Дождь. Сётаро Ясуока

Даже для сезона дождей слишком уж льет. Может, по уровню осадков все и в норме, но льет день за днем, день за днем – без перерыва.

«Никак, третий день подряд?» – пробормотал я про себя. С внутренней стороны к моему плащу подвешен тяжелый предмет, поэтому передняя пола оттягивается, воротник сзади сдавливает шею, а дождь стекает по воротнику и тепловатыми каплями скатывается к горлу. Что ни говори, когда так льет, ужасно противно.

В какой-то книге я однажды прочитал, как некий человек из-за любви к ничтожной женщине попусту растратил всю свою жизнь, и я ясно помню, что в семье, где воспитывался тот человек, держали прачечную. В этих прачечных круглый год с утра до вечера все пропитано паром и запахом влажного белья, и у того, кто с самого детства воспитывается в такой семье, характер должен быть нерешительным, робким. А вспомнить того знаменитого К., чье имя нашумело сразу после войны: он заманивал к себе женщин, предлагая что-нибудь купить у него, и одну за другой убивал, – кажется, и его семья владела прачечной. Как будто за окнами этих прачечных, освещенными до поздней ночи, туманом клубится что-то душное, греховное.

A может быть, и мое странное поведение в течение этих трех дней тоже объясняется тем, что все время идет дождь? Так или иначе, но я постоянно думал о чем-то грубом, отчаянном, и от этих мыслей меня вдруг бросало то в жар, то в холод. Шутки ради я все эти три дня бродил по городу с ножом. Я решил стать грабителем. Я сказал «шутки ради», однако и мотивы, и решимость моя были далеко не шуточные. Что еще оставалось делать, если у меня не было ни работы, ни дома, ни даже денег на билет, чтобы вернуться обратно в свое захолустье. К тому же заниматься грабежом наверняка не так трудно. Если действовать хладнокровно, а не придумывать разные уловки, как в детективных романах, то успех обеспечен. Короче говоря, важна решимость, и если хватит выдержки, чтобы сохранить эту решимость, то сама работа не столь уж трудна.

Сначала я думал, что запугаю свою жертву первым попавшимся ножом. Ведь любой нож, если умело его применить, годится дл… этой цели. Однако когда я разок обошел намеченный квартал, то почувствовал, что не так это просто. По пути я завернул в кинотеатр в районе Синдзюку и после некоторых размышлений решил, что раз уж берешься за оружие, то оно и вид должно иметь настоящий. Поэтому сразу из кинотеатра я зашел в магазин, где продавались ножи. Я уже собирался купить отливающий синевой короткий нож в некрашеных деревянных ножнах, как вдруг заметил сложенные под полкой тесаки для колки дров. Я отдал за тесак свои последние четыреста иен. И вот он-то и подвешен сейчас у меня под плащом.

На следующий день я вновь обошел намеченный квартал Д. Однако результат был тот же, что и накануне. Я лишь понапрасну мерил взглядом дом за домом, ограду за оградой. Но окончательно сразило меня другое: когда при повторном обходе я снова оказался в Синдзюку и наугад забрел в кинотеатр, там снова показывали вчерашнюю картину. И здесь не рассеянность моя меня доконала, а то, что на том же самом вытянутом экране происходили те же самые события. В этот момент, не знаю почему, я подумал: «Как страшно». И еще мне подумалось, что теперь я конченый человек. И ни грабителем, да и никем другим стать я уже не способен. Отныне, какой бы счастливый жребий ни выпал мне в жизни, какая бы карьера ни открывалась передо мной, наверняка я безо всяких причин буду медлить и колебаться и упущу свой шанс… На экране появилось голубое море. Несколько раз собирался я встать и отправиться еще раз в квартал Д. Но в тот самый момент, когда я уже чуть было не поднялся, набегающие с экрана волны словно захлестнули меня, и я не сдвинулся с места. Так, не в силах пошевелиться, я и просидел на убогом, продавленном стуле до конца сеанса.

На третий день (то есть сегодня) к вечеру я заметил, что мне тяжело вставать на ноги. Весь день я ходил с подвешенным к плащу тесаком и, видимо, поэтому, когда пытался встать, чувствовал в левом бедре острую боль, как от укола иглой. Однако эта боль явилась для меня толчком. После двух дней безрезультатного блуждания мысль о том, что нужно еще будет преодолевать боль в ноге, придала мне сил.

Когда подъезжаешь к вокзалу, то перед ним видишь полукруглый бассейн, расположенный в центре полукруглой площади, от которой веером расходятся пять улиц. Эти пять улиц соединены между собой многочисленными переулками. Я пошел прямо по средней улице к замыкающему ее дому. Хватит примериваться, подумал я, пора переходить к делу.

Низкие железные ворота в каменной ограде, густо увитой плющом, были наполовину открыты. Войдя в ворота, я увидел величественно раскинувшую ветви широкоствольную сосну, а за ней парадную дверь кирпичного особняка в английском стиле. В тени кустарника стояла небольшая машина зеленого цвета, и ее мокрый от дождя кузов поблескивал, словно крылья гигантского скарабея. Прислушиваясь к хрусту гравия под ногами, я вступил во двор. Расстояние до входной двери показалось мне огромным. Добравшись до гранитных плит перед входом, я заметил железную сетку для вытирания ног и плетеную джутовую циновку. Я нарочно не воспользовался ими. Дернул звонок. Потом расстегнул верхние пуговицы плаща, чтобы в любой момент удобно было замахнуться, и, приготовившись действовать, стал ждать. Послышался звук вставляемого в замочную скважину ключа. Не теряя ни секунды, я придвинулся поближе, намереваясь сразу протиснуться левым плечом в дверную щель. Пахнуло холодом и сыростью, и на пороге появилась готовая склониться в поклоне фигура женщины в кухонном фартуке, с седеющей головой. Сжав тесак, я сделал полшага вперед.

«А!» – Слабо вскрикнув, женщина подняла голову. Однако вопреки ожиданию выражение ее лица было спокойным и исполненным доброжелательности. Ей было, по-видимому, лет пятьдесят. На лице ее, оказавшемся так близко, что видна была белая пудра, появилось даже подобие мягкой улыбки. Невольно я слегка разжал руку, сжимавшую под плащом рукоятку. И в этот самый момент женщина, словно удивившись чему-то, широко раскрыла глаза и произнесла совершенно неожиданные слова:

«Ах, это электромонтер! В таком случае, будьте добры, обойдите кругом и войдите с черного…» – Не договорив, она рассмеялась удивительно чистым смехом. Ее, по-видимому, ужасно рассмешило, что она могла так обознаться.

Я был ошеломлен. А когда пришел в себя, то увидел, что стою на каменных плитах перед дверью. Я уже сделал было два-три шага в направлении черного хода, как вдруг понял, насколько глупый, должно быть, у меня вид. В ушах еще звучал смех женщины. Совершенно беззаботный смех, но все же какая-то в нем была нарочитость, слишком уж он был беспечный, и я не нашелся, как на него реагировать.

А может быть, так и сделать – попытаться проникнуть в дом под видом электромонтера?

Эта мысль возникла у меня не от отчаяния, а, скорее, просто из любопытства. Со стороны кухни, где, наверное, варили суп, плыл аппетитный домашний запах вареного мяса. Но в тот момент, когда я уже решился идти, внезапно послышались голоса, и в панике, испытывая отвращение к самому себе, я опрометью выбежал за ворота.

Я бежал словно во сне и очутился перед небольшим сквером. Это место я давно уже заприметил. У края дороги, на углу сквера, есть глухой закоулок, скрытый от посторонних взглядов густой травой и кустарником. Но, еще не дойдя до него, я начал успокаиваться, вслушиваясь в шум дождя, барабанившего по листьям деревьев.

Я сел на скамейку возле широкой лужи, заливавшей грязную дорогу. И тут мне в голову пришла успокоительная мысль, что, по сути дела, мне ничто и не угрожало. И кем, собственно, была эта женщина, открывшая дверь? Наверное, хозяйкой дома. А если так, то кухонный фартук на ней мог означать, что она забегалась перед приходом гостя. И меня, случайно подошедшего к дверям, она по ошибке приняла за этого гостя. Наверняка сейчас все семейство потешается надо мной. Но я не испытывал к ним неприязни. Наоборот, смех этой пожилой женщины вспоминался мне сейчас как нечто волнующее. Глупо, конечно, но я вдруг вообразил, что у этой женщины наивная душа, что это утонченная натура, умеющая одинаково человечно отнестись и к вору, и к гостю.

«А все же этот запах из кухни был очень аппетитный», – проворчал я, поднимаясь. И вдруг, почувствовав ужасную боль в правом бедре, рухнул обратно на скамейку. Конечно, убегая, я просто не заметил, как тесак под плащом ударялся о мое бедро. При одной мысли об этом я почувствовал – или мне показалось, что почувствовал, – как по бедру стекает тепловатая влага. Кровь? Может быть, обнаженное лезвие прорвало брюки и задело бедро? Дрожащей рукой я вытащил тесак и осмотрел его. Мерцая тусклым серебристым блеском в сумеречном свете дождливого дня, он мирно, словно спящий, покоился у меня на коленях. Крови на лезвии не было.

Успокаиваясь, я почувствовал в то же время разочарование и досаду. Все вокруг, в том числе и я сам, показалось мне глупым и раздражающим. И этот идиотский квартал Д. с вывешенными на каждой двери номерами, похожими на пояснительные таблички в ботаническом саду, и дурацкий смех этой старухи, еще звучавший у меня в ушах. И как мог я вообразить, что это «утонченная натура», и всякую прочую чушь? Но уж, конечно, главный дурак – это я сам. Разглядывая лежащий на коленях тесак, я попытался понять причину охватившей меня паники. Это не было обычное чувство страха, а, скорее, нечто похожее на растерянность ребенка, которого оттолкнули товарищи. Несомненно, я не столько боялся, что меня схватят и отправят в полицию, сколько испугался внезапно раздавшихся голосов.

Придется начинать сначала. Не могу же я просто так на этом все кончить.

Я заранее решил по возможности действовать без плана. Ведь если план недостаточно продуман, то при любом отклонении, возникшем по ходу дела все обречено на провал. Просто на этот раз я оставил попытку залезть в чужой дом, а, спрятавшись тут же, в кустах, устроил засаду.

Однако – что за черт! – с тех пор как я притаился в кустах, поблизости не прошел ни один человек. Конечно, выбранное место само по себе очень тихое, но все же ни одного прохожего – можно подумать, что здесь вообще не живут… У меня не было часов, и я не очень четко представлял себе, сколько прошло времени, но, пожалуй, уже больше часа я понапрасну проторчал в этих кустах.

Может быть, мне нельзя настраиваться на ожидание? Такие мысли лезли мне в голову, пока я рассматривал гранитную ограду, отделяющую кусты от дороги и бесстрастно стоящую на моем пути. По другой стороне улицы шел каменный забор с земляным верхом, заросшим травой, – и все это будто нарочно было поставлено, чтобы испытывать человеческое терпение… Однако решительно непонятно, в чем дело, – ведь вчера именно здесь мне встретилась старуха американка, укрывавшая от дождя плащом свою собачку, а позавчера я провожал взглядом проходившую здесь одинокую молодую девушку. И только сегодня ни одна живая душа сюда не забредет – такое уж, видно, мое везение.

