никке в хорошее расположение духа. Усадив Расмуса у себя на коленях поудобнее, он вдруг запел:

– «У графа была собачка по имени, видишь ли, Трулле…»

– Послушай, а как тебя зовут? – спрашивает Расмус.

– Никке меня зовут, – отвечает тот, ухмыляясь, и громко поёт: – «По имени, видишь ли, Никке».

– А я думаю, ты мог бы починить нашу плиту, – заявил Расмус. – Но папа всегда говорит: все только обещают да обещают, а ничего не делают.

Ева-Лотта с тревогой посмотрела на профессора. Сейчас у него забота поважнее, чем починка кухонной плиты. Она ободряюще гладит его по руке, и он благодарит её взглядом.

Ева-Лотта осторожно бросает в окно последний оставшийся у неё клочок афиши. Он весело порхает в солнечных лучах, прежде чем лечь на землю. Найдёт ли его кто-нибудь? И когда?

5

– Ни в коем случае! – возразил Калле. – Бежать за полицией у нас времени нет. Нам придётся самим преследовать бандитов и выяснить, куда они направились.

– Конечно, как же! Побежим следом и будем громко кричать! Где уж их машине тягаться с таким спринтером, как ты! – съязвил Андерс.

Калле проигнорировал такое дурацкое замечание и со всех ног бросился через калитку к профессорскому мотоциклу.

– Давай сюда! – крикнул он. – Возьмём мотоцикл!

Андерс смотрел на него с восхищением вперемешку со страхом.

– Не можем же мы… – начал было он, но Калле оборвал его:

– Мы обязаны. У нас сейчас так называемые «чрезвычайные обстоятельства». Сейчас речь идёт о человеческих жизнях, и нам некогда размусоливать о всяких там водительских правах и прочем.

– Вообще-то ты водишь мотоцикл даже лучше своего папаши, – сказал вдруг Андерс.

Они вывели мотоцикл на дорогу.

На песке виднелись слабые отпечатки автомобильных шин, и это был единственный след, оставленный похитителями. Чёрная машина была уже далеко-далеко.

Куда же она отправилась?

– Ева-Лотта сказала, что поступит так же, как Ганзель и Грета! – прокричал Калле, когда мотоцикл понёсся вниз по склону. – А что они делали?

– Бросали на дорогу хлебные крошки и камешки! – крикнул в ответ Андерс.

– Ну знаешь… Если у Евы-Лотты ещё и камешки с собой, то она даже удивительнее, чем я думал. Впрочем, это в её стиле. Она всегда что-нибудь особенное изобретает.

Они подъехали к первой развилке, и Калле притормозил. Куда дальше? Какой дорогой ехать?

На обочине валялся застрявший в траве клочок красной бумаги с надписью: «Танцы». А поскольку вдоль дороги всегда полно всякого бумажного мусора, на этот клочок бумаги Калле с Андерсом не обратили ни малейшего внимания. Но неподалёку от него они обнаружили нечто другое – кусочек белой булки. Андерс ткнул в него пальцем, издав торжествующий вопль. Ева-Лотта поступила точь-в-точь, как Гензель и Грета! А вон, в нескольких метрах от них, лежит ещё одна красная бумажка. Значит, эти бумажки хотели им что-то сказать.

Воспрянув духом, Калле и Андерс свернули на дорогу, которая, петляя, вела к морю. Они забыли про усталость. Нельзя сказать, что они были в хорошем расположении духа, но ко всем их страхам примешивалось какое-то удивительное, почти радостное возбуждение. Мотоцикл, равномерно потрескивая, пожирал километр за километром. Впереди их ждала неизвестность. Риск и скорость, похоже, увлекали мальчиков и были причиной их странного возбуждения.

Они внимательно смотрели на дорогу. То там, то тут мелькали красные бумажки, словно ободряющий привет от Евы-Лотты. Наконец они домчали до лесной дороги. Домчали и чуть не пролетели мимо. Дорога была едва заметна. Лишь в последнюю минуту Андерс обнаружил среди сосен хорошо знакомый красный листок.

– Стоп! – крикнул он. – Чуть не проехали. Они свернули в лес.

Какая прелестная просёлочная дорога! Утреннее солнце играло среди деревьев, освещая тёмно-зелёный мох и розовые цветки линнеи. На верхушке ели сидел чёрный дрозд и выводил свои трели с таким упоением, словно в мире не существовало зла.

Но пока Калле и Андерс лавировали между соснами на мотоцикле, они явственно ощутили, что дрозд заблуждался. Всеми фибрами своей души они почувствовали, что приближаются к чему-то угрожающему, не имеющему никакого отношения к цветам и пению птиц.

Дорога вела вниз. Вниз. Меж деревьев промелькнуло что-то синее. Море! Показался маленький полуразвалившийся причал. Здесь дорога кончалась. А на краю причала последний привет от Евы-Лотты – её красная заколка для волос.

Мальчики стояли в глубокой задумчивости и глядели на залив. Лёгкий туман только-только начал рассеиваться, солнце сверкало на поверхности воды, покрытой мелкой рябью от рассветного ветерка. Как тихо кругом! Как пустынно! Словно в первый день творения, когда человека ещё не было на земле. Горизонт заслоняли зелёные острова и скалистые шхеры. Можно было подумать, что маленький морской заливчик был просто озерком. Метрах в двухстах от причала был виден остров, загораживающий выход в открытое море. Казалось, что этот большой, холмистый, поросший лесом остров был необитаем.

Но это не так: над деревьями поднимается к небу лёгкий дымок.

– Вон оно, осиное гнездо, – сказал Калле.

– Взять их, куси, куси! – оживился Андерс.

– Как ты думаешь, сможем мы туда доплыть? Далеко ведь…

– Да запросто, – ответил Андерс. – И так как лодок здесь нет…

Возле причала стоял сарай. Калле подёргал дверь. Заперто. Может, там лодка?

Автомобиль определённо там, подумал он, увидев следы шин на росистой траве. Он был уверен, что чёрная машина спрятана именно там, в сарае. Калле испытывал глубокое удовлетворение оттого, что им удалось проследить путь похитителей, по крайней мере до сих пор. Как верно они поступили, пустившись в погоню немедля! Теперь он это ясно понимал. Ветер и птицы очень скоро унесли бы Евы-Лоттины бумажки и крошки. Да и кому бы пришло в голову искать киднепперов в этих пустынных шхерах?

Калле оценил взглядом расстояние до острова. Да, очевидно, придётся туда плыть, но, судя по всему, они сумеют одолеть это расстояние. А мотоцикл надо спрятать в лесу.

Когда после своего долгого заплыва посиневшие от холода Андерс и Калле карабкались на сушу, они чувствовали себя десантниками, высаживающимися на вражеский берег. К тому же высаживаться на вражеский берег пришлось в чём мать родила. Без одежды чувствуешь себя ещё более беспомощным и незащищённым.

Но враг не показывался, и они уселись на большой, нагретый солнцем камень, чтобы согреться. Развязав свои узелки с одеждой, они убедились, что рубашки и брюки не настолько намокли, чтобы их нельзя было надеть.

– Интересно, что сказали бы Алые, узнав обо всём этом, – глухо произнёс Калле, запутавшись в собственной рубашке.

– Сказали бы: «Типично для знаменитого сыщика Блюмквиста», – заверил его Андерс. – Ты же везде и всюду натыкаешься на мошенников и бандитов.

Голова Калле вынырнула из ворота рубашки. Он стоял перед Андерсом, склонив голову набок. Длинные загорелые ноги торчали из-под короткой рубашки. Выглядел он совсем по-детски и вовсе не походил на знаменитого сыщика.

– Правда, ну не странно ли, что мы вечно влипаем в какие-то истории? – спросил он.

– Да уж, – согласился с ним Андерс. – Ведь такое случается только в книжках.

– А может, всё это и есть в книжке? – предположил Калле.

– То есть как? Ты что, в уме повредился?

– Может, нас и нет вовсе! – сказал Калле задумчиво. – Может, мы просто-напросто два парня из книги, которую кто-то придумал.

– Это тебя придумали, – разозлился Андерс. – Не удивлюсь, если ты просто-напросто досадная опечатка. Но не я – заруби себе это на носу.

– Откуда ты знаешь? – продолжал настаивать Калле. – Может, ты существуешь только в книжке, которую я написал.

– Да ну тебя, – отмахнулся от него Андерс. – В таком случае ты тоже существуешь только в книжке, и сочинил её я. И уже пожалел, что выдумал тебя.

– Знаешь что, – сказал вдруг Калле, – я хочу есть.

Они поняли, что сидеть здесь и подвергать сомнению собственное существование – пустая трата времени. Их ждали важные и рискованные дела. Где-то за всеми этими елями и соснами прячется дом с трубой, откуда тянется тонкая струйка дыма. Где-то там должны быть люди. Где-то там – Ева-Лотта, Расмус и профессор. Их необходимо найти.

Калле показал на лес и сказал:

– Вот там мы видели дым.

Меж густых елей по замшелым каменистым буграм через болотца с благоухающим миртом, через кусты черники, мимо муравейников бежала узенькая тропинка, и по ней они шли. Шли бесшумно, напряжённо прислушиваясь к малейшему шороху, готовые в любой момент пуститься наутёк, если почуют опасность. Им казалось, что опасности не избежать. И когда Калле, который шёл впереди, вдруг стремительно укрылся за ёлкой, Андерс, побледнев от испуга, молниеносно последовал за ним, не тратя времени на вопросы.

– Там! – прошептал Калле, указывая на что-то между елями. – Посмотри туда!

Но ничего чудовищного осторожно выглянувший из-за ёлки Андерс не увидел. Наоборот. Перед ними стоял загородный дом, очень даже приветливый. Перед домом была открытая, залитая солнцем полянка, защищённая от сильных ветров густыми елями. Красивый небольшой склон, покрытый зелёной бархатной травой. А на траве сидел профессор с Расмусом на коленях. Они действительно там сидели – Расмус и профессор, и с ними ещё один человек.

6

– По-моему, вы поступаете неразумно, профессор, – сказал незнакомец.

Что правда, то правда, в этот момент профессор выглядел не очень-то разумным. Он был в бешенстве. Было видно, что он готов наброситься на своего собеседника с кулаками. Но на коленях у него сидел Расмус, а это некоторым образом связывало его и мешало осуществить подобное желание.

– В высшей степени неразумно, – продолжал незнакомец. – Признаю, я действовал несколько необычно, но у меня не было другого выхода. Ведь всё это крайне важно. Я должен был поговорить с вами.

– Да катитесь вы к чёртовой бабушке! – зло ответил профессор. – Вы либо начитались плохих детективных романов, либо не в своём уме.

Незнакомец сухо и надменно усмехнулся и начал расхаживать по траве взад-вперёд. Это был рослый человек лет сорока, чьё лицо можно было бы назвать красивым, не будь взгляд его таким жёстким.

– В своём я уме или нет – вас не касается, – сказал он. – Единственное, что меня интересует, – принимаете ли вы моё предложение.

– А единственное, что меня интересует, – когда и как я смогу дать вам по морде.

– По-моему, надо сейчас же и дать, – прошептал Калле, прячась за деревом, и Андерс в знак согласия с ним кивнул.

Незнакомец смотрел на профессора, как на несмышлёного ребёнка.

– Зря вы отказываетесь от ста тысяч крон, – настаивал он. – За ваши формулы я предлагаю вам сто тысяч крон. Это совсем неплохая цена. И если вам совесть не позволяет самому передавать мне эти формулы, вам достаточно лишь намекнуть, где они находятся, и я возьму их сам.

– Послушайте, инженер Петерс, или как вас там, неужели вы не понимаете, что эти формулы – собственность шведского государства?

Петерс нетерпеливо пожал плечами.

– Никто не узнает, что ваше изобретение покинуло Швецию. Непробиваемый лёгкий металл начнут делать и в других странах, вы же понимаете. Это только вопрос времени. А я хочу купить ваши формулы, чтобы выиграть время, вот и всё.

– Идите к дьяволу! – огрызнулся профессор.

Глаза у Петерса сузились.

– Так или иначе, а формулы ваши я получу, – процедил он.

До сих пор Расмус сидел тихо, но тут вмешался в разговор:

– Получу, получу… Да разве так говорят? Надо сказать: «Разрешите, пожалуйста, мне получить»…

– Тихо, Расмус! – сказал профессор, крепко прижимая сына к себе.

Инженер Петерс посмотрел на них задумчиво.

– Какой милый у вас мальчик… – произнёс он многозначительно. – Вы ведь не хотели бы с ним расстаться?

Профессор молчал, с отвращением глядя на человека, сидящего перед ним.

– А не заключить ли нам небольшую сделку? – продолжал инженер Петерс. – Вы скажете мне, где находятся ваши бумаги, и я пошлю за ними своего человека. Вы останетесь здесь до тех пор, пока я не удостоверюсь, что документы подлинные, после чего вы свободны и богаче на сто тысяч крон.

– Да замолчите же вы! – ответил профессор. – У меня больше нет сил вас слушать.

– Как я уже говорил, на сто тысяч богаче, – продолжал Петерс как ни в чём не бывало. – Советую вам в ваших же интересах принять моё предложение. Ведь если вы этого не сделаете…

Ненадолго воцарилась угрожающая тишина.

– Да, представьте себе, что я этого не сделаю, – презрительно ответил профессор. – Что тогда?

На лице Петерса промелькнула ехидная улыбка:

– Тогда вы больше не увидите своего сыночка.

– А вы, оказывается ещё глупее, чем я думал. Вы действительно вообразили, будто я позволю напугать себя такими наивными угрозами?

– Ну, это мы ещё посмотрим. Лучше, если б вы уже сейчас уяснили, насколько всё серьёзно.

– А для вас лучше, если вы уже сейчас уясните, что я никогда не скажу вам, где храню свои бумаги.

Расмус выпрямился на коленях у профессора и в упор уставился на инженера Петерса.

– Не-а, и я тоже не скажу, – торжествующе заявил он. – Хоть и знаю, где они.

Профессор от неожиданности вздрогнул:

– Что ещё за глупости! Ничего ты не знаешь.

– Я не знаю? Давай поспорим!

– Да замолчи ты! Ты даже не знаешь, о чём идёт речь, – строго сказал профессор.

– Ещё как знаю… – Расмусу не понравилось, что его способность участвовать в беседе подвергли сомнению. – Вы говорите о тех бумагах с маленькими красненькими цифрами. Ну про которые ты сказал, что они очень, очень секретные.

– Конечно, про них мы и говорим! – оживился Петерс. – Но ты ведь не знаешь, где они лежат, ты же ещё маленький…

Профессор сердито оборвал его:

– Это пустой разговор. Неужели непонятно, что все бумаги до единой надёжно заперты в банковском сейфе.

Расмус смотрел на отца неодобрительно.

– Ты говоришь неправду, папа, – строго заметил он. – И вовсе они не в этом… банк… сейфе.

– Расмус, молчи! – рявкнул профессор с неожиданной горячностью.

Но Расмус действительно считал, что в этом деле надо разобраться. Судя по всему, папа позабыл, как это было.

– И совсем они не в сейфе, я знаю, – убеждённо заявил он. – Потому что как-то вечером я подкрался к тебе, а ты думал, что я сплю. А я стоял на лестнице в передней и видел, как ты укладывал…

– Замолчи, Расмус! – снова рявкнул профессор, на этот раз ещё с большей горячностью.

– Чего ты кричишь? – обиделся Расмус. – Я же не скажу ему, где они… – Потом он посмотрел на Петерса с состраданием: – Но я могу подсказать «горячо» или «холодно», мы так всегда играем.

Профессор встряхнул его довольно сурово.

– Да замолчишь ты наконец? – закричал он.

– Да, да, да, замолчу! – поспешно произнёс Расмус. – Я же ничего такого не сказал! – Он надулся и, немного поразмыслив, добавил: – Вообще-то не «горячо» и не «холодно».

7

Ева-Лотта осмотрелась вокруг и осталась довольна: вполне уютная тюрьма. Если бы этот Никке не прибил несколько толстых досок поперёк окна, то вполне можно было бы представить, что Ева-Лотта – желанный гость на этом острове. Разве не её поселили в очаровательный, прелестный домик для гостей, где она вправе хозяйничать? Раскладушки вдоль стен покрыты уютным ситчиком, возле умывальника – нарядная ширма, у окна – столик с книгами и газетами, чтобы гостям не было скучно. Словом, это было самое удивительное в мире разбойничье логово. И вряд ли кто ещё мог похвастаться таким чудесным видом из окна! За досками окно было распахнуто настежь, и оттуда открывался летний пейзаж такой дивной красоты, что сердце замирало. Переливаясь в солнечных лучах, там лежал залив, держа в своих объятиях маленькие зелёные острова.

Ева-Лотта глубоко вздохнула. Как чудесно было бы сбежать вниз к пристани по скользкой от хвои тропинке, нырнуть вниз головой в эту прозрачную воду, а потом лежать и загорать, зажмурившись, на мостках и слушать, как тихонько плещется вода, когда лодки вздрагивают на своих швартовых.

Лодки! Вот именно! Лодки киднепперов – их было много, этих лодок. Ева-Лотта узнала моторку, в которой их везли через пролив. Тут же на привязи тихо покачивались на лёгкой волне три вёсельные лодки. А кроме того, на длинном причале лежало большое каноэ.

Ева-Лотта подумала, что этот остров, видно, очень удобен для похитителей. Места здесь сколько угодно, целый эскадрон можно разместить, если понадобится, – тесно не будет. Кругом разбросаны домишки, на достаточном расстоянии от большого шикарного дома, где укрылся предводитель киднепперов. А может быть, в этих домиках тоже живут похитители. Каждый в своём собственном осином гнезде. Если постучаться в дверь, то, может, тебе откроет маленький злющий киднеппер и напугает до смерти!

Додумавшись до такого, Ева-Лотта вскинула голову и настроилась весьма решительно. Она не даст себя напугать, никому не позволит помыкать собою! А этому Никке она ещё покажет, где раки зимуют.

Ева-Лотта набросилась с кулаками на запертую дверь.

– Никке, Никке, иди сюда! Я есть хочу! А то я весь дом переверну! – крикнула она.

Андерс и Калле, лёжа под елью и подслушивая разговор Петерса и профессора, обрадовались, признав знакомый вопль. Слава богу, Ева-Лотта жива и нисколько не сломлена. Никке тоже услышал этот вопль, правда, воспринял его с меньшей радостью. Сердито ворча, он отправился в дом, чтобы прекратить это безобразие. Ева-Лотта притихла, как только ключ в замке повернулся, – ведь Никке пришёл задать ей хорошую трёпку. Но он был не очень-то скор на язык, и Ева-Лотта его опередила.

– Что-то в вашем отеле обслуживание неважнецкое, – заявила она.

Никке вдруг позабыл, зачем явился и что собирался сказать. Он удивлённо и даже обиженно вытаращился на Еву-Лотту.

– Нет, постой… Нет, да ты что… – промямлил он.

– Нет, постой сам, – бойко ответила ему Ева-Лотта. – Никудышное обслуживание в вашем заведении. Я есть хочу! Кушать! Понимаешь?

Вздохнув, Никке сказал:

– Это нам послано за грехи наши. И всё этот дурень Сванберг виноват, не мог машину постеречь! Очень любопытно, что шеф об этом скажет.

– О, что касается меня, то вы останетесь довольны, – сказала Ева-Лотта. – Ведь какая радость для похитителя детей – вместо одного поймать сразу двух!

– Погоди-ка, ты что несёшь? Никакой я тебе не похититель!

– Не похититель? А кто же ты? Самый настоящий похититель. Киднеппер. Тот, кто крадёт детей, и есть похититель, не знаешь, что ли?

Никке выглядел одновременно и удивлённым, и оскорблённым. Видимо, всё это дело представлялось ему совсем иначе, и ему вовсе не хотелось сейчас менять своё мнение.

– Никакой я тебе не похититель! – сказал он не совсем уверенно. – И вообще, кончай балаган! – вдруг разъярившись, закричал Никке. Он схватил Еву-Лотту за руки и встряхнул её. – Слышь ты, кончай шуметь, не то я с тебя три шкуры спущу!

Ева-Лотта с упорством смотрела ему прямо в глаза. Она смутно помнила, что именно так нужно делать, когда укрощаешь диких зверей.

– Я хочу есть, – сказала она твёрдо. – Если я не получу еды, я буду шуметь, словно здесь целый класс.

Никке, снова выругавшись, отпустил её. Потом пошёл к двери.

– Да получишь ты свою еду! – сказал он. – Что вашей милости будет угодно откушать?

– Пожалуй, не отказалась бы от яичницы с ветчиной. Люблю на завтрак поесть ветчинки! И будьте любезны, прожарьте яичницу с двух сторон. Да пошевеливайтесь!

Никке ушёл, громко хлопнув дверью. Ключ в замке повернулся, но было слышно, как он всё ещё ворчит.

Сразу после ухода Никке Ева-Лотта услышала кое-что ещё, что наполнило её безграничной радостью. Кто-то просвистал под её окном сигнал Белой розы тихо-тихо, но ошибки быть не могло – это был точно сигнал Белой розы. И был он желаннее, чем звуки арфы, льющиеся с небес!

8

Калле резко проснулся. Огляделся вокруг, ничего не понимая. Где это он? И что сейчас, вечер или утро? И почему здесь спит Андерс, с чёлкой, словно гривой, на глазах?

