1 глава – Нюй Эр Хун[1]

[1] Нюй Эр Хун – юньнаньский красный чай с фишкой.

Нюй – дочь, девочка.

Эр – уменьшительно ласкательный суффикс.

Хун – красный.

Ветер выл, а песок заполонял небо.

Мальчик уже не мог вспомнить, сколько раз он поднимался с земли.

От сильного обезвоживания у него кружилась голова, колени и ладони были в крови, а ступни покрылись волдырями от разгоряченного песка. Перед ним бескрайние дюны бушуют волнами зноя – дальше на горизонте поднимается буря, несущаяся к центру пустыни со скоростью, видимой невооруженным глазом.

– Шифу[2]… – мальчик, шатаясь, шагнул вперед, издавая хриплый крик. – Подожди меня, подожди меня… Шифу!

[2] Шифу = наставник, учитель.

Раздался гул, и мальчик снова упал – острая боль почти лишила его сознания.

Никто не знал, сколько прошло времени, поскольку шквал дул всё сильнее, пока, наконец, впереди не остановился человеческий силуэт.

– …Шифу… – Юноша изо всех сил умолял: – Не оставляй меня… умоляю тебя, Шифу…

Фигура расположилась против света, поэтому лицо было неясным. Можно было лишь смутно разглядеть худощавую и прямую, закутанную в толстый белый льняной плащ фигуру, которая, наконец, заговорила, спустя долгое время:

– Кто твой Шифу.

Этот голос был удивительно молод, с оттенком фамильярности, равнодушия и беззаботности.

Мальчик отчаянно замотал головой и, издав крик молодого волка, обреченного на отчаянную, мучительную смерть, изо всех сил пытался в последний раз дотянуться до фигуры.

Однако на его окровавленную руку наступила нога – боль ударила молнией, и юноша закричал до хрипоты. Затем мужчина вытащил меч, и со звонким лязгом острие меча вонзилось в землю прямо у лица мальчика.

Юноша вскрикнул от боли и страха, тут же видя склонившегося мужчину – свет и тень наконец обрисовали прекрасное лицо, красивое и безупречное.

Юноша прошептал:

– …Шифу…

Мужчина поднял указательный палец и прервал его. Затем он дюйм за дюймом, медленно поворачивал меч, пока лицо мальчика, смешанное с кровью и слезами, не отразилось в лезвии.

– Люди Цзинь[3] говорят, что вокруг корриды существует фиолетовая энергия, которая является волей двух мечей, пронизывающих небеса. Один – Тай А[4], другой – Лун Юань[5].

[3] Цзинь – восход.

[4] Тай – слишком, чересчур.

А – угождать, потакать.

[5] Лун – дракон.

Юань – пучина, омут.

Мужчина вытащил меч из песка, направив его на мальчика у себя под ногами. Палящее солнце осветило его ухмылку:

– Тот, кто убьет тебя здесь и прямо сейчас – Лун Юань.

Веки юноши внезапно напряглись. В следующий момент он увидел замах меча – аура, леденящая кровь, ударила ему в лицо, и он не смог даже закричать.

Шань Чао[6] перевернулся и сел, его грудь вздымалась от учащённого дыхания, и только спустя долгое время его напряжённые мышцы постепенно расслабились.

[6] Шань – один, одиночка.

Чао – превосходить.

Лунный свет проходил через деревянное окно, отражая его обнажённую спину и потные короткие волосы, отбрасывая их на серо-голубой мраморный пол комнаты для медитаций. В окружении тишины позднелетняя какофония цикад сопровождалась бурным журчанием воды, текущей с заднего двора храма; в течение ночи не было никакого другого звука.

Это снова тот сон.

Шань Чао ахнул и обернулся – меч Лун Юань, прислоненный к дивану, дрожал с жужжанием, словно нетерпеливо стремясь вырваться из ножен.

С тех пор, как Шань Чао два года назад пришел в храм Цы-энь[7], ему часто снились подобные сны. Во сне он был в безграничной пустыне и жил с молодым человеком, почти не видя его лица, но обращаясь к нему как к Шифу. Иногда они занимались боевыми искусствами, иногда охотились, иногда ездили верхом на верблюде на большие расстояния по засыпанному песком небу; и наиболее часто повторяющаяся сцена среди всего этого была, когда он вставал у ног молодого человека, умоляя о пощаде, и в конце концов был пронзен мечом.

[7] Цы-энь = доброта.

Кто этот молодой человек?

Шань Чао, несмотря ни на что, не мог вспомнить.

Его воспоминания начались с того момента, когда он был найден мастером-монахом Чжиюанем[8] весь в крови и без сознания у задних ворот храма Цы-энь, а затем принят в качестве ученика. Позже Мастер Чжиюань сказал, что когда монахи нашли его, он был весь в песке, сильно изуродован и держал в руках меч, обтянутый белой акульей кожей.

[8] Чжи – мудрость.

Юань – круг, окружность.

Кроме того, все прошлые события до того самого превратились в осколки, появляющиеся как проклятие каждую ночь в бесконечном цикле.

Шань Чао глубоко вздохнул, протянув руку, чтобы надавить на Лун Юань, и через мгновение скорбный крик длинного меча постепенно затих в его крепкой и широкой мощной хватке.

Прямо сейчас за окном была ясная луна и мало звезд, и Шань Чао не собирался продолжать спать, поэтому он просто надел монашеское одеяние из черной ткани, прошел, открыл дверь, выходя из комнаты.

Уединенная тропинка, скрытая от глаз цветами и деревьями, вела прямо к величественному залу посреди лунного света; дальше переулки Чжан Аня[9] давно уже были перекрыты, и на улицах слышались крики ночных сторожей.

[9] Чжан – глава, начальник.

Ань – спокойный, мирный.

Посреди ночного неба Большой Ковш сверкал, как семизвездочная последовательность на мече, излучая слабое свечение.

Шань Чао закрыл глаза, и свет в его сознании постепенно сменился желтым песком под палящим солнцем, белоснежной опушкой и девичьей нежной, но жестокой улыбкой.

– Тот человек во сне, кто бы это мог быть?

***

В то же время, город Чан Ань, особняк вице-министра.

Прекрасная певица только что закончила танец и упала на пол – длинные ниспадающие рукава наслаивались друг на друга, словно лепестки, медленно опадающие. Окружающие её резко разразились аплодисментами:

– Хорошо!

Хотя близилась полночь, банкет всё ещё был заполнен деликатесами и хорошими винами, когда шла попойка, картины с птицами и цветами, составленные из шелка, накинутого на деревья, отражающие яркий свет и переливающиеся цвета от фонарей, а эта певица, поднимающаяся с земли, казалась самым нежным и красивым пионом сада.

Заместитель министра Секретариата Юй Чжуннин[10] с улыбкой встал, указывая служанке, чтобы она передала кубок с вином перед ним певице, а затем повернулся к почетному месту, чтобы жеманно ухмыльнуться:

[10] Юй – в, на, из.

Чжу – второй.

Нин – мирный.

– Командир Се[11], у этой девушки молочное имя – Лю Яо[12], она крестница моего соплеменника. Хоть и внешность у неё с детства грубая, во всяком случае, она занималась музыкой и танцами.

[11] Се – благодарить, увядать(о цветах)

[12] Лю – зеленая.

Яо – талия.

Говоря это, он остановился только для того, чтобы увидеть на почётном месте молодого человека, который всё еще слабо улыбался, но выражение его лица не было совсем недовольным, и его сердце расслабилось:

– Эта девушка всегда восхищалась молодым и прославленным именем Командира Се, поэтому она вызвалась посвятить нам своё мастерство. Если она смогла заинтересовать тебя сегодня, я возьму на себя ответственность и прикажу ей предложить эту чашу вина, которое было закопано восемнадцать лет – ты согласен?

Все на банкете зааплодировали и покатились со смеху.

Молодой человек на почётном месте, казалось, нашёл это интересным и вяло произнёс:

– Красавица с юга, её зеленая талия грациозно танцует…

Голос его был приятен, и в этой шумной атмосфере он, казалось, проникал скрытым обаянием, трогающим струны души.

Выражение лица Лю Яо изменилось, когда он сказал:

– Подними голову.

Лю Яо медленно подняла голову.

Её ум был очень просто слажен, но на эту долю секунды её самым непосредственным впечатлением было:

какой. же. он. красивый.

По слухам, грозный, но свирепо выглядящий командующий Имперской Гвардии Се Юнь[13] на самом деле был совершенно другим, чем все представляли.

[13] Юнь – облако.

На нём был парчовый халат с серебряной опушкой, с нефритовой подвеской, свисавшей с пояса, и белые сапоги на ногах, хоть он лениво полулежал за столом, но можно было разглядеть его высокую и прямую фигуру, широкие плечи и длинные ноги, его движения были элегантными, что сильно отличало его от других официальных лиц на банкете.

Единственное, что совпадало со слухами, это то, что на нём была искусно вырезанная серебряная маска, которая закрывала верхнюю половину его лица, включая брови и глаза, но даже при этом от носа вниз изящная линия его тонких губ выражала улыбку, а белокурая и стройная шея невольно производила благоприятное впечатление из глубины души.

Сердце Лю Яо упало. Она всегда знала, какая она красивая, и красота её была для неё сродни луку на спине генерала, мечу в руках великого героя, непобедимого и удачливого во всех начинаниях, оружию, которым она добивалась всего.

Но прямо сейчас она вдруг засомневалась во всём, что было запланировано и устроено сегодня вечером.

В тот момент, когда она увидела эту улыбку, из неведомых мест пришел укол беспокойства, чтобы вырвать её сердце.

– Эта девушка действительно прекрасна.

Се Юнь, казалось, ничего не знал, даже повернув голову, чтобы похвалить Юй Чжуннина, последний был занят опровержением «нет-нет», этой девушке повезло, что она попалась на глаза проницательному командиру . Они обменялись несколькими предложениями, и Се Юнь снова повернулась к Лю Яо, на этот раз небрежно махнув рукой:

– Иди сюда.

В этих двух словах не могло быть никакой двусмысленности или вольности, даже настолько, что нельзя было обнаружить ни малейшего соблазна перед женщинами. Если прислушаться, тон его даже показался несколько небрежным.

Лю Яо закусила губу, неся кубок с вином, чтобы подняться и подойти. Хотя её сердце билось бесчисленное количество раз, она, наконец, убедилась в своей решимости.

Чтобы дойти от приозерного павильона к банкету, нужно было пройти три ступеньки вверх. С первым шагом её лотосные шаги сплелись, и лёгкая, как крыло цикады, пелена скатилась с её плеч, обнажив белое пространство от шеи до плеч и спины; на второй ступеньке её шпилька качнулась, чёрные волосы, как облако, заструились, точно вся её фигура сияла на свету; на третьей ступеньке она остановилась перед Се Юнем и низко поклонилась перед восклицаниями, восхищением или завистью окружающих гостей, зеленый лиф поверх танцевальной юбки из тканого золота, контрастирующий с тонким следом белоснежной груди.

Её глаза смотрели на Се Юня – мило, дразняще-дерзко:

– Ваша слуга уже давно восхищается вашим превосходительством и мне посчастливилось встретиться с вами сегодня. Да окажете мне, ваше превосходительство, честь опорожнить эту чашу!

Глаза Се Юня за маской, казалось, смотрели на неё с большим интересом, и через мгновение эти красивые губы расплылись в улыбке.

Он потянулся, чтобы схватить светящуюся чашу – рука тоже была длинной, тонкой и светлой, хотя суставы немного выпирали из-за занятий боевыми искусствами, но это не нарушало эстетики формы; в тоже время эта рука была чрезвычайно утончённой и учтивой, с того момента, как он принял чашу с вином из её пышной нефритовой руки, движение было расслабленным, но кончики пальцев не коснулись ее кожи, даже немного.