Мне наскучило ждать, и я уже приподнялся было из травяных зарослей, как вдруг совсем рядом увидел приближающегося человека.

(Черт возьми! Заметил или нет?)

Я поспешно опять присел на корточки. Если заметил, то лучше прямо выйти из укрытия, но столь же вероятно, что он не обратил на меня внимания, рассудил я. Потому что хотя я и сказал «совсем рядом», но расстояние было приличное… Однако одежда этого человека – украшенное гербами кимоно, Хакама[1], надетые на ноги белые таби [2] и асида [3] – так не гармонировала с окружающим. Одно это уже показалось мне странным, но, когда он вдруг свернул с дороги и направился прямо в сквер, тут уж я не на шутку встревожился. Бормоча что-то себе под нос, он двинулся по дорожке, проходящей всего в двух метрах от того места, где я притаился. Видно было, как трясется его бритая, как у бонзы, голова на тонкой шее.

Непрерывно повторяя про себя что-то вроде: «Да, жаль, жаль… Весьма прискорбно», он переложил в одну руку зонтик и белую коробочку, которые нес с собой, и, подойдя к дереву, стал мочиться.

«Очень жаль, очень…» Казалось, будто он сам себе сообщал об этом. Смотреть было противно, как он стоял, почти согнувшись, держа в одной руке зонтик и коробочку, а другой поддерживая хакама, но больше всего меня вывело из себя то, что, даже справив нужду, он и не думал уходить, а все стоял, продолжая бормотать. «Очень, очень жаль. Люди в этом городе заботятся лишь о внешних приличиях, думают только о себе, религия и вера в загоне. Весьма прискорбно».

Может быть, это священник из синтоистского храма? А в белой коробочке листки с предсказаниями судьбы или талисманы, которые он повсюду продает? Но тогда я должен бы почувствовать к нему симпатию как к своему в некотором роде собрату. И вправду, слова его почему-то тронули меня. «Хоть говори, что у тебя семеро детишек, хоть толкуй им, что ничего не ел весь день, – бесполезно. Очень, очень жаль. Люди в этом городе, уж если вдолбят себе, что не их дело, ни гроша не кинут».

Господи, до каких же пор этот тип будет повторять все одно и то же? Вдруг прямо перед собой на дороге я заметил полную женщину средних лет в черном плаще, с сумкой, – она тихо шла, опустив голову. Прекрасный случай! Стоит только выскочить из кустов и замахнуться – и сумка моя, но…

Тут я почувствовал, как стесняет меня этот немощный старик, похожий на священника. По правде говоря, я и сам еще раньше хотел помочиться, но из-за него не мог шевельнуться. Я уже подумал даже, не напасть ли мне прежде на него, но, слыша его нудное нытье, я почему-то не мог сделать и этого. И дело вовсе не в том, что мне было жаль его, а в том, что от его глухого, едва слышного голоса уныние передалось и мне, не хотелось двигаться, и я не знал, что мне делать.

Тут я почувствовал, как стесняет меня этот немощный старик, похожий на священника. По правде говоря, я и сам еще раньше хотел помочиться, но из-за него не мог шевельнуться. Я уже подумал даже, не напасть ли мне прежде на него, но, слыша его нудное нытье, я почему-то не мог сделать и этого. И дело вовсе не в том, что мне было жаль его, а в том, что от его глухого, едва слышного голоса уныние передалось и мне, не хотелось двигаться, и я не знал, что мне делать.

Вскоре бормотание стихло. Но едва успел я облегченно вздохнуть, как вдруг с удивлением заметил, что он, опустив голову, ест бэнто. Тут уж я совсем отчаялся. Сердце мое, крепившееся все эти три дня, дрогнуло, я сразу вспомнил, что с самого утра еще ничего не ел.

Я всерьез разозлился на этого типа. Было явственно слышно, как он с хрустом разгрызает маринованную редьку и давится комками холодного риса, издавая квохчущие звуки, будто курица, заглотившая твердый корм. Я уже почти готов был выскочить из зарослей, вырвать у него из рук только что начатый завтрак и швырнуть в лужу, в самую грязь. В этот момент сзади, из темноты, раздался грубый голос с сильным местным акцентом: «Эй!… – Это был полицейский. – Эй, послушайте, что вы там делаете? У входа ведь ясно написано: вечером в сквер входить нельзя… Уходите живо! Уходите…»

Однако человек лишь молча оглянулся. Словно заведенный, он продолжал орудовать палочками, поедая бэнто. «А, черт с вами!» – Полицейский, видимо потеряв терпение, отошел, но человек и этого не заметил, целиком поглощенный едой.

Я вышел из укрытия. Остановившись прямо за спиной старика, я некоторое время наблюдал, как он ест. С обеих сторон шеи видны были непрестанно движущиеся челюсти, выпирающие, словно жабры. И пока я рассматривал выбритую, как у бонзы, голову с приплюснутым затылком, во мне постепенно нарастала жажда убийства. От кожи, изрезанной от затылка грубыми складками, казалось, исходил затхлый запах маринованной редьки. Как только он покончит с бэнто, я ударю тесаком прямо по его бритой башке. Я расстегнул все пуговицы плаща. Теперь-то я с ним покончу. Но в этот момент снова послышалось его бессмысленное бормотание. «Но я не могу так вернуться. Не могу так вернуться». А куда, собственно, вернуться? И почему вернуться? Может, его беспокоит, что он слишком мало собрал? Не знаю, но мне этот глухой, тяжелый, словно стелющийся по земле голос сразу напомнил и о родных краях, и о темном моем доме, и рука, сжимавшая рукоятку, едва не выронила тесак.

Прекратившийся было мелкий дождь, кажется, пошел снова, потому что послышался шум капель, ударяющих по листьям и по траве, и я ощутил на щеке холодную влагу. Я крепче сжал рукоять и сделал глубокий вдох. А он, по-прежнему держа в обеих руках бэнто и палочки, все продолжал и продолжал бормотать, словно в растерянности: «Но я не могу так вернуться, не могу так вернуться».

Примечания

1

Хакама – шаровары.

2

Таби – матерчатые носки.

3

Асида – деревянные башмаки.

Чужая смерть. Кобо Абэ

К нему кто-то пришел. Ничком, ногами к двери, лежит человек. Мертвый.

Он не сразу осознал, что произошло. Страх нахлынул лишь через несколько секунд. И эти несколько секунд царил захватывающий дух покой, будто перед глазами — залитый электрическим светом лист белой бумаги.

Потом углы рта напряглись, зрачки так расширились, что глаза застлала белесая пелена, обоняние обострилось, и он уловил запах человеческой кожи. А., хозяин седьмой квартиры жилого дома М., точно его разбудил этот запах, вздрогнул и только тогда осознал, что случившееся — дело нешуточное. Незнакомец, даже не попросив разрешения, умер в его квартире. То, что он умер, — несомненно, достаточно посмотреть на неестественно вывернутую над головой руку.

А. осторожно повернулся к неплотно прикрытой двери. Шейные позвонки хрустнули, точно спичка переломилась. Ни живой души, видны лишь блестящие перила. Облегченно вздохнув, он поспешно захлопнул дверь и испытал даже внутренний протест оттого, что облегченно вздохнул. Окажись там кто-нибудь, он бы, конечно, сразу же попросил о помощи. Совершенно естественно, ведь ничего предосудительного он не совершал. И облегченно вздохнул скорее потому, что ничего подобного не совершал. Чтобы спокойно разобраться в случившемся, требовалось какое-то время, это точно, но все равно в его душевном движении было и нечто такое, с чем трудно было примириться.

Если бы он тогда сразу же обнаружил скрытое за этим противоречие, то, не исключено, все закончилось бы совсем иначе. Но стоило ему захлопнуть дверь, тут же пришлось сделать следующий неизбежный шаг — запереть ее изнутри. Самоанализ сдал свои позиции. Тем не менее, можно ли упрекать его за то, что он не придал должного значения своей нерешительности, считая, что это пустяк. Положение было весьма серьезным, даже трагическим.

Поспешно, будто его кто-то подгонял, он запер дверь на задвижку. Задвижка была самой обычной, из толстой латуни. Внутри скобы была резина, и задвижка входила в нее мягко и плотно. Задвигать ее большим пальцем было легко и приятно... но вдруг его обожгла мысль, от которой перехватило дыхание. Нет, все правильно... Он помнит, что повернул ключ в замке. Но ведь труп сам не мог запереть дверь — это очевидно, и тогда выходит, что человек кем-то убит, — эту мысль, возникшую в ту самую минуту, как он обнаружил труп, он старательно гнал от себя. Мало того, происшедшее говорило и о том, что все началось с незаконных действий, — начать хотя бы с того, что без разрешения была отперта дверь чужой квартиры... Неужели все было сделано по заранее разработанному плану? Неужели не только убитый, но и он тоже был с самого начала как необходимое звено включен в преступный план?.. При мысли, что случившееся — результат злого умысла, о котором он и не подозревал, по его телу забегали мурашки... И то, что он не стал сразу же звать на помощь, вероятно, явилось инстинктивным стремлением к самозащите, вызванным такой возможностью.

Трудно, конечно, утверждать, что ключ от его квартиры какой-то особенный. Вообще трудно утверждать, что замок, по внешнему виду похожий на цилиндрический, обязательно обладает качествами такого замка. Он уже давно потерял свой ключ, и привратник дал ему первый попавшийся, который вполне подошел к замку. Правда, вставлять его в прорезь и поворачивать нужно было осторожно. Значит, любой ключ нужных размеров мог сыграть роль специально подобранного. Тогда, не исключено, его квартира была выбрана не заранее, а совершенно случайно, просто она ближе остальных к лестнице, а что касается того, что он точно помнит, как поворачивал ключ и отпирал дверь, то это могло ему просто показаться, потому что ключ поворачивался и он мог подумать, что отпер дверь, а она вообще не была заперта... Но даже если и так, злой умысел, породивший случившееся, не сделался менее злым. Возможных вариантов можно найти сколько угодно, а вот что ему делать — неизвестно.

Он боязливо оглянулся на труп. Шейные позвонки снова хрустнули, будто спичка переломилась. Мертвец, казалось, был чем-то раздражен. Хотя на самом деле он, конечно, не шевелился, создавалось полное впечатление, что он движется, точно стрелка часов, медленно, но неуклонно. Так казалось, наверное, из-за позы, в которой он находился. Мертвец был неестественно изогнут, напоминая запечатленного моментальным снимком танцора, выделывающего какое-то невообразимое па. Левая рука вытянута вдоль тела, правая — вывернута так, будто в ней нет костей, тело — всю его тяжесть — поддерживал лоб, в той точке, где он касался пола. Поэтому нижняя часть тела была вытянута в прямую линию, точно ее отлили в форме. Все явно свидетельствовало о том, что после смерти труп перетаскивали.

На покойнике были темно-синие неглаженые брюки. Сильно помятые под коленками. На ногах — светло-коричневые ботинки на толстой подошве со стоптанными каблуками. На подошвах налипли крупные песчинки. За отворотами брюк тоже был песок. Брюки на внутренней стороне ляжек были покрыты темными пятнами. Видимо, его задушили. Помнится, кто-то сказал, что задушенный всегда обмачивается. Ярко-синий пиджак со шлицами сзади задрался, и виднелась рубашка. Ремень на брюках почему-то отсутствовал.