Но мало-помалу в голове прояснилось. Он – в шалаше, который они построили с Андерсом, и уже вечер. Солнце скоро зайдёт: последние его лучи окрасили сосны на скале в ярко-красный цвет. И Андерс конечно же спит, потому что ужасно устал.

Ну и денёк выдался! Вообще-то всё началось ещё вчера вечером, в развалинах замка. И вот уже опять вечер. Калле и Андерс проспали полдня, им это было просто необходимо. Но сначала они построили прекрасный шалаш.

Калле протянул руку и потрогал стену из еловых веток. Ему так нравился этот шалаш! Сейчас это их жилище, безопасное местечко, которое они соорудили как можно дальше от похитителей. Здесь их вряд ли кто найдёт. Шалаш спрятан между двух скал. Если не знать наверняка, где он находится, его очень трудно обнаружить. Он расположен с подветренной стороны, а еловые ветки такие мягкие, что на них даже можно спать. Скала ещё сохранила остатки дневного тепла, значит, ночью они не замёрзнут. Чудо, а не шалаш!

– Ты есть хочешь? – спросил Андерс так неожиданно, что Калле даже подпрыгнул на месте.

– Ты проснулся…

Андерс уселся на своей еловой постели, взлохмаченный и с чётким отпечатком ветки на щеке.

– Я так голоден, что, пожалуй, съел бы даже варёную рыбу, – признался он.

– Ой, и не говори, – ответил Калле. – Ещё немного, и я начну грызть кору с деревьев.

– Если целый день питаться одной черникой, то, само собой, захочется чего-нибудь посущественнее.

Вся надежда была на Еву-Лотту, которая обещала добыть им хоть какой-то еды. «Я этого Никке так достану, что еда будет, – пообещала она. – Скажу, что доктор прописал мне есть каждые два часа. Не беспокойтесь, уж без еды вы не останетесь. Приходите, когда стемнеет».

Это было утром. Они стояли тогда под её окном и шептались через прибитые доски, готовые дать стрекача при малейшем признаке опасности. И как только появился Никке с завтраком для Евы-Лотты, они тотчас ускользнули, как две вспугнутые ящерицы. И это несмотря на дурманящий аромат поджаренной ветчины. Убегая в лес, они услышали язвительную реплику Евы-Лотты: «Уж не думаешь ли ты, что я приехала сюда худеть?» Что ответил ей Никке, они не разобрали, так как были уже далеко.

Мало-помалу друзья добрались до противоположного берега острова. Здесь они пробыли весь день – строили шалаш, купались, ныряя со скалы, отсыпались и ели чернику. Слишком много черники… И теперь они оголодали, как волки.

– Осталось только дождаться, когда стемнеет, – заметил Андерс мрачно.

Калле и Андерс вылезли из шалаша и взобрались на скалу. Найдя расщелину и устроившись там поудобнее, они стали дожидаться наступления темноты, которая непременно спасёт их от голодной смерти. Они сидели, глядя на этот самый удивительный в их жизни закат, но солнце заходило так медленно, что ничего, кроме досады, мальчики не испытывали. Небо над верхушками деревьев полыхало, словно пожар. Вдалеке всё ещё был виден кусок солнечного диска, но скоро исчезнет и он. Тьма, чудесная благословенная тьма окутает землю, и воду, и всех, кто нуждается в защите от похитителей. Только бы поскорее!

Скала круто обрывалась, уходя в воду, и там, где вода принимала её, слышался лёгкий плеск. Кругом было тихо, лишь далеко над заливом гулко и жалобно кричала какая-то морская птица.

– Это начинает действовать мне на нервы, – сказал Калле.

– А я вот всё думаю, что там дома говорят про нас, – размышлял вслух Андерс. – Как, по-твоему, объявили они розыск по радио?

Только он произнёс это, как оба вспомнили, что Ева-Лотта, уходя вчера вечером из дома, оставила на своей подушке записку: «Не поднимайте шума. Думаю, что скоро вернусь. Я, тра-ля-ля». Даже если её родители сейчас сильно рассержены и, возможно, несколько обеспокоены исчезновением дочери, всё же маловероятно, что, прочтя записку, они тотчас кинутся в полицию. А когда родители Калле и Андерса переговорят с булочником Лисандером, они тоже успокоятся. Ну поворчат немножко, посетуют на глупые затеи Белой розы… В сущности, это даже хорошо. Кто знает, стоит ли вмешивать сейчас полицию? Калле прочёл немало историй о киднепперах, чтобы не понимать, насколько всё опасно. Как бы то ни было, прежде надо переговорить с профессором. Если, разумеется, у них будет такая возможность.

В доме у инженера Петерса горел свет, а кругом было темно и тихо. Тишина стояла такая, что её почти можно было слышать. Если кто и был на острове ещё, то наверняка спал.

Впрочем, нет, спали не все. Никак не мог заснуть профессор. Он лежал на раскладушке и мучил себя бесконечными размышлениями. За всю свою тридцатипятилетнюю жизнь не было случая, чтобы он не мог разрешить какую-либо проблему. Но положение, в котором он оказался сейчас, было настолько идиотским, что он лишь беспомощно покачал головой. Он ничего не мог сделать, абсолютно ничего! И в бессильной ярости он был вынужден это признать. Оставалось только ждать. Ждать, но чего? Что кто-то хватится его и начнёт искать? Но ведь он снял эту старую виллу в Лилльчёпинге как раз для того, чтобы его никто не беспокоил. Он собирался прожить там с Расмусом всё лето. Может пройти немало времени, прежде чем кто-либо вообще заметит его исчезновение. При этой мысли профессор тотчас вскочил с постели. О сне не могло быть и речи. Ох, если бы он мог разорвать этого Петерса на мелкие кусочки…

Ева-Лотта тоже не спала. Она сидела у окна, напряжённо прислушиваясь к каждому звуку извне. Что это – ночной ветерок шелестит ветвями или Калле и Андерс наконец пришли?

День был долгим, ужасно долгим. Для того, кто любит свободу, целый день сидеть взаперти было просто наказанием. Ева-Лотта с содроганием подумала о тех несчастных, что томятся в неволе. Будь у неё возможность, она открыла бы все тюрьмы на свете и освободила бы всех узников. Потому что нет ничего страшнее, чем лишиться свободы. Её охватило чувство, похожее на панику, и она набросилась на забитое досками окно, отделявшее её от свободы. Но тут Ева-Лотта вспомнила о Расмусе и осознала, что должна держать себя в руках. Ей не хотелось его будить. Он спокойно и безмятежно спал на своей раскладушке. Она слышала в темноте его ровное дыхание, и это немного привело её в чувство. Во всяком случае, она была не одна.

В тишине за окном наконец-то раздался долгожданный сигнал Белой розы и вслед за ним возбуждённый шёпот:

– Ева-Лотта, у тебя есть еда для нас?

– Хоть отбавляй, – ответила Ева-Лотта и стала быстро просовывать между досок бутерброды, холодную картошку, жирные куски колбасы и ветчины.

Мальчики сразу же набросились на еду, даже «спасибо» ей не сказали. Было слышно лишь их довольное чавканье и урчанье. Ведь только теперь они в полной мере ощутили, насколько были голодны. Они поглощали лакомые кусочки с таким неистовством, что глотали их почти не жуя.

Наконец, с трудом переводя дух, Калле пробормотал:

– А я и забыл, что еда может быть такой вкусной.

Ева-Лотта улыбалась в темноте, счастливая, словно мать, дающая своим изголодавшимся детям хлеб. Она оживилась:

– Ну, сыты вы теперь?

– Да, почти… правда… – с удивлением отметил Андерс. – Такая вкуснятина…

Калле прервал его:

– Ева-Лотта, ты знаешь, где профессор?

– Его заперли в доме на скале, который ближе всех к морю.

– А Расмус тоже там?

– Нет, Расмус здесь, со мной. Он сейчас спит.

– Ага, я сплю, – послышался голосок из темноты.

– Так ты, значит, не спишь? – удивилась Ева-Лотта.

– Разве можно спать, когда рядом кто-то жуёт бутерброды и так громко чавкает, – сказал Расмус.

Он тихонько подошёл к Еве-Лотте и забрался к ней на колени.

– Ой, это Калле и Андерс пришли! – обрадовался он искренне. – У вас будет война? Пожалуйста, можно и я буду Белой розой?

– Если только не проболтаешься, – сказал Калле тихо-тихо. – Может, ты и станешь Белой розой, если обещаешь никому не рассказывать, что видел нас.

– Ага, – ответил Расмус с готовностью.

– Ни слова Никке и вообще никому, что мы были здесь, понял?

– А почему? Никке не понравится?

– Никке не знает, что мы здесь, – объяснил Андерс. – И не должен знать. Никке – похититель детей, понимаешь?

– А эти похи… похитители, они добрые? – поинтересовался Расмус.

– Да нет, не очень, – ответила Ева-Лотта.

– А по-моему, всё-таки добрые, – убеждённо сказал Расмус. – Никке добрый-предобрый. А почему похитителям нельзя знать секреты?

– Потому что нельзя, – отрезал Калле. – И ты никогда не станешь Белой розой, если не умеешь держать язык за зубами.

– Умею, умею! Я буду молчать! – живо откликнулся Расмус.

Он был готов молчать до конца дней своих, только бы стать Белой розой.

Вдруг Ева-Лотта услышала тяжёлые шаги за дверью, и от испуга сердечко её заёкало.

– Бегите! – шёпотом крикнула она друзьям. – Скорее, Никке идёт!

Через минуту в замочной скважине повернулся ключ, и комнату осветил луч карманного фонарика.

– С кем это ты разговариваешь? – подозрительно спросил Никке.

– Догадайся с трёх раз. Сидим мы здесь, Расмус да я, и ещё я да Расмус. Обычно я сама с собой не разговариваю. Ну, догадался теперь, с кем?

– Так ты же похититель, а похитителям секреты не рассказывают, – сообщил Расмус участливо.

– Послушай, ты! – Никке с угрожающим видом шагнул к Расмусу. – Теперь и ты туда же? Похитителем меня обзывать вздумал?

Расмус ухватился за его здоровенный кулак и доверчиво посмотрел в его разъярённое лицо.

– А по-моему, похитители добрые, разве нет? – стал уверять он. – Ты ведь, милый Никкенька, добрый…

Никке пробурчал в ответ что-то невнятное и уже собрался уходить, когда Ева-Лотта спросила его:

– Вы что, намеренно здесь людей голодом морите? Почему нас по ночам не кормят?

Никке обернулся и уставился на неё с искренним изумлением.

– Несчастные твои родители! – выпалил он наконец. – Да на тебя ж еды не напасёшься!

Ева-Лотта улыбнулась.

– Да, на отсутствие аппетита я не жалуюсь, – подтвердила она довольно.

Никке поднял Расмуса с колен Евы-Лотты и отнёс его к раскладушке.

– Тебе надо спать, малыш, – сказал он.

– А я не хочу спать, я днём выспался.

Никке молча уложил его в постель.

– Пожалуйста, подоткни мне под ноги одеялко, – попросил его Расмус, – а то я не люблю, когда пальцы наружу торчат.

Со странной улыбкой Никке выполнил просьбу мальчугана, а потом, выпрямившись, задумчиво произнёс:

– До чего ж ты забавный, сорванец!

На подушке темнела головка Расмуса. В слабом свете карманного фонарика малыш выглядел невероятно прелестным. Он дружелюбно улыбался Никке, глядя на него своими ясными глазами.

– Никке, ты такой добрый!.. Давай я тебя обниму. Крепко-крепко, как папу.

Никке не успел защититься, как Расмус обнял его за шею во всю силу своих пятилетних ручонок.

– Больно? – спросил он с надеждой.

Никке сначала промолчал, потом еле слышно пробормотал:

– Не-е… не больно… не больно…

9

Дом, куда инженер Петерс поместил своего именитого гостя, стоял на самой вершине небольшого холма. Это было настоящее орлиное гнездо, подобраться к которому можно было только с одной стороны. Задняя стена дома вплотную примыкала к скале, круто обрывавшейся вниз к морю.

– Надо лезть здесь! – Калле показал пальцем, всё ещё вымазанным жиром, на профессорское окно.

После приключения в развалинах замка Андерс совсем не жаждал лазить по кручам, пусть и не таким высоким.

– Может, нам, как приличным людям, подобраться к фасаду с дороги? – предложил он.

– Ха-ха! – усмехнулся Калле. – И угодить прямо в лапы к Никке или ещё кого. Ни за что.

– Полезай ты, а я останусь сторожить здесь, – предложил Андерс.

Облизав с пальцев остатки ветчинного жира, Калле недолго думая полез вверх.

Было уже не так темно. Круглый диск луны медленно поднимался над лесом. Калле не знал, радоваться этому или нет. При свете луны взбираться конечно же легче, но и обнаружить того, кто лезет, тоже легче. Было бы здорово, если б луна светила, но всё же изредка пряталась за облака.

Само по себе это восхождение не такое уж трудное, но при одной лишь мысли о том, что за ним по пятам в любую минуту может броситься целая свора киднепперов, Калле покрывался холодным потом.

Осторожно нащупывая руками и ногами опору, он медленно карабкался вверх. Иногда было тяжко. Несколько раз, когда ему вдруг казалось, что он в пустоте и ухватиться не за что, ноги сами инстинктивно находили верный путь среди расщелин и корней.

И лишь единственный раз чутьё подвело его: большим пальцем правой ноги он поддел камень, который с жутким грохотом скатился вниз. С перепугу Калле чуть не слетел вслед за ним, но в последний момент ухватился за какой-то древесный корень, который его и спас. Калле отчаянно цеплялся за этот корень и долго боялся пошевельнуться.

Услышав треск, Андерс быстро отскочил в сторону.

– Ещё бы в трубу потрубил, чтобы никто не сомневался, что он приближается… – сердито буркнул Андерс.

Но, очевидно, никто, кроме него, шума не слыхал.

Выждав несколько минут и убедившись, что всё спокойно, Калле с бьющимся сердцем отпустил корень и продолжил своё восхождение.

Профессор ходил по тёмной комнате взад-вперёд, как загнанный зверь в клетке. «Немыслимо, немыслимо! Так можно с ума сойти! Я наверняка сойду с ума, как Петерс, он уж точно сумасшедший. Я в руках у душевнобольного! Я даже не знаю, что они сделали с Расмусом. Я не знаю, выберусь ли когда-нибудь отсюда! И темно здесь, как в склепе. Будь он проклят, этот Петерс, даже свечки не оставил! Пусть он мне только попадётся!.. Тсс! Что это?» Профессор застыл как вкопанный. Это его воспалённый мозг или действительно кто-то постучал в окно? Но ведь окно, в которое он беспрерывно смотрел весь этот растреклятый день, выходит прямо на обрыв… там же ни один человек не смог бы… «Господи боже… опять постучали!»

Обезумев от надежды и отчаяния, он бросился к окну и отворил его. Ни одно тюремное окно не защищено железными прутьями надёжнее, чем это, но решётка сделана так, что снаружи всё представляется милым деревенским украшением на летнем доме. А на самом деле это обыкновенная железная решётка.

– Там кто-то есть? – прошептал профессор. – Кто там?

– Это я, Калле Блюмквист.

Ответ прозвучал тихо, как дуновение ветерка, но профессор задрожал от волнения и крепко обхватил руками решётку.

– Калле Блюмквист? Кто? Ах да, вспомнил! Благословенный, дорогой Калле, знаешь ли ты хоть что-нибудь о Расмусе?

– Он вон в том домике, с Евой-Лоттой… С ним всё в порядке.

– Слава богу! Слава богу! – прошептал профессор, глубоко вздохнув от облегчения. – Петерс сказал, что я Расмуса больше не увижу…

– Попробовать вызвать сюда полицию? – с готовностью спросил Калле.

Профессор схватился за голову.

– Нет, только не полицию! Во всяком случае, не сейчас. Ах, я и сам толком не знаю… Если бы не Расмус… Нет, нет, полицию я боюсь впутывать, пока Расмус не будет в полной безопасности! – Он ухватился за решётку и с жаром прошептал: – Самое ужасное в том, что Расмус знает, где я храню копии… ну, этого изобретения… Ты понимаешь, о чём я… Скоро Петерс вынудит Расмуса всё рассказать.

– А где они, эти копии? – спросил Калле. – Может, мы с Андерсом могли бы за ними смотаться?

– Ты думаешь, смогли бы? – Профессор был так взволнован, что слова застревали у него в горле. – Боже мой, неужели вы можете это сделать? Я их спрятал за…

Но злая судьба распорядилась так, что Калле не довелось узнать драгоценную тайну, потому как в это самое мгновение дверь отворилась, и профессор застыл, словно поражённый молнией. Он заставил себя замолчать, хотя от злости и отчаяния чуть не разрыдался. Ведь ещё секунда – и он успел бы сказать то, что хотел. Но на пороге стоял инженер Петерс с маленькой керосиновой лампой в руках. Он вежливо поздоровался:

– Добрый вечер, профессор Расмуссон!

Профессор не ответил.

– Этот шельма Никке оставил вас без света – вот, пожалуйста, возьмите. – И, любезно улыбаясь, он водрузил лампу на стол.

Профессор продолжал молчать.

– Вам привет от Расмуса, – сказал Петерс и немного прикрутил фитиль. – Судя по всему, мне придётся отправить его за границу.

Профессор сделал движение, словно собираясь наброситься на своего мучителя, но Петерс предупреждающе поднял руку.

– Снаружи Никке и Блюм, – сказал он. – Хотите драться – будем драться. Но не забывайте, что Расмус в наших руках!

Профессор опустился на раскладушку и обхватил голову руками. Расмус у них! Все козыри у них! А у него – только Калле Блюмквист, его единственная надежда. Он должен сохранять спокойствие, должен… должен!

Инженер Петерс прошёлся по комнате и встал спиной к окну.

– Доброй ночи, друг мой, – сказал он спокойно. – Вы можете, конечно, подумать некоторое время, но, боюсь, не слишком долго.

Калле стоял, вжавшись в стену дома. Он слышал Петерса так отчётливо, будто тот разговаривал с ним самим, и Калле в испуге решил чуть отступить. Но там, куда он занёс ногу, оказалась лишь предательская кочка. С оглушительным грохотом знаменитый сыщик сорвался вниз по склону и очутился у ног Андерса гораздо быстрее, чем предполагал.

Калле застонал, и Андерс с беспокойством склонился над ним:

– Сильно ушибся? Больно?

– Ой! Чувствую себя отлично, – ответил Калле и снова застонал.

Но думать о синяках времени не было, поскольку сверху послышался крик Петерса:

– Никке! Блюм! Вы где? Обыщите всё внизу! Да с прожекторами! И побыстрее!

– Пресвятой Моисей… – прошептал Андерс.

– Вот именно, – подтвердил Калле. – Не позавидуешь нам теперь…

Прежде чем они успели сообразить, куда бежать, лучи прожекторов заметались среди деревьев. В любой момент Калле и Андерс могли оказаться в центре такого луча – даже подумать об этом было страшно. Никке и Блюм мчались во всю прыть. Мальчики слышали, что преследователи близко, и хотели бежать, но страх сковал их. Когда Никке был уже шагах в пяти или десяти от них, они в панике забились в щель меж двух больших валунов. Это была утлая жалкая расщелина, но они втиснулись туда, словно хотели её взорвать. «Наверное, так чувствует себя маленький загнанный зверёк, когда гончие настигают его», – подумал Калле в ужасе. Мальчики, судорожно вцепившись друг в друга, вдруг вспомнили про своих мам. Между деревьями зловеще светила луна, как будто мало было прожекторов!

– Никке, давай сюда! – крикнул Блюм. Голос прозвучал совсем близко. – Надо посмотреть среди тех густых ёлок. Если кто тут и есть, то он – там.

– Не может же он быть и тут и там, – заметил Никке, ухмыляясь. – Я вообще-то думаю, что Петерс спятил.

– Это мы скоро узнаем, – ответил Блюм с горечью.

«Мамочка, мамочка, мамочка, – причитал Калле. – Они идут сюда, всё, нам крышка… прощай навеки…»

Они уже были совсем, совсем близко, и в какую-то сотую долю секунды Никке направил прожектор прямёхонько на их укрытие. Но иногда случаются чудеса.

– Это ещё что? Что с прожектором? – недоумевал Никке.

Слава тебе господи! Прожектор Никке погас. И чтобы чудо было совсем настоящим, луна спряталась за облака. А Блюм ползал под густыми ёлками где-то рядом. Никке ходил за ним по пятам и колдовал над своим прожектором.

– «Если кто тут и есть, то он – там», – ворчал он, передразнивая Блюма. – Гляди-ка, опять горит!

Никке был доволен и играл лучами прожектора под елями. Но так как там никого не было, он ткнул Блюма в бок со словами:

– Я же сказал – Петерс спятил. Это у него нервы расшатались. Нет тут ни души.

– Пусто, – разочарованно согласился Блюм. – Давай всё-таки пройдём вперёд, на всякий случай.

«Правильно, – подумал Калле. – Идите, идите, на всякий случай». И как по команде, они с Андерсом беззвучно пробежали несколько метров, отделявших их от ёлок, и забрались под самую густую. Ибо опыт войны Роз научил их, что нет укрытия безопаснее, чем то, которое только что было обследовано врагом.