Эта пара молодых и красивых рук, казалось, никак не могла быть связана с «Проснуться с убийственным мечом, пьяным и лежащим на коленях у красотки».

– Нюй Эр Хун. – Се Юнь внимательно изучил прозрачную жидкость в этой редкой светящейся чаше, и долгое время он, казалось, вообще не собирался пить. Он, видимо, не обратил внимания на медленно меняющееся выражение лица Юй Чжуннина и Лю Яо в зале, прежде чем резко повернуть голову и проинструктировать подчинённого позади него: – Принеси серебряную иглу.

Выражение лица Лю Яо мгновенно изменилось.

Её взгляд метнулся к Юй Чжуннину, но он едва заметно кивнул.

До сих пор нет другой альтернативы, кроме как раскрыть свои истинные намерения в конце.

Сердце Лю Яо упало, и она вытащила из груди короткий кинжал, крича:

– Умри!

Все эти изменения произошли в мгновение ока, звук ещё не успел долететь, как яркий свет кинжала устремился к его груди, остриё неожиданно нырнуло сквозь ядовитую тьму!

В тот момент никто не мог среагировать, и даже люди, стоящие за Се Юнь, ещё не предприняли никаких действий. В момент жизни и смерти кончик ножа чуть-чуть отошёл от лацкана, прежде чем он мог легко проникнуть в тело – и тут всё замерло.

Три пальца Се Юнь сжали белое нефритовое запястье Лю Яо, казалось, расслабившись до такой степени, что не прилагали усилий.

Сразу же после этого Лю Яо почувствовала, как внутренняя энергия противника взорвалась, как внезапный поток, чтобы скрыть небо и покрыть землю, её разум взорвался, кровь резко хлынула из уголка её рта, прежде чем всё её тело пролетело несколько метров!

Лю Яо упала с громким грохотом, опрокинув на землю несколько чашек и посуды.

– Что случилось, что происходит?

– Убийца!

– А-а-а, охрана!

Гости банкета вскочили в панике, Юй Чжуннин стиснул зубы и тут же указал на Лю Яо, чтобы закричать:

– Эта девушка на самом деле набросилась, чтобы кого-то ранить! Охранники, поймайте ее!

Слуги, которые уже были на готове, сразу же выбежали из заднего зала, каждый с деревянной палкой, и все направились к Лю Яо, явно намереваясь заставить её замолчать навсегда. Однако в хаосе этого никто не мог ощутить или остановить; когда слуга на переднем плане поднял свою деревянную палку, готовясь рухнуть с почётного места, Се Юнь небрежно выплеснул ядовитое вино в чашу – это движение также не было ни слишком быстрым, ни слишком медленным, после чего он поднял белый атласный плащ со своего тела и сбросил его.

Плащ свистел, пересекая всех, его аура была тиранической и могущественной, всех, кто соприкасался с ним, неспособных убежать, неоднократно отталкивали назад, а несколько слуг впереди даже роняли свои дубинки.

Сразу после этого плащ рухнул, чтобы прикрыть избитую и измученную Лю Яо, как раз вовремя, чтобы скрыть соскальзывание одежды во время её падения.

Банкет мгновенно стих, только чтобы услышать, как подчиненный Се Юня обнажал меч и кричал:

– Стража!

Шаги эхом разносились по павильону на берегу озера, и вскоре двери и окна со всех сторон открылись, чтобы впустить дюжину или более вооружённых имперских стражей, чтобы охранять это место, в одно мгновение банкет был окружён непроницаемой стеной.

Все присутствующие на банкете сразу побледнели от испуга, некоторые робкие гости даже встали на колени, у них подкосились ноги. В это время Юй Чжуннин уже знал, что дела идут плохо, но он заслуживал того, чтобы называться центральным членом фракции наследного принца, и с трудом сохранял спокойствие:

– Тихо! Сохранять спокойствие!

– Командир Се, ты в порядке? Скорей помоги нашим благородным гостям спуститься отдохнуть, запри эту девчонку…

Се Юнь прервал его с улыбкой:

– Лорд Юй не должен волноваться.

Он встал за столом, минуя банкет, спустившись по нефритовым ступеням на глазах у всех, и остановился перед Лю Яо.

Атмосфера была напряжённой, все паниковали и торопились, только чтобы услышать, как Се Юнь потребовал:

– Почему ты хочешь убить меня?

Лю Яо выкашляла полный рот крови, рыча от ненависти:

– Я хочу убить именно тебя, какая мне нужна причина? Я ненавижу бесстыдных тиранов, которые больше всего угнетают слабых, таких как ты…

Се Юнь равнодушно заявил:

– Чепуха.

Презрение в его тоне казалось стальной иглой, вонзившейся ей в сердце.

– Ты… – Десять пальцев Лю Яо сжались, царапая землю, и только спустя некоторое время она не смогла устоять перед руганью: – Ты, коварный чиновник, ты всё ещё спрашиваешь, почему?! Императрица Ву вмешивается в политику и захватывает власть, и именно поэтому коррумпированных чиновников вроде вас, которые помогают злодею творить зло, и преследуют сколько преданных и верных людей! Когда-то в моей семье были патриоты…

Теперь всё было более-менее ясно.

Се Юнь начал уходить, даже не оборачиваясь:

– Заприте и допросите её сообщников, не дайте ей совершить самоубийство. Опечатайте поместье – никому не разрешено ни входить, ни выходить. Когда я завтра доложу императрице, мы сможем начать поиски.

Стражники позади него хором поднялись:

– Да!

Юй Чжуннин больше не мог держаться, падая на землю в дрожащем параличе, как будто он постарел на десять лет за одно мгновение, не в силах произнести ни единого слова.

Се Юнь вышел из поместья. Снаружи ярко горели фонари и всё поместье было плотно окружено Имперской стражей.

У кареты дежурили несколько доверенных охранников, и, увидев, как он вышел, один из них тут же передал в руки маленькую парчовую шкатулку:

– Командир, нам удалось.

Эта парчовая шкатулка была размером с его ладонь, вытканная золотом и вышитая серебром с тонким мастерством, с клеймом в углу маленьким иероглифом Лю – отпечатка, сделанная богатыми домочадцами на ценном фамильном имуществе. Се Юнь открыл его, чтобы взглянуть, и увидел, что внутри находится странный безупречно белый цветок, который испускает странный аромат, радуя сердце, как только крышка открывается.

Имперская гвардия тихо сказала:

– Говорят, что этот цветок способен лечить все виды ядов, оказывая странное влияние на жизнь и смерть. Поместье Лю прячет это в секретной комнате, куда мы, с несколькими братьями, проникли…

Се Юнь поднял руку, чтобы остановить его, а затем закрыл коробку и молча ступил на карету.

Было уже за полночь, в городе Чан Ань давным-давно уже был введен комендантский час, и на внутренних улицах нельзя было найти ни одного человека. Все дома закрыли двери и окна, не было слышно ни звука, только полумесяц сиял на мощёных известняком улицах, отражая тусклый пепельно-серый свет.

Шаги лошади медленно шли по улицам, и Се Юнь немного прикрыл глаза внутри кареты, казалось, то ли засыпая, то ли размышляя в тишине. Через некоторое время карета сделала поворот, и он вдруг открыл глаза, чтобы спросить:

– Где мы теперь?

Этот имперский охранник – Ма Синь[14], сказал снаружи кареты:

[14] Ма – лошадь.

Синь – процветающий.

– Отвечая командиру, мы только что проехали улицу Чжунчжэн[15], и перед нами храм Цы-энь.

[15] Чжун – середина, центр.

Чжэн – точно, именно.

Храм Цы-энь.

Се Юнь поднял занавеску и по привычке выглянул наружу.

Внезапно он замер.

Высокие главные ворота храма Цы-энь возвышались перед ним, в завесе ночи стояло здание, богато украшенное колоннами из красного лакированного дерева, семь ступеней вели на широкую главную улицу. На ступенях стоял монах в черной рясе[16], возможно, заметивший приближение кареты и поднявшийся, чтобы шагнуть назад через двери монастыря.

[16] Ря́са – верхнее одеяние лиц духовного звания и монахов – длинная до пят одежда, просторная, с широкими рукавами, тёмного цвета.

В этот момент два взгляда встретились.

На красивом лице Шань Чао на мгновение появилось слегка испуганное выражение, в то время как Се Юнь опустил взгляд, кончики пальцев, удерживающие занавеску, упали.

Карета продолжала двигаться вперёд, но продвинулась всего на несколько шагов, прежде чем остановилась без предупреждения. Лишь за несколько шагов до кареты послышался шум ругани, а через мгновение донесся эхом возмущенный рёв возницы:

– Кто ты! Ты перегораживаешь дорогу среди ночи! Отойди в сторону!

Ночь разорвало лошадиное ржание, люди ругались, а затем за каретой раздались шаги имперской стражи. Ма Синь остановился возле кареты и прошептал сквозь занавеску:

– Командир, там монах с мечом, который внезапно подошел, чтобы остановить лошадь. Что я должен делать?

Чего он не услышал, так это тихого вздоха Се Юня.

Этот звук был почти неслышен, едва он вырвался изо рта, как рассеялся в тишине глубокой ночи на длинных улицах Чан Аня.

Шум снаружи постепенно утих, не потому, что ситуация разрешилась, а скорее из-за того, что обе стороны зашли в странный и ещё более серьезный тупик, напряжённая атмосфера царила даже внутри кареты – Се Юнь посмотрел на танцующую тень свечи. Вдруг, он услышал перед каретой красивый и ровный мужской голос с ясной дикцией:

– Этот монах носит дхармическое имя Синь Чао[17], так как он случайно встретился с вами так поздно ночью, и, отвлекаясь, я нахожу вас таким же знакомым, как старого друга.

[17] Синь – письмо.

Чао – превышать, обгонять.

п. п. Хоть имя "Чао" Типо одно и тоже, но на самом деле разные иероглифы.

– Поскольку нас свела судьба, не окажет ли ваша выдающаяся личность честь спуститься и поболтать?

Эти слова были, действительно, слишком дерзкими. Несколько имперских гвардейцев сразу же наполнились гневом, и Ма Синь собирался заговорить и заставить этого безрассудного монаха уйти, но услышал из кареты неторопливый голос Се Юня:

– Синь Чао…

В тот момент, когда были произнесены эти два слова, окружающие имперские гвардейцы стали почтительны, даже у Шань Чао, стоявшего неподалеку посреди дороги, содрогнулось сердце.

– Суд постановляет по закону, что транспорт должен быть осторожным, все монахи или даосы на дороге, которые встречают чиновников пятого ранга или выше, должны избегать их, иначе им грозит суровое наказание.

Се Юнь посмотрел в сторону плотно закрытой дверцы вагона перед ним, и в его тоне, казалось, была очень нежная и даже мягкая улыбка:

– Монах, ты знаешь, кто я, и всё ещё осмеливаешься утверждать, что мы с тобой знакомы?

От автора:

Это неофициальная история ранней династии Тан, охватывающая последние годы эпохи Чжэньгуань до коронации императрицы Ву, большая часть её вымышленная, пожалуйста, не переплетайте, эта история – молодой человек-ученик, прямо сейчас гун и временно монах, позже, возможно, он вернется к нормальной жизни, а затем сделает себе имя в одной битве и заделает хорошую резню#$%^&*^*%#@￥%￥

2 глава – Белоснежный лотос

В поздней ночи не было слышно ни звука, но именно на этой длинной улице существовала атмосфера взаимной враждебности.

Шань Чао в своём монашеском одеянии и четках с Лун Юанем на спине прямо смотрел на великолепную карету.