А. поспешно осмотрел квартиру. Вроде бы все как было. Ванная... кран, из которого постоянно капает вода... комната в шесть дзё[sup][1][/sup], поверх татами лежат тонкие циновки... фанерный потолок, на стыках обитый крест-накрест рейками... стол, стулья, книжная полка... огромный, в полстены, фонарь, залитый оранжевым блеском заходящего солнца... над ним висит горшок, в котором какое-то растение с опавшими листьями, а рядом — застиранное полотенце...

Что делается на кровати, стоящей у стены, обращенной к северу, не видно — ее скрывает занавеска. Дешевая, цвета вялой зелени занавеска с изображением рыб. Пытаясь уловить, не происходит ли за ней что-то, он старательно прислушивается, но напрасно — мешает шум с улицы. Раньше он и не замечал, как все вокруг наполнено звуками. Отчетливо, будто это происходит совсем рядом, слышится даже скрип рессор едущего где-то вдали трехколесного грузовичка. Не умолкая, лают собаки. Визгливо смеются прохожие. Кто-то скребет сковородку. Доносится шум электрички, раздается отраженный затянутым тучами небом гудок парохода.

Занавеска колеблется. Присмотревшись, он видит, что она колеблется беспрерывно. Но его это почему-то не обеспокоило. Может быть, он неосознанно понимал, что опасность, если она и появится, придет не оттуда. Он снимает ботинки и, стараясь не смотреть на труп, приближается к кровати — чтобы заглянуть за занавеску. Разумеется, на кровати никого нет. Постель сбита, как он оставил ее утром. Почему-то она выглядит жалкой и беззащитной. Он решается заглянуть под кровать. Там белой эмалью сверкнул ночной горшок.

Точно устыдившись, он задергивает занавеску и снова поворачивается к мертвецу. Теперь хорошо видна верхняя часть туловища. Модная короткая стрижка... неестественно торчащий воротник рубашки... от его белизны кажущаяся грязноватой морщинистая шея... бледные, без кровинки, уши... словно припорошенные мукой иссиня-белые пальцы... фиолетовые ногти...

Лицо видно плохо, но он уверен, что никогда не встречал этого человека. А. решил найти рану, нанесенную покойнику. Он стал ходить вокруг него, заглядывать в промежуток между ним и полом. Самым важным сейчас ему казалось установить, не запачкан ли кровью пол. Все его действия, скорее всего, не имели никакого смысла, но зато спасали от охватившего его отчаяния. Беглый осмотр показал, что крови нигде не было. А. выпрямился и взглянул на подбородок покойника. На нем торчал невыбритый волосок.

Вдруг в его голове, беспрерывно сменяя одна другую, зароились идеи. Вернее, не идеи, а побуждения, которые он еще не мог сформулировать. Они напоминали сонмище живых существ, охваченных одним стремлением — бежать. Но в поисках спасения они действуют слишком хаотично. Так мечутся животные, которым преградили путь. Неужели и впрямь выхода нет? Почему нет — выход вот он. Достаточно обернуться — он это прекрасно понимал. Правда, чтобы обернуться, потребуется мужество. Ведь именно выход больше всего пугает его. Если бы он попытался выразить одним словом то, что его пугает, каковы его побуждения, он бы сказал: «Обернуться».

Он, разумеется, не имел никакого отношения к убийству. Это безусловный, неопровержимый факт. Он действительно невиновен, но поверить этому мог лишь тот, кто сам оказался бы в его положении. Иначе факт о случившемся будет погребен в человеке, на долю которого выпало это испытание. Если хочешь, чтобы факт признал кто-то еще, его нужно доказать. А его теперешнее положение, несомненно, требует таких доказательств. Именно они смогут гарантировать ему свободный выход. Правда, он еще не совсем ясно осознавал, насколько трудно представить необходимые доказательства. Очевидность факта никак не связана с мерой трудности. Например, аксиома, что параллельные линии не пересекаются, несмотря на свою очевидность, абсолютно недоказуема, и, наоборот, гораздо легче доказать теорему, что две непараллельные линии рано или поздно пересекутся. Пока конкретно не изучишь проблему, сделать верный вывод невозможно.

Все-таки почему бы не попытаться уйти? Ведь выход прямо перед ним. Действительно, что заставляет его проявлять подобную нерешительность? Разумеется, коль скоро такое случилось, рано или поздно ему все равно придется представлять доказательства своей невиновности. Но сделать это никогда не поздно, поэтому лучше подождать, что предпримет привратник. Разве не естественнее вести себя так, чтобы всем было ясно, что любые обвинения против него беспочвенны? На отсутствие документов привратник, скорее всего, посмотрит сквозь пальцы, а если повезет, он может даже проявить любезность и помочь в сборе доказательств... Но произойдет ли это на самом деле?.. Действительно ли это самое заурядное событие, о котором можно судить, исходя из множества примеров? Неужели случаи, когда труп совершенно незнакомого человека нежданно-негаданно оказывается в твоей квартире, происходят столь часто, что по этому поводу можно обращаться к властям с официальной жалобой? Нет, такое немыслимо. Случившееся с ним настолько неординарно, что какую бы большую осторожность он ни проявлял, она ни в коем случае не окажется чрезмерной. В данном случае рассуждения о трудности или легкости доказательств неуместны. Сам факт необходимости гарантии свободного выхода говорит о том, в сколь опасную западню он попал.

За дверью послышалось тихое покашливание. А. напрягся. Замер, прислушиваясь. Вибрирующие обручи поползли от ног вверх, стягивая кожу, все глубже впиваясь в тело. Теперь из-за двери никакие звуки уже не доносились. Значит, покашливание то же самое, что происходило неоднократно. Видимо, из-за каких-то конструктивных особенностей дома звуки, возникавшие в соседних квартирах, слышались так, будто они проникали сквозь входную дверь. Причем, не любые звуки, а только такие, которые обычно трудно уловить: шелест разрываемой бумаги, вздохи... Сейчас, наверное, то же самое.

Он немного успокоился и, запрокинув голову и приоткрыв рот, глубоко вздохнул, но тут же поспешно сжал губы и отвернулся от покойника. Ему показалось, что он вдыхает нечто осязаемое, исходящее от мертвого тела. Его вдруг охватил страх: а вдруг труп начал разлагаться? Хотя явных признаков как будто нет. Но рано или поздно он начнет разлагаться. Это лишь вопрос времени. Ему еще никогда не приходилось вдыхать трупный запах, но представить его себе он все же мог. Запах, несомненно, тошнотворен, омерзителен. Продолжаться так до бесконечности не может. Опасность, притаившаяся, возможно, за дверью, совсем не обязательно ограничится бесплотным покашливанием, да и покойник совсем не обязательно надолго останется таким паинькой. Не исключено, что неожиданно может зайти кто-нибудь из сослуживцев... может случиться и что-нибудь похуже... может, наконец, и сам покойник заявить о себе, разнеся вонь по всему дому. Поджать хвост в предвидении опасности, таящейся за дверью, значит отказаться от спасения вообще. Это все равно что загнать себя в порочный круг — превратиться в змею, зажавшую в пасти свой собственный хвост. Змею нужно в каком-то месте разрубить. Но справиться со змеей — порочным кругом не так-то просто. На первый взгляд может показаться: где ни разруби ее, там она и будет разрублена, но нет, совсем не все равно, где разрубить змею. Вот и приходится ходить вокруг нее, вооружившись своим решением, а время безвозвратно утекает. Кольцо змеи сжимается все туже.

Его начало знобить. В квартире становится все холоднее. Пылавшее за окном заходящее солнце неожиданно погасло. Интересно, который час? Заход солнца всегда стремителен. Может быть, прошло совсем немного времени. Но ему кажется, что все это длится бесконечно. Как будто вспомнив, что у него есть часы, он смотрит на них. Десять минут шестого. Почему он сразу же не посмотрел на часы? Запоздалое сожаление. Да, когда случается такое, на сообразительность особенно рассчитывать не приходится.

Скоро, наверное, совсем стемнеет. И тогда придется зажечь свет. Перед его мысленным взором всплыло светящееся окно. В затылке прокатился горячий комочек. Вдруг кто-то обратит внимание на светящееся окно? Тогда его алиби рухнет. Мертвец загонит его в ловушку.

Но сидеть без света — в этом тоже нет ничего хорошего. Начать с того, что в темноте ничем невозможно заниматься. И даже если удастся что-то придумать, чтобы выйти из создавшегося положения, темнота помешает осуществить это. Кроме того, весьма сомнительно, что именно темнота может обеспечить безопасность. В этом доме едва слышные звуки — например, то самое тихое покашливание — разносятся на немыслимо большое расстояние. И всегда найдутся жильцы, которые по таким звукам, как шарканье ботинок, поворот ключа, дерганье ручки, скрип дверных петель, давно поняли, что он вернулся, и сохранят это в памяти. К тому же, не исключено, были и случайные свидетели его возвращения. Им покажется странным, что его окно не освещено, и потом, соединив все эти факты и труп, они смогут построить в своем воображении любую картину...

В общем, положение довольно скверное. Если сделать попытку освободиться от трупа, то возможны лишь два пути — либо представить дело так, будто он еще не возвращался домой, либо уничтожить труп. А что предпринять, если оба эти пути окажутся неприемлемыми? Может быть, заявить в полицию?..

Ни в коем случае. Это будет только на руку преступнику. Ведь неизвестно, какую ловушку он подстроил. Полицейский же, скорее всего, иронически улыбнувшись, спросит: «Совершенно незнакомый? В самом деле?» Ответ может быть каким угодно, поскольку доказать ничего невозможно, ведь доказательств у него действительно нет. Добиться, чтобы ему поверили, не удастся: когда речь идет о знакомом человеке, доказать свою невиновность сравнительно легко, когда же речь идет о незнакомце, сделать это бесконечно трудно.

Вокруг его тела снова кольцами обвилась змея.

В углах комнаты начала сгущаться тьма. Труп тоже стал почти черным. Неожиданно он вспомнил, что так и не удосужился как следует рассмотреть лицо покойника. Именно сейчас нужно убедиться, что это незнакомый ему человек. Вообще-то, в этом он был абсолютно уверен, но, возможно, покойник и живой человек выглядят по-разному.

До чего же противно дотрагиваться до трупа. Ему хотелось сделать всё одним движением. Нужно, взявшись за волосы, приподнять голову. И одновременно потянуть ее влево... Тогда все получится как надо — повернется только голова. Он попробовал проделать это со своей головой. Как будто получается, но все-таки не совсем так, как хотелось бы. Видимо, нужно будет одной рукой поднять голову, а другой повернуть ее. Это, наверное, будет нелегко, и придется приложить некоторые усилия. Прикасаться к трупу было противно, поэтому А. снял висевшее у окна полотенце и обернул им правую руку. Потом выброшу, решил он. Встав на колено у трупа, он устроился поудобнее. Нужно проделать всё разом, не отнимая рук.