Никке и Блюм быстро вернулись. Они прошли мимо ёлок так близко, что Калле мог протянуть руку и пощекотать их. Прошли и мимо расщелины, которая недавно служила им укрытием, и Блюм очень тщательно посветил прожектором между камнями: там тоже никого не оказалось.

– Если кто тут и есть, то его, во всяком случае, нет там, – сказал Никке и тоже осветил прожектором расщелину.

– А ведь и правда – его там нет, – сказал Калле и благодарно вздохнул.

10

Наступил новый день: солнце, как и раньше, осветило и хорошее и плохое. Оно разбудило Калле и Андерса, мирно спавших на еловых ветках в своём шалаше.

– Как ты думаешь, что у нас сегодня на завтрак? – с улыбкой спросил Андерс.

– На завтрак – черника, на обед – черника, на ужин… может, для разнообразия, немного черники? – ответил Калле.

– Ну уж нет, ужином нас угостит Ева-Лотта, – заверил его Андерс.

Они вспомнили минувший день и с тоской подумали о вкусностях, которыми недавно лакомились. Но они вспомнили и всё то страшное, что пережили потом, и по спине у них забегали мурашки. Ведь они знали, что должны будут снова это повторить, что этого не избежать. Они понимали, что профессор ждёт их. Кто-то из них должен ещё раз вскарабкаться на холм и узнать, где находятся копии секретных документов. Если им удастся спасти эти бумаги, то, по крайней мере, одно доброе дело в своей жизни они сделают.

Калле осмотрел ссадины на руках и ногах и сказал:

– Полезу опять я, всё равно весь в синяках! Но сейчас хорошо бы позавтракать.

– Об этом позабочусь я, – услужливо ответил Андерс. – Подам тебе чернику прямо в постель.

Расмусу и Еве-Лотте тоже подали еду прямо в постель, но их завтрак был куда более плотный. Никке, похоже, решил заткнуть рот всем заносчивым и дерзким девчонкам. Он наготовил ветчины, яичницы, каши и бутербродов на целый полк и торжественно поместил всё это перед носом не совсем ещё проснувшейся Евы-Лотты.

– Вставай и ешь, девчонка, а то с голоду помрёшь, – громко сказал он.

Ева-Лотта покосилась сонным глазом на поднос.

– Вот это уже лучше, – одобрительно сказала она. – Кстати, а завтра ты не мог бы испечь нам оладушек к чаю? Если, конечно, тебя прежде не схватит полиция.

Расмус поспешно уселся у себя в постели.

– Полиция не схватит Никке, – сказал он, и голосок у него задрожал. – Полиция не должна забирать добрых людей.

– Нет, конечно, но киднепперов они забирают, – невозмутимо заявила Ева-Лотта, намазывая толстый слой масла на хлеб.

– Послушай, ты! – сказал Никке. – Ну и надоела же мне твоя болтовня насчёт киднепперов!

– А мне надоело быть похищенной, так что мы квиты.

Никке сердито посмотрел на неё:

– Тебя никто не просил сюда являться. Да без тебя здесь был бы сплошной дом отдыха!

Он подошёл к Расмусу и сел на край его постели. Расмус высунул руку и погладил Никке по щеке.

– По-моему, похитители добрые, – сказал он. – А что мы сегодня будем делать, Никке?

– Сначала позавтракаем, а потом видно будет.

Расмус составил представление о Никке как об очень добром человеке уже в первые часы своего пребывания на острове. С самого начала Расмус считал, что это путешествие – замечательная затея его папы. Ехать на машине было весело и весело было плыть на моторной лодке. На этом острове очень хорошая пристань, много разных лодок, и он собирался просить у папы разрешения искупаться. Но потом появился этот глупый дядька и всё испортил. Он так чуднó разговаривал с папой, и папа рассердился и даже накричал на Расмуса, а потом и вовсе пропал, Расмус его больше не видал…

Вот тогда Расмус начал всерьёз сомневаться, так ли уж всё весело и забавно. Он пытался побороть обиду и не плакать, но с трудом подавленные всхлипы быстро переросли в поток слёз. Инженер Петерс грубо прогнал его к Никке, сказав тому: «Займись мальчишкой!»

Для Никке это задание было нелёгким. Он озабоченно почесал затылок. Никке понятия не имел, как надо обращаться с плачущими детьми, но готов был сделать всё что угодно, лишь бы успокоить малыша.

– Давай я тебе сделаю лук со стрелами, а? – предложил он в отчаянии.

Это подействовало как волшебное заклинание. Расмусовы рыдания прекратились так же быстро, как и начались, и его вера в человечество была восстановлена.

Потом они стреляли из лука в цель два часа кряду, и Расмус твёрдо уверовал, что Никке добрый. А раз Никке – похититель (так сказала Ева-Лотта), значит, похитители добрые.

Как и следовало ожидать, солнце поднималось всё выше, продолжая освещать и плохое и хорошее. Оно согрело прибрежную скалу, на которой Калле и Андерс коротали день. Оно светило на Никке, устроившегося на крыльце у Евы-Лотты и вырезавшего лодочки из коры, и на Расмуса, который испытывал их в бочке с дождевой водой возле дома. Солнце играло в белокурых волосах Евы-Лотты, сидевшей на своей раскладушке и ненавидевшей Никке за то, что он не выпускал её из дома. А инженера Петерса солнце раздражало, поскольку в этот чудесный день его раздражало решительно всё, в том числе и солнечные лучи. Но солнце, не обращая внимания на инженера Петерса, продолжало свой путь и наконец, как и следовало ожидать, закатилось на западе и исчезло за лесами на материке. Так закончился второй день пребывания на острове.

Впрочем, не закончился, нет, только сейчас начался. Потому что именно сейчас инженер Петерс пришёл в домик Евы-Лотты. На неё он внимания не обращал, с ней и так всё было ясно. Правда, она была свидетелем: умудрилась увидеть, как уносили Расмуса, и забраться в машину, потому что этот дурень Сванберг всё проворонил. Держать её здесь было, конечно, хлопотно, но что ж, придётся потерпеть. Она, возможно, поможет им укротить мальчишку, пока его упрямый, как осёл, папаша не образумится. Это всё, что можно сказать о Еве-Лотте. Больше она его не интересовала. А вот с Расмусом он хотел бы побеседовать.

Расмус уже лежал в постели, разложив перед собой на одеяле пять лодочек. На стене висел его лук. Расмус был богат и счастлив. Остров хороший, а похитители добрые.

– Послушай-ка, дружок, – начал издалека инженер Петерс, располагаясь возле Расмуса. – Что скажешь, если тебе придётся остаться здесь на всё лето?

Расмус заулыбался во весь рот.

– На всё лето! Какой ты добрый! Значит, мы с папой можем жить у тебя на даче!

«Один – ноль в пользу Расмуса», – подумала Ева-Лотта, ухмыльнувшись, но благоразумно промолчала: инженер Петерс не из тех, с кем можно пошутить.

Никке сидел у окна на стуле и, судя по всему, был очень доволен: наконец-то этой несносной девчонке заткнули рот!

А вот инженер Петерс доволен не был.

– Расмус, послушай, – начал он опять, но Расмус, сияя от радости, прервал его:

– И купаться будем каждый день, да? Я могу проплыть пять гребков. Хочешь посмотреть, как я проплыву пять гребков?

– Да-да, – сказал Петерс, – но…

– До чего здорово будет! – не унимался Расмус. – А знаешь, один раз прошлым летом, когда мы купались, Марианна чуть не ушла под воду. Прям слышно было: буль-буль-буль! Но она потом обратно выплыла. Она только четыре гребка умеет.

Инженер Петерс нервно повысил голос до крика:

– Да отвяжись ты со своими гребками! Я хочу знать, где твой папа спрятал бумаги с красными цифрами?

Расмус нахмурился и посмотрел на него неодобрительно.

– Уй-юй, какой же ты глупый! – сказал он. – Не слышал, что ли, как папа просил никому не говорить об этом?

– Твой папа меня сейчас не волнует. И ещё: сопливый щенок, вроде тебя, не должен говорить взрослым «ты». Говори мне «вы» и называй «инженер Петерс».

– Ладно, буду, – согласился Расмус и нежно погладил самую красивую из своих лодочек.

Петерс понял, что если он хочет добиться успеха, он должен взять себя в руки.

– Если ты расскажешь мне, где эти бумаги, Расмус, я подарю тебе что-то очень хорошее. Ты получишь паровую машину.

– А у меня уже есть паровая машина. Лодочки лучше.

Он держал самую лучшую лодку под носом у Петерса.

– Видел ты когда-нибудь такую замечательную лодку, инженер Петерс? – Расмус возил лодочку взад-вперёд по одеялу. Лодка плыла через океан в Америку, где жили индейцы. – Когда я вырасту большой, я стану вождём индейцев, – заверил он. – И буду убивать людей, но женщин и детей трогать не буду.

Петерс ничего не ответил на это сенсационное заявление. Ему потребовались неимоверные усилия, чтобы совладать с собой. Теперь оставалось найти способ направить Расмуса в нужное русло.

Лодочка скользила по одеялу, а глаза Расмуса так же, как и его мысли, следовали за лодкой, пересекающей океан.

– Ты похититель, – сказал он рассеянно. – Значит, никаких секретов ты не узнаешь. Если бы ты не был похитителем, я рассказал бы тебе, что папа прикрепил их кнопками за книжной полкой, а так – не расскажу… Ой, я же рассказал! – спохватился он с весёлым удивлением.

– Ох, Расмус… – выдохнула Ева-Лотта, чуть не плача.

Петерс так и подпрыгнул.

– Слышал, Никке? – сказал он, громко смеясь. – Ты слышал? Я ушам своим не поверил. Он сказал «за книжной полкой». Забираем их сегодня же. Будь готов через час.

– О’кей, шеф! – ответил Никке.

Петерс поспешил к двери, оставив без внимания сердитые крики Расмуса:

– Н-е-е-т, вернись! Я ведь забыл, а если забудешь, что нельзя рассказывать, то не считается! Верни мои слова обратно, я сказал, давай всё сначала!

11

Урыцарей Белой розы существует множество тайных сигналов и предупредительных знаков. Не менее трёх разных сигналов означают «Опасность!». Например, если и союзник и противник находятся в поле зрения, и нужно незаметно сообщить союзнику, что он должен быть поосторожнее, применяется быстрое касание мочки левого уха. «Крик совы» призывал всех крадущихся по местности Белых роз поспешить на помощь. Вопль «Великая катастрофа» разрешается применять лишь в исключительных случаях, когда кому-то грозит смертельная опасность или он находится в крайне бедственном положении.

Именно в такое крайне бедственное положение и попала сейчас Ева-Лотта. Она во что бы то ни стало должна как можно скорее связаться с Андерсом и Калле. Она чувствовала, что они где-то поблизости. Рыщут, словно голодные волки, и ждут, когда же зажжётся свечка в её окне, означающая, что путь свободен. Но путь всё ещё не свободен. Никке и не думает уходить. Сидит и рассказывает Расмусу, как он, будучи молодым моряком, бороздил голубые просторы океанов, а Расмус, дурачок, не отпускает его, всё просит рассказывать ещё да ещё.

Ждать больше нельзя, надо спешить, спешить, спешить! Через час Петерс и Никке под покровом ночной тьмы отправятся за секретными документами.

У Евы-Лотты оставался один-единственный выход: она издала вопль «Великая катастрофа». И прозвучал он весьма устрашающе, как и подобает. У Никке и Расмуса аж кровь застыла в жилах. Придя в себя, Никке покачал головой и сказал:

– Ну всё, дело швах. Нормальный человек так орать не станет.

– Да нет же, это такой индейский клич, – пояснила Ева-Лотта. – Я подумала, может, вы захотите послушать. Вот, пожалуйста. – И она ещё раз пронзительно завопила.

– Спасибо, больше не нужно, – сказал Никке.

И он был прав, потому что где-то в темноте просвистел чёрный дрозд. Вообще-то после наступления темноты дрозды не имеют обыкновения петь, но Никке нисколько не удивился, а Ева-Лотта тем более. Она была невероятно рада. Калле и Андерс подали ей знак: «Мы слышали».

А вот как передать им важное сообщение о бумагах? Но на то они и рыцари Белой розы, чтобы всегда находить правильное решение. Тайный язык, разбойничий язык не раз приходил им на помощь, поможет и теперь.

Никке и Расмус ещё раз были повергнуты в шок, когда Ева-Лотта ни с того ни с сего вдруг очень громко и жалобно запела.

– Сос-поп-а-сос-и-тот-е боб-у-мом-а-гог-и поп-рор-о-фоф-е-сос-сос-о-рор-а зоз-а кок-нон-и-жож-нон-ой поп-о-лол-кок-ой, – пела она, к явному неудовольствию Никке.

– Эй, ты! – сказал он под конец. – Прекрати! Чего воешь?

– А это такая индейская песня. Про любовь. Я думала, вы её тоже захотите послушать.

– А я подумал, уж не заболела ли ты, – сказал Никке.

– Нон-е-мом-е-дод-лол-е-нон-нон-о! Сос-рор-о-чоч-нон-о! – продолжала петь Ева-Лотта как ни в чём не бывало, пока Расмус не заткнул уши и не сказал:

– Эва-Лотта, давай лучше споём «Лягушечки, лягушечки, ква-ква-ква-ква»…

А потрясённые Калле и Андерс стояли в темноте и слушали песню Евы-Лотты: «Спасите бумаги профессора за книжной полкой! Немедленно! Срочно!»

Если Ева-Лотта сообщила, что дело срочное и даже прибегла к воплю «Великая катастрофа», это могло означать только одно – Петерс каким-то образом выведал, где хранятся бумаги, и туда надо успеть попасть первыми.

– Бежим, возьмём лодку! – шёпотом скомандовал Андерс.

Не говоря больше ни слова, друзья без оглядки понеслись вниз по тропинке к пристани. Голодные и холодные, они бежали в темноте, спотыкаясь и обдирая руки и ноги. Им было страшно: казалось, что преследователи поджидают их за каждым кустом, но сейчас всё это не имело никакого значения. Важно было одно: профессорские бумаги не должны попасть в руки преступников. Поэтому их нужно опередить.

Андерс и Калле пережили несколько ужасных минут, прежде чем отыскали вёсельную лодку, не запертую на замок. Каждую секунду они ждали, что из темноты вынырнет Блюм или Никке, и когда Калле осторожно столкнул лодку с мостков и взялся за вёсла, его сверлила одна только мысль: «Сейчас они появятся, я уверен – вот-вот появятся…»

Но никто не появился, и Калле налёг на вёсла. Вскоре друзья были вне пределов слышимости, и Калле грёб так, что вода пенилась вокруг вёсел. Андерс молча сидел на корме и вспоминал, как они плыли к острову, – неужели это было вчера утром? Казалось, с тех пор прошла целая вечность…

Спрятав лодку в зарослях тростника, они побежали искать мотоцикл. Они оставили его в кустах можжевельника, но где же эти кусты и как их найти в такой темноте?

Немало дорогих минут ушло на отчаянные поиски. Андерс так нервничал, что искусал себе пальцы. Где он, этот злосчастный мотоцикл? Калле тем временем искал его на ощупь в кустах.

Ой, да вот же он! Нашёлся! Пальцы любовно обхватили руль, и Калле быстро вывел мотоцикл на лесную дорогу.

Им предстояло проехать около пятидесяти километров. Калле посмотрел на наручные часы: стрелки в темноте светились.

– Сейчас половина одиннадцатого, – сообщил он Андерсу, хотя тот и не спрашивал его об этом. Слова прозвучали как-то зловеще.

В это же самое время точно те же слова произнёс инженер Петерс, обращаясь к Никке:

– Сейчас половина одиннадцатого. Пора собираться.

Пятьдесят километров… сорок километров… тридцать километров до Лилльчёпинга! Они неслись как угорелые. Ночь была мягкая и тёплая, но дорога казалась бесконечно долгой. Нервы у них были на пределе, они то и дело прислушивались: не догоняет ли их тот самый автомобиль… Каждую секунду им казалось, что их вот-вот осветят фары машины, которая нагонит их, обгонит и исчезнет вместе с последней надеждой – спасти документы, так много значащие.

– «До Лилльчёпинга тридцать шесть километров», – прочёл Никке. – Прибавь-ка газу, шеф!

Но инженер Петерс ехал с той скоростью, которая была ему приятна.

Он снял руку с руля, чтобы предложить Никке сигарету, и сказал с довольным видом:

– Я ждал так долго, что готов подождать ещё полчасика.

Лилльчёпинг! Город спал безмятежно, как всегда. Калле и Андерс даже немного возмутились. Мотоцикл промчался по хорошо знакомым улицам, далее по дороге вверх к развалинам замка и остановился у виллы доктора Эклюнда.

А чёрному автомобилю оставалось проехать ещё несколько километров до небольшого щита с надписью: «Добро пожаловать в Лилльчёпинг!».

– Ничего более страшного в моей жизни ещё не было, – прошептал Андерс, когда они крались по веранде.

Он осторожно подёргал дверь, и она поддалась. «У киднепперов не хватило даже ума закрыть за собой дверь, – подумал Калле. – Как же можно оставлять не запертым дом, где хранятся бумаги ценою в сто тысяч крон?! Но всё к лучшему – сэкономим уйму времени, ведь сейчас дорога каждая минута».

«За книжной полкой…» – за какой из них? У доктора Эклюнда, сдавшего на лето свою виллу, этих книг и книжных полок видимо-невидимо. В гостиной, к примеру, книжные полки стоят вдоль всех стен.

– На это уйдёт вся ночь, – говорит Андерс. – Откуда начнём?

Калле размышляет, хотя времени страшно мало. Но иногда стоит пожертвовать минуткой, чтобы найти решение. Что сказал Расмус своему отцу? «Я подкрался вечером, когда ты думал, что я сплю, и тогда я увидел…» Где же Расмус стоял? Уж точно не в гостиной…

Спальни расположены на верхнем этаже. Малышу не спится, он тихонько спускается по лестнице… и прежде чем папа услышал его шаги, Расмус видит нечто занимательное и останавливается. «Вероятно, он стоял на лестнице в прихожей», – подумал Калле и бросился туда.

С любого места на лестнице через открытую дверь в гостиную видна только одна полка – та, что у письменного стола.

Калле мчится обратно в гостиную и вместе с Андерсом отодвигает эту полку от стены. Полка скребёт пол, издавая пренеприятный скрежет. Но для мальчиков это единственный звук в мире, который они сейчас воспринимают. И потому машину, остановившуюся около виллы, они не слышат.

Ещё, ещё чуть-чуть, и они смогут заглянуть за полку. Пресвятой Моисей! Да вот же он – коричневый конверт, крепко пришпиленный кнопками! Калле дрожащими руками с трудом вытаскивает свой нож и начинает откреплять им конверт.

– Надо же, мы успели! – шепчет Андерс, страшно бледный от напряжения. – Успели ведь!

Калле держал в руке конверт, рассматривая его с благоговением, – он же оценён в сто тысяч крон! Собственно говоря, его вряд ли можно оценивать в деньгах. Какой триумф! Какое сладкое, горячее, пронзительное чувство удовлетворения!

И тут они вдруг услышали. Услышали что-то жуткое и угрожающее. Крадущиеся шаги на веранде. Скрип дверной ручки… Входная дверь медленно открывается…

Лампа на письменном столе освещает их бледные лица. В отчаянии они смотрят друг на друга, от страха их подташнивает. Через несколько секунд дверь откроется – тогда всё пропало. Они пойманы, как две крысы в капкан. Те, кто стоят в передней и сторожат вход, не пропустят никого с коричневым конвертом ценой в сто тысяч крон.

– Бегом по лестнице на второй этаж, – шепчет Калле.

Ноги у них подкашиваются, но каким-то сверхъестественным образом им удаётся проскочить переднюю и взбежать по лестнице.

А потом всё происходит так стремительно, что мысли и здравый рассудок путаются в сплошном хаосе, они слышат лишь возмущённые голоса, хлопанье дверей, громкие восклицания, ругательства, топот ног, бегущих вверх по лестнице, и – караул, что делать? – чьи-то быстрые шаги прямо у них за спиной.

Вот оно – окно с той самой занавеской, что так игриво колыхалась на ветру. С тех пор словно тысяча лет прошла! А за окном – приставная лестница, путь к их спасению… возможно… возможно… Они переваливаются через подоконник на лестницу, слезают, нет – скатываются вниз и бегут, бегут так, как никогда ещё не бегали за всю свою недолгую жизнь. Бегут, несмотря на то, что из окна доносится жёсткий голос Петерса:

– Стой, стрелять буду!

Но ведь здравый рассудок куда-то подевался!

Они несутся дальше, хотя должны понимать, что жизнь их висит на волоске. Они бегут так быстро, что им кажется: ещё немного, и сердце у них разорвётся.

Опять они слышат своих преследователей… Куда спрятаться от этого жуткого топота, от этих звуков, которые будут отдаваться эхом в их снах всю жизнь? Найдётся ли на земле такое место?

Они мчатся вниз, в город. Уже совсем близко. Но силы им изменяют. Преследователи неумолимо приближаются. Спасения нет, всё погибло, через секунду всё будет кончено…

И в этот миг они увидели его! В свете уличного фонаря они отчётливо разглядели хорошо знакомую долговязую фигуру в полицейской форме.

– Дядя Бьёрк! Дядя Бьёрк! Дядя Бьёрк!

Так кричат тонущие в открытом океане.