– Весь мир равен в глазах монаха – этот монах не знает ранга вашего – такой уважаемой личности, но мы с вами обменялись взглядами, поэтому я искренне прошу вашего спуска. Если я совершил преступление, то этот монах охотно примет наказание…

Эти слова были сказаны не властно и, к тому же, чрезвычайно страстно, но от стоявшей за ними страсти, при тщательном обдумывании, казалось, что мужчина умоляет женщину, которой он восхищается, и на мгновение все присутствующие почувствовали, что это было ещё более абсурдно, чем вся сложившаяся в целом ситуация.

В карете Се Юнь, казалось, нашёл это интересным и, улыбаясь, спросил в ответ:

– Это судьба, что мы увиделись?

– Да.

– Хорошие или злополучные отношения?

Шань Чао не ожидал, что он спросит об этом и на мгновение вздрогнул.

– Если это хорошие отношения, то всё хорошо, но злополучные отношения не слишком хороши, чтобы связывать их с монашескими обетами. – Се Юнь сделал паузу и повысил голос: – Как насчет этого – нет необходимости начинать что-либо так поздно ночью, мы встретимся снова, если нам, действительно, суждено. Ма Синь, гони!

Ма Синь и другие не хотели оставаться в этой запутанной ситуации и, услышав приказ, кучер сразу же замахнулся рукой с кнутом, но, когда карета уже собиралась двинуться дальше, Шань Чао сделал шаг вперёд и крикнул:

– Пожалуйста, подождите…

Меч Лун Юань на его спине всё это время дрожал, и теперь, когда он напряг спину, сделав шаг, замок внутри белых ножен из акульей кожи не выдержал, и лезвие меча внезапно вышло!

Звук эхом раздался, и под его холодным светом, лица всех изменились.

Монах, задерживающий карету посреди ночи – это одно, но размахивать мечом перед командиром Имперской Гвардии Се Юнем, не значит ли это, что он просит смерти? Ма Синь и другие Имперские Гвардейцы не стали думать дальше и немедленно бросились вперед с обнажёнными мечами:

– Наглец!

– Ну, погоди!!

– Кто смеет сражаться с нами?

Шань Чао закричал:

– Подождите! – одна его рука легла на меч.

Он хотел вернуть меч Лун Юань обратно в ножны, но имперская стража уже была возбуждена, и, когда увидели, как он потянул руку, они не могли просто продолжать смотреть на его действия. За долю секунды Ма Синь выставил свой клинок и холодный свет, похожий на молнию.

Металл ударил с ярким звуком, дрожащим настолько, что у всех онемели уши!

Ма Синь застыл, его сабля почти вылетела из руки:

– Командир?

Намерения меча рассеялось со свистом, воздух будто замер, только чтобы увидеть, как между Ма Синем и Шань Чао появилась еще одна фигура – Се Юнь.

Рукава мантии остановились, Се Юнь встал перед Ма Синем, лицом к Шань Чао с деревянным выражением лица, подняв одну руку для использования защиты запястья, чтобы силой заблокировать лезвие меча Лун Юань!

И этот клинок был удивительно мощным – он не только полностью прорвал внутреннюю энергию Се Юня, но и с силой сломал защиту запястья из черного железа, заставив её разлететься на несколько частей!

п.п Что в оригинале, что в анлейте употреблено "защита запястья", в моих предположениях, как я понимаю, это наручи.

Зрачки Ма Синя сузились, и в сердцах нескольких людей вокруг поднялся холодок: такое божественное оружие, такой быстрый и сильный удар – если бы Се Юнь не появился в этот момент жизни и смерти, чтобы заблокировать его, для Ма Синя лучшим сценарием была бы травма со сломанным мечом, но если бы меч Имперской Гвардии был сломан монахом посреди улицы, какой это был бы позор? Если бы это вышло наружу, все они потеряли бы лицо!

Ма Синь сделал полшага назад и хрипло сказал:

– Командир…

Се Юн, казалось, не заметил его, даже не оборачиваясь.

Он не смотрел ни на кого другого, пристальный взгляд за серебряной маской спокойно остановился на молодом и жестком лице монаха.

А Шань Чао в настоящее время был сбит с толку и пошатывался, только спустя долгое время вложив меч в ножны:

– …у этого монаха не было плохого намерения…

Се Юнь не ответил, но рука, блокировавшая меч, потянулась, чтобы коснуться плеча Шань Чао. У него была более стабильная стойка ног, но казалось, что чрезвычайно тираническая внутренняя сила, существовавшая в ладони Се Юня, вырвалась наружу – мрачная и решительная, без всякого сдерживания. На глазах у всех он давил на Шань Чао, пока его колени не подогнулись дюйм за дюймом, пока он не был вынужден встать на колени прямо здесь!

Контакт с землёй был очень лёгким, и всё же он казался очень тяжёлым, долго отражаясь на краю ушей каждого.

– Похоже, между нами плохие отношения.

Затем имперские гвардейцы проснулись, как во сне, в суматохе, желая задержать наглого монаха, но Се Юнь остановил их взмахом руки.

Имперские гвардейцы не осмелились произнести ни слова, обменявшись взглядами, осторожно отступили более чем на десять футов[1].

[1] десять футов = ~3 метра.

На мощеной зеленой улице можно было увидеть только Шань Чао, стоящего на коленях спиной прямо перед Се Юнем – их вытянутые силуэты фактически совпадали и перекрывались под мёртвенно-бледным лунным светом, такое странное зрелище. Шань Чао слегка вздохнул и поднял голову, чтобы посмотреть на лицо Се Юня, смотрящего на него сверху вниз:

– Этот монах смелый… осмелюсь спросить, был ли несколько лет назад такой выдающийся человек в Мобэе[2]? Если мы, действительно, старые друзья, не могли бы вы…

[2] Мо – пустыня.

Бэй – север.

– Есть десятки миллионов людей, которые не желают раскрывать свою истинную личность, как ты узнаешь, если я выгляжу как твой старый друг?

Шань Чао хотел что-то сказать, но колебался.

Се Юнь рассмеялся. Лицо его было довольно устрашающим из-за ледяной маски, но смех этот был нетороплив, и при лунном свете уголки его светло-красных губ вызывали в сердцах людей неописуемое чувство.

– Говорят, что если вступить в буддизм, то надо быть свободным от человеческих желаний и страстей, монах, а ты всё думаешь о старом знакомом, боюсь, ты не настолько свободен. Этот твой старый друг, неужели это любовник?

Никто не мог ожидать, что этот высокопоставленный и могущественный придворный чиновник может говорить такие кокетливые слова так естественно, что даже Шань Чао застыл, а потом тут же сказал:

– Вы шутите. Верно, что этот мой старый друг важен для меня, но совершенно не в том смысле, о котором вы говорите. Если вы хотите спросить,то этот друг должен быть моим Шифу.

– Только так?

– Действительно так.

Се Юнь был похож на охотника, загоняющего пойманного зверя в безвыходное положение.

Он с большим интересом кружил вокруг Шань Чао, его взгляд был наполнен нескрываемым изучением. А Шань Чао просто стоял на коленях и смотрел вперёд, в лунном свете было ясно видно, что его широкое и ровное выражение лица было спокойным, без тени даже капли неуверенности или уклончивости.

– Итак, – Се Юнь остановился сзади и наклонился к уху Шань Чао, изогнутый уголок рта будто прилип к крепкой шее: – Твой Шифу, почему же он больше не хочет тебя?

Его дыхание было горячим, смысл был печальным, но последние слова, казалось, несли в себе ледяное поддразнивание и насмешку.

Если не наклониться достаточно близко, никто не заметит, что прекрасная и героическая прямая спина монаха тряслась от потрясения.

– Это шутка, маленький господин, не стоит беспокоится. – Почувствовав намерение Шань Чао заговорить, Се Юнь прервал его с улыбкой, и поднявшись, посмотрел на охранников: – Ночной ветер холоден, мы не должны больше задерживаться. В карете есть горячая вода? Налейте чашку чая маленькому господину.

Движения подчинённого были быстрыми, он тут же вытащил из кареты медный чайник, налил полную чашку горячего чая и бережно подал. Се Юнь, стоявший позади Шань Чао, одной рукой принял чашку, а другой затряс рукав, из которого выскользнул бутон белого цветка.

У подчинённого было хорошее зрение, и он понял, что это был странный цветок, украденный ранее из секретной комнаты семьи Лю, который, как говорили, был способен излечивать все яды и продлевать жизнь, вдобавок к этому, он удивился, когда Се Юнь вынул цветок из парчовой коробки и спрятал в руке.

Хотя у него всё ещё были сомнения, он увидел, как Се Юнь сознательно бросил цветок в горячий чай, и, с почти неслышным звуком, этот цветок растворился в воде в мгновение ока.

Подчинённый был очень встревожен, но не осмелился показать это, беспомощно глядя, как Се Юнь вручает чашку Шань Чао.

– Маленький господин, пожалуйста.

Шань Чао немного колебался, но с учётом того, что Се Юнь был придворным чиновником, а также вежливым и воспитанным, он мог только принять и осушить чашу одним глотком.

– Как на вкус?

Почему-то казалось, что в этих словах есть значительный смысл, но Шань Чао не придал этому значения и благоразумно ответил:

– Странный.

– Ты знаешь, почему?

Уголки густых лихих бровей Шань Чао приподнялись.

– Потому что этот чай был заварен для меня популярной в настоящее время девушкой из Цзинь Янь Лоу[4] по приглашению семьи Ю, когда я покидал поместье заместителя министра Ю. – Се Юнь с улыбкой спросил: – Монах, что ты думаешь об аромате от лучшей леди борделя?

[4] Цзинь – дом.

Янь – золотой.

Лоу – ласточки.

Этот человек невероятен, будучи в состоянии говорить такие легкомысленные слова одно за другим в лицо монаху, настолько естественно, что казалось, что так и должно быть, вводя людей в замешательство, если у него не было опасений из-за его высокого положения, или если его истинная природа была распутной и снисходительной, у него не было всяких угрызений совести.

Шань Чао серьёзно возразил:

– Аромат ароматный, с затяжным послевкусием, она, по всей вероятности, женщина несравненной красоты, ну и что же?

Се Юнь поднял голову и рассмеялся.

Шань Чао не собирался вставать – в конце концов, он был первым, кто спровоцировал, и, выбрав такого глубокого и непостижимого человека, вставание может намеренно усложнить ситуацию, так что он может только продолжать стоять на коленях, выпрямив спину на зелёных плитах, только для того, чтобы увидеть длинную линию шеи Се Юня, очерченную лунным светом – этот человек, очевидно, был тем, у кого на душе что-то не то, и всё же у него было необъяснимое развратное влечение.

– Монах, – спросил он с насмешливой улыбкой. – разве вы, буддисты, не утверждаете, что «форма – это пустота, а пустота – это форма»?[4] Как ты до сих пор думаешь о женщинах и песнях?

[4] Фраза из сутры сердца.

«Праджняпарамита хридая сутра», «Сутра сердца совершенной мудрости» или просто «Сутра сердца» – написанный на санскрите священный буддийский текст, являющийся частью канона Махаяны, один из самых известных первоисточников буддизма Махаяны.

Острые кончики бровей Шань Чао дернулись.

– Ты называешь себя монахом, фасадом равенства всех вещей в мире, с видом чистого сердца и немногочисленных желаний, ты постоянно держишь в уме прелестные и нежные оковы этого бренного мира. Вы можете вкушать ароматы и цвета и говорить о красоте, старых друзьях и прошлых событиях, формируя навязчивую идею в вашем сердце, ясно, что весь ваш ум занят мирскими делами, так почему вы всё ещё обсуждаете буддизм?