Шея совсем окаменела. Повернуть ее, правда, удалось, но сделать всё разом, как он предполагал, не получилось. Начать с того, что он не рассчитал своих сил и по инерции чуть не свалился на труп. Труп был точно каменный. Может быть, уже наступило обычное после смерти окоченение.

Какой тяжеленный, — преодолевая сопротивление мертвого тела, он стал медленно, чуть ли не со скрипом поворачивать его. Волосы холодные и липкие. Наконец он увидел лицо. У покойника был брезгливо скривлен рот. За полуприкрытыми веками виднелись темные глаза. Выдающиеся скулы, но лицо скорее удлиненное. У носа залегли насмешливые морщины. Доброе мертвое лицо, на котором застыло выражение, будто ему стыдно, что он так долго спал.

А. с беззвучным криком отпрянул назад. И замер — ноги и руки не слушались. Он расправил полотенце и прикрыл им лицо мертвеца. Не очень аккуратно, но все же лица стало не видно.

Он испугался, но вовсе не потому, что увидел нечто неожиданное для себя. Лицо, разумеется, не было ему знакомо.

Просто он не ожидал, что у мертвеца может быть такое индивидуальное выражение лица — он был наказан за недостаток воображения. А. застонал. Волоча ноги, обошел труп, пересек комнату и ничком упал на стол. Опершись на него локтями, он стал большими пальцами тереть виски.

Он тер их долго. Потом внезапно выпрямился. Видимо, то, что пришло ему на ум, было не менее внезапным. Да, труп нужно куда-то унести... То, что он лежит в его квартире, знают лишь два человека: преступник, который приволок его сюда, и он сам... если знает еще кто-то, то не молчал бы до сих пор, моментально примчался бы сюда и здесь поднялся бы страшный переполох... Стоит лишь унести труп, и можно не опасаться, что подозрения падут на него; преступник же, разумеется, будет молчать.

Как бы то ни было, змею где-то надо разрубить. Мысль унести труп не просто означала, что он нашел решение, она избавляла его от страха, заставлявшего колебаться, выйти наружу или нет. Казалось, лопнула туго натянутая пружина и теперь исчезнут и противоречия выхода, и следы случившегося. Во всяком случае, так ему представлялось. О чем он все это время размышлял? Пытаясь что-нибудь придумать, он, можно сказать, ни о чем не думал... Но сейчас всё иначе. Вполне обоснованные рассуждения, реалистические выкладки стройной чередой выстраивались в его мозгу. План унести труп нельзя было назвать глупой аферой, продиктованной отчаянием, нет, он вполне обоснован и реалистичен.

Возможно, это результат того, что он попытался поставить себя на место другого человека. Иными словами, решив унести труп, он, тем самым, сделал попытку поставить себя на место преступника. И сам факт, что обнаружен труп совершенно незнакомого человека, — факт, казалось бы, очевидный, но, вместе с тем, необъяснимый — неожиданно может рассказать о многом, если посмотреть на него глазами преступника. Начать с того, что преступник, скорее всего, жилец этого дома. Труп, несомненно, был принесен в его квартиру днем. И произошло это примерно за десять часов, пока его не было дома. Но средь бела дня вряд ли стали бы тащить по улице такой груз. Гораздо логичнее предположить, что труп переносили в этом же доме.

Ему еще не известно, наметил ли преступник его квартиру заранее или выбрал случайно, когда тащил труп. Во всяком случае, многие жильцы знают, что днем его почти никогда не бывает дома, что замок плохой и его ничего не стоит открыть любым ключом. Однако все это относилось не только к его квартире. Из пятнадцати квартир над ним и под ним можно найти сколько угодно таких же. Если преступник живет под ним, то, когда он поднялся по лестнице, ближайшая к ней квартира была, разумеется, для него самой удобной. Но не слишком ли рискованным было это предприятие?..

С полной определенностью можно лишь утверждать, что, поскольку жертва не имеет к нему никакого отношения, преступник тоже не имеет к нему никакого отношения. Не исключено также, что труп — не более чем средство, а цель — нанести ему вред, но среди знакомых, сколько он ни перебирал их в памяти, не смог найти ни одного, кто был бы способен на такую ужасную подлость. К тому же, совесть его чиста — он не сделал ничего, что могло бы вызвать к нему подобную ненависть. Впрочем, не исключено, преступнику было достаточно того, что это квартира незнакомого ему человека. В этом случае не имеющий к жертве никакого отношения подходил ему больше всего. И все же, именно его квартира была выбрана не только поэтому.

Ничто не могло помешать плану унести труп. Или, лучше сказать, «видимо, не могло». «Видимо», если преступник не умышленно сделал так, чтобы связать его с трупом. Об этом, конечно, он не мог не подумать. Будь он преступником, несомненно, учел бы это в своем плане. Возможно несколько вариантов. Например, внушить привратнику, что в квартире А. вчера кто-то ночевал. После этого откуда-нибудь позвонить ему и попросить к телефону А. Когда же привратник ответит, что его нет дома, сказать раздраженно: «Так и знал, что его «нет дома», стакнулись, наверное», а потом завопить как настоящий якудза[sup][2][/sup]: «Договорились с ним, а он на попятную». Привратник сразу же поймет, что А. — приятель этого человека. Если бы А. в самом деле был преступником, он бы, скорее всего, прибег к такому трюку. Этим можно произвести сильное впечатление, а самому остаться в тени.

Однако, в его квартире труп, и подобные уловки обернулись бы в первую очередь против него самого. Не будь трупа, все эти рассуждения были бы ни к чему. Если рассмотреть в этом доме квартиру за квартирой, окажется, что нет ни одного человека, на которого не могло бы пасть подозрение. У кого найдут труп — тот и погиб. Сколько он ни будет твердить, что к убийству непричастен, от факта, что труп найден в его квартире, никуда не уйти. От него или от нее потребуют доказательств непричастности к убийству. Доказательств того, что его или ее не было дома в момент убийства, поскольку улики налицо... Да, надежней и проще способа, чем избавиться от трупа, не придумаешь. Это гораздо проще, чем закапывать его.

Но возникает конкретный вопрос: в какую квартиру его унести? Встав спиной к окну, А. впился глазами в дверь, у которой лежал труп. Ему казалось, что взгляд его проник сквозь дверь и блуждает по дому. Там было гораздо оживленнее, чем он предполагал. Без пяти шесть... В доме жили либо холостяки, либо супружеские пары, которые целый день были на работе и по дому ходили мало, — так что сейчас время, видимо, неподходящее. С другой стороны, не исключено, что это оживление ему как раз на руку. Оживление не означало, что по лестнице взад и вперед без конца сновали люди, просто время от времени слышался шум шагов, потом он исчезал, через некоторое время появлялся снова — приноровившись к этому ритму, можно беспрепятственно унести труп. Во всяком случае, никто даже не заметит, как открылась и закрылась дверь.

Перенести труп можно известным ему способом. Он увидел его в кино, где кто-то тащил мертвеца, делая вид, что ведет пьяного. Правда, он не любил ходить под руку даже с живым человеком. А тут придется обнимать мертвеца — сомнительное удовольствие, но выбора у него не было. Если же он будет волочить труп, завернув его в одеяло, то сразу же привлечет к себе внимание. Нужно сделать всё, чтобы не создалось впечатление, будто он что-то скрывает. Ему следует действовать так же, как действовал преступник, преспокойно притащивший труп в квартиру совершенно незнакомого ему человека. То, что скрываешь, всегда обнаруживается. И если есть опасность, что обнаружат, к этому нужно быть готовым заранее.

Разумеется, в такое время тащить труп вниз по лестнице было бы слишком рискованно. К каким бы уловкам, чтобы усыпить бдительность соседей, он ни прибегал, добиться, чтобы никто не обратил на него внимания, все равно не удастся. К тому же, двигаться он должен от лестничной площадки в сторону квартир. Короче, нужно создать впечатление, будто он возвращается домой. Любое другое поведение может показаться странным и вызвать нездоровое любопытство: куда, мол, направляется этот человек. Так что речь может идти только о квартирах на втором этаже, где жил он сам.

Наиболее подходящие — три самые дальние от лестницы. Удачно, что днем в них часто никого не бывает. Как сегодня, правда, неизвестно. Но судя по тому, что он не помнит, чтобы слышал направляющиеся туда шаги, наверное, никто еще не вернулся. Рядом с ним тоже живет холостяк — круглолицый верзила с густой бородой, имеющий привычку так громко прищелкивать языком, что даже через стену слышно. Он ведает сбытом в фирме, производящей сварочное оборудование, и когда возвращается домой пьяным, пропорционально степени опьянения возрастает количество пощелкиваний языком. Он с ним никогда и словом не перемолвился, за исключением двух-трех раз в бане. Напротив живет длинноволосый сутулый мужчина, чем занимается — неизвестно, но всякий раз, когда он проходит мимо его квартиры, слышен противный голос, каким он напевает модные песенки. Уходит и приходит в неопределенное время. Бывает, много раз покидает дом и возвращается, а иногда по нескольку дней носу не кажет. Случается, словно обезумев, поднимает невообразимый шум, включив на полную мощность радиоприемник, и тогда кто-нибудь из соседей, не в состоянии выносить это, идет к нему, чтобы высказать возмущение, после чего из квартиры уже не доносится ни звука, будто в ней никого и не было.

В третьей, самой дальней от лестницы, квартире живут муж с женой. К сожалению, о них ему ровным счетом ничего не известно. Правда, для того, что он собирается сделать, знать о них что-нибудь, в общем-то, совсем не обязательно. Вполне достаточно того, что он с ними незнаком. Даже наоборот — чем меньше о них знаешь, тем лучше.

Но стоило ему представить себе их смятение, когда они обнаружат труп, как его охватила щемящая жалость к этим людям. Поскольку они муж и жена, то должны разделять волнения и горести друг друга, а значит, их паника удвоится, удвоятся и страдания. Они с ужасом представят себе строгий допрос, который ждет их за дверью, и постараются сразу же бежать — тут-то они и попадут в ловушку... Однако это уже не его вина... он попал в такой же переплет, но, к счастью, нашел прекрасный выход... каждый человек должен искать его сам... есть ведь еще множество дверей. Может быть, и тот, кто притащил к нему труп, тоже получил его еще от кого-то. Возможно, вот так он и кочует по дому. Сквозь сжатые зубы вырвался смешок. Нет, слишком уж терзаться не стоит. Он сделает лишь то, что делают все. Этими рассуждениями он притупил стыд, который испытывал оттого, что собирался всучить труп кому-то из соседей.

А. предполагал проделать операцию в таком порядке. Сначала убедиться, что в намеченной квартире никого нет. Затем заранее отпереть в ней дверь. Судя по замку в его собственной квартире, сделать это будет, видимо, нетрудно. Уж одну-то из трех наверняка удастся открыть. Но пробовать придется все подряд. Ключи ведь подбирались в определенном порядке. После этого нужно быстро вернуться к себе и посмотреть из окна, что делается на улице. Сколько времени потребуется человеку с того момента, как он попадет в его поле зрения, чтобы войти в дом и, миновав вестибюль, дойти до лестницы? Мысленно проделав этот путь, он подсчитал: самое меньшее — секунд тридцать пять. Следовательно, если, посмотрев в окно, он никого не увидит, тридцать пять секунд можно чувствовать себя в полной безопасности. Обняв труп, он выходит на лестничную площадку. Дверь своей квартиры оставляет распахнутой. Не только для того, чтобы не тратить понапрасну время, но и с целью маскировки — дверь не позволит увидеть, как он тащит труп. В этом и состоит преимущество того, что он избрал для своего плана самую дальнюю от лестницы квартиру. Он мысленно прорепетировал все действия, которые ему придется проделать, начиная с перетаскивания трупа в намеченную квартиру и запирания замка и кончая возвращением назад, — все это занимало двадцать четыре секунды. В запасе более десяти секунд. Даже если по дороге у трупа свалится ботинок, вполне хватит времени, чтобы снова надеть его.