А дядя Бьёрк машет им предостерегающе: нельзя же так шуметь, когда на дворе ночь!

Он направляется к ним, не подозревая, что в эту минуту он для них дороже собственных мам.

Калле кидается к нему и, задыхаясь, обхватывает его руками.

– Дядя Бьёрк, миленький, пожалуйста, задержите вон тех преступников!

Калле оборачивается и показывает пальцем в сторону преследователей, но там ни души. Топот прекратился. Калле вздыхает, сам не зная, отчего – от облегчения или от огорчения. Он понимает, что пытаться изловить киднепперов здесь бесполезно. Вместе с тем он понимает и другое: он не может рассказать дяде Бьёрку, что произошло на самом деле. Профессор ясно дал понять: пока Расмус не будет в полной безопасности, полицию в это дело вмешивать нельзя. Сейчас Петерса поглотила ночная тьма. Он, наверное, спешит к своей машине, чтобы побыстрее вернуться на остров, к Расмусу! Нет, полицию вмешивать нельзя, нельзя и действовать вопреки решению профессора. Даже если это решение самое разумное.

– Вот как, знаменитый сыщик опять начеку? – с улыбкой произносит дядя Бьёрк. – Так где же они, преступники?

– Удрали… – выдыхает Андерс.

Калле угрожающе наступает другу на ногу, но в этом нет необходимости. Андерс и так знает, что когда речь идёт о преступлении, он должен уступить лидерство Калле.

А Калле ловко отшутился, и дядя Бьёрк заговорил совсем о другом.

– Ребята вы, конечно, хорошие… – начал он. – Да вот только сегодня утром я встретил, Калле, твоего папу и, уж будь уверен, он был очень сердит. И не стыдно вам вот так убегать из дому? Вам бы давно пора вернуться! Ну да ладно. Хорошо, что вы, наконец, дома.

– Да нет, мы ещё не дома, – отвечает Калле. – Мы ещё не вернулись.

12

Если бы той ночью, в два часа, кто-нибудь шёл мимо «Бакалейной торговли Виктора Блюмквиста», то подумал бы, что в магазин забрались воры. Кто-то светил карманным фонариком за прилавком, а сквозь витринное стекло можно было видеть две тени, снующие туда-сюда.

Но никто той ночью мимо лавки не проходил, и две тени остались незамеченными.

Бакалейщик Блюмквист и его жена спали у себя в комнате прямо над магазином и тоже ничего не слышали, поскольку эти две тени в совершенстве владели искусством передвигаться бесшумно.

– Хочу ещё колбасы, – сказал Андерс с полным ртом. – Ещё колбасы и сыру.

– Если хочешь, бери, – ответил Калле, целиком поглощённый поеданием всего съестного.

Как же они ели! Отрезали толстые куски копчёной ветчины – и ели. Отрубали здоровенные куски варёной колбасы – и ели. Разламывали большой, мягкий, ароматный батон белого хлеба – и ели. Срывали фольгу с маленьких треугольных сырков – и ели. Запускали руки в ящик с изюмом – и ели. Набирали пригоршни шоколадок – и ели. Они ели, и ели, и ели… И это было самое настоящее пиршество, которое они вряд ли когда-нибудь забудут.

– Одно я знаю точно, – выговорил наконец Калле, – никогда в жизни я не возьму больше в рот ни одной черничинки.

Сытый до отвала, Калле прокрался по лестнице на второй этаж. Очень важно было не наступить на скрипучие ступеньки – ведь его мама обладала удивительной способностью просыпаться от этого скрипа, причём когда его производил Калле. Феномен сверхъестественный, требующий самых глубоких психологических исследований, считал знаменитый сыщик.

Сейчас он не хотел будить ни отца, ни мать. Он только намеревался взять рюкзак, спальный мешок и кое-какую мелочь для кемпинга. Не дай бог проснутся родители, тогда на объяснения уйдёт слишком много времени. За все эти годы Калле научился мастерски избегать скрипучие ступеньки, так что он, целый и невредимый, благополучно спустился к Андерсу в магазин.

В половине четвёртого утра на дорогу, вьющуюся в сторону моря, выехал мотоцикл. На прилавке «Бакалейной торговли Виктора Блюмквиста» остался лежать кусок обёрточной бумаги со следующим сообщением:

Дорогой папочка, в счёт жалованья за этот месяц я взял:

1 кг колбасы;

1 кг сосисок;

1,5 кг копчёной ветчины;

10 штук тех маленьких сырков (ты знаешь каких);

4 батона;

0,5 кг сыра;

1 кг масла;

1 упаковку спичек;

10 плиток шоколада по 50 эре;

2 пачки какао;

2 пачки сухого молока;

1 кг сахарного песку;

5 пачек жевательной резинки;

10 литров бензина в канистре со склада;

10 брикетиков для спиртовки.

И может быть, ещё что-то, сейчас не помню. Я понимаю, ты сердишься, но если бы ты знал, что произошло, то не сердился бы, я уверен. Будь добр, скажи дяде Лисандеру и папе Андерса, пусть не беспокоятся. Очень прошу тебя, не сердись, разве не был я тебе хорошим сыном?.. Ой, лучше я на этом закончу, а то я растрогался.

Сердечный привет маме.

Ваш Калле.

Ты ведь не сердишься?

Ева-Лотта беспокойно спала всю ночь и проснулась с предчувствием чего-то нехорошего. Она волновалась за Калле и Андерса – как они там? Что с бумагами? Неизвестность всегда мучительна, и Ева-Лотта решила пойти в наступление, как только Никке явится с завтраком. Но когда Никке наконец появился, он был так зол, что Ева-Лотта заколебалась. Расмус радостно прочирикал: «Доброе утро!», но Никке не обратил на него никакого внимания и прямиком направился к Еве-Лотте.

– Чертовка! – сказал он жёстко.

– Да ну! – ответила Ева-Лотта.

– Ты же врёшь, как старый мерин! И не стыдно тебе? Разве не ты сказала шефу, когда он тебя допрашивал, что ты была одна? Ну той ночью, когда забралась в машину?

– Ты хочешь сказать, той ночью, когда вы похищали Расмуса?

– Да, когда мы… Иди ты к чёрту… – выругался Никке. – Так говорила?

– Говорила.

– И наврала, – сказал Никке.

– Это как? – спросила Ева-Лотта.

– «Это как»? – передразнил её Никке, побагровев от злости. – «Это как?» Да с тобой были ещё два парня, признавайся уж.

– Подумать только, а ведь и правда были, – ответила довольная Ева-Лотта.

– Правильно, это Андерс и Калле, – встрял Расмус. – Потому что они играют в Белую розу вместе с Эвой-Лоттой. Я тоже буду Белой розой. Во как!

Но Ева-Лотта вдруг похолодела от ужаса: не означает ли это, что Калле и Андерс пойманы? В таком случае всем им конец. Она почувствовала, что должна тут же немедленно всё узнать – этой неизвестности она не выдержит больше ни минуты.

– А ты откуда знаешь, что они были со мной? – спросила она как можно более равнодушно.

– Да потому что эти проклятые сопляки увели бумаги, которые нужны моему шефу, прямо у него из-под носа, – ответил Никке, сердито глядя на неё.

– Ура! – воскликнула Ева-Лотта. – Ура, ура!

– Ура! – повторил Расмус. – Ура!

Никке обернулся к Расмусу, в его глазах были печаль и беспокойство.

– Ты вот тут радуешься, – пробормотал он, – а ведь скоро перестанешь, когда они придут и заберут тебя, чтобы отправить за границу.

– Что ты сказал?! – закричала Ева-Лотта.

– Я сказал, что они заберут Расмуса и отправят его за границу, вот что я сказал. Завтра вечером сюда прилетит самолёт и заберёт его.

Еву-Лотту передёрнуло. Но потом она с криком накинулась на Никке:

– Это же гнусно! Подло! Какие же вы мерзкие! Подлые старые киднепперы!

Никке не защищался. Он дал ей себя поколотить. Сидел тихо и казался очень усталым – ведь он почти не спал этой ночью.

– Дёрнула же их нелёгкая совать нос не в своё дело, – сказал он наконец. – Неужели нельзя было отдать Петерсу те бумаги – сколько из-за них шуму! – и покончить со всем этим. Не было бы никакой мороки.

К этому времени Расмус успел обдумать то, что Никке сказал о полёте за границу. Он сравнил две возможности. Что интереснее – полететь на самолёте или стать Белой розой? Хорошенько всё обмозговав, он принял решение:

– Знаешь, Никке, не полечу я за границу, потому что я тоже стану Белой розой.

Он забрался к Никке на колени и подробно растолковал ему, как это будет здорово. Всё рассказал – про то, как издают воинственный клич, как крадутся ночами и сражаются с Алыми. Для Расмуса было очень важно, чтобы Никке понял, насколько это удивительно, чудесно и захватывающе – быть Белой розой. Когда Никке это поймёт, ему станет очевидно, почему он, Расмус, не может лететь за границу.

Но Никке только мрачно покачал головой:

– Да нет, малыш, не быть тебе Белой розой. Слишком поздно.

Расмус слез с его колен и отошёл.

– Уй-юй, какой же ты глупый, – сказал он. – Конечно, я стану Белой розой, во как!

Никке направился к двери – его кто-то позвал.

Расмус увидел, что он уходит, и понял, что надо спешить, если он хочет получить ответ на один важный вопрос:

– Никке, вот если плюнуть с самолёта, через сколько времени слюна долетит до земли?

Никке обернулся и озабоченно посмотрел на оживлённое лицо мальчишки.

– Не знаю, – сказал он серьёзно. – Завтра вечером сам и проверишь.

13

Ева-Лотта сидела на раскладушке и думала. Покусывая свой локон, она отчаянно думала, и пришла к выводу, что положение безнадёжное. Она заперта в этой клетке. Как она может помешать им посадить Расмуса в самолёт и отправить за границу? И что за козни строит Петерс? Может быть, теперь, когда он потерял всякую надежду заполучить бумаги, предположила Ева-Лотта, он задумал вынудить профессора сделать заново все расчёты, а для этого его необходимо переправить в какую-нибудь лабораторию. А Расмус будет у Петерса заложником. Бедный маленький Расмус! До сих пор всё было более или менее благополучно, но что с ним станет, когда он окажется у бандитов за границей? Ева-Лотта представила, как профессор корпит за письменным столом, а злобный тюремщик заносит над Расмусом плеть и кричит: «Изобретай, не то…»

Думать об этом было мучительно, и Ева-Лотта тихонько застонала.

– Ты почему пищишь? – спросил Расмус. – И когда же Никке придёт и выпустит меня? Я хочу лодочки пускать!

Ева-Лотта всё думала и думала, и мало-помалу в голове её стала зарождаться мысль. И когда она наконец созрела, Ева-Лотта оживилась и, подбежав к Расмусу, сказала:

– Сегодня очень жарко, не правда ли?

– Ага, – согласился он.

– Не мешало бы нам искупаться, как думаешь?

Это сработало. Расмус запрыгал от радости.

– Да, да! – закричал он. – Пойдём, пойдём купаться, Эва-Лотта! Я покажу тебе, как я плаваю. Я умею целых пять гребков!

Ева-Лотта в преувеличенном восторге похлопала в ладоши.

– Я обязательно должна посмотреть, как ты плаваешь! Но для этого нужно, чтобы ты хорошенько попросил Никке и уговорил его отпустить нас.

– А как же, – сказал Расмус весьма уверенно. Он-то знал, чего мог добиться от Никке, если очень хотел.

И когда Никке появился, Расмус немедленно атаковал его:

– Никке, ну, пожалуйста, можно нам пойти купаться?

– Купаться? Это ещё зачем?

– Так ведь жарко очень, – наседал Расмус. – А раз жарко, то ведь можно пойти искупаться?

Ева-Лотта сидела и помалкивала. Самое разумное сейчас – целиком и полностью положиться на Расмуса.

– Я могу проплыть пять гребков, – сообщил он Никке. – Хочешь посмотреть, как я плаваю пять гребков?

– Да-а, почему бы и нет? – медленно протянул Никке. – Но пойти купаться… Нет, боюсь, эта затея шефу не понравится.

– Но ведь я не смогу показать пять гребков, если не пойду купаться, – возразил Расмус с убийственной логикой. – И как можно плавать без воды?

Он считал, что теперь дело в шляпе. Никке ведь не дурак, чтобы добровольно отказаться от возможности посмотреть, как Расмус плавает. Он сунул ладошку в огромную Никкину лапу и сказал:

– Ну пошли…

Никке неприязненно посмотрел на Еву-Лотту.

– Ты не пойдёшь, – сказал он сурово.

– Нет, Эва-Лотта пойдёт с нами, чтобы и она могла посмотреть, как я плаваю, – потребовал Расмус.

Устоять против этого живого детского голоска было трудно. Никке презирал себя за слабость, но до сих пор Расмусу удавалось добиться от него почти всего, стоило ему лишь сунуть свою ладошку в его руку и посмотреть на него радостными, полными ожидания глазами.

– Пошли, что ли… – проворчал Никке.

О, как Ева-Лотта мечтала об этом! Сбежать по тропинке к причалу, броситься вниз головой в прозрачную воду, сверкающую и играющую в солнечных лучах, а потом улечься на мостках, зажмуриться и ни о чём, ни о чём не думать! Но сейчас, когда мечта Евы-Лотты осуществилась, это было мучительным промедлением на пути к осуществлению её большого плана. Что касается Расмуса, то он был на седьмом небе от счастья. Словно весёлый лягушонок, плескался и скакал он в мелководье у самого берега. Никке сидел на краю причала и наблюдал, а Расмус усердно брызгал на него, хохотал, кричал, прыгал… Но когда он плавал, он становился ужасно серьёзным, задерживал дыхание до тех пор, пока лицо его не делалось ярко-красным, а потом выдыхал и радостно кричал Никке:

– Ну, видел теперь? Видел, как я плаваю? Целых пять гребков могу проплыть!

Нике, может, и видел, а может, и нет.

– Ты потешный маленький озорник, – сказал он. Это были единственные слова, произнесённые им по поводу необыкновенных достижений Расмуса в плавании, но прозвучали они как похвала.

Ева-Лотта лежала на спине, убаюкиваемая волнами. Она смотрела прямо в небо и непрерывно повторяла про себя: «Спокойно, только не волнуйся! Всё будет хорошо».

Но до конца она в этом убеждена не была, и когда Никке крикнул, что пора вылезать на берег, почувствовала, что от волнения побледнела.

– Ещё немножечко, Никке! – стал упрашивать Расмус.

Но Ева-Лотта, зная, что не выдержит больше ни минуты, взяла Расмуса за руку и сказала:

– Нет, Расмус, мы идём одеваться.

Расмус отбивался и умоляюще смотрел на Никке, но это был единственный раз, когда мнения Евы-Лотты и Никке совпали.

– Поторапливайтесь, – сказал Никке. – Лучше будет, если Петерс об этом не узнает.

Их одежда лежала в густом кустарнике, и Ева-Лотта потащила сопротивлявшегося Расмуса туда. Она оделась с невероятной быстротой. Потом, стоя на коленях перед Расмусом, помогла ему одеться, так как его неловкие пальчики с трудом справлялись с застёжками.

Расмус объяснил:

– Понимаешь, трудно ведь – пуговки сзади, а я-то весь спереди.

– Я помогу тебе, – сказала Ева-Лотта и, дрожа от волнения, продолжала: – Расмус, ты ведь хочешь стать Белой розой?

– А как же! И Калле сказал, что…

– Так вот, сейчас ты должен делать всё точно, как я скажу, – прервала его Ева-Лотта.

– А что я должен делать?

– Ты возьмёшь меня крепко за руку, и мы побежим отсюда быстро-быстро, как только можем.

– А как же Никке? Ему же не понравится, – забеспокоился Расмус.

– Не думай сейчас про Никке, – прошептала Ева-Лотта. – Мы побежим искать шалаш, который построили Калле и Андерс.

– Выйдете вы когда-нибудь или мне силком вас вытащить? – крикнул Никке с причала.

– Да успокойся ты, когда выйдем, тогда и выйдем! – А сама схватила Расмуса за руку и шепнула: – Бежим, Расмус, бежим!

И Расмус побежал. Он бежал среди сосен быстро-быстро, как только могли его детские ножки. Он напряг все силы, чтобы не отставать от Евы-Лотты, чтобы она поняла, какой отличной Белой розой он будет. И уже на бегу, с трудом переводя дыхание, сказал:

– А всё-таки хорошо, что Никке увидел, как я плаваю пять гребков!

14

Солнце садилось, Расмус устал. Он больше не одобрял эту затею, не одобрял её уже несколько часов.

– В этом лесу слишком много деревьев, – заявил он. – И почему мы всё ещё не нашли шалаш?

Ева-Лотта тоже очень хотела бы знать почему. Она была согласна с Расмусом – в этом лесу слишком много деревьев. И слишком много скалистых пригорков, которые нужно преодолевать, слишком много бурелома и прочего мусора, загородившего дорогу, слишком много колючих кустов и веток, царапающих ноги. И слишком мало шалашей. Один-единственный шалаш, к которому она так рвалась, был неизвестно где. Ева-Лотта почувствовала, как понемногу ею стало овладевать беспокойство. Вначале ей казалось, что найти шалаш будет легко и просто, но теперь она стала сомневаться, найдут ли они его вообще. И даже если они его найдут – вдруг Калле и Андерса там нет? Вернулись ли друзья на остров после того, как спасли бумаги? На их пути могли возникнуть тысячи препятствий… Может быть, они вообще одни-одинёшеньки на этом острове – они и похитители? При этой мысли Ева-Лотта тихо застонала. «Милый, милый Андерс, милый, добрый Калле, будьте в шалаше! – взмолилась она в отчаянии. – И пусть я найду его очень, очень скоро!»

– Всё черника да черника, – сказал Расмус и сердито посмотрел на черничные кусты, доходившие ему почти до самого живота. – Я бы хотел съесть жареной колбасы.

– Понимаю, – ответила Ева-Лотта. – Но жареная колбаса в лесу, к сожалению, не растёт.

Расмус только фыркнул в ответ, выражая тем самым своё неудовольствие.

– И ещё я хотел бы, чтобы здесь были мои лодочки. – Он вдруг вспомнил, чем занимался целый день. – Почему нельзя было взять с собой лодочки?

«Чудовище!» – подумала Ева-Лотта. Она отважилась на такую авантюру, чтобы спасти его от страшного будущего, а ему, видите ли, подавай жареную колбасу и лодочки! Но, прогнав эту мысль, Ева-Лотта рассердилась на саму себя и импульсивно обняла Расмуса. Он ведь такой маленький, к тому же устал и голоден, ничего удивительного, что он капризничает.

– Понимаешь, Расмус, я не подумала о твоих лодочках…

– Значит, ты глупая, – беспощадно заключил Расмус. Он уселся в черничных кустах и не собирался идти дальше. Никакие уговоры не помогали, и Ева-Лотта тщетно попыталась схитрить:

– Шалаш-то небось совсем близко, может, и пройти-то осталось совсем чуть-чуть, всего несколько шагов!

– Не хочу, у меня ноги сонные.

Ева-Лотта подумала, уж не заплакать ли ей – ком подкатывал к горлу. Но, стиснув зубы, она тоже присела, привалилась спиной к большому валуну и привлекла к себе Расмуса.

– Иди ко мне, отдохни немного.

Расмус вздохнул, растянулся на мягком мху и положил голову Еве-Лотте на колени. Казалось, он твёрдо решил ни за что больше не сдвинуться с места. Он сонно взглянул на неё, и она подумала: пускай поспит немного, потом легче будет. Она взяла его руку в свои – Расмус не протестовал. И она стала тихонько ему напевать. Расмус поморгал, силясь не спать, и проследил сонным взглядом за пролетающей бабочкой.

– «На нашей полянке черника растёт», – пела Ева-Лотта.

Но тут Расмус подал голос:

– Ты лучше спой «На нашей полянке ветчинка растёт», – пробормотал он и заснул.

Ева-Лотта вздохнула. Она и сама была бы не прочь поспать. Вот заснуть бы сейчас, а проснуться дома, в своей постели, и обнаружить, что всё страшное, что с ними случилось, лишь дурной сон. Она сидела грустная, испуганная и очень-очень одинокая.

Неожиданно неподалёку послышались голоса. Они приближались, и Ева-Лотта узнала их. Потом – треск сучьев. Надо же – неужели можно так сильно испугаться и не умереть? Нет, вроде она не умерла, только оцепенела от ужаса, не могла пошевельнуть ни рукой, ни ногой, лишь сердце дико и мучительно стучало. К ним приближались Никке, Блюм и ещё этот, Сванберг.

Ева-Лотта ничего не могла поделать – ведь Расмус спал у неё на коленях. Не могла же она разбудить его, чтобы бежать! Это абсолютно ничего не изменило бы. Она бы просто не успела. Оставалось только сидеть и ждать, когда их заберут.

Те трое были уже настолько близко, что Ева-Лотта даже слышала, о чём они говорили.

– Таким озверевшим я никогда ещё Петерса не видел, – сказал Блюм. – И ничего удивительного! Ты, Никке, просто дурак.

Никке зарычал:

– А всё эта девчонка! Хотел бы я с ней встретиться. Ну, погоди, дай мне её только поймать…

– Да уж, наверное, скоро. Они, во всяком случае, здесь, на острове.