Шань Чао хотел оправдаться, но ещё до того, как он успел заговорить, Се Юнь безжалостно прервал его:

– Ты смеешь останавливать мою лошадь посреди улицы и вытаскивать меня из повозки, полагаясь только на боевые навыки и хорошую ловкость. Оружие, только оно не имеет силы передо мной, так как я сильнее – монах, в этом мире нет ничего, что так легко добывалось бы, и для того, кто удалился от мирских дел, искать ответов в мире смертных, если только они не занимают положение выше других и великая сила. А если ты не можешь сделать ничего, кроме как стать шахматной фигурой, которую расставят по воле других, что ты вообще можешь сделать?

Эхо его слов постепенно рассеялось в холодной ночи, но смысл его слов, казалось, глубоко вонзился в сердце Шань Чао, как гвозди:

– Нет, это недоразумение, я…

Се Юнь только выпрямил один указательный палец, сделав жест молчания, и с улыбкой повернулся, чтобы уйти.

Белые рукава бесшумно очерчивали дугу в лунном свете, движения Се Юня странно совпадали со сценой сна, в этот момент зрачки Шань Чао сузились, и он, не задумываясь, поднялся и остановил руку:

– Подождите…

Неподалёку выступили возбуждённые охранники:

– Что вы вообще делаете?

– Какой дерзкий поступок!

Се Юнь поднял руку, чтобы остановить их:

– Хм?

Дыхание Шань Чао было немного тяжёлым, но он по-прежнему смотрел прямо в глаза за маской Се Юня, говоря слово за словом:

– …Я услышал слова совета от вас, и я очень благодарен, у меня просто есть сомнения… почему же вы скрываете истинное лицо?

Се Юнь, казалось, поднял брови, но с маской это было неясно, только будто на его лице появилось интересное выражение.

– Безнравственно раскрывать секреты людей, монах. – сказал он с улыбкой: – Я был ранен в юности, и скрываю это, потому что моё лицо может напугать – это лишь для удобства других.

А затем он потянулся, чтобы снять маску, и легко кивнул в сторону Шань Чао.

Каким бы стабильным ни было настроение Шань Чао, этого мгновения было достаточно, чтобы ослабить руку, схватившую его – только для того, чтобы увидеть, как верхняя половина лица Се Юнь выглядела словно опаленная огнем, крестообразный шрам оставлял кожу неровной, в лунной ночи это было точное изображение призрака, одного взгляда было достаточно, чтобы закричать от страха!

– Теперь ты всё ещё считаешь, что я похож на твоего старого знакомого?

Шань Чао тут же замер.

Се Юнь был безразличен, подмигивая в манере насмешки, он снова надел маску и обернулся с долгим смехом.

Этот кокетливый и беспутный чиновник под луной Чан Аня был подобен нелепому сну, который утром второго дня, когда Шань Чао проснулся, на мгновение не мог понять, было ли это реальностью или просто галлюцинацией.

Однако реальность не давала этому молодому монаху возможности поразмыслить над этим – в этот день был Праздник Духов[5], и, следуя правилам, нынешний наследный принц спускался в храм, чтобы воскурить благовония в молитве. После рассвета и утренних чтений весь храм Цы-энь уже начал возжигать благовония в молчаливом ожидании под руководством евнухов, посланных из Дворца, и только до часа коня[6] они услышали, как открываются большие двери, звучит ритуальная музыка. В конце длинной улицы появляется тёплое и блестящее церемониальное оружие императорского двора.

[5] Фестиваль голодных духов, также известен как просто Фестиваль духов – традиционный китайский фестиваль и праздник, отмечаемый не только в самом Китае, но и представителями китайских диаспор во многих странах. В китайском календаре Фестиваль духов приходится на пятнадцатую ночь седьмого лунного месяца.

Пятница, 12 августа (2022 г.)

[6] Час коня – 11:00 до 13:00.

Все монахи в храме Цы-энь склонили головы в поклоне, Шань Чао был ближе, спокойно глядел на золотые кирпичи под своими ногами, которые этим утром были пропитаны пресной водой. Краем глаза он мог видеть только лошадей и церемониальное оружие ярко-жёлтого цвета, проплывавших мимо, пока лошадиные копыта внезапно не остановились перед его взглядом.

Над его головой раздался лёгкий смех – этот звук был таким быстрым, что его можно было неправильно воспринять, однако дыхание Шань Чао тут же остановилось.

В окружении кто-то напоминающе пробормотал:

– Командир Се.

Копыто продолжало продвигаться, как ни в чём не бывало, и никто больше не заметил этого маленького инцидента. Там стоял только Шань Чао, в его глазах мелькнуло удивление, а в мыслях разлилось неописуемое чувство:

Значит, это был не сон.

…Его фамилия Се.

После того, как наследный принц завершил предложение благовоний и долгая и утомительная церемония была завершена, он переоделся в повседневную одежду и отправился в тихую комнату, чтобы послушать, как Мастер Чжиюань поёт сутры. Это было хобби наследного принца в течение последних нескольких лет, и говорили, что однажды ночью два года назад ему приснился золотой дракон, падающий в храм Цы-энь, и он проснулся несколько взволнованным – с тех пор он часто уходил. Дворец и поехали к храму Цы-энь – в результате престиж храма также вырос, хотя он не мог сравниться с императорскими храмами, но всё же это был самый популярный буддийский храм в столице.

Что же касается того, был ли дракон во сне правдой или вымыслом наследного принца, то это было неважно. В любом случае сны о падающих драконах, фениксах и солнцах существовали с древних времен, пока они могли создавать хорошее влияние, кто мог проверить их правдивость?

Толпа буддийских учеников тихо и почтительно ждала снаружи, как вдруг деревянные двери со скрипом распахнулись, и молодой монах-новичок[7] поспешил наружу, заметив Шань Чао, загоревшись глазами:

– Синь Чао-шисюн![8] Я искал тебя. Хозяин сказал, что наследный принц хочет пить, и велит быстро подать тарелку того кислого фруктового супа, который мы предлагали в прошлый раз!

[7] монах-послушник в буддизме. Девушка или женщина в этом же статусе называется шрамнери или шраманерика.

[8] старший брат наставник.

Хотя Шань Чао не имел никакого влияния или опыта и был учеником, на полпути приступившим к работе, для которой он не был обучен, тем не менее, случайно он был принят в ученики Мастером Чжиюанем, и его нельзя было считать безымянным учеником в храме Цы-энь.

Наверное, у всех были такие странные мысли, и, вероятно, они немного больше беспокоились о ком-то, кого спасли раньше, поэтому, несмотря на суровую репутацию Мастера Чжиюаня, он не обращался плохо с Шань Чао.

Наследный принц часто спускался в храм Ци-энь несколько раз в год, и его еда, питьё и дань следовали прецеденту, так что это почти не беспокоило. Шань Чао пошёл на маленькую кухню и приготовил кислый фруктовый суп, напиток со льдом, который был приготовлен из свежих персиков, медовых дынь, киви и других специй, сваренных вместе, а затем замороженных, а потом он использовал нефритовую миску, чтобы налить его, лично неся к Тихой Комнате; как только он вошёл, то увидел в зале дворян в окружении ароматных мантий и пучков волос, во главе с Мастером Чжиюанем на левой стороне основного ложа.

Справа был именно четырнадцатилетний нынешний наследный принц Ли Хун[9].

[9] Ли – слива, сливочное дерево.

Хун – большой, крупный.

Справа от Ли Хуна был мужчина средних лет в пурпурной мантии с круглым белым лицом, хоть он и не имел явных признаков своего положения, но, судя по его сидячему положению, он должен был быть доверенным помощником наследного принца. И, спускаясь прямо рядом с этим человеком, в белой парче и светло-золотом платье, уголки его рта, казалось бы, неизменны в приятной улыбке, но с серебряной маской на половине лица – кто, как не Командующий Се прошлой ночью!

Дыхание Шань Чао немного углубилось, но его лицо не изменилось, он только двинулся вперед, чтобы поклониться и вручить нефритовую чашу:

– Ваше Высочество.

Наследный принц был ещё молод и выпалил:

– Кто этот господин? Я приходил несколько раз, но никогда раньше его не видел.

Мастер Чжиюань вступил во владение:

– Ваше Высочество, не вините его – это ученик, которого этот бедный монах принял два года назад – Синь Чао, потому что он молод и неуклюж, я не смел приказать ему выйти вперёд и оскорбить наших благородных гостей таким образом, поэтому, Ваше Высочество никогда не видели его раньше.

Как только наследный принц услышал, что было сказано, он позаботился о том, чтобы на мгновение оценить Шань Чао, глаза его светлого и ясного лица моргнули, прежде чем он внезапно хлопнул по столу и воскликнул:

– Это странно. Господин, вы утверждаете, что он неуклюж, но я вижу, что он чем-то похож на меня, что думают мои любимые подданные?

Когда Шань Чао вошёл, он предусмотрительно опустил голову, и никто не заметил его взгляда, но, когда наследный принц сказал это, все взгляды устремились к нему.

Брови Шань Чао слегка подскочили.

На самом деле цвет кожи Шань Чао был слегка тёмным, черты лица строгими, а телосложение утончённым и героическим, хотя он носил только монашеские одежды из грубой ткани, у него был молчаливый, сдержанный и стойкий темперамент – ощущение от всего его тела совершенно отличается от наследного принца.

И всё же, если взглянуть только на его лоб и глаза, на эти густые лихие брови и на высокую и прямую переносицу, у них действительно было сходство.

– Если бы Ваше Высочество не сказали этого, ваш подданный не заметил бы, некоторое сходство, действительно, есть. – Мужчина средних лет в пурпурном одеянии рядом с наследным принцем удивленно прокомментировал: – Смею ли я спросить, является ли этот мастер Синь Чао уроженцем столицы?

Здесь кронпринц не заметил тонкостей, и всё ещё моргал от любопытства. Но в это время раздался серьёзный и строгий голос, безжалостно прервавший мужчину средних лет в пурпурном одеянии:

– Старейшина павильона Лю.[10]

[10] титул, относящийся к члену Центрального секретариата или Канцелярии.

Человек в фиолетовом остановился.

Все повернули головы, чтобы увидеть, как Се Юнь кладёт руку на нижнюю челюсть, каждое слово отчетливое и ледяное:

– Можно есть лекарства без разбора, но нельзя делать безответственных замечаний. Нынешний наследный принц имеет тысячелетнюю честь, что вы подразумеваете под происхождением этого монаха, так что он становится похожим на королевскую особу?

Чиновник канцелярии – Лю Сюйцзе немедленно застыл, желая опровергнуть это, но, не находя слов, задыхался, пока его цвет лица не стал пепельным.

Эти слова были просто слишком резкими и никто в зале не осмелился произнести их, и только спустя долгое время наследный принц смущённо открыл рот:

– Это… Командир Се слишком преувеличил, старейшина павильона Лю просто следовал моим словам, чтобы пошутить…

Се Юнь равнодушно заметил:

– Милорд Лан Цюн[12] должен воздержаться от такого рода шуток.

[12] Лан – жених (обращение жены к мужу)

Цюн – господин.

п. п. также используется женой для обращения к мужу, но в данном случае тип обращения, используется для наследного принца.

«Лан Цюн» это прозвище, используемое ближайшими служителями Дворца для обращения к нынешнему наследному принцу. Неожиданным было то, что не только старейшина павильона Лю, но даже наследный принц боялись этого командира Имперской гвардии в белой маске, только осмеливаясь прошептать в ответ:

– Т-то, что министр[13] Се сказал правильно…

[13] Цюн – ласковое обращение, которое использовалось между супругами или близкими друзьями; обращение императора к министру

При этом атмосфера в зале стала невыразимо напряжённой, у наследного принца было неловкое выражение лица, Лю Сюйцзе колебался между тем, чтобы позеленеть или покраснеть, а все остальные смущенно опустили головы, делая вид, что их не существует.