Труп перестал внушать ему омерзительный страх. Но неприятное чувство не уходило. Какое-то нелепое подобие человека, смотреть на него тошно. Доставляющая людям массу хлопот обуза, от которой стараются избавиться, перетаскивая от одного к другому. Но теперь еще чуточку терпения — и всё. Труп уже был едва различим и, казалось, сделался невесомым.

Он вынул из кармана ключ и стал подбрасывать его, ловить, тереть в ладонях. Еще десять минут... пройдет еще десять минут, и станет так темно, что газету невозможно будет читать. Даже самый отъявленный лентяй и тот уже зажег бы свет. Если из-под двери не будет проникать свет, он сразу же поймет, что квартира пуста, и тут же начнет действовать...

А. зажимает в зубах сигарету. Ищет спички.

Однако, если вдуматься, не странно ли все это? Ведь сам факт, что он теперь связан с мертвецом, не исчезнет даже после того, как он унесет его. Закон осудит его не столько за то, что он имеет к нему отношение, сколько за оплошность — за то, что поставил себя в положение, когда должен доказывать свою непричастность. В худшем случае к нему отнесутся формально, в лучшем — с пониманием, и все закончится благополучно. В общем, если человек не натворит глупостей, он, как правило, остается на свободе.

Разумеется, никто не гарантирован от опасности натворить глупости, но выражать по этому поводу недовольство, по меньшей мере, странно. Представим себе, например, такую комическую ситуацию: тот, к кому он собирается перетащить труп, оказывается тем самым преступником, который приволок труп в его квартиру. Может быть, это как раз следует назвать справедливостью закона?.. Но эти успокоительные рассуждения почему-то не улучшили его настроения. На душе было так тяжело...

Его рука шарит по столу... в груде старых журналов... под подносом с посудой... спичек нет. Он хорошо помнит, что где-то здесь клал их. Может быть, стащил покойник и положил в карман?

Неожиданно он услышал треск, будто в голове что-то лопнуло. Дикая идея, что спички мог спрятать покойник, и предположение, что труп он перенесет к виновнику преступления, столкнулись в его голове, мгновенно превратившись в страшное по своей достоверности предостережение. Да, спички вполне могут послужить вещественным доказательством. Почему он сразу не подумал о таком простом трюке? Маленькая хитрость, и преступник тут же воздвиг преграду, не позволяющую возникнуть порочному кругу.

Преступник берет со стола спички и кладет покойнику в карман. Спички из кафе «Три кошки», которое он часто посещает. На коробке аккуратно выполненный рисунок: на золотом фоне прутик, на который, точно иваси, нанизаны три котенка в черную и зеленую полоски. Не исключено даже, что на коробке его рукой сделаны какие-нибудь заметки. Но если и не сделаны, скрыть, что спичечный коробок его, невозможно. Да, нужно быть предельно осмотрительным. Трудность доказательства не выходит за рамки общих рассуждений. Спички — лишь один пример. Преступник мог использовать его визитную карточку, фотографию, мог бы, например, обмотать пальцы покойника его волосами. Для улики ему подойдет любая вещь из тех, что разбросаны по квартире.

Изо рта выпала сигарета. Он дал ей упасть. Впервые почувствовал, что сигарета тоже имеет вес. А. вопрошающе поворачивается к окну. Вожделенный свет оттуда в комнату не проникает. Чуть поблескивают лишь углы мебели. Чтобы уничтожить на мертвеце лжеследы того, что он имеет к нему отношение, необходимо зажечь свет. Но как только он это сделает, сразу же появится неопровержимое доказательство его пребывания в квартире...

Раньше, чем включить свет, он должен принять окончательное решение, что делать с трупом. Разумеется, он не отказывается от плана унести его. Он обязательно осуществит это, но сначала как следует осмотрит труп. Однако, даже если он уничтожит все вещественные лжедоказательства, главная задача — убедить окружающих в своей непричастности к убийству — остается неизменной. Только если ему удастся беспрепятственно перенести труп, можно будет спокойно зажигать свет. Более того, в этом случае даже желательно, чтобы горел свет, как свидетельство его невиновности. Однако непременное условие успешного осуществления плана — тщательный осмотр трупа, и тут без света не обойтись, поэтому выход один — решиться и включить свет в надежде, что все кончится благополучно. Прочь колебания, вызванные опасением, что труп перенести не удастся, а в квартире его будет гореть свет...

Все эти страхи оттого, что расшатались нервы. От яркого света он почувствовал такое потрясение, что весь покрылся испариной. Ожившее пространство сразу же обступило его, требуя восстановления с ним отношений. В нем горделиво утверждал свое существование мертвец. Не только родные стены и мебель, но и мертвец беспардонно требовали установления отношений. Итак, свет он зажег. Подгоняемый временем, водоворотом, вращавшимся вокруг застывшего трупа, — неподвижные камни всегда подчеркивают стремительность потока, — он опасливо приблизился к мертвому телу.

Карманы пиджака оказались под ним. До карманов брюк тоже не добраться, если оставить его в том же положении. Придется повернуть на спину. А. попытался рассчитать, какое необходимо приложить усилие, какое положение занять, с какой стороны подойти, чтобы удобнее было осматривать неподдающееся тело. И при этом как можно меньше к нему прикасаться. Может, подсунуть под него ручку половой щетки и, пользуясь ею как рычагом, перевернуть труп? Или перевернуть, ухватившись за одежду? Не выйдет. Судя по тому, какая у него твердая шея — он уже в этом убедился, — торчащая правая рука тоже, конечно, окостенела. Правда, взявшись за нее, легко повернуть тело в противоположную сторону. Но как выразительно запястье. На нем еще отчетливее, чем на липе, запечатлена смерть — такое впечатление, будто, коснувшись его, тут же заразишься смертью. Прикрыв запястье развернутым еженедельником, он взялся за него рукой и потянул к себе. Вопреки ожиданиям, суставы легко согнулись. И не только в запястье, но и в локте. Он с самого начала заметил, что рука вывернута неестественно... Возможно, она сломана. От вида искалеченного трупа мутит больше, чем от ран живого человека. Неужели сломанные суставы не окостеневают? Или, может быть, здесь какие-то другие обстоятельства?

В общем, в этой вызывающей рвотный рефлекс обстановке нужно поскорее всё закончить. Ботинки стояли у порога. Надев правый, он поддел труп и не слишком деликатно пнул его, чтобы перевернуть. Продолжая толкать труп и переместив усилия с верхней его части на нижнюю, А., в конце концов, добился того, что труп с грохотом перевернулся на спину. Проделал он это довольно легко, но на спине покойника остались следы от ботинка. Он вздрогнул. Поспешно взял платяную щетку и почистил пиджак. К счастью, подошва ботинка была сухой и грязь быстро очистилась. Во всяком случае, если не присматриваться, трудно заметить, что была грязь.

В общем, след от ботинка доставил не так уж много хлопот. Но то, что он обнаружил потом, оказалось намного страшнее тех опасностей, которые он предвидел. Сначала краешком глаза он увидел небольшое бурое пятно. Оно выглядывало из-под ворота пиджака. И напоминало обрывок темно-коричневой оберточной бумаги. Приподняв ворот, А. заглянул внутрь — рубашка была разорвана и завернулась. В этом месте она была цвета запекшейся крови.

Он инстинктивно перевел взгляд вниз. На то место, где находилась грудь покойника, когда он лежал ничком. Как и следовало ожидать, там оказались ржавые пятна величиной с одноиеновую монетку. Это были глянцевые неправильной формы пятна, напоминавшие струпья, и в середине каждого блестела прозрачная красная точка. Видимо, это были застывшие капли крови, сбежавшие по лоскуту разорванной рубашки.

Но все это не явилось таким уж страшным потрясением, как можно было предположить. Он испытал скорее чувство полной беспомощности, точно его парализовало. Подняв полотенце, соскользнувшее с лица покойника, когда он его переворачивал, он стал машинально оттирать пятна крови. Плевал на полотенце и тер, тер без конца. Удалось оттереть почти все, но с кровью, попавшей в переплетения циновки, ничего сделать не удалось. А. пошел в ванную, чтобы намочить полотенце. Идя туда, он бросил взгляд на лицо покойника. Оно было все в синяках. Это была левая сторона лица, которая оказалась сейчас наверху, а раньше была внизу. Но ему кажется, что когда он впервые увидел эти пятна, они в основном были у носа и под подбородком... Значит, это не просто синяки, а уже появившиеся трупные пятна... Но могут ли трупные пятна все время менять форму, перемещаться под воздействием силы тяжести? Возможно, труп та же морская губка, пропитанная подкрашенной водой?

Только сейчас он понял, как трудно стирать мокрым полотенцем пятна с циновки. Был бы у него бензин для зажигалки, спирт или хотя бы пятновыводитель! Может быть, попробовать мылом? Ведь смывают же мылом кровь с порезов во время бритья, и получается прекрасно. Лучше всего попробовать. Он тщательно потер мылом пятна, потом намоченным полотенцем взбил пену. Отжал полотенце и вытер досуха. Повторив эту операцию дважды, он добился того, что, не присматриваясь, заметить следы крови стало невозможно. Плохо только то, что и циновка в этом месте отмылась добела.

Обмануть никого не удастся. Невооруженным взглядом можно увидеть следы подтирки. А если возникнет хотя бы малейшее подозрение, он пропал. Кроме того, существуют научные методы судебной экспертизы: на исследуемое место насыпают специальный порошок, и, если там есть хотя бы малейшие следы крови, моментально возникает голубоватое свечение.

Видимо, покойник, воспользовавшись крохотными капельками крови, собирается поселиться у него навсегда. И план унести его может с треском провалиться. Где бы труп ни был, рано или поздно его обнаружат. И сразу же начнется расследование. Полицейские будут осматривать одну квартиру за другой, в том числе и те, которые не вызывают у них никаких подозрений. Вот тогда-то, обнаружив следы недавней чистки, они просто запляшут от радости. Поставить на том месте, где сейчас лежит труп, какую-нибудь мебель невозможно — здесь самый проход.

Как много разболтают обнаруженные специалистами пятна! Они начнут свое повествование с рассказа о группе крови. Потом, возможно, поведают о времени своего появления. Действительно, для установления времени кровь имеет решающее значение. Можно будет назвать время, когда рана покойника еще кровоточила... другими словами, установить тот факт, что труп находился в его квартире в момент убийства или же сразу после него. Как это в дальнейшем скажется на нем, как повлияет на его судьбу? Так или иначе, он будет связан по рукам и ногам, и ему уж не выпутаться.