– Не беспокойся, – заверил Никке. – Я их найду, если даже придётся каждый кустик перевернуть.

Они были в десяти шагах. Смотреть на них у Евы-Лотты не было сил, поэтому она зажмурилась и стала ждать. Пусть уж лучше их поскорее найдут, чтобы она наконец могла дать волю слезам, которые давно просятся наружу.

Ева-Лотта сидела, прислонившись к большому замшелому камню. Сидела, закрыв глаза, и слышала голоса по другую сторону валуна. Так близко… так ужасно близко! Но вот уже не так близко и даже совсем не близко! Голоса становились всё слабее и слабее и наконец стихли совсем. Вокруг воцарилась удивительная тишина. На кусте чирикала какая-то пичужка, и это был единственный звук, который различала Ева-Лотта.

Она сидела не шелохнувшись долго-долго, ей совсем не хотелось двигаться. Она сидела бы так да сидела и ничего больше в своей жизни не делала.

Но тут проснулся Расмус, и Ева-Лотта поняла, что она должна взбодриться.

– Пойдём, Расмус, мы не можем здесь больше оставаться.

Она с беспокойством огляделась. Солнце уже не светило. На небо выплыли большие тёмные облака. Видно, собирался ночной дождь. Уже упали первые капли.

– Я хочу к папе, – сказал вдруг Расмус. – У меня больше нет сил ходить по лесу, я устал и хочу к моему папе!

– Сейчас мы не можем пойти к твоему папе, – ответила Ева-Лотта в отчаянии. – Прежде мы должны найти Калле и Андерса, иначе я не знаю, что с нами случится.

Она пробиралась меж кустов, и Расмус следовал за ней, поскуливая, словно маленький щеночек.

– Я есть хочу… и мне скучно без моих лодочек…

Ева-Лотта больше не отвечала.

Вдруг она услышала горькие всхлипывания. Обернувшись, Ева-Лотта увидела маленькую горемычную фигурку, стоявшую посреди черники, с дрожащими губами и глазами, полными слёз.

– О Расмус, не плачь! – уговаривала его Ева-Лотта, хотя самой так хотелось заплакать. – Не плачь, милый мой, маленький Расмусик! Ну почему ты плачешь?

– Я плачу, потому что… – захлебнулся Расмус. – Я плачу, потому что… мама лежит в больнице!

Даже у того, кто собирается стать Белой розой, должно быть право плакать, если его мама находится в больнице.

– Но ведь она скоро выпишется, ты сам говорил, – утешала его Ева-Лотта.

– Я всё равно буду плакать, – заупрямился Расмус. – Потому что забыл плакать об этом раньше… Глупая Эва-Лотта!

Дождь усиливался. Холодный, немилосердный, он очень скоро промочил насквозь их лёгкую одежду. Становилось всё темнее и темнее. Почернели тени между деревьями. Скоро будет трудно разглядеть что-нибудь на расстоянии шага.

Спотыкаясь, Ева-Лотта и Расмус пробирались вперёд – промокшие, потерявшие всякую надежду, голодные и несчастные.

– Не хочу я ходить по лесу, когда темно! – кричал Расмус. – Ну не хочу я!

Ева-Лотта стряхнула с лица несколько капель, а может быть, и несколько слезинок. Потом остановилась, прижала к себе Расмуса и дрожащим голосом сказала:

– Белая роза должна быть храброй. Теперь мы оба Белые розы – и ты, и я. И сейчас мы сделаем что-то очень интересное.

– А что? – спросил Расмус.

– Сейчас мы залезем под ёлку и будем спать там до завтрашнего утра.

Будущий рыцарь Белой розы завопил так, будто в него воткнули нож:

– Не хочу я спать в лесу, когда темно! Слышишь, глупая Эва-Лотта, не хочу я… не хочу!!!

– А в нашем шалаше ты разве не хочешь посидеть?

Это был голос Калле, такой уверенный и спокойный. И голос этот прекраснее ангельского, подумала Ева-Лотта. Она, конечно, никогда не слыхала и не видала ни ангела, ни архангела, но была уверена, что при всей своей прелести и красоте они не могли бы сравниться с Калле, появившимся вдруг с карманным фонариком в руке. Глаза Евы-Лотты налились слезами. Но теперь их можно было не сдерживать.

– Калле, это ты… это правда ты? – всхлипывая, сказала Ева-Лотта.

– Ну и ну! Да как же вы сюда попали? – недоумевал Калле. – Вы сбежали?

– Не то слово! Мы бежали весь день, – ответила Ева-Лотта.

А Расмус добавил:

– Мы убежали, чтобы я стал Белой розой.

– Андерс! – крикнул Калле. – Давай сюда, если хочешь увидеть чудо из чудес! Здесь Ева-Лотта и Расмус!

Они сидели в шалаше на срезанных еловых ветках и были очень счастливы. Дождь всё лил и лил, темнота в лесу стала гуще, а им хоть бы что! В шалаше уютно и тепло, и на них сухая одежда. Жизнь не казалась больше горькой и безотрадной, как ещё совсем недавно. Маленькое голубое пламя спиртовки, которую прихватил с собой из дома Калле, весело плясало под кастрюлькой с горячим шоколадом, и Андерс нарезал толстые ломти белого хлеба.

– До того хорошо, что не верится, – сказала довольная Ева-Лотта и вздохнула. – Мне сухо и тепло, а когда я съем пару-тройку, а может, целых шесть бутербродов, то буду ещё и сыта.

– А мне бы немного ветчины, – заявил Расмус, – и ещё шоколаду.

Он протянул свою кружку, получил добавку и, наслаждаясь, пил горячий шоколад большими глотками. Облачённый в тренировочный комбинезон Калле, он почти целиком исчез в его чудесном шерстяном тепле, правда, пролил на него несколько капель шоколада. Он с удовольствием спрятал в комбинезон даже пальцы ног, чтобы ни одна частичка его тела не мёрзла. До чего же всё чудесно, до чего здорово: и шалаш, и комбинезон, и бутерброды с ветчиной – всё-всё-всё!

– А я теперь самая настоящая Белая роза, Калле? – просительно сказал Расмус, проглотив очередной кусок.

– Да, теперь уж совсем немного осталось, – заверил его Калле.

Сам он в этот миг был бесконечно счастлив. Надо же, как хорошо всё складывалось! Расмус спасён, бумаги спрятаны, скоро весь этот кошмар закончится.

– Завтра с утра пораньше берём лодку и гребём к материку, – сказал Калле. – Потом звоним дяде Бьёрку, чтобы полиция туда отправилась и вызволила профессора, лишь тогда профессор получит свои бумаги…

– Когда Алые услышат обо всём об этом, у них уши отвалятся, – сказал Калле.

– Кстати, а где бумаги? – полюбопытствовала Ева-Лотта.

– Я их спрятал, а где, не скажу, – ответил Калле.

– Это почему же?

– Лучше, если об этом будет знать только один человек. Пока мы не в полной безопасности… Лучше мне пока держать язык на замке.

– И правильно, – согласился с ним Андерс. – Завтра всё и узнаем. Только представьте – завтра мы уже будем дома! Вот здорово-то!

Однако Расмус был другого мнения:

– А по-моему, гораздо лучше сидеть в этом шалаше. Я бы здесь жил и жил… Ну хотя бы ещё дня на два мы могли бы здесь остаться?

– Нет уж, спасибочки, – возразила Ева-Лотта и вздрогнула, вспомнив те жуткие минуты в лесу, когда Никке и Блюм были совсем рядом.

Надо бы им покинуть остров ещё до рассвета. Сейчас их скрывала темнота, а днём они будут беззащитны. Никке ведь сказал, что обыщет каждый кустик. Да и Еве-Лотте не хотелось оставаться здесь, дожидаясь, пока он сдержит своё обещание.

Дождь понемногу прекратился, и на небе, на его маленьком клочке, видневшемся сквозь отверстие в шалаше, стали появляться звёзды.

– Пойду-ка подышать свежим воздухом, прежде чем лечь спать, – сказал Андерс и вылез из шалаша, а вскоре позвал и остальных: – Идите сюда, я вам кое-что покажу.

– А что ты там в темноте собираешься нам показать? – откликнулась Ева-Лотта.

– Звёзды!

Ева-Лотта и Калле переглянулись.

– Расчувствовался он, что ли? – обеспокоился Калле. – Уж лучше мы выйдем.

Они по очереди вылезли через узкое отверстие наружу. Расмус, правда, немного поколебался. В шалаше ведь тепло и светло – Калле и Андерс подвесили свои карманные фонарики под потолком, в лесу же было темно, а темнота ему порядком поднадоела.

Но колебался он недолго. Там, где были Ева-Лотта и Калле с Андерсом, хотел быть и он. Расмус выполз на четвереньках из шалаша, как зверёк, осторожно высовывающий ночью мордочку из норки.

Они стояли, прижавшись друг к другу и не говоря ни слова. Стояли под звёздами, сияющими над ними среди чёрного неба. Им не хотелось говорить, они просто стояли и слушали. Никогда прежде не слышали они тихого шелеста спящего ночного леса – вернее, никогда не прислушивались к нему так, как теперь, и эта редкостная приглушённая мелодия вызывала в них странные и удивительные чувства.

Расмус просунул ладошку в руку Евы-Лотты. Всё это было совсем непохоже на то, что случалось с ним раньше. Он был одновременно рад и испуган. Настолько испуган, что ему хотелось держать кого-нибудь за руку. Но вдруг он понял, что всё это ему нравится. Нравился лес, хотя сейчас темно и деревья шелестят так таинственно, нравятся маленькие симпатичные волны, которые тихо плещутся о скалу, а больше всего, конечно, нравятся звёзды. Они так ярко светят, а одна из них даже дружелюбно подмигивает ему. Запрокинув голову, Расмус смотрел прямо на эту добрую звезду, а потом сжал руку Евы-Лотты и сказал мечтательно:

– Как, наверное, красиво на небе, наверху, если оно такое красивое снизу, с изнанки!

Ему никто не ответил. Никто не проронил ни слова. Наконец Ева-Лотта наклонилась, обняла его и сказала:

– А теперь, Расмус, пора баиньки. Будешь спать в лесу, в шалаше, разве не здорово?

– Ещё как! – ответил Расмус уверенно.

Пару минут спустя он забрался к Еве-Лотте в спальный мешок и вспомнил, что теперь он почти Белая роза. Расмус удовлетворённо вздохнул, уткнулся носом в плечо Евы-Лотты и почувствовал, что хочет спать. Он непременно расскажет папе, как это замечательно – спать ночью в шалаше! Калле погасил карманные фонарики, и в шалаше сразу стало темно, но ведь Ева-Лотта была очень близко, и добрая звёздочка всё ещё подмигивала ему с неба…

– В этом спальном мешке было бы очень даже просторно, если б ты не пихался, – сказал Андерс неодобрительно, толкнув Калле в бок.

Калле дал ответного пинка.

– Жаль, что мы не догадались взять для тебя двуспальную кровать, – сказал он. – Но всё равно спокойной ночи!

Через пять минут все они спали глубоким и беззаботным сном, ничуть не печалясь о завтрашнем дне.

15

Скоро они уедут отсюда, через несколько мгновений отчалят и никогда больше не увидят этот остров. Калле немного помедлил, прежде чем прыгнуть в лодку. Он ещё раз взглянул на то, что было их домом несколько беспокойных дней и ночей. Вот и скала: в лучах утреннего солнца она так привлекательна, а в ложбинке за скалой – их шалаш. Отсюда его не видно, но Калле знал, что шалаш там, стоит пустой и покинутый. Никогда вновь он не станет их пристанищем.

– Ну прыгай же наконец! – Ева-Лотта нервничала. – Я хочу уехать отсюда, и поскорей, ничего другого не хочу…

Она сидела на корме рядом с Расмусом, ей больше остальных не терпелось покинуть этот остров. Она знала, что дорога каждая секунда. Она очень хорошо представляла себе, как разъярён Петерс их побегом, и знала: он сделает всё возможное, чтобы их найти. Надо спешить, это понимали все, и прежде всего Калле. Больше медлить нельзя. Андерс уже сидел на вёслах, и Калле ловким прыжком вскочил в лодку.

– Что ж, пора! – сказал он.

– Да, поехали! – ответил Андерс и начал грести. Но вдруг остановился и в сердцах сказал: – Ох, я же забыл там свой карманный фонарик! Да-да-да, знаю, я растяпа, но ведь забрать его – секундное дело!

Он выскочил из лодки и исчез.

Они ждали. Сначала нетерпеливо. Потом страшно нетерпеливо. Только Расмус сидел совершенно спокойно, играя пальчиками в воде.

– Если он сейчас не вернётся, я закричу, – сказала Ева-Лотта.

– Нашёл небось какое-нибудь птичье гнездо или что-нибудь в этом роде, – с горечью заметил Калле. – Сбегай, Расмус, скажи ему, что мы уезжаем.

Расмус послушно выскочил из лодки. Они видели, как он вприпрыжку побежал вверх к скале.

И они опять стали ждать. Они ждали и ждали, не сводя глаз с уступа скалы, откуда, надеялись, те двое вот-вот появятся. Но никто не появлялся. Скала казалась такой одинокой и пустынной, словно здесь никогда не ступала нога человека. Весёлый окунёк играл в воде около лодки, что-то шелестело в прибрежных камышах. А вокруг было тихо-тихо, и эта тишина показалась им вдруг зловещей.

– Что происходит? Что они там делают? – Калле был очень встревожен. – Побегу посмотрю.

– Тогда бежим вместе! Одна я тут не останусь.

Калле привязал лодку, они выпрыгнули на берег и побежали вверх – туда, где скрылись Андерс и Расмус.

Вот и шалаш в расщелине. Но ни души и никаких голосов. Только эта жуткая тишина…

– Если это очередная Андерсова шуточка, то я его…

Калле не успел договорить. Ева-Лотта, которая шла в двух шагах позади него, услыхала лишь сдавленный возглас и закричала дико и отчаянно:

– Что это, Калле, что это?!

В ту же секунду она ощутила на своём затылке чью-то жёсткую руку, и знакомый голос сказал:

– Ну, бесёнок, искупалась? Или как?

Это был Никке, лицо его раскраснелось от гнева. А из шалаша показались Блюм и Сванберг – они вели трёх пленников. Глаза у Евы-Лотты наполнились слезами. Это был конец. Теперь всё пропало. Всё было напрасно. Хотелось лечь на мох и умереть…

У Евы-Лотты защемило сердце, когда она увидела Расмуса. Он был в ярости и делал отчаянные попытки освободиться от чего-то, засунутого ему в рот и мешавшего ему кричать. Никке бросился к нему и освободил от кляпа. Но Расмус не выказал никакой благодарности. Как только он смог говорить, он плюнул в сторону Никке и закричал:

– Ты глупый, Никке! Уй-юй, какой же ты глупый!

Возвращение было горьким. «Пойманные беглые каторжники в джунглях, когда их возвращали обратно на Дьявольский остров, чувствовали, наверное, то же самое», – подумал Калле. Да, их действительно вели, словно беглых каторжников. Калле, Андерс и Ева-Лотта были связаны одной верёвкой. Рядом шёл Блюм, надсмотрщик-тюремщик – хуже не бывает, а позади них – Никке. Он нёс Расмуса, без устали повторявшего, что, по его мнению, Никке ну просто невероятно глупый. Сванберг захватил лодку со всеми их запасами, и теперь направлялся в лагерь похитителей с добычей.

Никке, судя по всему, был в прескверном настроении. А ведь должен был бы радоваться, что возвращается к Петерсу с таким отличным уловом. Но если он и был рад, то тщательно это скрывал и всё время ворчал:

– Проклятые чертенята… Вы зачем лодку взяли? Думали, мы не заметим, да? А раз уж увели лодку, так почему сидели на острове, идиоты?

«Вот именно, почему, – с горечью подумал Калле. – Почему они не уехали вчера вечером, даже если Расмус устал, лил дождь и было темно? Почему не уехали, пока было время? Прав Никке – мы просто идиоты. Но не странно ли, что именно Никке упрекает их в этом? Сдаётся, он и правда не очень радуется тому, что их поймали».

– По-моему, похитители совсем не добрые, – сказал Расмус.

Никке ничего не ответил, только сердито взглянул на Расмуса, продолжая ворчать.

– И почему вы забрали те злополучные бумаги, а? Эй, вы, два олуха, там, впереди, зачем они вам?

«Два олуха» молчали.

Они продолжали молчать и позже, когда об этом же их спросил инженер Петерс.

Они сидели на раскладушках в домике Евы-Лотты и были настолько убиты случившимся, что у них не осталось сил бояться Петерса, хоть он и делал всё возможное, чтобы их застращать.

– Это вещи, в которых вы ничего не смыслите, – говорил он. – И вам не следовало в это вмешиваться. Если вы не расскажете мне, куда дели вчера вечером те бумаги, вам не поздоровится.

Он вперил в них свои чёрные глаза и прорычал:

– Ну, выкладывайте, живо! Что вы сделали с бумагами?

Они не отвечали. Оказалось, это был верный способ довести его до бешенства. Петерс вдруг набросился на Андерса, словно собирался убить его. Он обхватил его голову руками и начал неистово трясти.

– Ну, отвечай, – орал он, – где бумаги, иначе я тебе шею сверну!

Тут за него вступился Расмус:

– А ты всё-таки дурак. Андерс ведь не знает, где бумаги, это Калле знает. Потому что лучше, чтобы только один человек знал, так Калле сказал.

Петерс отпустил Андерса и посмотрел на Калле.

– Вот, значит, как… – сказал он и повернулся к Калле: – Насколько я понимаю, Калле – это ты. Вот что, мой дорогой Калле, даю тебе час на размышление. Час, и ни минуты больше. После этого с тобой случится нечто ужасно неприятное. Хуже этого в твоей жизни ещё ничего не было, понял?

Калле вёл себя весьма уверенно и спокойно, как и подобает знаменитому сыщику Блюмквисту в подобных ситуациях. Он ответил с чувством собственного превосходства:

– Не пытайтесь меня запугать, поскольку это невозможно. – А про себя он добавил: «Я уже и так напуган дальше некуда».

Петерс зажёг сигарету. Пальцы его дрожали. Он испытующе взглянул на Калле и продолжал:

– Интересно, достаточно ли ты умён, чтобы можно было поговорить с тобой о деле? Если да, то уж постарайся использовать все свои умственные способности, чтобы понять, о чём идёт речь. Значит, так: по ряду причин, о которых я тебе рассказывать не стану, я взялся за дело в высшей степени противозаконное. В Швеции, если я тут задержусь, меня могут приговорить к пожизненному тюремному заключению, поэтому я не останусь здесь ни на минуту дольше, чем необходимо. Я уеду отсюда и увезу с собой те самые бумаги. Тебе ясно? Ты ведь не настолько глуп, чтобы не понять, что я пойду до конца. Я готов на всё, абсолютно на всё, лишь бы заставить тебя рассказать, куда ты их спрятал.

– Я подумаю, – коротко ответил Калле. И Петерс кивнул:

– Хорошо. Подумай часок, пораскинь мозгами, если они у тебя есть.

Петерс вышел, и Никке, с мрачным видом слушавший их разговор, направился вслед за ним к двери.

Но когда Петерс исчез из виду, Никке вернулся. Он больше не был таким сердитым и раздражённым, как утром. Почти умоляюще посмотрев на Калле, он тихо сказал:

– Может, ты всё-таки скажешь ему, где эти чёртовы бумаги, а, Калле? Чтобы уж как-нибудь покончить с этим… Скажи ему, Калле! Ну, ради Расмуса…

Калле не ответил, и Никке собрался уходить, но в дверях остановился и горестно посмотрел на Расмуса:

– Я тебе потом сделаю новую лодочку, большую…

– Не надо мне никакой лодки! – резко ответил Расмус. – Теперь я знаю, что похитители вовсе не добрые.

И Белые розы остались одни. Они слышали, как Никке запер дверь снаружи. А потом – ни звука, лишь шум ветра в кронах деревьев.

Они долго сидели, не говоря ни слова, пока Андерс не произнес:

– Чертовски дует сегодня.

– Да, – согласилась с ним Ева-Лотта. – И прекрасно! Может, будет шторм, и лодка со Сванбергом перевернётся, – сказала она с надеждой и, посмотрев на Калле, добвила: – У нас есть всего час. Через час он вернётся. Калле, что мы будем делать?

– Тебе придётся рассказать, куда ты их спрятал, – произнёс Андерс, – иначе он тебя прикончит.

Калле подёргал себя за вихры. «Используй свои умственные способности», – сказал Петерс. Калле твёрдо решил последовать его совету. «Если использовать свои умственные способности на все сто, можно что-нибудь придумать».

– Если бы я мог убежать… – сказал он вслух. – Если бы я мог убежать… Было бы здорово!

– Как же, если б ты ещё мог луну с неба достать, тоже было бы неплохо, – заметил Андерс.

Калле не отвечал. Он думал.

– Вот что, – сказал он наконец. – Обычно в это время Никке приносил вам еду, так?

– Да, – ответила Ева-Лотта. – В это время он приносил завтрак. Но сейчас Петерс, наверное, вздумает уморить всех нас голодом.

– Всех, но не Расмуса, – возразил Андерс. – Расмуса Никке в обиду не даст.

– А что если, когда Никке придёт с кормёжкой, мы набросимся на него все разом, – предложил Калле. – Как думаете, сможете повисеть на нём, пока я не сбегу?