Шань Чао тоже не ожидал, что ситуация будет развиваться таким образом, и рука, держащая поднос, одеревенела, только спустя долгое время они услышали, как мастер Чжиюань прочистил горло:

– ..Ваше Высочество, этот кислый фруктовый суп готовится путем замораживания различных сезонных фруктов, и через долгое время он становится теплым, не могли бы вы, Ваше Высочество, попробовать его?

Наследный принц, наконец, нашёл способ избежать этой ситуации и сразу же стал выглядеть так, будто получил большую амнистию, немедленно приказав своему слуге вынести чашу. Мастер Чжиюань имел некоторый опыт приёма императорских гостей, так что после того, как сладкий суп был принят, он не преподносил его сразу наследному принцу, а велел кому-то принести ещё одну ложку, зачерпнув немного супа, чтобы передать Шань Чао, говоря:

– Синь Чао, сначала попробуй.

Это означало приказать кому-то сначала проверить на яд.

По правилам королевского клана, все подносимые съестные припасы должны быть проверены кем-то в равной степени на наличие яда, и проверяющий не выбирался случайным образом, часто это было даже признаком доверия и фаворитизма. Следовательно, никто не возражал против этого вопроса, и Шань Чао лаконично ответил утвердительно, взяв ложку, чтобы проглотить кислый фруктовый суп, только для того, чтобы обнаружить, что он был прохладным, когда он попал в рот, и больше ничего плохого в этом нет.

Наследный принц молча подождал некоторое время и, увидев, что Шань Чао ведёт себя как обычно, был уверен, что возьмет нефритовую чашу и сделает два глотка, улыбаясь:

– Текстура освежает сладким послевкусием, этот сладкий суп очень хорош!

Чжиюань дружелюбно ответил:

– Получить похвалу Вашего Высочества – это счастье нашего маленького храма.

Хотя наследному принцу было всего четырнадцать, и он не слишком стабилен по темпераменту, но его характер был довольно добродушным, его слова и действия тихонько обменялись несколькими сердечными приветствиями с Чжиюанем и задали несколько вопросов об этикете и Дхарме, на что Чжиюань терпеливо объяснял каждый вопрос. Буддизм был в моде с эпохи Чжэнгуань, и нынешний император, и императрица Ву почитали Дхарму[14], поэтому дворяне и влиятельные чиновники считали честью слушать сутры и говорить о Пути; все в зале долго говорили с улыбками, и атмосфера, наконец, расслабилась, напряжение, вызванное руганью Се Юнь, также растворилось в воздухе.

[14] одно из важнейших понятий в индийской философии и индийских религиях. Понятию дхармы трудно найти эквивалент. Слово «дхарма» буквально переводится как «то, что удерживает или поддерживает». В зависимости от контекста, дхарма может означать «нравственные устои», «религиозный долг», «универсальный закон бытия» и т. п.

Наследный принц время от времени мельком видел Шань Чао, почтительно стоящего в стороне, и, чувствуя, что этот молодой монах подвергся испытанию по невинности, сказал с оттенком извинения:

– Почему тот господин всё ещё стоит? Посторонних в этом месте нет и не надо церемониться. Уступите место.

Чжиюань улыбнулся:

– Мы не смеем, Ваше Высочество слишком добросердечны, этот бедный ученик монаха…

– В этом нет ничего плохого, это просто по той причине, что, когда я встретил Мастера Синь Чао, я подобрел. – Пока он говорил, наследный принц повернулся к Синь Чао, сияя, сказал: – Только что из-за моей ошибки я заставил вас чувствовать себя неловко. На самом деле я…

Шань Чао поднял глаза и посмотрел на наследного принца.

Голос наследного принца оборвался, и выражение его лица преодолело странность.

Это изменение произошло так быстро и без предупреждения, как будто вся его личность опустела, его взгляд ослабел и закатился в воздухе, его губы на время сомкнулись.

Дрожь пробежала по сердцу Шань Чао, только чтобы увидеть полоску чёрной крови, капающую из уголка его рта.

– … Ваше высочество!

В настоящее время никто не знал о том, что произошло, даже Чжиюань, сидевший рядом с наследным принцем, ничего не подозревал, но увидел, как Шань Чао бросился вперёд, как чёрная молния, и схватил наследного принца за плечи!

– Да как..

– Смелый монах, что ты делаешь сейчас?!

В долю секунды все в зале были возбуждены, даже Чжиюань, испугавшись, вскочил со своего места, но Шань Чао был глух ко всему, лишь умело приоткрыв веко наследному принцу, чтобы проверить – под этим действием всё тело принца смягчилось, его глазные яблоки налились кровью, и кровь потекла у него из носа.

Отравлен!

Нынешний кронпринц Восточного дворца, был отравлен подаренным им сладким супом?!

В мгновение ока в голове Шань Чао пронеслось множество мыслей, он никогда не знал, что способен на такое спокойствие, и что его мысли могут быть такими быстрыми – и тогда он сам не осознавал, что делает, как будто его учили много раз, одна рука сжимала горло наследного принца, другая надавливала на артерии и вены на спине наследного принца, и глубокая и звучная энергия выливалась наружу.

Наследный принц никогда не занимался боевыми искусствами и, конечно же, не мог терпеть этого ужасного давления, и тут же выплюнул полный рот чёрной как смоль, ядовитой крови!

Если бы это был кто-то другой или если бы движения были медленнее, в этот момент наследный принц был бы мёртв.

После того, как ядовитая кровь брызнула, наследный принц, казалось, пришёл в сознание, поспешно задыхаясь. Шань Чао как раз собирался вычистить лишний яд, когда рядом с ним внезапно раздались шаги, а затем длинная холодная рука протянулась и схватила его крепкое запястье.

– Отпусти.

Шань Чао в изумлении повернул голову и увидел деревянное выражение лица Се Юнь, словно розовые губы под маской покрылись инеем.

– …что ты делаешь? – Рука Шань Чао была насильно отдернута, как бы ни напрягались его мышцы, он не мог противостоять подавляющей и неоспоримой силе Се Юня: – Ты… в конце концов..

– Наследный принц отравлен. – Се Юнь вообще не смотрел на него, а только смотрел на наследного принца, но его слова были обращены ко всем позади него: – Окружить храм Цы-энь, запечатать зал поклонения, послать всадника за императорским врачом, срочно! – но даже если бы у Имперских Врачей выросли крылья, возможности своевременного прибытия не было.

Не только Шань Чао знал об этом, знал Се Юнь и, скорее всего, знал наследный принц. Когда шок и шум охватили зал, наследный принц затаил дыхание, повернувшись лицом к Се Юню, который смотрел на него сверху вниз, каждое слово, казалось, истекало кровью из его горла:

– … Мать-Императрица… она действительно не могла больше ничего с собой поделать…?

Зрачки Шань Чао сузились.

Но Се Юнь никак не отреагировал – в силуэте этого элегантного профиля не было ни следа лишнего чувства.

Он просто надавил на Шань Чао одной рукой, другой выдергивая из его волос серебряную шпильку. Длинные волосы, перевязанные шелковой нитью, падали потоками, но он не обратил внимание, воткнув серебряную шпильку в остатки кислого фруктового супа на столе.

Через мгновение серебряная шпилька стала черной.

– …О… Отравление…

Старейшина павильона Лю холодно вздохнул, по-видимому, недоверчиво, а затем повернулся, чтобы обратиться к охранникам в ярости:

– На что вас отвлекают? Арестуйте всех без исключения монахов! И кто-нибудь, отправляйтесь в секретную комнату в моём поместье, чтобы забрать Снежный Лотос, передаваемый из поколения в поколение! Быстрее! Этот цветок может вылечить все яды, он, безусловно, может спасти наследного принца!

3 глава – Золотая стрела

Стража уже была наготове, и через мгновение с оружием в руках они окружили храм Цы-энь, уже врываясь в каждую комнату, чтобы провести обыск – все монахи внутри и снаружи зала были арестованы.

Один из подчинённых Лю Сюйцзе попытался арестовать Шань Чао, но прямо сейчас наследный принц не мог говорить приказывая, поэтому он решил просто плыть по течению.

Но тем не менее Шань Чао обернулся и остановил приближавшегося к нему охранника:

– Стой! Наследный принц не может продержаться до прибытия Снежного Лотоса, у меня есть способ помочь ему!

Имперская гвардия остановилась, но Лю Сюйцзе ещё не успел заговорить, как Се Юнь опередил его:

– Арестуйте его.

– Ты..

– Тот же десерт – ты выпил его без проблем, но наследный принц выпил и отравился, как же мы узнаем, причастен ли ты к этому? Арестуйте его, а наследного принца сопроводите во внутреннюю комнату, чтобы дождаться Императорских врачей.

Приказ Се Юня явно имел большую силу, чем Лю Сюйцзе, и Императорская гвардия собиралась уже подойти к Шань Чао, но они увидели его суровое выражение лица:

– Это потому, что моё тело обучено боевым искусствам и может противостоять ядам. Ситуация критическая, я уже применил внутреннюю силу, чтобы вытеснить половину яда, но если не продолжить, лишний яд пойдет по крови и попадет в пять внутренностей[1] и шесть органов[2], и тогда всё будет бесполезно, даже если Бессмертные придут!

[1] Пять внутренностей – сердце, легкие, селезенка, печень и почки.

[2] Шесть органов – желчный пузырь, толстый кишечник, желудок, тонкий кишечник, мочевой пузырь и три обогревателя.

п.п. прошу заметить, что русское виденье этого АБСОЛЮТНО ДРУГОЕ, так что я немного уточню: Тройной обогреватель – это обобщённое название для верхнего, среднего и нижнего обогревателя. Верхний обогреватель находится выше диафрагмы. К нему относятся лёгкие и сердце. Средний обогреватель расположен между диафрагмой и пупком. Он включает в себя желудок и селезёнку. Нижний обогреватель находится ниже пупка. Он содержит почки, печень,тонкий и толстый и кишечник, а также мочевой пузырь.

Лю Сюйцзе поспешил проверить принца, но увидел, что лицо наследного принца было похоже на золотую бумагу, а его губы почернели – похоже, яд намного сильнее, чем он думал, во столько раз, что на мгновение он был ошеломлён.

Се Юнь холодно сказал:

– Кто может гарантировать, что ты будешь использовать внутреннюю силу только для того, чтобы помочь наследному принцу избавиться от яда?

Эти слова действительно попали в самую точку, но Шань Чао вообще не обратил на это внимания:

– Если наследный принц действительно умрет перед всеми здесь присутствующими, никто не сможет избежать ответственности. Все Лорды желают взять на себя эту ответственность?

Его пристальный и мощный взгляд окинул каждого из присутствующих, и все, кто сталкивался с ним, опускали или отводили взгляд.

– Я очищу наследного принца от яда до того, как прибудут Императорские врачи, и, если наследный принц умрёт, я готов быть погребённым вместе с ним в ту же секунду!

Никто не ожидал, что все могущественные и влиятельные чиновники могут быть унижены монахом, и после того, как зал на несколько минут опустился в тишину, Лю Сюйцзе, наконец, принял твёрдое решение, и топнув ногой с ворчанием приказал:

– Иди скорее! Командир Се, в настоящее время – это момент жизни и смерти, мне придётся попросить вас, чтобы вы наблюдали со стороны!

Се Юнь не ответил, и только взглянул на Шань Чао.

Если бы он продолжал препятствовать им, Се Юнь был бы слишком подозрительным, поэтому он мог только ничего не говорить – Шань Чао тоже понимал это, и на мгновение он почувствовал нить отвращения.