Без конца оттирая кровь, он не мог не вытирать одновременно и свои грязные, липкие руки. Прежде всего его пугал вид крови, а кроме того, руки его должны были приступить к обследованию карманов покойного. Каким бы безнадежным ни представлялось его положение, отступать перед вещественными лжесвидетельствами не следовало. Ни визитной карточки, ни коробка спичек с тремя котятами, ни даже обломка спички он не обнаружил. Более того, у покойного не только не было ничего, что бы указывало на их связь, не было вообще ни одной вещи, которые обычно лежат в карманах — мелочь, носовой платок, бумажки с номерами телефонов. Покойник был так вычищен и вывернут наизнанку, что можно было подумать, будто его только что принесли из прачечной или почистили пылесосом. То, что это было сделано преднамеренно, можно было заключить хотя бы из того, что с пиджака был спорот фирменный знак. Не осталось ничего, что указывало бы на личность покойного. Кроме крупных песчинок, налипших на подошвы и набившихся за отвороты брюк, все на нем было самым обычным и непримечательным.

Нельзя сказать, что положение А. улучшилось, но, во всяком случае, и не ухудшилось. В общем, все вернулось к исходной точке. В некотором смысле на такой результат он и рассчитывал. Для преступника подобный образ действий намного логичнее, чем пытаться неуклюже подбрасывать лжеулики. Не будь этих пустячных пятен, все было бы прекрасно... Кстати, преступнику они тоже ни к чему...

По лестнице кто-то осторожно поднимается. Этот кто-то в туфлях на высоких неустойчивых каблуках. Неужели она?.. Но ведь сегодня среда... почему же в среду?.. Быстро — такой стремительности он не ожидал от себя — А. заталкивает труп под кровать. Ночной горшок, оказавшись между трупом и стеной, жалобно звякнул. Шаги миновали его дверь. Послышался звук отпираемого замка дальней квартиры.

Тяжело дыша, он облизывает губы. Но ему кажется, что они все равно остаются сухими. Хотя они не сухие, их, наверное, просто свело. Ясно одно: коль скоро хозяйка дальней квартиры вернулась, задача его усложняется. Но пока отчаиваться нет оснований. Выход всегда найдется. Она действительно может помешать, поэтому на время, пока он будет переносить труп, нужно выманить ее из дому. Вызвать ее, позвонив из автомата на углу. Раз уж свет зажжен, опасаться посторонних глаз нечего. Убедившись, что привратник позвал ее к телефону, он, не опустив трубку на рычаг, быстро вернется домой. И пока женщина в комнате привратника будет ждать разговора с несуществующим абонентом, он успеет освободиться от трупа. Немыслимо, чтобы женщина меньше чем за двадцать четыре секунды отказалась от надежды поговорить с позвонившим ей человеком. Здорово придумал — голова у него работает.

Плохо, правда, что в две квартиры уже вернулись хозяева и осталась всего одна. Не то что теперь не удастся перетащить труп — просто это становится более опасным. Осуществить свой план он сможет только незамедлительно. Но браться за него без надежды на успех тоже бессмысленно. Слишком уж тщательная подготовка способна лишь все испортить. Неужели из-за этих несчастных пятен крови он не сможет спастись?..

Место, откуда он только что убрал труп, казалось неправдоподобно огромным. И на нем сразу же бросался в глаза своей белизной след от замытой крови на циновке. Его вдруг охватило искушение разлить эту белизну по всей циновке. Сначала это была не сформулированная мысль, а нечто близкое к физиологической потребности, но, как только он осознал ее, она наполнилась глубоким содержанием. Да, чтобы уничтожить белое пятно, нужно распространить его на всю циновку...

Мысль его пошла дальше. А что, если вообще освободиться от циновки? Разумеется, просто выбросить ее на улицу нельзя. Тогда сразу же нападут на след. Нужно сделать другое — разрезать на мелкие кусочки и сжечь, хотя бы в пепельнице. Его огромная пепельница, которую он купил, чтобы реже выбрасывать окурки, вполне подойдет для этого. Пепел можно будет потом выбросить в уборную.

Так все разрешится. А покончить с трупом и после этого будет не поздно. Если не удастся сегодня вечером, можно будет сделать это и завтра.

Циновка горела хорошо. Подбрасывать в огонь соломинку за соломинкой было приятно. Каждая новая порция приближала его к свободе. Только вот дым ужасный. Он без конца кашлял и вытирал слезы. Один дым еще бы ничего. Запах гари — вот настоящая проблема. Как сделать, чтобы его не унюхал привратник, чувствительный к запахам в доме, даже самым слабым? Подняв голову, он увидел, что комната полна дыма. Даже лампочка затуманена. А еще не сгорела и первая горсть соломы — видимо, из идеи сжечь циновку ничего не выйдет. Он вылил в пепельницу воду из чайника, который приготовил заранее. Поднялся столб пара, пепельница треснула.

Хочешь не хочешь, придется мыть циновку. Он налил в таз воды, подвернул брюки, засучил рукава и стал разводить в воде моющее средство. Да, трудно быть невиновным.

Неожиданно он понял, что идет нелепым кружным путем. Возможно, пятна крови, на уничтожение которых он направил все свои усилия, как раз и доказывали его невиновность, были главным свидетельством, дававшим возможность спастись... Все верно. Стоит повнимательнее осмотреть труп, и по степени окоченения и трупным пятнам сразу же удастся установить, сколько времени прошло после смерти. А зная это, несомненно, определят, в котором часу в его квартиру принесли труп. Пятна крови как раз должны послужить вещественным доказательством! Если только на это время у него окажется алиби... а поскольку до самого ухода из фирмы он действительно ни разу никуда не отлучался, его алиби непоколебимо и, следовательно, его невиновность будет сразу же доказана.

Однако, когда эта мысль пришла ему в голову, все циновки были уже вымыты добела. Новейшее моющее средство оказалось весьма эффективным. А. застыл, глядя на сверкающую белизну циновок. Как он объяснит посторонним людям эту дурацкую белизну? Он неразумно привлек внимание к циновкам, и у них теперь могут возникнуть серьезные подозрения. А ведь как раз пятна крови могли спасти его...

Еще хуже то, что, обнаружив труп, он, до сих пор не заявив о нем, прятал его в своей квартире. Дать этому разумное объяснение не удастся. Теперь у него исчезла всякая возможность доказать свою невиновность. Его положение будет только ухудшаться. Поэтому нужно отбросить все колебания и явиться с повинной. Чем скорее он решится на это, тем лучше...

А тут еще эти нелепые белые циновки... и с этим теперь уже ничего не поделаешь... а может быть, перестать хныкать и продолжить борьбу с трупом? В любом случае необходимо мужество. Изберет ли он явку с повинной или борьбу с трупом, в любом случае потребуется большое мужество — только оно позволит принять правильное решение...

Рассвет близок, но он слишком устал, чтобы определить, в чем заключается мужество.

Красная лягушка. Кэнсаку Симаки

Незадолго до того, как слечь окончательно, я отправился в храм Сюдзэндзи. Я был уже очень слаб, но все же не подозревал, что немощен до такой степени. Меня не оставляла надежда, что стоит немного отдохнуть, и бодрость вернется ко мне. Так как горячие источники бесполезны при моем состоянии — полном упадке сил, мне хотелось просто побыть одному в тишине. Однажды мне уже довелось провести ночь в Сюдзэндзи, и я не стремился туда больше. На сей раз я собирался поехать в другое место, но оттуда пришел отказ — меня не могли обеспечить ночлегом. И снова пришлось остановиться в гостинице при храме.

В первый же день я пожалел, что приехал. Мне отвели прямо-таки ужасную комнату. Находилась она в самом конце коридора третьего этажа, и это начисто лишало надежды, что сюда заглянет солнце. При закрытых сёдзи[1] я, правда, с большим трудом мог читать даже в самые светлые часы дня.

Осень была еще в разгаре, но горный воздух уже нес с собой холод. У меня наверное, к тому же поднялась температура, и каждый раз, как студеный ветер забирался за воротник, меня начинало знобить. А тут еще мерзкий запах уборной, доносимый ветром, стал совершенно нестерпим. Вонь раздражала бы всякого, я же все больше слабел и не мог переносить даже приятного запаха, не говоря уж о дурном. Вот почему я был вынужден, задвинув сёдзи, иногда сидеть в полумраке.

Иногда, раздвинув сёдзи, я с завистью оглядывал светлые, хорошо освещенные солнцем комнаты напротив; смотрел на людей, привольно развалившихся на широкой веранде. Вот уж никак не думал, что здесь так много гостей. Но ведь и я не как снег на голову свалился, а предварительно предупредил, что приеду. Тут же я позвал служанку и попросил другую комнату, но ничего не добился.

Я был самым нежелательным гостем для подобного рода гостиниц, так называемым постояльцем-одиночкой. Сколько бы ни было хороших комнат, их держали для тех, кто приезжал сюда провести время с женщинами. Я вспомнил, как этой весной по делам радиокомитета объезжал сельские районы Фукусима и один из местных жителей повез меня на горячие источники. Стоило мне снять обувь и подняться наверх, как в гостинице поняли, что я один, сразу заявили, что комнат нет, и указали мне на дверь. Теперь, когда процветают выскочки военного времени, никого не интересуют люди, желающие почитать в тишине или просто отдохнуть. А между тем в журнале профсоюза работников курортов, который можно купить и у нас, написано: «Мы, работники курортов, идя в ногу со временем, сознаем свою ответственность за здоровье народа…».

Я могу не обратить внимания на пустяк, но такой же пустяк может вывести меня из равновесия, — это мой недостаток. Однако обычно мне удавалось подавить гнев. В то время я особенно старался, но никогда не мог совладать с собой, и мой гнев часто выплескивался наружу. Наверное, из-за болезни я потерял способность терпеть. Стоило подумать, с каким трудом я выкроил время и приехал сюда, полный радужных надежд, как мне становился невыносим даже вид книги, привезенной с собой. Во мне поднималось злобное чувство, переходившее все границы. Совсем пропал аппетит. Когда наступало время обеда, молча входила равнодушная, неприветливая женщина и, ни слова не говоря, протягивала меню. А я, тоже молча, даже не взглянув на него, указывал какое-нибудь название.

У меня не было душевных сил поискать новую гостиницу. Не было и решимости бросить все, быстро собраться и уехать. Естественно, что я все чаще и чаще стал уходить из гостиницы, возвращаясь только к обеду или ужину. Я отправлялся к холмику, где, как говорили, была могила Аринори,[2] в парк, в сливовый сад и коротал там время, греясь на солнце.

Однажды, возвращаясь после долгой прогулки вдоль реки, я очень устал и, подыскивая местечко для отдыха, увидел у обочины дороги, протянувшейся прямо над рекой, небольшой, но удивительно ровный камень. Я присел на него и вытер пот со лба. Вокруг не было ни души, ясный осенний день клонился к вечеру. Поддавшись усталости, вызванной малокровием и продолжительной прогулкой, я бездумно глядел на воду.