Ева-Лотта просияла:

– Сможем! Уверена, что сможем. Мне давно не терпится треснуть его по башке!

– И я тоже тресну Никке по башке! – с восторгом заявил Расмус. Но, вспомнив про лук со стрелами и лодочки из коры, добавил задумчиво: – Только не очень сильно, ведь он всё-таки добрый, Никке.

Но Расмуса уже никто не слушал. Никке мог прийти с минуты на минуту, и надо быть наготове.

– А когда ты убежишь, что ты будешь делать? – спросила Ева-Лотта возбуждённо.

– Поплыву на материк и сообщу в полицию, а профессор пусть думает что хочет. Без полиции нам никак не обойтись, давно надо было её вызвать.

Ева-Лотта вздрогнула:

– Так-то оно так, но ведь никто не знает, что Петерс может натворить до их приезда.

– Тс-с-с, – шепнул Андерс. – Никке идёт.

Они бесшумно вскочили и встали по обе стороны двери. Шаги приближались, было слышно, как дребезжит посуда на жестяном подносе. Вот ключ в замке поворачивается… Они напрягли каждый нерв, каждый мускул… Ещё секунда и…

– Расмусик, я тебе яичницу принёс! – крикнул Никке с порога. – Ты же любишь яи…

Но он так и не узнал, что думает Расмус о яичнице, потому что в ту же секунду все дружно накинулись на него. Поднос со звоном грохнулся на пол, яичница разлетелась в разные стороны. Они повисли на его руках и ногах, повалили на пол, ползали по нему, садились на него, дёргали за волосы и били его головой об пол. Никке рычал как раненый лев, а Расмус, радостно повизгивая, скакал вокруг. Ведь это была почти что война Роз, и он считал своим долгом помогать нападающим. Он поколебался немного (ведь, несмотря ни на что, Никке был его другом), но, тщательно всё обдумав, подошёл и дал Никке хорошего пинка. Ева-Лотта и Андерс дрались как никогда, и Калле пулей вылетел за дверь. Через несколько секунд всё было кончено. Никке обладал гигантской силой, и как только он оправился от неожиданности и удивления, то высвободился с помощью двух ударов своих сильных рук. Злой и смущённый, вскочил он на ноги и тут же обнаружил, что Калле исчез. Разъярившись, Никке бросился к двери, рванул её, но она оказалась запертой. Несколько секунд он стоял и тупо смотрел на дверь. Потом со всей силой навалился на неё, но дверь была сработана на совесть и не поддалась.

– Кто, к дьяволу, запер дверь? – кричал он гневно.

Расмус всё ещё приплясывал, весёлый и возбуждённый.

– Я запер! – крикнул он. – Я! Калле убежал, а я запер.

Никке крепко схватил мальца за руку.

– Куда ты подевал ключ, шельмец?

– Ой, больно же! Пусти, глупый Никке!

Никке потряс его ещё разок.

– Ты куда спрятал ключ, я тебя спрашиваю!

– А я его выбросил в окошко. Во как!

– Браво, Расмус! – крикнул Андерс.

Ева-Лотта громко и от души смеялась:

– Теперь, милый Никке, ты видишь, каково это сидеть взаперти.

– Ага, и очень интересно, что Петерс скажет по этому поводу, – заметил Андерс.

Никке тяжело опустился на стоявшую рядом раскладушку. Очевидно, он старался привести в порядок свои мысли. И когда это ему удалось, он громко расхохотался.

– И правда, будет интересно, что он скажет. На самом деле, интересно! – Но тут Никке вдруг снова стал серьёзным: – Дело дрянь! Я должен найти парня, пока он ещё чего-нибудь не натворил.

– Ты хочешь сказать, пока он не привёл сюда полицию? – спросила Ева-Лотта. – В таком случае, поторопись, дорогой Никке!

16

Свежий западный ветер всё усиливался. Он нёсся, глухо завывая, по вершинам елей и гнал злые, с белыми гребешками волны через пролив, отделявший остров от материка. Запыхавшись после бурной потасовки и быстрого бега, Калле стоял на берегу и с отчаянием смотрел на пенящуюся воду. Кто бы ни отправился сейчас вплавь, он рискует жизнью. Даже переправа на лодке весьма сомнительна, да и не было у него никакой лодки. При свете дня он не осмеливался спуститься к причалу – впрочем, все лодки теперь были наверняка заперты.

На этот раз Калле был в полной растерянности. Он начал уставать от всех осложнений и препятствий, выраставших на их пути. Вот и сейчас – ему ничего не оставалось, как ждать, когда, наконец, стихнет ветер, а это могло продлиться несколько дней. Где он будет прятаться всё это время, и что он будет есть? О шалаше не могло быть и речи – они первым делом ринутся искать его именно там. Еды нет никакой – все припасы забрали киднепперы. «Положение хуже некуда», – думал испуганный и растерянный Калле, блуждая среди ёлок. В любую минуту здесь мог появиться Никке. Калле понимал, что решение надо принимать немедленно.

Вдруг сквозь свист ветра до него донеслись крики о помощи из домика Евы-Лотты. От ужаса он покрылся холодным потом. А вдруг за то, что он скрылся, инженер Петерс придумал друзьям какое-то жуткое наказание? У Калле подкосились ноги. Он непременно должен узнать, что случилось.

Тем же извилистым путём он вернулся назад. Приближаясь к домику, он всё отчётливее различал голоса и, к своему изумлению, обнаружил, что о помощи взывал Никке, а иногда Расмус. Что, во имя всех святых, Андерс и Ева-Лотта сделали с Никке, почему он так вопит? Любопытство было сильнее страха, и Калле решил выяснить, в чём дело, хоть это и было рискованно. На счастье, лес стоял вплотную к домику – умеючи можно было подкрасться к окну Евы-Лотты незамеченным.

Калле змеёй прополз меж елей. Он подобрался так близко, что мог слышать, как Никке ворчит и изрыгает проклятия. Калле уловил довольные голоса друзей. Судя по всему, потасовка с Никке закончилась, тогда почему он так зол? И почему он остался в доме, а не отправился на его, Калле, поиски? Стоп! А это что такое? Прямо у ног, под ёлкой, что-то поблёскивало.

Ключ! Калле поднял его и оглядел со всех сторон. Неужели он от Евы-Лоттиного домика? И как он сюда попал? Новый вопль Никке был ответом на этот вопрос.

– Инженер Петерс, помогите! – кричал Никке. – Они меня заперли! Откройте!

Лицо Калле озарилось широкой улыбкой. Никке был заперт вместе со своими пленниками: вот уж действительно очко в пользу Белой розы! Довольный, Калле сунул ключ в карман брюк.

В ту же минуту он услыхал, как из главного дома выбежали Петерс, Блюм и Сванберг. Калле застыл от страха. Сейчас на него начнётся охота, это ясно, как дважды два. Они будут искать его, пока не найдут. Калле опять был на свободе, а это для Петерса равносильно смерти, ведь он понимает, что Калле постарается во что бы то ни стало вызвать подмогу. Поэтому сейчас для Петерса жизненно важно не дать Калле покинуть остров. Калле был уверен – Петерс не побрезгует никакими средствами, и от этой мысли ему стало не по себе. Он лежал, с ужасом прислушиваясь к топоту ног. Время не ждёт, нужно немедля найти какое-нибудь укрытие, иначе ему конец.

И тут перед самым своим носом он обнаружил просто сказочное место; здесь они искать его не станут, во всяком случае, не сейчас. Под каменным фундаментом домика с западной стороны зияла пустота, где можно было более или менее удобно разместиться. Задняя стена домика выходила на край склона, фундамент здесь был высоким, и в одной его части образовалась пустота, которую Калле и приметил. Заросли высокой травы и красных цветов отлично защищали это место от посторонних глаз на случай, если кому-нибудь вздумается искать его здесь. Быстрый, как ласка, он скользнул под фундамент и отполз подальше от края. Если будут искать здесь, то они ненормальные. Если у них есть хоть капля здравого смысла, они должны искать беглеца как можно дальше от его тюрьмы, а не прямо у себя под носом.

Он лежал, а над головой у него сотрясалась земля. Это Петерс уяснил в общих чертах суть происшедшего: Никке заперт в доме, а Калле сбежал.

– Бегите! – диким голосом орал Петерс. – Бегите и схватите беглеца! И чтоб без него не возвращались, иначе не знаю, что я с вами сделаю…

Блюм и Сванберг поспешили убраться, а Петерс, громко ругаясь, сунул собственный ключ в замочную скважину и открыл дверь. И тут же разразилось новое землетрясение, гораздо сильнее прежнего. Бедняга Никке неумело оправдывался, но Петерс был неумолим. Такой взбучки Никке, пожалуй, никогда ещё не получал, и продолжалась она до тех пор, пока в разговор не встрял Расмус:

– Какой же ты несправедливый, инженер Петерс!

Калле так отчётливо слышал его решительный голосок, словно находился с ним в одной комнате.

– Ты всё время очень-очень несправедливый! Никке же не виноват, что я запер дверь и выбросил ключик в лес!

Петерс ответил лишь глухим рыком.

– Марш отсюда! – заорал он на Никке. – Отыщи парня, а ключ я сам найду.

Калле вздрогнул. Если Петерс решит искать ключ, он подойдёт к нему очень близко, безумно близко!

Вот уж поистине собачья жизнь… Постоянно надо быть готовым защищаться от новых и новых опасностей. Но Калле соображал быстро и так же быстро действовал. Как только Никке с Петерсом вышли из комнаты и заперли дверь, он в ту же секунду покинул своё убежище. С невероятной быстротой Калле подполз к углу дома и стал наготове. И как только услышал быстрые шаги Петерса, проворно прокрался вдоль противоположной стены дома к крыльцу. Вдалеке он различил спину Никке, бежавшего в лес. И, к немалому изумлению Евы-Лотты и Андерса, вырос в дверях всего лишь минуту спустя после того, как киднепперы ушли.

Расмус открыл было рот, чтобы высказаться по этому поводу, но Ева-Лотта тихо оборвала его:

– А ты помолчи!

– Так я же ничего не сказал, – обиделся Расмус, – но если Калле…

– Тс-с-с! – шепнул Андерс, показывая пальцем на Петерса, рыщущего прямо под их окном.

– Ева-Лотта, спой-ка да погромче, – прошептал Калле. – Чтобы Петерс не слышал, как я запираю дверь.

И Ева-Лотта во всё горло запела:

Если ты думаешь, что я исчез,

Ты сильно ошибаешься, я здесь!

Особой радости это пение Петерсу не доставило.

– Замолчи, – цыкнул он, продолжая поиски ключа.

Он ковырял палкой в траве, раздвигая цветы иван-чая, но ключа так и не нашёл. Было слышно, как он клянёт всех и вся. Но потом, видно, махнул на ключ рукой и исчез. Пленники ждали, затаив дыхание. Они вслушивались в каждый шорох и надеялись, что пронесёт… но вдруг уловили чьи-то шаги на крыльце. Господи, помоги, он вернулся!

Они в растерянности смотрели друг на друга, обессиленные, бледные как полотно, не в состоянии здраво мыслить. В самую последнюю секунду Калле вдруг очнулся. Одним прыжком он оказался за ширмой, загораживающей умывальник. И в тот же миг дверь отворилась – вошёл Петерс. Ева-Лотта взмолилась: «Возьми его отсюда, возьми его отсюда, я не в силах этого вынести… А вдруг Расмус проболтается…»

– Я вас выпорю, как только выкрою время. Такую взбучку вам устрою, когда вернусь, – мокрого места не останется. А если вы не успокоитесь до тех пор, пеняйте на себя. Понятно?

– Да уж, спасибочки, – хмыкнул Андерс.

Расмус хихикнул. Он не слышал ни слова из того, что сказал Петерс. Он был охвачен одной лишь мыслью: Калле за ширмой! Надо же – это почти как в прятки играть!

Ева-Лотта с замиранием сердца следила за выражением его лица. «Молчи, Расмус, молчи», – молила она мысленно. Но Расмус не слышал её тихой молитвы, лишь зловеще посмеивался.

– Ты чего хихикаешь? – зло спросил его Петерс.

Вид у Расмуса был радостный и загадочный.

– Вот ты никогда не догадаешься, кто… – начал он.

– На этом острове ужасно много черники! – дико заорал Андерс. Он с радостью бы сказал что-нибудь более осмысленное, но это единственное, что пришло ему в голову.

Петерс взглянул на него с отвращением.

– Шутить вздумал? Оставь свои шуточки при себе.

– Хи-хи, инженер Петерс, – продолжал неутомимый Расмус. – Ты не знаешь, кто…

– Обожаю чернику! Что может быть лучше черники! – закричал Андерс.

И Петерс покачал головой:

– Да ты просто полоумный! Ну да ладно… Я ухожу, но предупреждаю, чтобы впредь никаких безобразий!

Он направился к двери, но, не дойдя, остановился.

– Да, чуть не забыл, – сказал он сам себе. – У меня здесь должны быть бритвенные лезвия в туалетном шкафчике.

Этот шкафчик висел на стене рядом с умывальником, за ширмой.

– Лезвия! – пронзительно крикнула Ева-Лотта. – Я их съела! То есть я хочу сказать, я их выбросила в окошко. И плюнула на кисточку.

Петерс уставился на неё.

– Мне жаль ваших родителей, – сказал он и ушёл.

И они остались одни. Все трое сидели на раскладушке и тихо обсуждали происшедшее. Расмус примостился около них на полу и с интересом слушал.

– Ветер слишком сильный, – сказал Калле. – Пока он не стихнет, мы ничего не сможем сделать.

– Он может дуть так девять суток подряд, – утешил всех Андерс.

– Калле, что ты намерен делать, пока мы ждём? – поинтересовалась Ева-Лотта.

– Залезу под фундамент, как мокрица. А когда Никке придёт с последним обходом, навещу вас, поем и лягу спать.

Андерс засмеялся:

– У нас всё так здорово получается… Вот бы повторить это с Алыми.

Они долго ещё сидели так и беседовали. Время от времени до них долетали возгласы и крики из леса, где Петерс, Никке, Блюм и Сванберг искали Калле.

– Ищите, ищите, – злорадствовал Калле. – Ничего, кроме черники, не найдёте.

Наступил вечер, стало темно. Калле больше не мог лежать под фундаментом, ему было необходимо выйти и подвигаться немножко, пока руки и ноги не онемели окончательно. Идти к друзьям было рано, Никке ещё не сделал своего вечернего обхода. Неслышно, осторожно ступал Калле в темноте. До чего же приятно было просто-напросто размяться!

В большом доме у Петерса горел свет. Окно было открыто, и Калле слышал голоса. О чём, интересно, они там говорят? Калле чувствовал, как в нём просыпается жажда приключений. Если подкрасться незаметно и встать под окном, можно узнать кое-что полезное!

Он так и сделал. Подбираясь всё ближе и ближе, он останавливался после каждого шага и прислушивался, пока, наконец, не оказался под самым окном.

Он услышал хриплый голос Никке:

– Надоело мне всё это. До того всё осточертело, что я выхожу из игры.

– Ах так? И почему же, позволь узнать? – холодно спросил у него Петерс.

– Потому что тут что-то не так. Раньше только и говорили, мол, поступай, как знаешь, лишь бы это шло на пользу дела. И я, бедный и глупый моряк, попался на эту удочку. А теперь я больше не верю. Потому что нельзя же так обращаться с детьми, пусть оно хоть тыщу раз хорошо для дела!

– Берегись, Никке! – пригрозил Петерс. – Тебе ведь не нужно напоминать о том, что может случиться с теми, кто пытается выйти из игры?

Наступила тишина, но наконец Никке угрюмо ответил:

– Да знаю я.

– То-то же, – продолжал Петерс. – И предупреждаю: чтоб впредь никаких глупостей! Ты несёшь такую чушь, что я начинаю подозревать, уж не нарочно ли ты парня упустил?

– Да вы что, шеф… – рассердился Никке.

– Нет, конечно, такой глупости даже ты не сделаешь, ведь ты, наверное, осознаёшь, что значит для нас его побег.

Никке молчал.

А Петерс продолжал:

– Я никогда в жизни так не боялся. И если самолёт скоро не появится, нам капут – не сомневайся.

«Самолёт! – Калле навострил уши. – Что ещё за самолёт, который должен прилететь?»

Его размышления были прерваны. Кто-то шёл и светил карманным фонариком. Шёл от дачки, стоящей недалеко от пригорка, где находился профессор. «Наверное, это Блюм или Сванберг», – подумал Калле и вжался в стену. Но испугался он зря. Человек с фонариком направился к большому дому, и через минуту Калле услышал его голос:

– Самолёт прибудет завтра в семь часов утра.

– Ну и замечательно! – обрадовался Петерс. – Мне действительно необходимо отсюда убраться. Только бы погода не подкачала.

– Сядут, ветер уже гораздо слабее. Они хотят получить последнюю сводку ещё до старта.

– Так передай им. В заливе, во всяком случае, дует не так сильно, чтоб они не смогли сесть. Никке, не забудь: ребёнок должен быть готов к семи часам!

Ребёнок! Ясно, речь идёт о Расмусе. Калле сжал кулаки. Вот как! Значит, это конец… Расмуса отправят отсюда. Калле даже помощь вызвать не успеет. Бедненький, бедненький Расмус! Куда они хотят его отправить? Что они с ним сделают? Это же подло!

Никке словно услышал его мысли.

– Да это же свинство, вот это что! – воскликнул он в сердцах. – Бедный мальчонка, он же никому зла не причинил! Я вам помогать не собираюсь. Пускай шеф его сам в самолёт сажает.

– Никке, – сказал Петерс, и голос его прозвучал устрашающе, – я тебя предупреждал. И теперь повторяю в последний раз: подготовь ребёнка к семи часам!

– Тьфу, чёрт! – выругался Никке. – Шеф, вы и без меня знаете, что ни ребёнок, ни профессор после этого в живых не останутся.

– О, этого я ещё не знаю, – игриво ответил Петерс. – Если профессор поведёт себя разумно, то… Впрочем, это к делу не относится.

– Тьфу, чёрт! – вновь выругался Никке.

Калле почувствовал ком в горле. Он был сокрушён. Всё, всё было безнадёжно. Как они ни старались помочь Расмусу и профессору, ничего из этого не вышло. Эти ужасные люди всё-таки победили. Бедный, бедный Расмус!

Калле побрёл в отчаянии, спотыкаясь в темноте. Он должен попытаться связаться с профессором, рассказать ему о самолёте, который, словно хищная птица, прилетит завтра утром и вонзит свои когти в Расмуса. Самолёт сядет на воду, в залив, как только Блюм передаст сводку погоды о том, что ветер стих.

Калле вдруг остановился. А как Блюм передаёт эти сводки? Как, чёрт побери, он их посылает? Калле присвистнул. Здесь где-то должен быть радиопередатчик! Ну конечно же, как же он сразу не додумался! У шпионов и бандитов, связанных с заграницей, всегда были радиопередатчики.

В мозгу у Калле шевельнулась одна маленькая мыслишка. Радиопередатчик – вот что ему нужно. Господи, где же у них тут передатчик? Он должен его найти… Может быть… Может быть, надежда всё-таки есть?!

Та маленькая дачка… Блюм шёл оттуда! Вот она! Из окошка лился слабый свет. Калле дрожал от возбуждения, когда подкрадывался поближе, чтобы посмотреть. Внутри никого не было. Но что за чудо! Вот он… передатчик! Да, передатчик есть!

Калле подёргал дверь. Не заперта… Спасибо, милый, добрый Блюм! Одним прыжком оказавшись у передатчика, Калле схватил микрофон. Найдётся ли хоть один человек в этом огромном мире, кто мог бы его услышать? Хоть кто-нибудь, кто поймает его отчаянный призыв?

– Спасите, спасите… – умолял он тихим дрожащим голосом. – Помогите! Говорит Калле Блюмквист. Если кто-нибудь слышит меня, позвоните дяде Бьёрку… позвоните в полицию Лилльчёпинга и передайте сигнал о помощи… Пусть приедут на Кальвён и спасут нас… Это остров такой… Кальвён называется… Он примерно в пяти милях к юго-востоку от Лилльчёпинга… И это очень срочно, потому что нас похитили! Торопитесь, приезжайте, иначе случится несчастье. Остров называется Кальвён…

Есть ли кто-нибудь во всём большом мире, кто услышал этот призыв? И удивился, почему передатчик вдруг замолк?

Калле недоумевал – что это за паровоз его переехал и почему так болит голова? Вскоре он погрузился в кромешную тьму и больше уже ничему не удивлялся. Но ничтожными остатками сознания он уловил исполненный ненависти голос Петерса:

– Я тебя прикончу, щенок! Никке, отнеси его к остальным!

17

– Нам надо подумать, – сказал Калле и осторожно ощупал шишку на затылке. – Вернее, вам надо подумать, потому что у меня, кажется, мозги набекрень.

Ева-Лотта подошла с мокрым полотенцем и обмотала им голову Калле.

– Ну вот, теперь полежи спокойно и не шевелись.

Калле не возражал. После четырех – пяти дней злоключений и ночных передряг мягкая постель была раем для всего тела. И было очень приятно, хоть и несколько глупо и чуднó лежать здесь, окружённым заботами Евы-Лотты.