Раздоры и конфликты во дворце были неизбежны, но бесчувственно смотреть, как юноша десяти и более лет проходил предсмертную борьбу прямо у него на глазах, не только оставаясь в стороне, но и мешая другим людям протянуть руку помощи, чтобы спасти его – насколько же черствое и жестокое сердце потребуется для этого?

Однако в этот момент было не время для таких мыслей, и Шань Чао быстро подошел к наследному принцу, лаконично говоря:

– Ваше Высочество, простите! – Пока он говорил, одна рука сжала его горло.

Хотя сознание наследного принца было не слишком ясным, казалось, будто знал, что Шань Чао сможет спасти его, и его губы несколько раз приоткрывались, а глаза светились умоляющим светом.

Он не знал, было ли это связано с их сходством или с какой-то другой причиной, но под этим взглядом, от всего сердца, собственное сердце Шань Чао вдруг переполнилось чувством, близким к жалости – он развеял это самонасмешкой, и манипулируя своей внутренней силой, начал вливать её в принца.

Придя в себя, сердце принца дрогнуло, и он выплюнул сгусток черной крови.

Цвет ядовитой крови постепенно светлел и в самом конце казался почти ярко-красным, когда кронпринц резко кашлянул, слабо говоря:

– Воды…

– Ваше Высочество!

– Его Высочество вне опасности!

– Быстрее, быстрее, кто-нибудь, принесите воды!

Зал сразу же взорвался ликованием, и кто знал, сколько раз чиновники вздохнули с облегчением, но на их лицах невольно появились улыбки. Лю Сюйцзе быстро подошёл и потянул наследного принца за руку, всхлипывая:

– Лан Цюн…

Он повернулся к Шань Чао, собираясь открыть рот и поблагодарить, когда главные двери с грохотом распахнулись, и в комнату, пошатываясь, ввалился главный евнух:

– Старейшина павильона! Плохие новости, дворцовая стража нашла что-то в комнате ученика Мастера Чжиюаня – Синь Чао! Пожалуйста, посмотрите!

Все были ошеломлены, когда восклицание закончилось, и выражение лица Шань Чао быстро изменилось.

Лю Сюйцзе ахнул:

– Что?

Евнух тут же опустился на колени, держа поднос. На этот раз, все, вытянув шею, чтобы посмотреть, могли ясно видеть, что на подносе было две вещи: одна была кусочком красного порошка, завернутым в золотисто-жёлтую бумагу, а другая была нефритовой подушкой. Инкрустированное золотом и нефритом, тонкое плетение и девять реалистичных фениксов, сплетённых из ярко-красной нити, никто не мог не узнать модель производства Внутреннего Дворца.

В этот момент лица у всех стали безобразными – во время правления предыдущего императора у принцессы Гао Ян[3] был роман с монахом Бян Цзи[4], и только потому, что вор украл из комнаты принцессы Бян Цзи нефритовую подушку, роман раскрылся на мир. С тех пор у многих дворянок были романы со старшими монахами или даосскими священниками в качестве компаньонов-мужчин, что какое-то время было обычной рутиной.

[3] Гао – высокий.

Ян – солнце.

[4] Бян – объяснять, спорить.

Цзи – удобный момент, тайна, секрет.

Правящая императрица Ву из-за своего желания иметь двор и прислушиваться к политике долгое время была недовольна наследным принцем, который мешал её стремлению к власти – это совсем не было секретом для двора. Если у императрицы Ву действительно были какие-то неоднозначные отношения с этим, действительно, красивым монахом Синь Чао, и если отравление наследного принца имело какое-то отношение к императрице…

Пронизывающий до костей холод моментально вошёл всем в спину, и все присутствующие замолчали.

Лю Сюйцзе чуть не упал, пытаясь подойти к евнуху, одной трясущейся рукой сжимая ярко-красный порошок:

– …мышьяк…– хрипло прокричал он. – мышьяк[5]! Наглый злой монах! – Лю Сюйцзе внезапно обернулся и завопил: – Стража! Уберите этого монаха, который осквернил Внутренний Дворец и сговорился убить наследного принца!

[5] Мышьяк = крысиный яд.

Охранники стояли, будто бревна, и только услышав этот рев, они словно проснулись. Шань Чао подсознательно отступил на полшага и тут же стиснул зубы, хватаясь за стол, чтобы успокоиться, закричал:

– Где доказательства? Я не владею такими вещами! Эти вещи не из моей комнаты!

– Та же тарелка кислого фруктового супа, ты его выпил без проблем, но наследный принц отравился, какие ещё нужны доказательства?! – Лю Сюйцзе яростно отругал имперскую гвардию: – Идите быстрее!

Охранники поспешили вперёд, а Шань Чао снова сделал шаг назад, чуть не наступив на умирающего наследного принца позади себя.

Мышьяк был не его, нефритовая подушка была фикцией, только в этот момент Шань Чао понял, что без всякого предупреждения попал в ужасную ловушку.

Так его острый, как нож, взгляд сузился, но мозг работал быстро: с того момента, как мастер Чжиюань приказал подать ему кислый фруктовый суп, до момента, когда были обнаружены мышьяк и нефритовая подушка, был ли весь заговор направлен против него самого, или случайным образом зациклены на любом монахе, который будет подавать еду и питьё наследному принцу?

Если оно было направлено на него, то каков был мотив заговора?

Что ещё более важно, почему наследный принц был отравлен, а он, вопреки здравому смыслу – нет?!

Это был напряжённый момент, и он не позволял ему думать дальше. Очень быстро подбежали несколько имперских гвардейцев, и первой реакцией Шань Чао было не дать себя схватить, а скорее дать отпор.

Он и сам не знал в тот момент, откуда берётся буйство, вырвавшееся из его духа, казалось, что в его костях глубоко поселился инстинкт отверженного зверя, только два года жизни под буддийскими монашескими практиками временно скрыли его, но в критические моменты он всё равно просыпался с криком в каждом дюйме его крови.

Рука Шань Чао оторвалась от стола. Никто не заметил в это мгновение, что из его руки вырвался чёрный отблеск и вот-вот рванётся вперёд…

Се Юнь сказал:

– Подожди.

Взгляд Шань Чао задрожал.

Тем не менее, Се Юнь не смотрел на него, а только встал, чтобы подойти ко всем, и каждый охранник, направлявшийся вперёд, немедленно остановился.

Темп Се Юня не замедлился, и его взгляд не остановился ни на одном человеке. Он проигнорировал горький и полный ненависти взгляд Лю Сюйцзе, остановившись прямо перед евнухом, подносящим поднос, и спросил:

– Кто сказал, что императрица осквернила Внутренний дворец?

Его голос был таким ровным, но вызывал холод в сердцах всех слышаших людей.

– Все свидетельские показания и улики имеются, не так давно после самого дела, что вы пытаетесь оправдать? – Лю Сюйцзе пропел: – Хотя все в столице знают, что вы, коммандер Се, человек императрицы, но нет нужды придираться к железным доказательствам!

Смысл его слов, казалось, указывал на что-то другое, и Се Юнь странно рассмеялся:

– Старейшина павильона Лю, вы снова говорите ерунду… Кажется, вы намекаете, что я тоже служу Императрице в осквернении Внутреннего Дворца.

Лю Сюйцзе ахнул, а потом уже собирался возмущённо ответить, но Се Юнь не дал ему и шанса:

– Ты только что сказал, что показания и улики присутствуют, где же они?

– Разве здесь нет этого злого монаха!?

Се Юнь лениво спросил:

– Монах, ты признаешь это?

Шань Чао встал рядом с наследным принцем и холодно сказал:

– Нет.

Лю Сюйцзе открыл рот, но Се Юнь спросил:

– А доказательства?

– Не подушка ли императрицы перед глазами?!

Се Юнь не стал отрицать, только кивнул, прежде чем взять подушку с подноса и передать её Лю Сюйцзе:

– Посмотри внимательно.

Лю Сюйцзе подозрительно спросил:

– Что?

– Все вещи, изготовленные во Дворце, будут иметь отпечаток царского двора, иначе они, несомненно, подделка. Но посмотри на эту подушку – где же отпечаток?

Лю Сюйцзе ещё не отреагировал, протянув руку и указав на золотой лакированный знак отличия в нижнем углу подушки:

– Так не он ли..

Он ещё не закончил говорить, когда тонкий палец Се Юнь наткнулся на отпечаток и слегка стёр его.

Выражение лица Лю Сюйцзе мгновенно изменилось.

После того, как палец Се Юнь был убран, грубый узор на золоте неожиданно сгладился с внутренней силой!

Се Юнь спросил с улыбкой:

– Где же он, старейшина павильона Лю?

Лю Сюйцзе резко посмотрел на Се Юня, его грудь вздымалась и опускалась, он несколько раз открывал рот только для того, чтобы с силой остановить себя. Тем не менее, как и ожидалось от старейшины павильона, через мгновение он заставил себя восстановить хладнокровие, и, хотя его голос был несколько хриплым, когда он в следующий раз заговорил, он всё же был несколько спокоен:

– Командующий Се достиг вершины боевых искусств. Сегодня этот Лю получил информацию из первых рук… только то, что в комнате дзен всё ещё есть мышьяк, что ты собираешься сказать, может ли быть, что этот Лю пытается подставить этого монаха?

– Я бы не осмелился, где бы старейшина павильона Лю ни сказал, что он был найден, он был найден там.

Се Юнь сделал паузу, а затем бесстрастно продолжил:

– Тем не менее, кажется несправедливым искать только храм Цы-энь, ведь известно, что весь путь сюда наследный принц находился в том же месте, что и старейшина Павильона Лю, совершенно неразлучны, если мы просто говорим о закладывании яда, те, у кого есть шанс получить доступ к еде и питью наследного принца, находятся не только в храме Цы-энь…

– Что именно ты имеешь в виду?

Се Юнь легонько швырнула нефритовую подушку обратно на поднос, движение было плавным и одновременно нежным, настолько, что это казалось слишком правильным.

– Старейшина павильона Лю, – сказал он. – сегодня этот фарс с отравлением наследного принца и обвинением императрицы должен прекратиться, или ж, насколько далеко это зайдёт?

Все присутствующие одновременно почувствовали, как у них забилось сердце.

Выражение лица Лю Сюйцзе также на мгновение застыло, а затем он отреагировал, сразу же задавая вопросы в быстрой последовательности:

– Что имеет в виду командующий Се? Могло ли быть так, что отравление наследного принца произошло не из-за того, что он выпил эту тарелку кислого фруктового супа, а из-за того, что мышьяк в храме был положен мной для этого спектакля? Вы сами только что испытали, как эта серебряная иголка коснулась кислого фруктового супа, он тотчас стал чёрным как смоль…

– Кислый фруктовый суп не содержит яда. – Се Юнь прервал его и ухмыльнулся перед безмолвными взглядами всех: – Если бы вы не переусердствовали и не пытались подставить Императрицу, это выступление, вероятно, обмануло бы даже меня.

Не дожидаясь реакции Лю Сюйцзе, он повернулся к Шань Чао и легко спросил:

– Эй, монах, как готовится твой кислый фруктовый суп?

Шань Чао тоже был слегка сбит с толку, но, услышав сказанное, тут же ответил:

– Свежие персики, медовые дыни и киви вместе с другими фруктами, смешанные с сахарным сиропом, зелеными сливами и всевозможными специями, замороженные более чем на двенадцать часов.

Се Юнь вздохнул, и кивнув, сказал:

– Значит, вот так.

Он вдруг повернулся к главному сиденью, и подошёл к наследному принцу, беря нефритовую чашу и перед окружающими с недоверчивыми взглядами поднял голову, чтобы допить оставшийся сладкий суп!