Почти на середине реки виднелся островок — кусочек обнаженной земли. Он был невелик, и течение, обогнув его, тут же вновь единым потокам устремлялось вдаль. У берега, где я сидел, было глубоко. Из воды выступали большие камни, о которые яростно билась вода, закручиваясь в водовороты и вздымая белую пену. Дно не просматривалось. А у противоположного скалистого берега, где было мелко, река текла быстро и совершенно бесшумно.

Все еще полный задумчивости, я вдруг увидел на маленьком островке какое-то живое существо. В первый момент мне показалось, что это просто комочек земли, но комочек медленно двигался, и я стал наблюдать за ним. Оказалось, что это красная лягушка. Даже для этой породы она была крупна, почти с жабу. Я решил было, что она грелась на осеннем солнце. Однако ее спина, ярко отливавшая красно-коричневым, была влажной от воды. Лягушка медленно-медленно продвигалась к воде. Вот она уже на краю островка. Остановилась. Только я подумал, что она собралась передохнуть, как она с плеском бултыхнулась в мелкую, но быструю воду. Я говорю «бултыхнулась», но на самом деле, это был отличный прыжок. Не успел я и глазом моргнуть, как ее задние лапы, длинные и мускулистые, с быстротой молнии оттолкнулись не то от земли, не то от воздуха, вытянулись в одну линию, как струна, и вот она уже в водовороте течения. Еще мгновение назад тяжелая и медлительная, лягушка совершенно преобразилась.

Я словно сбросил с себя оцепенение. Будто какая-то свежая струя впервые за все эти безрадостные дни коснулась меня, погруженного в свое недомогание и усталость.

Красная лягушка плыла изо всех сил. Она хотела добраться до противоположного берега. Повторяю, река в том месте была неширокой, но быстрой. Борясь с течением, лягушка плыла, погрузив голову в воду. Когда она подплыла к тому месту, где течение особенно буйствовало, ее сразу же стало относить в сторону. Мне почудилось, что, увлекаемая течением, она скорчилась и заметалась, — и я тут же потерял ее из виду.

Утонула, — испугался я и стал вглядываться пристальнее. И вдруг она появилась в совершенно неожиданном месте, по-прежнему покачиваясь на волнах, а затем уцепилась за самый край островка — там, где островок уходил под воду, — с таким видом, будто только к этому и стремилась. Взобравшись на него, лягушка притихла. Мне казалось, что ее большой живот вот-вот разорвется от резкого, прерывистого дыхания. Но немного погодя она вновь начала медленно двигаться вперед. Затем снова присела там же, где я впервые заметил ее.

Она долго всматривалась в одну точку. Впрочем, мне показалось, что это продолжалось долго, а на самом деле не прошло и пяти минут, как лягушка снова задвигалась и, как прежде, бросилась наперерез течению. И все повторилось сначала — она изо всех сил плыла, то появляясь, то скрываясь под водой, затем зацепилась за край островка, вскарабкалась на него и оказалась на том же месте, что и раньше. А потом — я следил за всем этим так внимательно, словно передо мной разыгрывалось редчайшее зрелище, — лягушка снова стала подбираться к воде.

Я вспомнил, что, когда впервые заметил лягушку, ее красновато-коричневая спинка блестела от воды. Но ведь я не знал, сколько раз до этого она уже проделала все то же, что и при мне.

— Ну и дуреха! — засмеялся я. Лягушка хотела перебраться на тот берег. Но для этого совсем не обязательно было выбирать такой путь. Ведь не везде же было быстрое течение, чуть выше виднелась тихая заводь. Там можно было передохнуть и набраться сил для новой схватки. Сам вид заводи со свисающими над ней ветвями ивы должен был бы привлечь лягушку. Почему же она не хотела плыть туда?

Пока я размышлял над этим, лягушка в который уж раз вернулась ни с чем. Мне все это начало надоедать, и я, подобрав с дороги несколько камней, стал кидать их, целясь в островок. У меня и в мыслях не было попасть в лягушку, я просто хотел спугнуть ее, заставить оглядеться вокруг. Камни падали и рядом с лягушкой, и в быструю реку, и в заводь. Плеск падающих камней словно звал — посмотри же сюда!

Лягушка подняла голову, будто изумленная, приостановилась, но не перестала двигаться как задумала. Снова прыгнула и поплыла.

А я опять опустился на камень.

Между тем начало смеркаться; в горах, в лесу тени стали бледно-синими. Мне следовало вернуться, пока не подкралась вечерняя прохлада. Но я не смог уйти.

Мне вдруг подумалось, что лягушка все понимает, что ею движет воля и упорство. Ведь быть не может, чтобы это маленькое животное, такое жизнелюбивое, не знало, что через заводь переправиться легче, чем через быстрину. У лягушки явно была какая-то цель — ведь она вновь и вновь бросалась навстречу опасности. Она вступила в единоборство со стихией, ей неподвластной, и пыталась одолеть ее. Уже спустя некоторое время мне пришло в голову, что, быть может, на дне маленькой заводи таилось что-то опасное для лягушки, и поэтому она избрала другой путь. Быть может, под сенью большой ивы скрывалась змея, которая могла схватить ее… Однако в тот момент мной владели другие мысли, более гармонировавшие с тогдашним настроением.

А лягушка снова принялась за свое. Вначале я с интересом считал: «шестой раз, седьмой», но теперь перестал. Когда солнечные лучи над рекой померкли, лягушкой словно овладело отчаяние, ее передышки перед новым прыжком становились все короче и короче. Один раз мне показалось, что она чуть было не выбралась на противоположный берег, но ее тут же снесло снова. Видимо, ее упорство было сломлено. Чувствовалось, что теперь ее, обессиленную, легко унесет течение, что силы покидают ее.

Подул холодный ветер, и я поднялся. Мне надоело. Вот дождевая лягушка — та хорошая прыгунья, чего не скажешь о красной… Я отряхнулся и напоследок еще раз взглянул на реку.

И тут я невольно вытаращил глаза. За эти несколько секунд красная лягушка совсем исчезла из виду. Я ждал, что она опять подплывет и попытается выбраться на островок, но она не появлялась. У меня не было и мысли, что она все же добралась до противоположного берега. С чувством, похожим на сожаление, я несколько раз оглядел реку и пошел вниз по течению.

Однако не сделал я и пяти шагов, как в совершенно неожиданном месте еще раз встретился с нею. Она плыла совсем рядом с берегом, прямо напротив меня. Здесь было глубоко, и пенящийся поток неистовствовал среди камней, образуя бурные водовороты. К одному из таких камней и тянуло лягушку. Я сразу понял, как она оказалась здесь. Обессиленная, она уже не смогла выкарабкаться на островок, как раньше, и ее понесло вниз по реке. Обогнув островок, течение сливалось в единый поток и со страшной силой, будто подгоняемое кем-то, ударялось о берег. Положение лягушки было безвыходным. Она стала игрушкой вздымающихся волн. К счастью, пока ее только несло течением, но я видел, что развязка близка. Сразу за камнями, мимо которых она плыла, виднелся водоворот, и ее неумолимо тянуло туда.

Если бы она сумела взобраться на камни! Это был единственный шанс спастись. Но камни поднимались из воды почти отвесно и были очень скользкими. Теперь ее задние лапы утратили силу. Они только беспомощно вытягивались и сгибались. Лишь изредка лягушке удавалось коснуться передними лапками маленькой выбоины на одном из камней, но тут же течение опрокидывало ее, и желтое с красноватыми пятнами брюшко мучительно содрогалось. Мне хотелось помочь ей, подцепить ее чем-нибудь вроде длинной палки, но ничего подходящего поблизости не было. Я только стоял и ждал, что будет. Вскоре красная лягушка предприняла последнюю попытку уцепиться за выбоину, но то было лишь жалкое подобие прыжка. Ее вновь опрокинуло, и она, больше не сопротивляясь, скорее даже покорно, исчезла в водовороте.

Я бросился бежать по берегу, надеясь, что, может быть лягушка снова покажется. Но на этот раз она уже не выплыла.

Я почувствовал, что вокруг наступила глубокая тишина, словно все в мире замерло. Сумерки быстро сгущались, и я пошел в гостиницу. По пути я стал припоминать все сначала. И судьба красной лягушки, которая этим осенним вечером боролась из последних сил и погибла, показав пример непостижимой для меня стойкости, представилась мне скорее трагической, чем забавной.

Что заставляло ее добиваться цели? Я не понимал, да и не мог понять этого. Я только подумал, что существует нечто более сильное, чем инстинкт. Чувствовалась какая-то особая выразительность и в том, как лягушка приседала перед прыжком, и в том, как она стремительно и отчаянно кидалась в быстрину, и в том, как взбиралась на островок. Мне казалось даже, что я наблюдал за мыслящим существом.

Эти ощущения были вызваны не тем, что лягушка действовала, якобы представляя себе цель, и тем более не последними ее минутами. Тогда она была уже сломлена, силы покинули ее. Она боролась, пока хватало сил, но в последние мгновения ее вид свидетельствовал о покорности судьбе. Даже тишина, наступившая в эти минуты, была особой.

Всего лишь лягушка! Ведь это не то что лошадь, собака или кошка, которые живут рядом с людьми. Мои чувства затронула именно лягушка, и это буквально потрясло меня.

Не исключено, что ученые, наблюдающие жизнь животных, дали бы всему неожиданно простое объяснение. Возможно, оно было бы примитивным: мол, таковы условия жизни красной лягушки. Может быть, этим-то как раз все и объяснялось! Может, они бы посмеялись над моими измышлениями о том, что попытка преодолеть непосильные трудности была у лягушки проявлением воли. Да ведь и я не уверен, что это было непременно так. Ладно, пусть ученые правы! Но почему это маленькое животное так глубоко меня взволновало и что это были за чувства, которые оно во мне всколыхнуло, — все это невозможно объяснить до конца никакими научными теориями.

Я глубоко ощутил непостижимость природы. Давно не волновали меня подобные чувства. Ведь даже такие, как я, не часто размышляют о небе, о тайнах вселенной. Может, это своеобразное бегство от действительности? Мне было знакомо чувство внезапного обновления, наступавшего в те редкие минуты, но сейчас я испытал другое. И все-таки было что-то общее между благочестивым, торжественным настроением, в которое я впадал, задумываясь над тайнами природы, и тем чувством доверия к ней, к ее недоступной разуму воле, которое охватило меня на этот раз.

Я вернулся в гостиницу совсем не с тем настроением, с каким уходил из нее днем. Даже грязная, темная, холодная комната и несимпатичные люди не вызывали прежнего раздражения. Хотя бы на некоторое время я смог забыть о неприятных людях, окружавших меня.

На следующий день я покинул эти места. Я так и не прочел ни одной из привезенных с собой книг, а вот воспоминание о красной лягушке надолго осталось в моей душе. Окончательно прикованный к постели, я встречаюсь с лягушкой в сновидениях. Я редко вижу сны в красках, но мне совершенно отчетливо видится желтое брюшко лягушки и коричневые пятна на нем в тот момент, когда ее поглотили волны.

Примечания

1

Сёдзи — раздвижные рамы или части стены в японском доме, застекленные либо затянутые специальной бумагой.

2

Аринори — один из героев японского эпоса.

Вишни. Осаму Дадзай

Возвожу очи мои к горам...