– Я уже думаю, – сказал Андерс. – Сижу и думаю, встречал ли я человека более отвратительного, чем Петерс, и не могу вспомнить такого. Даже наш прошлогодний учитель труда, и тот в сравнении с Петерсом просто душка.

– Бедный Расмус, – сказала Ева-Лотта и, взяв свечку, подошла к его постели.

Он спал спокойно и безмятежно, будто в мире не существовало зла. «В мерцающем свете свечи он ещё более, чем когда-либо, похож на ангела», – подумала Ева-Лотта. Личико осунулось, щёки, оттенённые длинными тёмными ресницами, впали, а пухлые детские губы, болтавшие так много глупостей, были неописуемо трогательными. Расмус выглядел таким маленьким и беззащитным, что все материнские чувства Евы-Лотты отдались болью в её сердце, когда она вспомнила о самолёте, прилетающем завтра на рассвете.

– Я бы запер этого Петерса где-нибудь вместе с адской машиной, – заявил Андерс и кровожадно стиснул зубы. – Вместе с этакой небольшой бомбой замедленного действия. Она только бы сказала «чик!» – и нет гада!

Калле тихонько засмеялся – ему пришла в голову шальная мысль.

– Кстати, насчёт «запереть». Мы ведь, собственно говоря, и не заперты вовсе! Ключик-то у меня! Можем убежать, когда захотим!

– Ой, пресвятой Моисей! – воскликнул Андерс с радостным удивлением. – У тебя же наш ключ! Так чего ж мы ждём? Побежали!

– Нет-нет, Калле следует полежать, – возразила Ева-Лотта. – После такой затрещины ему трудно даже голову с подушки поднять.

– Давайте подождём несколько часов, – предложил Калле. – Если мы сейчас поведём Расмуса в лес, он поднимет такой рёв – слышно будет по всему острову! И лучше выспаться здесь, чем под кустом в лесу.

– Ты рассуждаешь вполне разумно, можно подумать, что мозги твои опять на месте, – согласился Андерс. – Я знаю, что нам делать: поспим пару часов, а около пяти дадим дёру. И будем молить Бога, чтобы ветер стих, и кто-нибудь из нас смог доплыть до материка и вызвать подмогу.

– Да, иначе всё пропало, – сказала Ева-Лотта. – Долго оставаться на острове мы не сможем. Я-то знаю, каково сидеть с Расмусом в лесу без еды.

Андерс залез в свой спальный мешок, любезно возвращённый ему Никке.

– Подайте мне кофе в постель в пять утра, – распорядился он. – А сейчас я, пожалуй, посплю.

– Спокойной ночи! – пожелал всем Калле. – Чует моё сердце, завтра много чего должно произойти.

Ева-Лотта растянулась на своей раскладушке. Она лежала на спине, сунув ладони под голову, и смотрела в потолок, где металась какая-то шалая муха, то и дело натыкаясь на что-то.

– А Никке, между прочим, не такой уж плохой дядька, – сказала Ева-Лотта и, повернувшись на бок, задула свечу.

Остров Кальвён кажется большим только для тех, кто блуждает там по лесу в поисках шалаша. А для тех, кто летит на самолёте, остров представляется всего-навсего малюсенькой зелёной точкой среди синего моря, усеянного такими же маленькими зелёными точками. Где-то далеко-далеко только что взлетел гидросамолёт и взял курс на этот маленький островок, затерявшийся среди тысяч таких же островков на взморье. У самолёта мощные моторы, ему не требуется много времени, чтобы долететь до цели. Моторы беспрерывно монотонно гудят, и вскоре на острове Кальвён уже слышится их однообразный гул. Он всё нарастает и переходит в ужасающий грохот, когда гидросамолёт садится на воду.

После шторма море тяжело колышется, но в заливе ветер слабее, и здесь море спокойно. С последним оглушающим рёвом гидросамолёт несётся по поверхности воды и причаливает к пристани.

Калле наконец просыпается и в тот же миг осознаёт, что весь этот шум и грохот исходит вовсе не от Ниагарского водопада, который ему приснился, а от самолёта, прилетевшего забрать Расмуса и профессора.

– Андерс, Ева-Лотта! Вставайте!!! Просыпайтесь!!!

Это звучит, словно рыдание, как крик о помощи, и Ева-Лотта с Андерсом моментально вскакивают. Они ощущают всю глубину своего несчастья. Теперь только чудо может помочь им скрыться. Калле смотрит на часы и одновременно выхватывает Расмуса из постели. Но, оказывается, сейчас всего лишь пять утра. И чего это самолёт примчался ни свет ни заря, на два часа раньше условленного времени?

Сонный Расмус вставать не хочет, но никто не обращает внимания на его протесты. Ева-Лотта старательно натягивает на него комбинезон, а он шипит, словно рассерженный котёнок. Андерс и Калле стоят рядом и подпрыгивают от нетерпения. Расмус отбрыкивается, и тут Андерс хватает его за шиворот и рявкает:

– И не надейся, что такой нюня, как ты, когда-нибудь станет Белой розой!

Это срабатывает. Расмус молчит, а Ева-Лотта быстро и деловито надевает на него спортивные тапочки. Калле наклоняется к Расмусу и умоляюще просит:

– Расмус, мы опять убегаем. И может быть, нам снова придётся пожить в шалаше. Ты ведь помнишь наш шалаш? Ты должен бежать изо всех сил!

– И не подумаю! Так мой папа говорит, – сообщает Расмус. – И не подумаю!

Теперь они готовы. Калле подбегает к двери и напряжённо вслушивается. Кругом тишина. Похоже, путь свободен. Он сунул руку в карман, чтобы нащупать ключ, и… не находит его…

– Ой, нет, Калле, нет, – стонет Ева-Лотта. – Только не говори, что ты его потерял!..

– Но ведь он должен быть здесь! – Калле так нервничает, что у него дрожат руки. – Он должен быть здесь!

Но карманы пусты, сколько он их ни выворачивает. Андерс и Ева-Лотта молчат. Кусают в отчаянии пальцы и молчат.

– Может, он выпал вчера вечером, когда они меня сюда несли?

– И правда, почему бы ему не выпасть, мало разве у нас неприятностей? – горько замечает Ева-Лотта. – Ничего другого и не ждёшь…

Секунды бегут. Драгоценные секунды…

Все вместе лихорадочно ищут ключ на полу. Все, кроме Расмуса, – он играет со своими лодочками, плывущими по раскладушке. Она сейчас – Тихий океан. В этом большом океане лежит ключик, Расмус производит его в капитаны корабля, который называется «Хильда из Гётеборга». Так окрестил его Никке, потому что когда-то давным-давно он плавал юнгой на корабле с таким именем.

Секунды бегут, неумолимо бегут… Калле и Андерс не перестают искать, готовые в любой момент закричать – так велико их волнение. Но Расмусу и капитану «Хильды» хоть бы что! Они плывут себе по бескрайним просторам океана, и им всё нипочём, пока Ева-Лотта ни с того ни с сего, ругаясь, не срывает капитана с его поста и оставляет «Хильду из Гётеборга» среди волн без командира.

– Быстрей, быстрей, – торопит Ева-Лотта и отдаёт ключ Калле.

Он берёт ключ и уже собирается вставить его в замочную скважину, но тут слышит какой-то шум и бросает отчаянный взгляд на друзей.

– Поздно, они идут, – говорит он.

Излишняя информация. Калле видит по их лицам: они и сами всё уже поняли.

Тот, кто идёт, торопится, страшно торопится. Вот ключ в замке поворачивается, и на пороге вырастает Петерс. Вид у него совершенно дикий. Он кидается к Расмусу, грубо хватает его за руку и говорит:

– Пошли! Да пошевеливайся!

Но Расмус всерьёз разозлился: и чего это они все от него хотят?! Зачем хватают? Сначала капитана «Хильды», а теперь вот ещё и его самого?

– Никуда я не пойду, – отвечает Расмус сердито. – Уходи отсюда, глупый инженер Петерс!

Тогда Петерс наклоняется, подхватывает его под мышку и направляется к двери. Но перспектива расстаться с Евой-Лоттой, Калле и Андерсом не на шутку пугает мальчика, он барахтается, бьётся и кричит:

– Я не хочу! Не хочу… не хочу…

Ева-Лотта закрывает лицо руками и плачет. Это кошмар. Калле и Андерс едва сдерживаются. Они стоят неподвижно, в полном отчаянии, и слышат, как Петерс запирает за собой дверь и уходит, слышат крик Расмуса, который постепенно стихает.

Но тут Калле выходит из оцепенения. Он достаёт ключ. Теперь им нечего терять. Надо, по крайней мере, увидеть печальный конец этой истории, чтобы потом всё рассказать полиции. Потом, когда уже будет поздно, когда Расмус и профессор будут далеко, где шведская полиция ничегошеньки не сможет сделать.

Они лежат за кустами вблизи причала и следят воспалёнными глазами за ходом драматических событий.

Вот гидросамолёт. Появляются Блюм и Сванберг, они ведут профессора. Пленник со связанными руками не сопротивляется и выглядит апатично. Он безропотно поднимается в самолёт, садится и тупо смотрит прямо перед собой. А вон из большого дома бежит Петерс. Он несёт Расмуса, тот неистово отбивается руками и так же неистово кричит:

– Я не хочу! Не хочу… не хочу…

Петерс быстро проходит вдоль причала, и когда профессор видит своего сына, лицо его выражает такое безысходное страдание, что Калле, Андерсу и Еве-Лотте становится не по себе.

– Не хочу… не хочу… не хочу… – кричит Расмус.

Рассвирепевший Петерс бьёт его, чтобы заставить замолчать, но Расмус кричит всё отчаяннее.

И тут на причале появляется Никке. Никто не заметил, откуда он пришёл. Лицо у него багровое, кулаки сжаты. Но он не двигается с места, стоит, не сводит глаз с Расмуса, в глазах его – глубочайшая печаль и сострадание, не поддающиеся описанию.

– Никке! – кричит Расмус. – Помоги мне, Никке… Разве ты не слышишь?..

Голосок у Расмуса срывается, он безудержно плачет и протягивает руки к Никке, который всегда был так добр к нему и делал такие чудесные лодочки…

И вдруг Никке срывается с места и, словно огромный разъярённый бык, несётся вдоль причала. Он настигает Петерса у самолёта и, рыча, вырывает у него Расмуса из рук. Он бьёт Петерса в подбородок, тот покачнувшись, едва не падает. И пока Петерс вновь обретает равновесие, Никке с Расмусом на руках мчится обратно по длинному причалу.

Петерс орёт ему вслед надрываясь:

– Стой, Никке, стрелять буду!

Еве-Лотте становится страшно – никогда в жизни не слыхала она подобного крика.

Но Никке не останавливается. Он только крепче прижимает Расмуса к себе и бежит по направлению к лесу.

И тут раздаётся выстрел. Потом ещё один. Но Петерс, видно, настолько взбешён, что не в состоянии прицелиться. Никке продолжает бежать и вскоре исчезает среди елей.

Вой, который издаёт Петерс, трудно назвать человеческим. Он знаками приказывает Блюму и Сванбергу следовать за ним. Все трое отправляются за беглецами.

Калле, Андерс и Ева-Лотта, не помня себя от ужаса, лежат в кустах и смотрят в сторону леса. Что происходит там, среди елей? А когда ничего не видишь, то, пожалуй, ещё страшнее. Они слышат только ужасный голос Петерса, как он кричит и клянёт всех и вся, постепенно удаляясь дальше и дальше в лес.

Тут Калле поворачивает голову и видит самолёт. В нём профессор и стерегущий его и самолёт пилот – больше никого.

– Андерс, – шепчет Калле, – дай-ка мне твой ножик.

Андерс достаёт нож и протягивает его Калле.

– Что ты собираешься делать? – спрашивает он.

Калле пробует пальцем лезвие.

– Хочу самолёт испортить, чтобы не смог взлететь. Саботаж устроить… Ничего другого голову не приходит.

– Не так уж и плохо, если учесть, что она у тебя слегка помята.

Калле, сбросив одежду, говорит:

– Через минуту-другую кричите что есть мочи, чтобы как-то отвлечь внимание пилота, – и, петляя среди елей, отправляется к причалу.

Пока Ева-Лотта и Андерс исполняют свой индейский клич, он бегом преодолевает оставшиеся несколько метров и соскальзывает в воду.

Калле правильно рассчитал – пилот пристально смотрит в сторону, откуда раздаётся вопль, и не замечает худенького мальчишку, молнией пролетевшего мимо него.

Калле бесшумно проплывает под причалом, как не раз уже делал это во время войны Роз. Он быстро достиг конца причала и очутился возле самолёта.

Он выглядывает из воды и через открытую дверь кабины видит пилота. Видит и профессора, более того – профессор видит его. Пилот упорно смотрит в сторону леса и ничего вокруг не замечает. Калле поднимает нож и делает им несколько выпадов, чтобы профессор понял его намерения.

Профессор понимает. Он понимает также, что нужно делать ему самому. Если Калле собирается с помощью этого ножа повредить самолёт, то он, несомненно, произведёт какой-то шум, и пилот его обязательно услышит. Если, конечно, его не отвлечёт другой шум, погромче, и с противоположной стороны.

И профессор решает обеспечить Калле этот шум. Он начинает горланить, скандалить и топать ногами. Пусть пилот думает, что он помешался, ведь, в сущности, то что он не свихнулся – настоящее чудо…

От дикого вопля своего пленника пилот испуганно вздрагивает – он никак этого не ожидал. И разозлился, потому что испугался.

– Заткнись! – кричит он с акцентом. По-шведски пилот говорит плохо, но понять можно. – Заткнись ты! – повторяет он, но из-за странного акцента это звучит вполне добродушно.

Но профессор неумолим, он кричит и топает пуще прежнего.

– Буду скандалить сколько захочу! – Ему даже приятно пошуметь некоторое время – хоть какое-то облегчение.

– Да заткнись ты! – говорит пилот. – А не то я тебе нос раскрашу.

Но профессор не унимается, а внизу, в воде, быстро и методично работает Калле. Прямо перед ним – понтон гидросамолёта. Раз за разом Калле пробивает его своим ножом. Он колет и бьёт, куда только может достать. Вода начинает просачиваться через множество мелких отверстий. Калле доволен своей работой.

«Вот так-то, вам бы сейчас очень пригодился непробиваемый лёгкий металл», – думает он, плывя обратно под причалом.

– Да заткнись ты! – опять говорит пилот вполне добродушно.

На этот раз профессор послушался его.

18

Вторник, первое августа, шесть часов утра. Солнце светит над островом Кальвён, море синеет, вереск цветёт, трава блестит от росы, Ева-Лотта стоит за кустом – ей дурно. Неужели всякий раз при воспоминании об этом утре её будет тошнить? Ни она и никто другой из тех, кто был здесь в это утро, не забудет его вовек.

Где-то в глубине леса прозвучал выстрел. Прозвучал громко и зловеще. Звук врезался в барабанные перепонки так мучительно чётко и остро, что Еву-Лотту затошнило, и она была вынуждена отойти подальше.

Ни Калле, ни Ева-Лотта, ни Андерс – никто из них не знал, куда попала пуля, но они знали, что там, в лесу, с жестоким вооружённым человеком находятся Расмус и Никке. И с этим ничего нельзя было поделать, оставалось только ждать, ждать и ждать. Пусть хоть что-нибудь произойдёт – что угодно, лишь бы не эта невыносимая более неизвестность. Ждать целую вечность! Так, пожалуй, и жизнь пройдёт. Неужели это никогда не кончится: раннее солнце над длинным причалом, гидросамолёт, покачивающийся на волнах, муравьи, атаковавшие камень за кустами, где Ева-Лотта лежит на животе и ждёт? А в лесу – тишина. Неужели теперь так всегда и будет?..

У Андерса хороший слух.

– Постойте-ка, я кое-что слышу. Похоже на моторную лодку, – говорит он.

Все замирают. Точно! Откуда-то издалека, с моря, доносится слабый стук мотора.

В пустынных шхерах, словно забытых и Богом и людьми, этот, едва уловимый шум, – первый звук, дошедший до них из внешнего мира. Они на острове уже пять дней, и за всё это время здесь не было ни души – не проплыла ни моторка, ни рыболовецкая лодка. Но сейчас где-то в заливе появилась моторная лодка. Куда она направляется? Кто знает?.. Здесь множество всяких бухточек и заливчиков – тысячи возможностей направиться совсем в другую сторону. Но если лодка плывёт к ним, можно ли выбежать на причал и крикнуть во всю мощь лёгких: «Сюда! Сюда! Пока не поздно!» А вдруг эта лодка с развесёлой компанией отдыхающих? Они приветливо помашут, смеясь, и промчатся мимо, не разобрав, в чём дело.

Напряжение нарастает, неизвестность становится всё мучительнее.

– Трудно будет остаться нормальными людьми после пережитого, – говорит Калле.

Но ребята его не слышат. Они вообще ничего не слышат, кроме этого треска с моря. А треск всё ближе и ближе. И они уже видят лодку – и не одну, а целых две! Их две!

Но вот из леса появляются люди. Это Петерс, а за ним по пятам следуют Блюм и Сванберг. Они бегут к самолёту, словно это вопрос жизни и смерти. Может быть, они тоже услышали шум моторов и испугались. Никке и Расмуса не видно. Не значит ли это, что… Нет, они не в силах даже подумать, что бы это значило. Они не спускают глаз с Петерса. Он уже у самолёта и залезает в кабину к профессору. Для Блюма и Сванберга, видно, там места не нашлось. Дети слышат, как Петерс кричит:

– Спрячьтесь пока в лесу! За вами прибудут вечером!

Пропеллер жужжит. Гидросамолёт начинает носиться по воде взад-вперёд. Калле закусывает губу – сейчас будет ясно, удался ли его саботаж.

Взад-вперёд, взад-вперёд по воде. Но самолёт не взлетает. Он тяжело кренится на левый борт и переворачивается.

– Ура! – кричит Калле, позабыв обо всём на свете. Но тут же вспоминает, что в самолёте профессор и, увидев, что самолёт тонет, не на шутку пугается.

– Бежим туда! – кричит он своим друзьям.

Они выскакивают из кустов – маленькое дикое войско, так долго сидевшее в засаде.

Самолёт затонул, его больше не видно. Но на воде показались люди. Ребята, волнуясь, посчитали. Всё в порядке – их трое.

Внезапно появляются моторки, о которых они почти позабыли. И, Пресвятой Моисей, кто это стоит на носу одной из них?

– Дядя Бьёрк! Дядя Бьёрк! Дядя Бьёрк!

– Ой, это ведь дядя Бьёрк! – всхлипывает Ева-Лотта. – Милый, дорогой, как хорошо, что он здесь…

– И с ним куча полицейских! – обезумев от радости, кричит Калле.

В заливе творится что-то неописуемое: мелькают полицейские мундиры, спасательные круги летят в воду, людей вытаскивают на поверхность. Двоих, по крайней мере, вытащили. А где же третий?

Третий плывёт к берегу. В помощи он явно не нуждается. Наверное, решил спастись сам. Одна из моторок отправилась вслед за ним. Но он уже отплыл довольно далеко. Доплыл до причала и взбирается на него. Бежит, шлёпая мокрыми ногами прямо туда, где спрятались Ева-Лотта, Андерс и Калле. Они скрылись за кустами, потому что тот, кто бежит к ним, способен на всё, и они его боятся.

Теперь он совсем рядом, они видят его глаза, полные ярости и ненависти. Но он не замечает маленькое войско за кустом и даже не подозревает, что его злейшие враги так близко. И когда он пробегает мимо них, путь ему преграждает тонкая костлявая мальчишечья нога. Отчаянно чертыхаясь, он валится в заросли вереска. Белые розы, все трое, кидаются на него, разом наваливаются, держат за руки за ноги, прижимают головой к земле и кричат так, что слышно всему острову:

– Дядя Бьёрк, сюда! Помогите!

И дядя Бьёрк прибегает, ведь он никогда не бросал в беде своих друзей, храбрых рыцарей Белой розы.

Но в глубине леса лежит на мху мужчина, а рядом с ним сидит маленький мальчик и плачет.

– Никке, смотри, да у тебя же кровь, – говорит мальчик.

На рубашке у Никке расплылось красное пятно, оно быстро увеличивается. Расмус тычет в него грязным пальцем.

– Уй-юй, какой же он дурак, этот Петерс! Он в тебя стрелял, да? Никке!

– Да, – отвечает Никке таким тихим и странным голосом. – Да, стрелял… но ты не плачь, Расмус… самое главное – в тебя же он не попал.

Никке – бедный и глупый моряк, он лежит и думает, что сейчас умрёт. И он даже рад этому, ведь в своей жизни он совершил много глупостей, но последнее его дело будет добрым. Он спас Расмуса. По крайней мере, старался его спасти. Никке бежал до тех пор, пока сердце его не зашумело, словно кузнечные мехи, и он понял, что дальше бежать он не в силах. Он нёс Расмуса на руках, крепко прижимая его к себе до тех пор, пока не прилетела пуля и не свалила его. А Расмус тогда, как испуганный зайчонок, побежал и спрятался за деревьями. Но теперь этот милый зайчонок опять подле него, а Петерса и след простыл – он вдруг заторопился, наверное, не посмел остаться и искать Расмуса. Поэтому они теперь одни – Никке и этот малыш, что сидит рядом и плачет. Единственный, к кому Никке за всю свою жизнь хоть сколько-нибудь успел привязаться. Никке сам не понимает, как это всё началось. Может быть, в самый первый день, когда он сделал Расмусу лук со стрелами, и Расмус в благодарность, обхватив его руками за шею, воскликнул:

– Никке, ты такой добрый, Никке!