Шань Чао был ближе всех и через долю секунды бросился туда с криком:

– Вы что, спятили?! Остановитесь!

Хрупким грохотом Се Юнь легко разбил миску на осколки, и повернув голову, улыбнулся Шань Чао. Эта улыбка была нежной, грустной, не поддающейся словам, и в этом буддийском храме с опасностью за четырьмя углами действительно имела отталкивающую зло, потрясающую душу притягательную силу.

– Глупец, – сказал он с улыбкой. – в десерте совсем не было яда.

Осколки нефритовой чаши покрыли пол, и все остолбенели.

Се Юнь незаметно прислонился одной рукой к столу, после чего повернулся и прошёл мимо Шань Чао к Лю Сюйцзе, чьё лицо выглядело так, будто он увидел привидение.

Почему-то, когда он прошёл мимо него, Шань Чао почувствовал что-то иное в его цвете лица, хотя та распутная и кокетливая осанка, которая вызывала у людей невольную ненависть, ничуть не изменилась, но губы его слегка посинели, и Шань Чао не мог не задуматься, было ли это его собственным заблуждением, потому что сразу после этого он увидел, как Се Юнь идёт к середине зала, его движения и голос ровны до безмятежности:

– Та же тарелка сладкого супа, монах выпил её без проблем, а наследный принц отравился, просто потому, что в кислом фруктовом супе не было яда.

– Отравление наследного принца – это правда, а нефритовая подушка и мышьяк – подделка. Тот, кто отравил наследного принца, на самом деле, был другим человеком.

Взгляд, которым Лю Сюйцзе смотрел на Се Юня, был будто мёртвое тело приближалось к нему по собственной воле, и его лицо постоянно меняло цвет с зелёного на белый, прежде чем он запнулся после долгой паузы:

– Ты… не смей клеветать кого-либо, неужели ты хочешь сказать, что я отравитель наследного принца?!

Се Юнь усмехнулся, неторопливо хлопая в ладоши.

Хлоп-хлоп-хлоп – звуки только что стихли, когда молодой человек в чёрной мантии вышел из-за дверей зала поклонения, склонив голову в сторону Се Юня и сложив руки в приветствии:

– Докладывая Командиру, только что Имперская Гвардия обыскала дорожную сумку Старейшины Павильона Лю и нашла горшок дворцового рецепта Хэ Дин Хон[6], разбавленный несколько раз пресной водой, после скормления собаки, она дергалась в пол кэ[7] перед смертью. Ваш подчиненный и другие уже арестовали сопровождающих евнухов и вассалов для допроса, пусть командир примет решение.

[6] Хэ – красный.

Дин – журавль.

Хон – корона.

п. п. старое название мышьяка.

[7] кэ ~ 15 минут; пол кэ ~ 7,5 минут.

Лю Сюйцзе внезапно покраснел от раздражения:

– Возмутительно! Кто дал вам наглость обыскать этого старшего?!

– Собака умерла через пол кэ, неудивительно, что яд наследного принца проявился только через полдня… – Се Юнь сделал паузу, повернувшись к Лю Сюйцзе с улыбкой, которая не казалась улыбкой: – У Старейшины Павильона Лю такие злобные методы. Теперь как же вы собираетесь это объяснять?

Когда одна волна ещё не успокоилась, когда приближается другая волна, ритмические колебания развития уже заставили всех остальных смотреть косноязычно, а вся комната молчала. В этой напряжённой тишине вдруг раздались мольбы кронпринца:

– Се… Министр Се, Старейшина… это тот, кому я доверяю…

– Наследный принц всё-таки ещё молод, и его изощрённость не достигла той стадии, сейчас он уже потерял хладнокровие.

Тем не менее, Се Юнь даже не повернул голову, а только наклонил голову:

– Именно потому, что старейшина Павильона Лю пользуется глубоким доверием Вашего Высочества, ему удобнее совершить преступление. Ваше Высочество уже отравлен, лучше сначала отдохнуть, достаточно оставить дела на попечение Се.

– Ты…!

Наследный принц сразу же забеспокоился и его ци вместе с кровью мгновенно выплеснулись наружу. К счастью, у Шань Чао, который стоял рядом с ним, были быстрые глаза и быстрые руки, он повернулся и постучал по нескольким основным акупунктурным точкам на своём солнечном сплетении со звуком:

– Как Ваше Высочество?

Наследный принц затаил дыхание, схватив Шань Чао за руку, не в силах скрыть панику в глазах:

– Синь… Мастер Синь Чао, быстро придумайте способ спасти старейшину павильона… сделай это для меня…

Его голос был очень мягким, но Шань Чао был очень близко к нему и всё равно слышал всё, не пропуская ни слова.

– Сделай это для меня.

Разум Шань Чао пронесся, как молния, и он внезапно всё понял.

Почему наследный принц был отравлен, но яд был найден у его доверенного помощника Лю Сюйцзе; почему после поиска отравленного вина наследный принц всё ещё защищал Лю Сюйцзе всеми возможными способами, не колеблясь перед всеми умолять Се Юня прекратить расследование…

Это была уловка при ранении себя, чтобы завоевать доверие врага.

Стоящий за всем этим спектаклем Лю Сюйцзе и его компания сначала планировали приписать Храм Цы-энь, а затем «разыскать» мышьяк и нефритовую подушку, поэтому целью, на которую указывают объекты, была императрица Ву! – неудивительно, что когда наследного принца отравили, Лю Сюйцзе сразу же объявил, что у него есть Снежный Лотос, который может вылечить все яды, потому что никто не хотел убивать наследного принца с самого начала!

Когда Двор впал во внутреннюю борьбу, сердца людей были непостижимы, из этого дела можно было видеть, как оно было страшно.

Пронзительный взгляд Шань Чао метнулся к осколкам нефритовой чаши и последним засохшим остаткам сладкого супа, и в его сердце внезапно поднялось ещё одно облако подозрений:

– Поскольку это было само по себе действие, мышьяк, которым Лю Сюйцзе отравил наследного принца, был выпит заранее, так почему же серебряная игла почернела при контакте с кислым фруктовым супом? – Сладкий суп был приготовлен им лично, по обычным причинам не должно было быть никакой возможности подложить яд.

Самое главное, если это была чисто уловка с нанесением себе увечий, чтобы завоевать доверие, то почему яд наследного принца имел такие жестокие симптомы, что, если бы он не вмешался, прямо сейчас у него действительно не было бы шансов на выживание?

Мысли Шань Чао были в ужасном замешательстве, но на поверхности он был чрезвычайно спокоен, настолько, что мог умиротворяюще похлопать наследного принца по плечу, показывая, что всё в порядке.

В этот момент он услышал в зале, что Лю Сюйцзе тоже думал об этих двух моментах, насмехаясь над Се Юнем:

– Где бы командир Се сказал, что это было найдено, там оно и было найдено. – Эти слова были использованы Се Юнем, чтобы возразить ему, и теперь, видя, как он копирует слова, чтобы опровергнуть Се Юня в той же манере.

– Тем не менее, есть один момент, когда этот старший хочет посоветоваться с командиром Се: даже если у этого старшего в багаже был мышьяк, он не обязательно является главным «преступником» в отравлении наследного принца. Наоборот, в кислом фруктовом супе, представленном храмом Цы-энь, командир Се лично проверил на мышьяк, как бы вы это объяснили?!

Шань Чао тоже хотел узнать об этом.

Внезапно он повернулся к Се Юню, но увидел, что он, похоже, уже устал стоять, сделав полшага назад, скрестив руки на груди, мягко прислонился поясницей к краю длинного стола.

– Именно в этом старейшина павильона Лю умён. Старейшина павильона прочитал много медицинских книг и древних записей и, вероятно, считает, что у этого Се нет ни слова в груди, только толстяк со всех сторон[8]…

[8] Низкий по интеллекту.

Если оставить в стороне комментарий о том, что «ни слова в душе», то слово «толстый», использованное в отношении элегантного и распутного высокого и прямого командира Се, заставило людей задуматься, где плакать или смеяться над его чувством юмора.

– Но это не так. – Се Юнь сделал паузу, насмехаясь: – Свежие персики, медовые дыни и киви – продукты, используемые для приготовления кислого фруктового супа, были сутью плана старейшины Павильона Лю. Независимо от того, был сладкий суп отравлен или нет, серебряная игла всё равно чернеет при контакте.

Выражение лица Лю Сюйцзе, наконец, действительно изменилось.

Се Юнь повернулся к своему подчиненному Имперскому Гвардейцу:

– Возьми несколько серебряных иголок и проверь, есть ли на маленькой кухне остатки киви, раз уж все здесь и смогут сами увидеть.

Имперская гвардия ушла и через мгновение вернулась, неся большой поднос обратно в зал поклонения: на левой стороне подноса лежало несколько пухлых и круглых киви, а посередине было несколько серебряных иголок, воткнутых в слоистую белизну.

Тонкая рука Се Юнь покрутила одну иголку, комментируя:

– На низкой влажной земле растёт киви; мягкие и гибкие его ветви[9]... киви безвреден и слегка кисловат, распространен вдоль военных дорог Юнсин[10] и в районе Наньшань[11], его употребление может облегчить жару… но есть кое-какой недостаток.

[9] из книги песен Оды Гуй.

[10] Юн – вечно, навсегда.

Син – воодушевление, интерес.

[11] Нань – юг.

Шан – гора, холм.

– Этот недостаток заключается в том, что, несмотря на то, что киви безвреден, он всё же становится серебристо-черным при контакте, это редко известно простым людям.

Под взглядом Лю Сюйцзе, наполненным ненавистью, Се Юнь вонзил серебряную иглу в один из киви, в зале царила полная тишина, а через мгновение на глазах у всех серебряная игла стала совершенно черной!

Мгновенный шум везде!

Лю Сюйцзе ахнул:

– Се Юнь, ты…! Ты!

Се Юнь вонзал иглу за иглой в киви, и это движение можно было назвать элегантным и изящным.

– Из безвредных веществ, способных сделать серебро чёрным, они не ограничиваются киви, это могут сделать и вареные куриные яйца, только их трудно найти в буддийском храме. Если Старейшина Павильона Лю не верит в это, в другой день, когда вы спуститесь в имперскую тюрьму, этот Се лично принесёт несколько вареных яиц, чтобы навестить вас в тюрьме, и мимоходом устроит вам демонстрацию.

Если бы не репутация Се Юня, как бойца номер один в Имперском городе, в этот момент Лю Сюйцзе бросился бы вперед, чтобы съесть его плоть – по сравнению с его преувеличенным гневом и негодованием, когда наследный принц был отравлен только что, прямо сейчас его ненависть была гораздо более реальной.

– Тот, кого звали Се, ты смеешь обвинять этого старшего, ты… если этот старший хотел отравить Его Высочество наследного принца, зачем мне предлагать свою семейную реликвию Снежный Лотос, который может вылечить все яды? Вы просто клевещете, вы!..

– Снежный лотос? – Се Юнь равнодушно сказал: – Где же цветок?

Лю Сюйцзе яростно повернул голову, только чтобы увидеть за пределами зала поклонения, что один Имперский гвардеец бросился вперёд, встал на колени, чтобы громко сказать:

– Командир! Поместье Лю отправило гонца, Снежный Лотос, о котором просил Старейшина Павильона Лю, бесследно исчез, и они не нашли его даже после того, как перевернули всё поместье! Что нам делать?!

Лю Сюйцзе застыл на месте, его единственной реакцией было:

– …как это возможно?

Шань Чао резко закричал:

– Ваше Высочество!

Только для того, чтобы увидеть, как наследный принц борется у двери смерти на главном месте зала, услышав печальную новость о том, что Снежный Лотос исчез, его последняя надежда лопнула, и он мгновенно получил обратное направление своей ци и крови, а оставшийся яд начал действовать!