Псалом 120, стих 1

Родителей надо ставить выше детей — это мое твердое убеждение, хотя из рассуждений в духе старозаветных моралистов, что, мол, все для детей и так далее в том же духе, выходит, что с родителями вообще не стоит считаться. Именно так обстоит дело в моей семье. Я вовсе не тешу себя надеждой, что дети будут покоить мою старость, но все свои силы отдаю заботам о здоровье своих малышей. У меня их трое: старшей семь лет, сыну четыре, младшей всего год. Однако они уже начинают каждый на свой лад командовать родителями. Отец с матерью того и гляди окажутся в услужении у собственных отпрысков.

Лето... Вся семья собралась за ужином в комнатке размером в три татами. Шум, возня; отец, то и дело вытирая полотенцем вспотевшее лицо, недовольно ворчит:

— В «Янагидару»сказано, что последнее дело потеть за едой, однако мои дети столь надоедливы, что даже с такого благовоспитанного папаши пот льет градом.

— У нашего папочки больше всего потеет нос, верно? Он всегда вытирает нос особенно старательно, — говорит мать. Она разрывается на части, успевая кормить грудью малютку, подавать на стол, утирать носы, подбирать и вытирать все, что роняется и проливается.

Отец криво усмехается.

— А ты где вытираешь? Между ляжками?

— Вот так благовоспитанный папаша!

— Это же твой обычный разговор на медицинские темы, не так ли? Тут уж не может быть ни высоких, ни низких материй.

У матери посерьезнело лицо:

— Вот здесь, на Груди у меня... ущелье слез.

Ущелье слез. Отец молча продолжает есть.

Дома я всегда отшучиваюсь. Раз уж душа преисполнена горечи, приходится делать хорошую мину при плохой игре. Не только дома, но и с людьми я стараюсь держаться непринужденно (даже в минуту смертельной опасности!), каковы бы ни были мои душевные или физические страдания. Бывает, провожаешь гостя, а сам шатаешься от усталости, и в голову лезут мысли о деньгах, о чести, о самоубийстве. Впрочем, такое случается со мной не только на людях. Когда я пишу, происходит то же самое. В горькие минуты я стремлюсь писать легкие, беззаботные вещи. Мне хочется сделать для людей доброе дело, но они этого не понимают и с презрением заявляют, что писатель Дадзай стал работать кое-как, пытается завлечь читателя занимательным сюжетом и вообще слишком легковесен.

Но разве плохо, если человек человеку добро делает? Или угрюмая надменность лучше?

Короче, мне ненавистно все напыщенное, нудное, все, что стесняет и связывает. Я всегда шучу дома, шучу, даже когда кошки на душе скребут. Вопреки представлениям некоторых читателей и критиков, циновки в моей комнате новенькие, на столе прибрано, супруги ценят и уважают друг друга, и не то чтобы муж ударил жену — скандала-то настоящего («Вон отсюда!», «Ну и уйду!») ни разу не было. Отец не меньше матери любит детей, а дети привязаны к родителям.

Однако все это внешняя сторона. Стоило матери приоткрыть душу — и вот вам ущелье слез. И отцу не легче, все чаще просыпается он по ночам в холодном поту. Каждый знает, из-за чего страдает другой, но они стараются не касаться этого, и тогда отец пускает в ход шутку, мать — улыбку.

И сейчас, услышав от матери про ущелье слез, отец умолкает: как ни хочется превратить все в шутку, нужных слов у него нет. Молчание тянется, ощущение неловкости нарастает, и в конце концов отец несмело, как бы размышляя вслух, говорит вполголоса, стараясь успокоить мать:

— Найми же прислугу, без нее не обойтись.

Детей трое. Отец абсолютно не способен заниматься домашними делами. Даже постели сам не уберет, знай отделывается глупыми шуточками. Ему невдомек, что существует карточная система и надо проходить регистрацию. Будто в гости пришел или постоялец в гостинице. Захватит бэнто и отправляется в комнату, которую снимает для работы, и, бывает, по целым неделям не является домой. Шумит: «Работа, работа», а напишет от силы страницы три в день — и за сакэ принимается. Упьется, еле живой спать завалится. Мало того, у него, похоже, всюду знакомые девицы.

Да, дети... Старшая и этой весной родившаяся малютка, хотя и простуживаются постоянно, однако, что ж, —дети как дети. Но вот сын — худой, как щепка, в свои четыре года не ходит и не говорит, да и понимает плохо. Ест много, но тела не набирает и не растет, волосы на голове как пух и тоже не растут.

Отец и мать избегают серьезного разговора о сыне. Им слишком тяжело признать истину и произнести слова «дефективный», «глухонемой».

Мать то и дело крепко обнимает его, а отца нередко охватывает внезапное желание взять сына на руки и вместе с ним броситься в реку.

«Зарублен сын, глухонемой. Такого-то числа, во второй половине дня г-н X., пятидесяти трех лет, торговец, проживающий по такому-то адресу, у себя дома ударом топора по голове убил восемнадцатилетнего сына, а сам ножницами проткнул себе горло, но остался жив и находится в тяжелом состоянии под наблюдением врачей. Его дочь, двадцати двух лет, только что вышла замуж, зять будет жить в их семье, и отец совсем потерял голову, опасаясь, что из-за глухого и слабоумного сына жизнь молодоженов разладится».

От таких вот газетных заметок снова пьешь беспробудно. Ах, если бы все дело было только в том, что наш сын отстал в развитии! Тогда не исключено, что в один прекрасный день он начнет взрослеть, развиваться, догонит своих сверстников, и с каким негодованием и смехом вспомнят тогда родители свои прежние страхи и тревоги! Отец с матерью лелеют эту мечту, хотя и не делятся ею ни с родными, ни с друзьями, и вообще держатся так, словно ничего не происходит, даже подсмеиваются и подтрунивают над сыном.

Мать делает для семьи все, что возможно, да и отец не сидит сложа руки. Правда, писатель он не плодовитый и больно уж нерасторопный. Выставили его напоказ публике, вот он и пишет, поеживаясь от всеобщего внимания. Писать —это труд адский, Приходится пить горькую, чтобы отвести душу. Пьют, когда не могут отстоять свои убеждения, пьют судорожно, с отвращением. Кто хорошо знает, чего хочет, и твердо стоит на своем, у того не бывает запоя (вот почему среди женщин так мало пьяниц).

Мне не приходилось выходить победителем в спорах, я всегда терплю поражение. Меня подавляет непоколебимая убежденность партнеров, их настойчивая самоуверенность, и я умолкаю. Все обдумав, я обнаруживаю себялюбивую ограниченность моих противников и убеждаюсь, что есть люди поплоше меня, но, если однажды спор выигран, нет настроения снова рваться в бой. К тому же у меня от споров всегда остается скверный осадок, совсем как после драки. Выхожу из спора с улыбкой, хотя меня прямо трясет от ярости, потом принимаюсь размышлять, и все кончается пьянкой.

Давайте говорить начистоту. Я тут тяну резину, увожу читателей в сторону, но в чем же суть моего рассказа? Суть его — в конфликте между супругами. «Ущелье слез». Слова эти словно искра, которая может вызвать взрыв. И муж, и жена — люди воспитанные, не позволят себе не только рукоприкладства, но даже грубой перебранки. В жизни не раз бывали у них критические ситуации. Но их выдержка не давала событиям развернуться даже в самые острые моменты, когда каждая из сторон, в молчании собирающая доказательства вины другой стороны, могла бы, набирая карту за картой, неожиданно бросить их на стол с возгласом: «Мой выигрыш!» Что она так держится, это понятно: женщина есть женщина; вот он — мужчина ведь, а тряпка тряпкой.

Ущелье слез...

Муж ушам не поверил, но он не выносит препирательства и смолчал. Ты сказала это скорее всего в пику мне, но слезы-то льешь не ты одна. Я не меньше тебя думаю о детях. Я считаю, что семья для меня — самое главное. Чуть закашляет ночью ребенок, и я просыпаюсь сам не свой. Мне ужасно хочется и жилье подыскать получше, и жизнь тебе с детьми наладить, только руки никак не доходят. Я и так работаю на пределе сил. Не исчадие же ада я, в самом деле. У меня никогда не хватит духу со спокойной совестью бросить жену и детей на произвол судьбы. А насчет карточек и регистрации, так я не то что не знаю, просто у меня нет времени интересоваться подобными вещами.

...Все это отец произносит про себя, высказаться у него не хватает решимости, кроме того, он почти уверен, что не стоит заводить разговор, который жена не поддержит. И он, как бы размышляя вслух, произносит с легким нажимом:

— Найми прислугу.

Жена тоже не очень-то разговорчива и, когда к ней обращаются, сохраняет невозмутимую самоуверенность (и не одна она, все женщины, в общем, таковы).

— К нам никто не пойдет.

— Поищешь — так найдешь. Должен же найтись человек, который согласится у нас жить!

— Но ты утверждаешь, что все равно прислуга у меня будет плохо работать.

— Этого я...

Отец и в самом деле так думает, но предпочитает промолчать.

— Ну хоть бы кого-нибудь наняла!

Когда мать с малышкой за спиной уходит из дома по делам, отцу приходится присматривать за старшими детьми. Да еще что ни день — в доме человек десять гостей.

— Хочу сходить позаниматься в своей рабочей комнате.

— Прямо сейчас?

—Да. Понимаешь, работу надо закончить сегодня вечером.

Я говорю правду, но больше всего мне хочется сбежать от уныния и тоски, царящих в доме.

— Сегодня вечером я собираюсь навестить сестру.

Я знаю, что ее сестра серьезно больна. Когда жена отправляется к ней, мне приходится возиться с детьми.

— Так вот, наймешь кого-нибудь! — резко говорю я. Едва дело доходит до родственников жены, как настроение у нас обоих безнадежно портится.

Жить — страшно трудно. Со всех сторон стягивают тебя цепи, едва шевельнешься — кровь брызнет струей.

Я молча встаю, достаю из ящика стола пакет с рукописью, сую в рукав кимоно, завязываю в черное фуросики разлинованную бумагу, словарь и с безразличным видом ухожу из дома.

Мне уже не до работы. В голове одна мысль — в петлю или в воду. И я иду прямой дорогой туда, где можно выпить.

— Милости просим!

— Выпьем! Сегодня на тебе опять чертовски красивое кимоно.

Нравится? Я знала, что в полоску — твое любимое.

— Сейчас с женой поссорился. До смерти надоело сидеть взаперти. Выпьем. Сегодня останусь ночевать. Останусь, и все тут!

Родителей надо ставить выше детей, считаю я, но куда уж таким родителям до детей...

Подали вишни.

В нашей семье детям не перепадает лакомств. Вишен они, пожалуй, и не видывали. Угостить ребят — вот будет им радость! Ахнут, когда придет отец, надев на шею, наподобие кораллового ожерелья, связанные ниткой веточки вишен.

Но отец ест набухшие кровью вишни, ест с отвращением и выплевывает косточки, а в душе упрямо и вызывающе звучит: «Родителей надо ставить выше детей».

Страница книги Красная лягушка. Новеллы японских писателей в интернете

Table of Contents

Дождь. Сётаро Ясуока

Чужая смерть. Кобо Абэ

Красная лягушка. Кэнсаку Симаки

Вишни. Осаму Дадзай

О книге