Но теперь у Никке большая забота. Как переправить Расмуса к его друзьям? У причала, видимо, что-то произошло. Самолёт так и не улетел, появились моторки, а это неспроста. Что-то подсказывает Никке, что вся эта тягостная история подходит к концу и что Петерсу не поздоровится, как, впрочем, и ему. Но Никке ничуть не опечален. Всё будет хорошо, только бы Расмус смог как можно скорее вернуться к своему отцу! Негоже ребёнку сидеть в лесу и смотреть на то, как умирает человек. Никке хочет избавить от этого своего маленького друга. Не может же он сказать Расмусу: «Ты уходи, потому как старина Никке сейчас помрёт и хочет остаться один… хочет лежать здесь в одиночестве и радоваться тому, что ты опять свободный и счастливый мальчонка, что можешь стрелять из лука и играть с лодочками, которые Никке для тебя сделал…»

Нет, сказать так Расмусу Никке не может! А мальчонка обнимает его за шею и щебечет своим нежным голоском:

– Вставай, милый Никке, пойдём отсюда. Пойдём к моему папе!

– Нет, Расмус, – с трудом отвечает Никке. – Я, видишь ли, идти-то не могу, так что я уж здесь полежу. А ты ступай… Я хочу, чтоб ты пошёл один…

Расмус надулся.

– А вот и не пойду, – заявляет он решительно. – Я тебя подожду. Во как!

Никке не отвечает. Сил у него не осталось, да он и не знает, что сказать. Расмус тычется носом в его щёку и шепчет:

– Потому что я тебя очень люблю, очень-очень!

И Никке заплакал. Он не плакал с самого детства. А сейчас плачет. Плачет, потому что он так слаб и потому что первый раз в жизни кто-то говорит ему такие слова.

– Надо же… любишь, – хрипит он. – Любишь киднеппера, а?

– Да, но, по-моему, они добрые, – заявляет Расмус.

Никке собирает последние силы.

– Расмус, ты должен сделать то, что я прошу. Ты должен отправиться к Калле, Андерсу и Еве-Лотте. Ты же собираешься стать Белой розой! Собираешься или как?

– Да-а-а, собираюсь, но…

– Ну вот, тогда поторопись! Они, я думаю, тебя ждут.

– А ты, Никке?

– А я полежу здесь один, во мху: мне хорошо… Полежу, отдохну, послушаю, как птички чирикают.

– Да, но… – начинает Расмус.

И вдруг слышит чей-то голос в лесу: кто-то выкрикивает его имя.

– Ой, это же папа! – радуется Расмус.

Тогда Никке опять заплакал, но тихонько так, зарывшись головой в мох. Иногда Бог бывает милостив к старому грешнику – Никке не нужно больше беспокоиться за Расмуса. Никке плачет от благодарности… и потому, что так тяжело прощаться с этим маленьким мальчонкой в замызганном комбинезончике… Расмус стоит и колеблется: бежать к папе или остаться с Никке?..

– Беги к папе и скажи, что в лесу лежит подбитый старый киднеппер, – говорит Никке.

– Никакой ты не подбитый старый киднеппер, Никке!

Никке с трудом поднимает руку и гладит Расмуса по щеке.

– Прощай, Расмус, – шепчет он. – Ступай и становись Белой розой. Самой красивой Белой розочкой…

Расмус опять слышит своё имя. Он встаёт, всхлипывая, топчется в нерешительности и смотрит на Никке. Наконец уходит. Несколько раз он оборачивается и машет ему рукой. Не в силах помахать в ответ, Никке провожает маленькую детскую фигурку глазами, полными слёз.

Расмус ушёл. Никке закрывает глаза. Теперь он доволен, но он очень слаб. Как приятно было бы сейчас заснуть…

19

– Вальтер Сигфрид Станислаус Петерс, – сказал комиссар службы государственной безопасности, – всё в точности совпадает. Наконец-то! Вам самому-то не кажется, что вас остановили как раз вовремя?

Инженер Петерс на вопрос не ответил.

– Дайте сигарету, – буркнул он раздражённо.

Подошёл полицейский Бьёрк и сунул ему в рот сигарету.

Петерс сидел на камне возле причала. Руки его были в наручниках. Сзади стояли Блюм, Сванберг и иностранец-пилот.

– Вам, наверное, известно, что мы охотимся за вами уже довольно долго, – продолжал комиссар. – Ваш передатчик мы запеленговали два месяца назад, но вы исчезли как раз в тот момент, когда мы должны были вас взять. Вам надоело, что ли, шпионить, и вы решили заняться похищением людей?

– А почему бы и нет, – ответил Петерс с нескрываемым цинизмом.

– Возможно. Но теперь, так или иначе, для вас покончено и с тем и с другим.

– Да, теперь, пожалуй, покончено почти со всем, – согласился Петерс с горечью и пару раз глубоко затянулся сигаретой. – Я хотел бы у вас узнать – как вам удалось вычислить, что я нахожусь именно здесь, на Кальвён?

– Да мы и не знали об этом, пока сюда не приехали. А приехали мы потому, что один старый учитель в Лилльчёпинге совершенно случайно поймал маленькое коротковолновое сообщение от нашего друга Калле Блюмквиста.

Петерс посмотрел на Калле с ненавистью.

– Я так и думал! И почему я не пришёл на две минуты раньше и не вышиб ему мозги… Проклятые щенки! Это они во всём виноваты с начала и до конца. Да я лучше буду сражаться со всей шведской службой безопасности, чем с этой троицей!

Комиссар подошёл к сидящим на причале трём Белым розам.

– Служба безопасности может только гордиться, что у неё есть такие первоклассные помощники, – сказал он.

Все трое скромно потупились. А Калле подумал, что вообще-то они помогали не службе безопасности, а Расмусу.

Петерс погасил окурок каблуком, тихо выругавшись.

– Чего мы ждём-то? – злобно спросил он. – Поехали!

Маленький зелёный островок среди сотен других островков в синем летнем море.

Солнце освещает маленькие дачки, длинный причал и множество лодок, качающихся на волнах. Высоко над вершинами елей парят чайки на белых крыльях. Время от времени одна из них молнией падает в воду и взлетает ввысь с уклейкой в клюве. Крохотная трясогузка всё ещё хлопотливо семенит среди вереска. Может быть, так будет продолжаться сегодня, завтра и все дни, пока не кончится лето. Но об этом никто из них не узнает, потому что их там не будет. Через несколько минут они покинут этот островок, и они его больше никогда не увидят.

– Домика Евы-Лотты уже не видно, – сказал Калле.

Они сидели, сгрудившись на корме моторки, и упорно не сводили глаз с зелёного острова, который покидали. Оглядываясь назад, они вспоминали и содрогались. И были счастливы, что никогда больше не вернутся в эту солнечную зелёную тюрьму.

А Расмус сидел на коленях у папы и был обеспокоен лишь тем, что у того теперь такая густая борода на лице. А что, если она вырастет и станет такой длиннющей, что будет застревать в колёсах мотоцикла?!

Его тревожило ещё кое-что.

– Папа, почему Никке спит, ведь сейчас день? Я хочу, чтобы он проснулся и поговорил со мной.

Профессор печально посмотрел на носилки, где лежал Никке, – он был без сознания. «Неужели, – подумал профессор, – ему не удастся отблагодарить этого человека за всё, что он сделал для моего сына? Наверное, нет». Дела Никке плохи. Шансов выжить у него почти не оставалось. Пройдёт не менее двух часов, прежде чем он попадёт на операционный стол, и тогда уже будет слишком поздно.

Это были поистине гонки со смертью. Полицейский Бьёрк делал всё возможное, чтобы увеличить скорость, но…

– Теперь и причала ни видно, – заметила Ева-Лотта.

– Ну и хорошо, – ответил Калле. – Смотри, Андерс, вон наша скала!

– И наш шалаш, – пробормотал Андерс.

– В шалаше очень весело спать, знаешь, папа… – сообщил Расмус.

Калле вдруг вспомнил, о чём должен был спросить профессора:

– Надеюсь, ваш мотоцикл всё ещё там, где мы его оставили, и никто его не увёл.

– Мы как-нибудь съездим туда и посмотрим, – ответил профессор. – Но сейчас меня больше беспокоят бумаги.

– Ха, я их спрятал в надёжном месте!

– Ну теперь-то ты можешь сказать, где именно? – полюбопытствовала Ева-Лотта.

Калле загадочно улыбнулся.

– А вот догадайся… Конечно же в ящике комода на чердаке!

Ева-Лотта громко закричала:

– Ты с ума сошёл, а если Алые их стащили?

Калле сразу заволновался при этой мысли, но тут же успокоился.

– Ха, – сказал он. – А мы обратно стащим.

– Ага! – оживился Расмус. – Мы бросим воинственный клич и стащим их обратно. Папа, я тоже стану Белой розой!

Но это сенсационное сообщение профессора не утешило.

– Ох, Калле, я поседею раньше ремени… Я, конечно, всю жизнь буду в неоплатном долгу перед тобой за всё, что ты для нас сделал, но должен сказать тебе: если бумаги пропали…

Его прервал полицейский Бьёрк:

– Не беспокойтесь, профессор! Если Калле Блюмквист говорит, что вы получите ваши бумаги, то вы их точно получите.

– Во всяком случае, Кальвён совсем исчез из виду, – сообщил Андерс и плюнул в бурлящую воду.

– А Никке всё спит и спит, – прошептал Расмус.

Любимый старый штаб… Ни у кого нет штаб-квартиры лучше, чем у Белой розы! Чердак пекарни большой, просторный, и чего тут только нет! Белые розы в течение нескольких лет таскали сюда свои сокровища, словно белки в дупло. Луки, щиты, деревянные мечи украшают стены. С потолка свисает трапеция. Теннисные мячи, боксёрские перчатки и старые журналы теснятся по углам.

А у продольной стены стоит старый, видавший виды комод Евы-Лотты. В нём хранится тайная коробка, в которой лежат чертежи профессора. Вернее сказать – лежали. Он получил их обратно, эти благословенные бумаги, ставшие причиной стольких неприятностей. Отныне профессор будет хранить их в банке, в надёжном сейфе.

Нет, Алые их не стащили, опасения Евы-Лотты оказались напрасны.

– Хотя, если бы мы учуяли, что они там, мы переместили бы их в наш штаб, – заявил Сикстен, когда все рыцари Алой и Белой розы собрались вместе, чтобы обсудить всё происшедшее.

Они сидели в саду у булочника на склоне реки, и Андерс, оживлённо жестикулируя, в ярких красках описывал всю их невероятно жуткую историю:

– Всё началось, когда я повис на кусте в четверг ночью. С тех пор ни минуты спокойной у нас не было.

– Вечно вам везёт, – заметил Сикстен обиженно. – И почему эти киднепперы не появились на пять минут раньше, когда мы шли мимо Эклюндской виллы?

– Ну уж это ты слишком, – съязвила Ева-Лотта. – Бедняга Петерс, ему пришлось бы ещё и с вами дело иметь. Мало, что ли, пожизненного заключения?

– Эй ты, прикуси язык, а то… – шикнул на неё Сикстен.

Это был первый вечер после их возвращения домой. Прошло ещё несколько дней, и теперь Белые розы собрались в своём штабе на чердаке пекарни. Предводитель стоит в центре и возвещает своим мощным голосом:

– Посвящается в рыцари Белой розы благородный муж и храбрый воин, чьё имя внушает страх всей округе. Расмус Расмуссон, выйди вперёд!

Грозный воин выходит. Он, правда, маленький, и с виду не очень грозный, но на челе его пламя энтузиазма, которым отмечен каждый рыцарь Белой розы. Расмус поднимает голову и смотрит на предводителя. Его тёмно-голубые глаза светятся: наконец-то сбывается его самое заветное желание, и он может стать Белой розой!

– Расмус Расмуссон, ты должен поднять правую руку и произнести торжественную клятву. Поклянись, что будешь верен Белой розе ныне и вечно, что не выдашь никаких секретов и готов всегда бороться с Алыми розами, куда бы они не сунули свой нос.

– Я попробую, – говорит Расмус, подняв правую руку. – Клянусь быть Белой розой ныне и вечно и выдавать все секреты, где бы я ни высунул свой нос. Уй-юй, в этом я клянусь!

– Выдавать секреты он обязательно будет, – шепнул Калле Еве-Лотте. – В жизни не встречал более болтливого ребёнка.

– Ну и что, он всё равно хороший, – возразила Ева-Лотта.

Расмус, как зачарованный, смотрит на предводителя – что дальше будет?

– Неправильно ты сказал, ну да всё равно. Расмус Расмуссон, становись на колени! – велит Андерс.

И Расмус опускается на колени на затоптанный чердачный пол. До чего же он рад, ему хочется ласково погладить этот пол – ведь отныне это и его штаб!

Предводитель снимает со стены меч.

– Расмус Расмуссон, твоей торжественной клятвой ты присягнул в верности Белой розе, поэтому я посвящаю тебя в рыцари Белой розы.

Андерс ударяет Расмуса мечом по плечу, и тот, светясь от радости, вскакивает на ноги.

– Я теперь настоящая Белая роза, да?

– Белее многих, – говорит Калле.

В этот момент в открытый чердачный люк влетел камень и с треском ударился об пол. Андерс тут же его поднял.

– Весточка от врага, – сообщил он, разворачивая бумажку, в которую был завёрнут камень.

– Что же нам пишут Аленькие? – спросила Ева-Лотта.

И Андерс прочитал:

Вы, подлые псы из Белой розы, вынюхать, где за книжными полками валяются старые бумаги, это вы ещё можите, но Великого Мумрика вам не найти. Ибо, видити ли, он находится в гнезде Диково Зверя, и имя ево СИКРЕТНО. Но когда Дикий Зверь цапнет вас за носы, тогда вы скажите полавину его имени. А остальное очень приятно получать.

Понятно, подлые псы?

– Мы сейчас издадим воинственный клич, да? – спросил Расмус с надеждой, когда Андерс закончил читать.

– М-м-м, не сразу. Сначала надо подумать, – ответила Ева-Лотта. – Расмус, что ты скажешь, если я укушу тебя за нос?

– Скажу: «Отстань!»

Ева-Лотта наклонилась и куснула его легонько за круглый носик.

– Ай! – пискнул Расмус.

– Правильно, в таких случаях говорят «ай», – подтвердила Ева-Лотта.

– А что бывает приятно получать? – сказал Андерс. – Подарки, конечно. «Айподарки»? Звучит по-идиотски, но Алые вполне могли такое выдумать…

– Дар! Дар! – сообразил Калле. – Айдар!

Да как же они могли положить Мумрика в конуру к Айдару? – удивилась Ева-Лотта. – Усыпили они его, что ли, хлороформом?

– Кого? Мумрика? – съехидничал Андерс.

– Да ну тебя! Айдара, конечно.

Айдар, немецкая овчарка, собака главного врача больницы, был такой же злой, как и его хозяин.

– Они, наверное, сунули в будку Мумрика, когда доктор с ним гулял, – предположил Калле.

– А мы что будем делать? – спросила Ева-Лотта.

Друзья уселись на пол и стали держать военный совет. Расмус был тут как тут – ушки на макушке, глаза нараспашку, – вот теперь-то самое интересное и начинается!

Андерс взглянул на Расмуса, глаза у него блеснули. Расмус так долго и преданно ждал этого дня, что просто духу не хватило отказать ему. Хоть и хлопотно это, когда такой малыш всё время путается у тебя под ногами… Надо придумать для него какое-нибудь занятие, чтобы самим спокойно отдаться войне Роз.

– Послушай, Расмус, – сказал Андерс, – сбегай-ка в больницу, посмотри, в конуре Айдар или нет?

– И значит, можно издать воинственный клич? – спросил Расмус.

– Конечно, – ответила Ева-Лотта. – Валяй!

Расмус времени не терял. Он уже по многу часов учился лазить по канату, который служил Белым розам входом и выходом. Влезать наверх он ещё не научился, а съезжать вниз он уже умел, хоть по-прежнему испытывал страх.

Он стрелой кинулся к канату и издал такой оглушительный воинственный клич, какого в булочниковом саду ещё не слыхивали.

– Отлично, – сказал Андерс, когда Расмус исчез. – Теперь можно поговорить о делах. Во-первых, надо разведать, когда доктор Хальберг обычно выгуливает свою собаку. Это сделаешь ты, Ева-Лотта.

– Есть, – ответила она.

Расмус шагал в больницу. Дорогу он знал – ходил туда навещать Никке. Вилла главврача и собачья будка находились рядом с больницей. На калитке сада было написано: «Частное владение» и «Осторожно, злая собака!». Расмус, к счастью, читать не умел, поэтому без всяких опасений вошёл в сад.

Айдар лежал в своей будке и при виде Расмуса злобно заворчал. Расмус напрягся и остановился как вкопанный. Он, видно, неправильно понял свою задачу. Он думал, что должен вернуть Великого Мумрика в штаб, а как же это можно сделать, если Айдар так рычит? Расмус оглянулся в поисках помощи и, к своей радости, увидел дяденьку, который направлялся прямо к нему. И надо же – это был доктор, который оперировал Никке!

Доктор Хальберг шёл в больницу, когда вдруг заметил возле будки Айдара маленького рыцаря Белой Розы. Доктор, разумеется, не знал, что перед ним рыцарь, иначе бы он поступил не так опрометчиво. Но он был весьма сердит и поэтому ускорил шаг, чтобы отчитать хулигана. Но Расмус свято верил, что добрые не только похитители, но и главные врачи. Он с мольбой в глазах взглянул в строгое лицо доктора и сказал:

– Послушай, уведи свою собаку из будки ненадолго, мне нужно Мумрика забрать.

Но так как доктор и не подумал сделать то, о чём его просили, Расмус взял его за руку и мягко, но настойчиво потянул к будке.

– Ну пожалуйста, побыстрее, мне ведь некогда, – сказал Расмус.

– Некогда? – спросил доктор, улыбнувшись. Он узнал Расмуса – это же тот мальчуган, которого похитили; о нём много писали в газетах.

– Может, пойдёшь со мной Никке проведать? – предложил доктор.

– Обязательно, но сначала мне нужно Мумрика забрать, – твёрдо ответил Расмус.

Теперь и Никке знал всё о Великом Мумрике. Он даже его увидел. Расмус гордо продемонстрировал Мумрика, покрутив его под самым носом, а потом издал воинственный клич, чтобы Никке послушал, как это здорово звучит.

– Понимаешь, Никке, я теперь Белая роза. Я только что клятву дал.

Никке смотрел на него с обожанием.

– Да, лучшей Белой розы у них никогда не будет.

Расмус погладил его по руке.

– Как хорошо, что ты больше не спишь, Никке.

Никке был полностью с ним согласен. Из больницы его выпишут ещё не скоро, но он знал, что выздоровеет. А что будет потом – так ведь образуется как-нибудь… И доктор Хальберг, и профессор обещали ему всяческую помощь. Никке думал о будущем спокойно.

– И кровь больше не течёт, как хорошо, – сказал Расмус, тыча пальцем в Никкину рубашку – белую, чистую, без пятен крови.

Никке тоже так считал. Он никогда в жизни ничем не болел и, как истинное дитя природы, не переставал искренне удивляться поразительным выдумкам медиков. Взять, к примеру, переливание крови. Он собирался рассказать об этом Расмусу. Подумать только, доктора взяли кровь у одного человека и перекачали её другому, потому что он потерял много крови на острове Кальвён.

– Они взяли кровь у другого похитителя? – спросил Расмус, тоже считавший, что врачи здорово умеют придумывать разные удивительные штуки.

Тут Расмус заторопился. Вообще-то навещать больных, наверное, нельзя, когда идёт война Роз. И, крепко зажав в кулаке Мумрика, он пошёл к двери.

– Пока, Никке! Я приду ещё… в другой день!

И прежде чем Никке успел ответить, Расмус исчез.

– Малыш ты мой, малыш, – прошептал Никке.

Калле, Андерс и Ева-Лотта всё ещё оставались на чердаке. Булочник Лисандер только что навестил их со свежими булочками.

– Собственно говоря, не надо бы вас булочками угощать – сколько волнений и неприятностей мы натерпелись из-за вас… Ну да ладно, – сказал он и потрепал Еву-Лотту по щеке. – Пару булок вы всё-таки заслужили!

После его ухода послышался воинственный клич. Это возвращался с задания разведчик. С шумом и грохотом, словно шла целая рота, топал он вверх по лестнице.

Вот! – сказал он и бросил Великого Мумрика на пол.

Калле, Андерс и Ева-Лотта уставились на Расмуса, потом на Мумрика, потом друг на друга и расхохотались.

– У Белой розы появилось тайное оружие! – воскликнул Андерс. – У нас есть Расмус!

– Ну, теперь Аленьким капут, – сказал Калле.

Расмус с беспокойством смотрел то на одного, то на другого. Может, это они над ним смеются?

– Я ведь всё правильно сделал? – спросил он с тревогой.

Ева-Лотта тихонько щёлкнула его по носу.

– Да, Расмус, ты сделал всё отлично!

Table of Contents

Астрид Линдгрен Калле Блюмквист и Расмус

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19