Все были мгновенно потрясены, Шань Чао поддерживал наследного принца одной рукой, в то время как его рука развернулась, как молния, чтобы коснуться двенадцати основных акупунктурных точек вокруг всего его тела; тем не менее, этот яд был действительно жестоким, наследный принц мог только задыхаться и кричать:

– Почему…. почему… – И тут его ноздри, уши и уголок рта одновременно хлынули черной кровью, и он потерял сознание.

По какой-то причине Шань Чао поддержал юное и слабое тело наследного принца, и в его сердце резко возникла заметная боль, как будто он беспомощно смотрел на своих близких родственников из плоти и крови, умирающих рядом с ним. Он также не знал, откуда взялась эта трепетная скорбь из глубины его души, и когда он мельком увидел Се Юня, он словно ухватился за последнюю соломинку:

– Командующий Се, Его Высочество умирает! Пожалуйста, помогите…

Но Се Юнь просто стоял, и на его лице, полузакрытом серебряной маской, появилось странное выражение.

– Лю Сюйцзе отравил наследного принца, обвинив императрицу, спровоцировал разногласия внутри дворцовой семьи, чтобы они соперничали друг с другом, что действительно запрещено законами небес и человеческим разумом… – Он медленно сделал паузу, глядя прямо в глаза Шань Чао, его молодой и изящный голос, лишённый эмоций: – Стража, отнесите наследного принца во внутренний зал, чтобы он отдохнул, а также утащите Лю Сюйцзе вниз и держите строгую стражу. Подождите, пока я войду во дворец и доложу императрице, мы установим мотивы и зачинщиков дела об отравлении наследного принца один за другим и объявим об этом всему миру!

В одно мгновение сердце Шань Чао, казалось, провалилось в ледяную пещеру.

Он знал, на кого укажут мотив преступления и зачинщики за кулисами, и Се Юнь тоже это знал. При развитии дела до сих пор, в настоящее время жизнь этого десятилетнего ребёнка уже не имела значения, то, за что сговаривались, за что боролись эти люди, сплетая уловки и продвигаясь постепенно, чтобы окопаться на каждом шагу, было далеко в Даминский дворец Имперского города, престижный и могущественный – сила.

На месте происшествия только один человек хотел смерти наследного принца.

– Се Юнь.

Но самое ужасное было то, что он был единственным, кто ничего не делал. Только он казался совершенно безучастным и невинным, наблюдая, как все без единого слова и движения от начала до конца, словно танцующие клоуны, отправляют себя шаг за шагом по пути невозврата.

– Командир Се… – Шань Чао задохнулся и сказал хриплым голосом: –Наследный принц, он… он не может прийти, не могли бы вы… вы…

Се Юнь резко сказал:

– Быстро уходи!

Этот крик мог потрясти сердца и почки людей, и охранники, стоявшие у двери, больше не колебались, сразу ворвавшись в зал поклонения с обнажёнными клинками, и когда Лю Сюйцзе выругался в ярости, они окружили его и удерживали!

– Тот, кого зовут Се! Пусть тебя поразит молния! – Лю Сюйцзе отчаянно взвыл от гнева: – Вы определенно знали заранее, но не раскрыли это, победив нас в нашей собственной игре, дав наследному принцу сильный яд, те, кто прошлой ночью проник в моё поместье, чтобы украсть Снежный Лотос, безусловно, ваши подчинённые! Очевидно, ты мог бы спасти наследного принца, вложив в него свою истинную внутреннюю силу, но ты бесчувственно смотришь на то, как он приближается к смерти, и ничего не делаешь, чтобы спас..

Се Юнь холодно сказал:

–Утащите его.

Лю Сюйцзе боролся изо всех сил, даже шляпа свалилась с его головы, но безжалостные Имперские гвардейцы, не колеблясь, вытащили его прямо наружу.

Се Юнь обернулся, беспорядочно указывая на двух евнухов, чтобы те протянули руку наследному принцу. Прямо в это шумное время его доверенный помощник Ма Синь внезапно вошёл в зал поклонения, прошел сквозь толпу, чтобы прямиком подойти к Се Юнь, и, не успев даже отдать честь, поспешно прошептал:

– Командующий, Императорские Врачи здесь.

Глаза Шань Чао тут же расширились, но Се Юнь остановился:

– Почему так быстро?

– Генерал Великой кавалерии Юй Вэнь Ху, – голос Ма Синя был слегка дрожащим, когда он сказал, – генерал Юй Вэнь случайно оказался в суде, и, узнав, что наследный принц был отравлен, на месте он лично привёл имперских врачей в Цы-энь. Храм на скаку… Имперская Гвардия не смогла его остановить, сейчас он уже перед храмом.

Выражение лица Се Юнь медленно исказилось.

Как раз в это время за дверями раздалося цоканье конских копыт вместе с гомоном охранников, а затем шум поспешно приблизился. Когда он уже собирался подъехать к залу поклонения, стрела внезапно пролетела сквозь толпу, задев край уха Се Юнь!

Шань Чао, который был недалеко позади, обернулся и поднял руку! Раздался звук, когда он цепко держал раскалённое тело золотой стрелы!

Волосы у ушей Се Юнь были подняты ветром, а затем медленно опущены.

Мужчина средних лет – лет тридцати, в хороших доспехах, высокого и крепкого телосложения, со средней внешностью, с седобородым имперским врачом, зажатым под мышкой, вышел из-за высокого порога…

– Все оставайтесь на своих местах, не двигайтесь.

Его интонация тоже была средней, но звук эхом разнёсся по всему залу, словно взорвавшись у всех в ушах:

– Устные приказы Его Величества здесь, каждого будут судить отдельно после возвращения во Дворец. Императорский врач привез с собой линчжи[12], чтобы немедленно вылечить наследного принца, без ошибок, вот и всё!

[12] Лин – эффективный.

Чжи – ароматная трава.

п. п. линчжи, или по-другому Трутовик блестящий, вырастает обычно либо на корнях, либо на стволах деревьев, но не всех, а определенных видов.

Ноги многих людей смягчились, чтобы шлёпнуться на землю в низком поклоне, запутав весь зал, только Се Юнь всё ещё опиралась на стол, скрестив руки.

Генерал от кавалерии Юй Вэнь Ху[13] повернул свой молниеносный взгляд, чтобы оглядеться, глаза двух людей встретились, и Се Юнь слегка прищурился.

[13] Юй – дом, жилище.

Вэнь – гуманитарная наука.

Ху – тигр.

– Командир Се. – холодно сказал Юй Вэнь Ху.

Командир Имперской Гвардии в белой мантии и серебряной маске внезапно улыбнулся.

Его лицо, холодное, как мороз, в предыдущую секунду, казалось, совсем изменилось – тонкие розовые губы изогнуты дугой, можно сказать, великолепными, как персик, но всякий, кто был с ним знаком, знал, что под этой фальшивой улыбкой скрывалась антипатия.

Юй Вэнь Ху думал, что он сделает только символическое приветствие, но Се Юнь только обернулся после этой улыбки, зайдя так далеко, что вообще не издал ни звука.

Густые брови Юй Вэнь Ху бессознательно нахмурились, но он ничего не сказал, его взгляд устремился на наследного принца, сидящего во главе зала. Только этим взглядом он заметил Шань Чао, стоящего на страже рядом с наследным принцем и держащего голыми руками золотую стрелу, и в его глазах появилось лёгкое недоверие; После того, как он бросился в бой в течение нескольких лет, экспертов, которые могли поймать его стрелы, было немного, и этот монах был ещё так молод!

Восхищение тут же отразилось на его лице, и он взял на себя инициативу, чтобы приблизиться и сложить руки в приветствии:

– Я Великий генерал кавалерии – Юй Вэнь Ху, осмелюсь ли я спросить имя этого мастера или имя Дхармы…

Юй Вэнь Ху долгое время шёл на войну, и каждое его движение обладало праведной атмосферой, полной противоположностью командиру Се, который постоянно окружал себя несправедливой аурой. Добавив, что он только что привел Императорского Врача и Линчжи на скаку, чтобы оказать неотложную помощь наследному принцу, Шань Чао не мог не уважать его, а также сложил руки в приветствии, чтобы скромно сказать:

– Генерал слишком много хвалил… Я монах храма Цы-энь – Синь Чао, наследного принца только что отрави…

– Наследный принц выпил кислый фруктовый суп, предложенный в качестве дани, когда его яд подействовал, этот монах был тем, кто преподнес его. – Се Юнь холодно сказал: – Ма Синь, нам здесь больше нечего делать. Вы должны немедленно переместить людей, чтобы опечатать храм Цы-энь, мне нужно привести Синь Чао и монахов, чтобы они вошли во дворец и доложили императрице, пошли.

Юй Вэнь Ху внезапно обернулся:

– Командир Се, у меня есть устный приказ Его Величества занять здесь место, вы…

– У меня есть табличка императорской гвардии королевской семьи, и я могу войти во дворец, чтобы получить аудиенцию императора в любое время, и действовать по своему усмотрению в столице.

Се Юнь, безусловно, долгое время использовал это имперское оправдание для тирании, поскольку первой реакцией Юй Вэнь Ху было чувство угнетения.

– Пойдём, монах Синь Чао. – Се Юнь больше не обращал внимание на Юй Вэнь Ху, и его холодный взгляд обратился к Шань Чао – его элегантная, великолепная и похищающая душу улыбка полностью исчезла: – Ты ждёшь, когда я лично приглашу тебя?

По прошествии времени, необходимого для того, чтобы выпить чашку чая, Се Юнь в сопровождении своих подчинённых вышел из сильно окруженного храма Цы-энь, а у входа на широкой улице Чжунчжэн уже давно ждала ярко-красная пышно украшенная конная повозка. Шань Чао удерживали двое охранников, следовавших за ним с деревянным выражением лица. Если внимательно присмотреться, то можно было увидеть, что лицо этого красивого монаха застыло в холодном выражении, а его челюсть была сжата так, что силуэт его лица выделялся жёсткими линиями.

Се Юнь, казалось, спешил куда-то срочно, игнорируя все салюты офицеров и матросов, прямо и поспешно направляясь к карете.

– Командир, что нам делать с этим монахом? – Ма Синь поспешил сзади, чтобы прошептать: – Мы поместим его во Внутренний дворец, чтобы тайно наблюдать за подготовкой к допросу, или задержим его в вашем поместье, или мы можем просто…

Се Юнь остановился.

Серьёзный и строгий вид его не изменился, как бы о чём-то размышляя, но как будто ум его был совершенно расслаблен и ни о чём не думал.

По какой-то причине это зрелище вызвало у Ма Синя некоторую тревогу, даже Шань Чао оглянулся. Его зрение уловило только слегка колеблющуюся грудь Се Юнь, а затем внезапно одна рука поднялась…

С этой точки зрения он смотрел прямо на Шань Чао, и ни с того, ни с сего Шань Чао не отвел взгляда, подсознательно подставив руку, чтобы поддержать ледяное тонкое запястье.

После этого Се Юнь не мог вынести боли, из его горла резко вылился полный рот ядовитой алой крови с чёрными вкраплениями!

Шань Чао замер, не в силах пошевелиться, и Ма Синь прошептал:

– Командир…

Всё тело Се Юня смягчилось и упало без предупреждения, рука Шань Чао потянулась, чтобы обхватить его руку, только чтобы почувствовать, что его рука влажная и холодная, только тогда он заметил, что вся спина Се Юня уже полностью пропиталась холодным потом.

Страница книги Тотем Зеленого Дракона в интернете

Table of Contents

1 глава – Нюй Эр Хун[1]

2 глава – Белоснежный лотос

3 глава – Золотая стрела

О книге